WWW.LIT.I-DOCX.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - различные публикации
 

Pages:     | 1 ||

«Великое дело - дороги и встречи. Двадцать пять лет я в пути: земля, небо, море, горы, пустыня, и всюду — человек, всюду — люди! Люди, для которых сияет солнце и поют веселые птицы ...»

-- [ Страница 2 ] --

На словах все было правильно, но мне показалось, что в чемто Шурка хитрит. И я решил рассказать ему, как натворил однажды много глупостей .

Мне очень нравилась девушка. Звали ее Женей. Она была пересмешницей и задирой. Мы часто ссорились и так же часто мирились. Я прощал Жене колючие словечки, капризы, едкие прозвища, которыми она наделяла всех окружающих. И вообще для нее я готов был на все .

И вот однажды я сказал Жене, что люблю ее .

— Ты высказался? — засмеялась Женя. — Все это надо еще проверить, дорогой. И учти: если уж я полюблю летчика, то только самого смелого, самого отчаянного. А просто летчик мне не нужен .

Она сказала еще что-то злое и колючее, и мы опять поссори­ лись. Только помириться на этот раз не успели. На другой день Ж е н я уехала в Москву сдавать экзамены в институт .

Я плохо спал в эту ночь. А утром, тщательно изучив расписание московского поезда, рассчитал, где будет находиться состав в то время, когда я вылечу для тренировки в зону, и, вместо того чтобы выполнять свое задание, ринулся наперехват .

Я отыскал поезд на перегоне за Поворином. Развернулся в лоб паровозу и спикировал чуть ли не до самой земли. Я ни­ чего не слышал, понятно, но увидел, как над паровозом вспых­ нули белые клубочки пара, и понял — машинист тревожно гудит. Тогда я спикировал еще раз, и еще, и еще. Я пикировал долго и добился своего-поезд встал. Из всех окон торчали голоВЫ. Я снизился до высоты вагонных крыш, пронесся бреющим мимо самых окон, подхватил машину в крутую горку и, обернув ее в тройной восходящей бочке, ушел домой. На, знай, какой я летчик! На!. .

Л через пятнадцать минут я стоял навытяжку перед коман­ диром полка.

Герой испанских боев, не повышая голоса, при­ казал:

— Рассказывай все как на духу. Почему летал, как. пикиро­ вал, для чего .

И я рассказал ему все-все .

— Дурак т ы ! — сказал командир. — Так убиться ничего не стоит, а -кому и какая от этого польза? Вот ты мне что скажи .

Я молчал .

— Не знаешь? Пять суток гауптвахты. Подумай на свобо­ де о жизни. Придешь — потолкуем. Иди .

— Ну, и что же было потом? — спросил меня Шурка так поспешно, что я понял — не зря я ему рассказывал эту историю, совсем не зря .

•— Потом — ничего. Ж е н я кончила институт, вышла замуж .

А я летаю пятнадцатый год и иногда стараюсь думать о том, как жить с пользой .

Шеремстьевка .

Нас остановил дождь. Про такой дождь никак нельзя сказать, что он шел, лил, хлестал. Это был сплошной водяной обвал. Шоссе не просто почернело, как это бывает при обыкновенном ливне,- шоссе покрылось прозрачным струящимся сплошным панцирем .

Стеклоочистители суетливо ерзали по ветровому стеклу нашей старенькой ре­ дакционной «Победы», но не могли ниче­ го сделать .

Варвара Петровна — вся редакция называла ее «наша шофересса» — потихонечку съехала на обочину, выключила зажигание и объявила:

— Перекур по метеорологическим условиям .

Кузов гудел под тяжелыми водяными ударами. Стекла подернулись легким сероватым туманцем. Мир существовал теперь сам по себе, где-то далеко-далеко, в недоступности, мы — сами по себе, в трех кубометрах теплого, гулкого кузова .

Мне сделалось почему-то ужасно грустно; наверно, и Варваре Петровне было невесело .

Крупная, широкоплечая «наша шофересса» устало откину­ лась на спинку сиденья, сложила руки на животе, закрыла гла­ за. Может быть, она просидела так десять минут, а может быть, и все полчаса — ощущение времени исчезло .





Неожиданно, не открывая глаз, Варвара Петровна сказала:

Вот вы, инженер человеческих душ, хотите послушать кое-что «душевное»?

Ну, для ясности-замужем я второй раз. Первый муж умер .

Остался у меня сын, его сын. Звать — Алешка. Десять лет. Все время считался Алешка нормальным, обыкновенным ребенком .

Второй раз я вышла замуж четыре года назад. Он тоже шофер, таксист. Звать — Костя, Константин Константинович .

Хороший человек Костя. Самостоятельный, работящий, не пьет .

Мы когда поженились, он Алешку моего знаете как про­ звал? Алешка-крошка. Правда, парень небольшой, худенький был. Крошка, крошка — так это к нему и прилипло звание .

А себя Костя велел ему звать дядей Костей. «Пусть про отца не забывает. Это нехорошо родного отца забывать. А я для него и так за отца буду», — это Костя сказал .

Так и стали мы жить втроем: Костя, я и Алешка. И все было хорошо — тихо, мирно, по-семейному.

Одно только горе:

виделись редко. Я на работу в день выхожу, Костя — в ночь, сменимся — я в ночь дежурю, Костя весь день гоняет .

Алешка подрос, пошел в школу. Тут Костя мне и говорит:

— Ты бы, Варя, бросала работу. Не дело мальчишку без присмотра оставлять .

А как мне работу бросить? Обоим на Костину шею сесть?

Не могу позволить. Да и привыкла я — с восемнадцати лет за баранкой .

Вот только на этой почве у нас разногласия и происходили .

Но Костя — он тихого характера человек — поворчит, поворчит и бросит, успокоится.. .

Так и жили .

А недавно прихожу я с работы и вижу: сидит Костя в одном углу, Алешка-крошка в другом, оба злющие, друг на друга не смотрят. Я как вошла, Алешка заревел, а Костя с места третью скорость включает .

— Вот, — говорит, — смотри и радуйся! Привел дурака нашего из милиции. Да-да-да-да! Из м и л и ц и и.. .

Я так и села. Слова вымолвить не могу .

— Связался с какой-то шпаной. Шпана эта великовозраст­ ная приладилась автоматы уличные обчищать, а он у них на стрёме стоял. Впередсмотрящий, значит! Где? В бандитской шайке. Автоматчик!. .

Что тут со мной сделалось, не могу даже описать. Чувствую — готова я Алешку убить. Понимаете - убить, и все. Чтобы мой сын — и вор!.. Ну нет, такого не будет! Схватила табуретку, но помешал мне Костя .

— Ты что, — говорит, — с ума сошла? Зачем человека бить?

Хороший хозяин собаку не ударит. Воспитывать надо. Воспитывать! Понятно?

А как его воспитывать? Я же шофер, а не профессор какойнибудь. Всю жизнь старалась, чтобы у Алешки все было — и насчет одежды, и насчет питания, и в лагерь его всегда определяла. Я и замуж-то за Костю больше всего из-за Алешки вышла: не хотела, чтобы безотцовщиной рос. Ну, и как же его еще воспитывать?

Посидели мы втроем, помолчали. Я стала ужин собирать .

Поужинали. Всё молчком. Пошла я посуду мыть в кухню.

Воз­ вращаюсь, слышу - Костя Алешке говорит:

— Держи, Автоматчик, рубль и беги в кинохронику. В двадцать пятнадцать «Большой барьер» идет. Бери три билета, в проходе хорошо бы достал. Пойдем все вместе. Смотри сдачу не потеряй .

Пошли мы в кино. Честно скажу: плохо я тот барьер виде­ ла. Кто-то куда-то плыл, кто-то зачем-то нырял, вроде рыб ло­ вили... А я все про Алешку думала, и про Костю, и про нашу жизнь .

С того дня началась моя каторга. Только и слышу: «Авто­ матчик туда, Автоматчик сюда...» Конечно, я понимаю — Костя его воспитывает, напоминает, значит. Но все равно сердце у меня на куски рвется. Не зови Крошкой, не зови Алешенькой, скажи со всей строгостью — Алексей. Есть же у человека имя .

Нет! Автоматчик и Автоматчик. И так день, неделю, месяц целый .

Я было попыталась вмешаться, да не тут-то было .

— Пусть помнит, — сказал Костя и замолчал .

Стала я замечать, что и Алешка изменился. Какой-то при­ шибленный ходит. Все молчит. Забьется в уголок и книжки читает .

А в субботу я рано освободилась. Бегу домой. И вижу: у подъезда нашего «Волга» стоит ЭЖ 42-07. Костина машина .

«Ну, — думаю, — еще не легче. Костя никогда в рабочее время домой не заезжает. Что-то опять стряслось». Влетаю в комнату, передо мной картина: Костя и Алешка разворачивают здоро­ веннейший телевизор. Я ничего не понимаю .

— Костя! Это что же такое?

— Как «что такое»? Телевизор, «Рубин». Разве не видно?

— А деньги откуда? Он же, поди, рублей двести пятьдесят стоит. Тут я должна вам пояснение сделать: все наши деньги у меня хранятся. Костя всегда говорит, что у него покупатель­ ных способностей нет, вроде они, эти способности, у меня имеются .

— «Деньги, деньги»! Подумаешь, какая задача! В кассе взаимопомощи взял, у ребят занял. Деньги — десятое дело .

Ты про главное-то забыла? Нынче у Автоматчика день рождения. Вот я и купил ему эту машину, чтобы, значит, со всякой шпаной не шлялся, чтобы культура у него в доме была.. .

Не успела я ничего тут сказать, а Костя на часы глянул и сразу помчался .

— Ну ладно, я поехал, — говорит, — простой у меня. План горит. Вы тут дальше сами распоряжайтесь. Пока, привет, и все такое .

Он уехал, а я села на стул и реву. Реву, как последняя ду­ ра. И не знаю, что делать, режьте меня — не знаю. Вот вы, инженер человеческих душ, что бы вы на моем месте стали делать?

А-а-а, и вы не знаете, я тоже не знала. Спасибо Алешке — научил. Подошел, трется об меня, как котенок, и говорит:

— Мама, ты на дядю Костю за меня не обижайся. Ты ему ничего такого не говори. Дядя Костя меня любит. И я его люб­ лю. Ты не подумай, телевизор тут ни при чем. Я его и так люблю. Ты только погляди, что он мне взять разрешил. На вечер. У нас в День Победы самодеятельность будет, я коман­ дира полка играю... Посмотри, ну посмотри только, мамка .

И достает мой Алешка из портфеля все Костины награды:

два ордена Отечественной войны, три — Славы и семь медалей, — А ты знаешь, мамка, что дядя Костя сказал? Он сказал:

смотри только не потеряй. И учти - полных кавалеров Славы в СССР меньше, чем Героев Советского Союза! Во, представ­ ляешь? И за Автоматчика не обижайся на него, мамка. Ты же пойми — он меня воспитывает. И не плачь, не надо плакать .

Я тебя прошу. У меня же день рождения сегодня .

Москва .

В ту пору я был увлечен всяческим зверьем. Мне хотелось написать книгу, в которой бы вместе с моими друзьями-ребятами жили, действовали, показывали свои способности тигры, волки, зайцы и попугаи... Вот почему я почти каждый день отправлялся в зоологический сад и подолгу просиживал перед клетками и вольерами, знакомясь с повадками и обычаями моих будущих четвероногих и пернатых героев .

Здесь я много раз встречал пожилого плотного человека .

У него была наголо выбритая голова, крупный мясистый нос и маленькие, глубоко посаженные глазки. Мужчина тоже подолгу просиживал у клеток. Сидел он на скамье грузно, сильно ссутулясь, руки держал на массивном набалдашнике старой ореховой палки. Не мигая он смотрел на зверей и, видно, о чемто думал .

Потом он исчез .

Потом появился вновь. И вот тогда-то мы встретились так, будто знали друг друга лет двадцать: поздоровались, осведомились о здоровье, разговорились о жизни и по-настоящему по­ знакомились. Он оказался интересным человеком и хорошим рассказчиком .

Одну из его историй мне и хочется привести здесь .

Мне, дорогой мой, годков-то уже будь-будь — шестьдесят семь! И видено и пережито за этот срок слава богу — на двоих вполне может хватить, пожалуй, еще и останется. Две войны, революция... А сколько наработано всякого? На Кавказе я в кооператорах ходил, в Сибири лесозаготовителем был, на Украине и на Крайнем Севере в качестве строителя действовал, в Москве учился. Ты не помнишь, был когда-то в Москве такой вуз Промакадемия назывался. Брали туда великовозрастных руководителей-хозяйственников, делали из них студентов, по­ полняли запас грамоты — и снова на производство... Кого директором ставили, кого управляющим трестом, а то и выше поднимали. Трудное было время, специалистов не хва­ тало, а народ всюду требовался. Вот и учили ускоренным по­ рядком .

А работали как? Никто себя не жалел. До двух, до трех ночи заседали. Помню, - нарком — по-теперешнему это ми­ нистр — тяжелой промышленности товарищ Орджоникидзе на пять утра совещаться вызывал. Было. Из песни слова не выбросишь!

Все так работали, И я как все, Год за годом так, пятилетку за пятилеткой. И, если честно тебе сказать, так за всю мою жизнь ничего я, кроме работы, и не видел. Театр? Какой там театр, когда каждый день как на пожар торопишься, когда то план горит, то повышенное задание получаешь. Кино? Смешно сказать, но я все фильмы, которые когда-нибудь глядел, и сей­ час помню. Вот, пожалуйста, «Красные дьяволята», «Празд­ ник святого Иоргена», «Путевка в жизнь», «Чапаев», «Веселые ребята», «Великий гражданин», ну еще с десяток, может быть._ наберется.. .

Ты только не подумай, что я жалуюсь. Мне жаловаться грех. У меня в жизни другая красота была. И какая еще красотища! Днепрогэс — понимаешь? А Магнитка, а Турксиб, а Куз­ нецк... Вот то-то и оно! Это, я тебе скажу, кое-чего стоит .

Так вот и жил: арматурой, бетоном, прокатом, киловаттами, случалось — селедкой, случалось — отрубями, и всегда — про­ центами. А почему? Думаешь, во мне фантазии не было, меч­ тать не умел? Извиняюсь, все было — и фантазия и мечты .

Только сделала меня революция хозяйственником, повернула биографию по-своему и приказала: строй, душа из тебя вон, трудись для народа и не ропщи. Так надо!

Ну, что ж, теперь я могу сказать: с меня много требовали, жестко, но и не обижали. Был я начальником участка — поста­ вили директором завода, потом в управляющие трестом выдви­ нули и еще выше подняли — в заместители начальника и в на­ чальники главка .

А прошлой осенью на пенсию я ушел. Годы, сердце, ну и все такое... Ладно — пенсия так пенсия, но человек-то я живой, не могу двадцать четыре часа в сутки на диване валяться, газет­ ки и журнальчики почитывать. Убей — не могу. Мне действовать надо.

Не сидится дома, тем более что дома у меня пустота:

жена умерла, дети давно выросли, у них своя жизнь. Товарищи?

Одних уж вовсе нет, другие на работе вращаются. Вот и попал я в полосу отчуждения .

Стал я тогда задумываться — как же мне дальше жить? Как действовать? А квартира моя, между прочим, тут от Зоопарка неподалеку расположена. Здесь прохладно, скамеечки есть, размышлять никто не мешает — зашел раз, зашел два: понра­ вилось. А потом привык к зверью в гости ходить. И вот что занятно — многое я тут впервые в жизни узнал. Ну, к примеру сказать: сроду раньше не предполагал, что какаду — птица, попугай, значит. Мне этот какаду родственником кенгуру представлялся. Вот честное слово даю! Или ондатра. Ни сном ни духом не ведал, что она - крысища здоровенная и больше ничего такого. Интересно!

Вот так на старости лет стал я, значит, в натуралиста превращаться. Купил Брэма, Сетона-Томпсона в библиотеке взял .

Читаю, просвещаюсь и не перестаю удивляться: до чего ж я, оказывается, серый в некоторых вопросах! Ну ведь ни черта про живую жизнь не знаю .

Очень я ко всей этой фауне привязался. Клеток только не люблю. Не должна живая душа за решеткой томиться. То ли дело вольера — красота!

И вот на почве этой фауны какая тут история произошла .

Прихожу я, значит, утречком к своей скамеечке, смотрю, а там пассажир пристроился. Сидит мальчишка и потихонечку так, можно сказать -даже деликатно, ревет. Заметь, парниш­ ка один, никого поблизости не видать .

Ну, сел я. Малый на меня ноль внимания. Ревет.

Я малость обождал, а потом спрашиваю:

— Ты чего, сынок, плачешь-то? Обидел кто?

— Нет .

— А чего ж тогда случилось?

Ничего. Так .

— Так и ворона не летает, так ничего не бывает .

Словом, разговор у нас получается малосодержательный .

А малый все ревет и ревет. Уткнулся носом в коленки и даже дергается .

Что ты будешь делать? Я уж и позабыл, как с маленькими обращаться: внучке девятнадцатый год, так что сам пони­ маешь — ситуация сложная. И жалко мальчишку, и как к нему подступиться, не знаю.

Ну, и брякнул, не подумав:

— Да что у тебя, помер кто?

— Умер, — говорит, а сам как закатится. — Наверняка умер!

— Как это — наверняка? В каком смысле?

Подсел я к нему поближе, за плечики обнял, успокаиваю .

Тут он и говорит:

— Крокодил, кро-кро-код-дил мой умер. Мики.. .

От такого заявления меня аж в жар бросило .

— Какой такой крокодил, почему крокодил?

— Он хороший был, жил в стеклянном домике. Я к нему каждый день приходил. Ему тетя Маша зубы чистила. Такой щеткой на палке. Швабра называется. А потом из кишки полоскала.. .

Слушаю я мальчишку, половины понять не могу, а сам думаю: «Свихнулся парень. Не иначе». Ну сам посуди, где это видано, где это слыхано, чтобы тетя Маша крокодилу зубы чис­ тила?

Но как бы там ни было, здоров парень или болен, все равно в таком состоянии ею не бросишь.

Решаю отвлечь его:

— Слушай, а звать-то тебя как?

— Кого? Меня?

— Ну, ясно, тебя .

— Меня Радиком зовут .

— Слушай, Радик, а кто тебе сказал, что крокодил, значит, того... помер?

— Никто не сказал. Я все прихожу, а его все нет. Уже третий день нет. И тети Маши нет. Куда же им деваться?

— И это все? Все, что ты знаешь?

— Все .

— Ну, тогда пошли, Радик .

— А куда?

— Как — куда? Пошли в дирекцию, выясним, уточним, а тогда уже можно и убиваться будет .

Уговорил. Пошли. В дирекции нам сказали, что крокодил Мики жив и здоров, только по случаю жаркой погоды его перевели в другое помещение, на новой территории .

Парень мой, как услышал такую новость, прямо ожил .

И, конечно же, бежать рвется. Но я его не отпустил. Чтобы на новую территорию попасть, надо улицу переходить, а там трамвай. Думаю, как бы на радостях под вагон не угодил. Одного не пустил. Пошли мы вместе. Нашли крокодила. И действительно, лежит эта тварюга в бассейне, пасть разинула, а какая-то пожилая тетка в синем халате зубищи ему начищает. Все точно, как Радик рассказывал: трет шваброй и из резинового шланга споласкивает.. .

Я чуть языка не лишился. А Радик от восторга прямо приплясывает. И от слез никакого воспоминания не осталось, толь­ ко подтеки на щеках .

Тут можно бы и сказать — все происшествие, да не совсем .

Чертов этот крокодил и на меня, старого, влияние оказал .

Точно .

Пошел я Радика в юннатский кружок устраивать. Есть такой кружок при Зоопарке. У них, видишь ли, приема не было, поэтому Радик и ходил к крокодилу своему «дикарем», так сказать, в неорганизованном порядке.

Но я старый жук, я знаю:

такого положения не может быть, чтобы в большом хозяйстве лишняя штатная единица не сыскалась. Тут все дело в том, как подойти .

Словом, пока я Радика к месту определял, не заметил, как сам устроился. Теперь у меня должность: общественный инспектор Московского отделения Всесоюзного общества защитников и любителей природы. Во!

Конечно, я больше хозяйственными вопросами занимаюсь .

Все-таки практика и связи кое-какие остались. Но недавно в командировку ездил. Из Кавказского заповедника получил двух туров. Ну, и с ребятами много вожусь. Серьезный народ — кро­ кодилы! Им палец в рот не клади: моментально оттяпать могут .

Москва .

Мы познакомились в санатории, в первый послевоенный год. Сначала только раскланивались в столовой. Мой сосед по столу, немоло­ дой мужчина с усталым, дочерна загорелым лицом, был всегда молчалив и вежливо сдержан. Он не вступал в обычные курортные разговоры. Не рассказывал о сво­ их болезнях, не интересовался чужими недугами. На вопросы отвечал коротко, сам никого ни о чем не спрашивал. Казалось, санаторий ему в тягость, отдыхающие — помеха .

Однажды мы встретились на пешеходной тропинке. Идти рядом и молчать было неловко.

Я сказал:

— Отдыхаем вместе, сидим за одним столом, а как друг друга зовут, не знаем, — и представился .

— Дауев Батырбек Александрович, капитан дальнего пла­ вания, — равнодушно ответил сосед и протянул руку .

Мы шли рядом и молчали .

Чувство неловкости не исчезло, только усилилось - набился на знакомство, а человеку это, может быть, неприятно. Надо было как-то поддержать разговор, но ниточка сразу же оборва­ лась, и я не знал, как мне поступить .

Выручил Дауев .

— Вы кадровый офицер? — спросил капитан .

— Так точно, в кадрах с тысяча девятьсот тридцать девя­ того .

— Вам лучше. Думать ни о чем не надо — как служили, так и будете служить. А тут, — он резко махнул рукой, точно отсек что-то, — ничего не понятно.. .

Тропинка кончилась. Мы пришли на ровную, выложенную тяжелыми серыми плитами площадку .

Дауев расстегнул китель. Подавшись вперед, он долго всма­ тривался в морскую даль. Лицо заострилось, весь он поджался, напружинился. Живые черные глаза исчезли — на лице оста­ лись только две узенькие темные щелочки .

Не помню теперь, что я тогда сказал, — что-то пустяковое, лишь бы отвлечь человека от его невеселых мыслей. Дауев ответил скупо, неохотно. Но я еще что-то сказал, и мало-помалу мы разговорились .

О себе Дауев рассказывал сдержанно. Прошло немало вре­ мени, не один раз была измерена пешеходная тропа, прежде чем я узнал некоторые подробности его жизни .

Дауев начал плавать в пятнадцать лет. Был юнгой на сей­ нере. Был матросом и старшим матросом на траулере. Учился и стал третьим помощником на сухогрузе. С годами получил диплом капитана дальнего плавания. Потом началась война, и его призвали в Военно-Морской Флот. Это были, так сказать, вехи обычной, официальной биографии моряка. Дауев был же­ нат. Видно, его семейная жизнь не удалась.

Однажды, когда я его спросил о работе на сейнерах, он сказал:

О чем спрашиваете, какая там работа: рыбу — стране, деньги — жене. Вот и вся радость. — И сразу же круто переменил курс разговора .

Он любил море. О море рассказывал всегда подробно, незаметно увлекался. Средиземный бассейн, Атлантика были ему знакомы в тех же подробностях, что мне московский Арбат и площадь Маяковского, Дауев многое видел и многое знал. Когда он рассказывал о чужих странах, о далеких океанских дорогах, слушать его было особенно интересно .

— Если вы когда-нибудь попадете в Суэц, обязательно приглядитесь к памятнику Лессепсу. Он стоит справа, у самого входа в канал. Позеленевшая бронзовая фигура жадно вглядывается в море. Смотришь, и кажется, сейчас крикнет: «Мое, мое — все мое!» Впрочем, я думаю, что Лессепс долго не удержится па своем месте. Арабы должны подняться, и тогда, будьте уверены, ни англичанам, ни Лессепсу не устоять в Порт-Саиде.. .

Да, Дауев хорошо знал мир. Действительно, когда через десять лет после этого разговора судьба занесла меня в Африку, от памятника Лессепсу остался только скользкий подножный камень, а от англичан — одно темное воспоминание .

У Дауева была дочь, Тамара. Она родилась за пять лет до начала войны .

Дауев ничего не знал о судьбе девочки. Семья эвакуировалась из Одессы, когда капитан был в море. Вот уже несколько лет подряд он писал всюду — запрашивал официальные учреж­ дения, пытался найти родственников, прежних соседей по до­ му — напрасно: все следы исчезли .

Однажды, поздно вечером, мы засиделись на набережной .

Пахло водорослями и остывающим камнем. В черноте моря показались оградительные огни невидимого судна, — Пассажир, должно быть. На Туапсе идет, — сказал Дауев .

Огни медленно поднимались. По морю скользили теперь не только мачтовые фонарики, но и желтые, освещенные изнутри иллюминаторы; в радужном ореоле медленно плыли малюсенькие палубные лампочки .

— Красиво, — сказал я .

— Вот бы Тамаре показать! — едва слышно выдохнул Дауев. — У моря родилась, а моря не видела.. .

На пароходе мигнул и погас прожектор. Снова мигнул и, торопясь, заморгал часто-часто .

— Точно. Пассажир, — сказал Дауев. - «Крым». Вызывает порт .

Берег ответил пароходу .

Дауев внимательно следил за световым телеграфом и, когда перемигивание оборвалось, сказал:

Порт желает ему: «Счастливого плавания». Хорошо .

Правда? Тонна-мили, пеленги, расписание — все это важно, а «Счастливого плавания» — хорошо!

Незаметно мы подружились. Вместе ходили в горы и на море, вместе читали газеты, дожидались друг друга перед столовой, когда один из нас опаздывал на обед .

И каждый день мы бывали на почте. Каждый день терпели­ во выстаивали в длинной очереди перед маленьким полукруглым окошечком. И всякий раз, когда мы приближались к табличке «Выдача корреспонденции до востребования», я видел, как подтягивался Дауев. Лицо его напрягалось, на скулах каме­ нели желваки .

Хорошенькая загорелая девушка из почтового отделения узнавала нас.

И всегда, не заглядывая в ячейки с почтой, говорила:

— А вам покуда еще пишут, товарищ Дауев .

Он благодарил девушку и деревянным, тяжелым шагом отходил в сторону .

— Мне тоже ничего нет? — спрашивал я и подмигивал на­ шей знакомой .

Она понимала меня:

— И вам покуда еще пишут .

За своими письмами я приходил потом, один .

Так продолжалось долго, почти весь месяц. Наконец знакомая девушка еще издали — мы только успели прикрыть за собой дверь — крикнула:

— Товарищ Дауев, товарищ Дауев! Скорее идите сюда .

Письмо!

Очередь расступилась .

Дауев поспешно взял большой серый конверт. Руки у него чуть заметно дрогнули, когда он прикоснулся к бумаге, и, не поблагодарив девушку, он отошел от барьера. Все стулья в зале были заняты. Капитан присел на низкий подоконник и начал читать .

Он не вскрикнул, не изменился в лице, не опустил головы .

Но сразу потускневшие его глаза все объяснили. Молча поло­ жил я ему руки на плечи .

В другое время я бы никогда этого не сделал, но тут, когда никакие слова не имели смысла.. .

— Прямое попадание в эшелон, - незнакомым голосом сказал Дауев и скомкал письмо .

Мы не заметили, как к нам подошла девочка. Тоненькая, с двумя смешными косичками торчком, она внимательно смотрела на Дауева .

— Что тебе, девочка? — спросил я .

Она потерла босую грязную ножку о ножку и, обращаясь к

Дауеву, тихо спросила:

— Можно мне марку взять?

— Что? Какую марку?

— Эту вот. — И она показала на серый конверт, валявшийся на подоконнике .

— Марку? Зачем тебе марка?

— Собираю .

— Зачем?

— Все мальчишки собирают. И я собираю. Интересно .

Похоже было, что Дауев только теперь увидел девочку и понял, о чем она говорит. Лицо его сделалось мягче. К нему вернулся обычный голос .

— Как тебя зовут, дочка? — спросил Дауев .

— Галя .

— А фамилия твоя как?

— Бабошко .

— Возьми, Галочка, марку, а мне дай свой адрес. Я буду присылать тебе самые красивые марки со всего света .

— А почему со всего света? Вы кто?

— Я капитан дальнего плавания, Галочка. По-осетински меня зовут Батырбек, а по-русски — Борис. Запомнишь?

— Запомню .

— Давай адрес .

— Улица Матюшенко, дом одиннадцать, Галине Михайлов­ не Бабошко .

С почты мы шли шумным приморским бульваром.

Дауев заговорил не сразу:

— Я ждал этого сообщения. Думал, если найдется дочка, останусь в кадрах. Предлагали преподавать в училище. Мечтал пожить на берегу. С Томкой. Теперь все. Демобилизуюсь. Возь­ му танкер. Буду до доски плавать. Перед войной обещал же­ не — двадцать лет отплаваю, и точка. Слово дал. Теперь нет больше никаких слов. Прямое попадание. И все.. .

На другой день я увидел Дауева в форме. Погоны капитана второго ранга лежали на его широких плечах как припаянные .

Орденская планка перечеркнула половину груди. Он был в бе­ лых перчатках, при кортике .

— Уезжаю, — сухо сказал Дауев .

— Осталось же пять дней до конца, Батырбек Александро­ вич .

— Ничего больше не осталось. Надо ехать .

— Счастливых вам плаваний, — сказал я .

— Спасибо. И вам — счастья. До свиданья .

Через час он уехал .

...С тех пор прошло пятнадцать лет. И снова я очутился в ма­ леньком курортном городке. Все здесь изменилось - ничего не узнать. Только море осталось таким же, как всегда. Оно шумело прибоем, рвалось на серые камни мола, осыпало набережную веселыми брызгами, Я сидел на приморском бульваре, грелся на солнышке, сле­ дил за чайками и слушал последние известия. Диктор читал о пуске новой электростанции, об открытии университета культуры в алтайском селе, о прибытии чьей-то торговой делегации в Москву. После короткой паузы хорошо поставленный голос объявил:

— Слушайте сообщение ТАСС. Телеграфное Агентство Советского Союза уполномочено сообщить, что вчера (было названо число и точное время) в нейтральных водах (были названы точные координаты) военным кораблем неизвестной принад­ лежности был обстрелян советский танкер «Нева», следующий из Батуми во Владивосток. В результате этих разбойничьих действий на танкере возник пожар. Капитан судна Дауев радировал.. .

Диктор медленно, очень отчетливо произносил слова, и мне показалось, что я так никогда и не узнаю самого главного:

живы или нет?

Наконец он сказал:

— Героическими усилиями команды танкер спасен. Шесть человек получили тяжелые ожоги. «Нева» продолжает рейс .

В авторитетных кругах нам сообщили: принимаются решительные меры к установлению принадлежности военного корабля, совершившего бандитское нападение в открытом море.. .

Я с облегчением вздохнул — живы .

И сразу вспомнил суровое лицо капитана Дауева, и наш по­ следний поход на почту, и Галю Бабошко — маленькую девочку с двумя смешными косичками, и ее адрес — улица Матюшенко, 11 .

"Пойду, — решил я. — Обязательно пойду" .

На мой стук вышла сухонькая старушка в чистом розовом переднике .

— Бабошко Галину Михайловну можно повидать? — спросил я и козырнул, по старой военной привычке .

— Галину Михайловну? Галину Михайловну повидать можно, только не Бабошко она теперь, а Максимова, — сказала старушка и, как мне показалось, опасливо покосилась на мои нарукавные нашивки .

Она повела меня по узенькой дорожке к крыльцу.

Перед самым домом спросила:

— Вы кто ж, извиняюсь, будете — капитан?

— Нет, — сказал я. — к сожалению, не капитан .

— И не морской службы вообще?

— Нет. Летчик, командир корабля .

— Ну, слава богу, — перекрестилась почему-то старушка и пронзительно крикнула: — Галю! Галина! Гость к тебе!

На террасе застучали каблучки. Распахнулась дверь, и я увидел молодую, стройную женщину в простеньком ситцевом платье .

Женщина внимательно посмотрела на меня и приветливо улыбнулась:

— Здравствуйте! Какой же вы молодец! Вспомнили, нашли .

— Узнали, Галина Михайловна?

— А как же! Сразу узнала. Пожалуйста, заходите в дом .

Мы уселись на маленькой зеленой террасе, и Галина Михайловна стала рассказывать удивительные вещи .

— Помните тогда на почте ваш товарищ разрешил мне оторвать марку от конверта и спросил адрес? Потом вы сразу ушли .

Помните?

— Конечно, помню. Не помнил бы — не нашел вас .

— Ну вот. Прошло много времени. Вдруг приносят к нам заграничное письмо. Кому? Мне. На конверте написано:

«Галине Михайловне Бабошко». У меня даже сердце, заболело .

Марка египетская. И это я — Галина Михайловна!

Я пытаюсь представить себе ту далекую худенькую девочку Галиной Михайловной и улыбаюсь .

— В конверте лежала красивая открытка. На ней было написано: «Порт-Саид» — ворота Красного моря. Помню. Дер­ жу слово. Батырбек». Через три недели — письмо с Цейлона .

И опять открытка внутри и несколько слов: «Этот остров пах­ нет лимонами. Коломбо — лучший город Индийского океана .

Помню. Держу слово. Батырбек». И так месяц за месяцем, год за годом. Пятьсот двадцать три письма получила! Сейчас пока­ жу .

Галина Михайловна ушла в комнату и быстро возвратилась со стареньким школьным портфелем под мышкой. Портфель грозил вот-вот лопнуть, так туго он был набит .

Галина Михайловна высыпала передо мной кучу писем .

Откуда только они не были отправлены: Египет, Индия, Вьетнам, Бразилия, Франция, Аргентина, Куба, снова Африка и снова Индия.. .

— Много лет эти письма приносили мне радость, — расска­ зывала Галина Михайловна. — Я привыкла к ним, ждала. Если писем долго не было, волновалась. А потом начались огорчения .

Галина Михайловна замолчала. Сквозь просвет в виноградных лозах она пристально всматривалась куда-то в даль. В свет­ лых ее глазах дрожали два маленьких солнечных зайчика .

— Три года назад я вышла замуж. С первого дня Сережа не перестает меня ревновать к этим письмам. Он очень хороший, Сережа, но, когда он начинает злиться и кричать, требуя, что­ бы я немедленно сожгла все эти «международные приветы», мне хочется ударить его стулом по голове. Три года подряд он спрашивает, кто такой Батырбек. А что я могу сказать? Капи­ тан дальнего плавания, больше я ничего о нем не знаю.. .

В палисаднике гулко хлопнула калитка. Под тяжелыми ша­ гами захрустела галька. И, раньше чем Галина Михайловна успела собрать рассыпанные на столе письма, на террасу вошел высокий красивый парень в модной клетчатой рубашке .

Не могу сказать, чтобы он очаровал меня своею любезно­ стью, хотя слова его были не то что вежливые, а, пожалуй, даже изысканные:

— Рад приветствовать доблестного представителя морского флота в своем доме. С детства питаю слабость к капитанам дальнего плавания. Простите, с кем имею честь?

— Мне очень жаль, но я вынужден вас огорчить, — ста­ раясь попасть в тон, ответил я. — Если уж я непременно дол­ жен что-либо представлять в вашем доме, то могу представлять только воздушный флот .

Он смутился .

Мы пожали друг другу руки. И я без лишних слов расска­ зал Галине Михайловне и Сергею (отчество его я так и не рас­ слышал) все, что знал о Батырбеке Александровиче .

— А я, дурак, черт знает что думал! — по-доброму улыб­ нулся Сергей. — Даже неловко как-то. Телеграмму бы ему по­ слать, что ли? Как вы думаете, можно?

— Почему же нельзя? Конечно, можно .

— Так мы ни адреса, ни фамилии не знаем.. .

— Адрес простой: «Одесса. Черноморское пароходство. Тан­ кер «Нева». Дауеву» .

— Как? Дауеву? — Сергей даже привстал. — Тот самый, о котором сегодня по радио говорили?

— Тот самый .

— Какие же ему слова надо послать? — задумчиво сказала Галина Михайловна. — Такой человек. И в такой момент. Какие слова?

— Я знаю немножко Батырбека Александровича, ребята .

Самые лучшие для него слова — простые слова «Счастливого плавания». Пошли .

Темнеющими приморскими улицами мы шли на телеграф .

На молу красными всплесками загорался и гаснул маяк .

Где-то далеко в море медленно покачивался топовый огонь невидимого парохода .

Мы вошли в душный зал городского телеграфа, и Сергей написал размашистыми большими буквами на голубом бланке:

СЧАСТЛИВОГО ПЛАВАНИЯ!

ГАЛЯ, СЕРГЕЙ, АНАТОЛИЙ .

Не удержался и добавил: ПРИЕЗЖАЙТЕ, ЖДЕМ .

Ялта .

В молодости Трушин плавал кочегаром. Потом сдал экзамен на машиниста и был убежден, что жизнь его удалась как нельзя лучше. О нем говорили: «Звезд с неба не хватает, но везет хорошо». Действительно, он «вез» хорошо: знал ровно столько, сколько ему полагалось по должности; никогда не жаловался на тяготы морской службы; охотно помогал товарищам, никогда ни с кем не ссорился .

За несколько лет до войны в судьбе Трушина произошел неожиданный поворот. Его вдруг избрали парторгом судна .

— Честный, добросовестный товарищ, — сказал на партий­ ном собрании второй помощник капитана, — справится. А труд­ но будет, так мы все ему поможем, Трушин не успел еще прийти в себя, а голосование было уже закончено. Ему пожимали руки, его поздравляли, — Чувствуешь — единогласно! Давай действуй .

— Цени доверие и, главное, не зазнавайся, Трушин .

— Вира помалу! У тебя пойдет .

И он работал, как велела ему совесть, и действительно не зазнавался .

Война сделала парторга Трушина сначала политруком, а по­ том комиссаром. Воевал он в морской пехоте. Воевал трудно;

был несколько раз ранен .

Трушин ходил с десантом на Малую Землю под Новорос­ сийском, участвовал в штурме Керчи, с первыми частями вер­ нулся в Одессу .

Война сильно изменила тихого, застенчивого машиниста .

Его жесткие, прежде черные волосы утратили блеск и как бы подернулись пеплом; грубо слепленное лицо стало еще тяже­ лее .

Война многому научила Трушина .

Он умел теперь поднять в атаку батальон; умел принимать обдуманные решения под артиллерийским огнем и авиацион­ ной бомбежкой; умел свое великолепное спокойствие передать окружающим .

Война сделала его безразличным к опасностям, обострила до крайности чувство ответственности, Трушин и на войне оста­ вался работягой, и не было для него понятия выше, чем корот­ кое, требовательное — надо .

Надо — и он шел в атаку впереди своего батальона .

Надо — и он отдавал труса под суд трибунала .

Надо — и он показывал пример личной отваги .

Если б ему надо было умереть, он бы без колебаний умер .

Надо!

А потом, когда война кончилась, Трушина демобилизовали .

Он не возражал. Он никогда не был кадровым офицером, и де­ мобилизация казалась ему вполне естественной .

Трушин собирался снова вернуться в торговый флот и за­ нять скромную должность судового машиниста .

Но судьба распорядилась иначе.

Начальник отделения кад­ ров спросил Трушина:

— Вы член партии с тридцать второго года?

— Так точно, — ответил Трушин .

— Во время войны были политработником?

— Так точно .

— На курсы повышения квалификации, надеюсь, смотрите положительно?

— В принципе — положительно .

— Вот и отлично! Поезжайте на курсы, а потом мы назна­ чим вас на пароход. Нам надо укреплять политический состав флота. Решено .

И Трушин попал на курсы .

Нет, не все ему было по душе па этих курсах. Его раздра­ жали отчетные документы, которые он должен был учиться составлять. Он предпочитал бы говорить о простых, самооче­ видных вещах без обязательных ссылок на классические перво­ источники. Вообще, он хотел бы иметь больше дела с живыми людьми, чем с бумагой. Но его никто не спрашивал, чего бы он хотел. Он знал: надо пройти программу, надо сдать зачеты, надо быть положительно аттестованным.. .

Вот он и делал все от него зависящее, чтобы не отставать от других и честно выполнить все, что надо было выполнить .

Трушин успешно закончил курсы и получил назначение на пароход «Терек» — первым помощником капитана .

В новой должности Трушин исполнял все, что ему предпи­ сывали многочисленные инструкции и длиннейшие радиограм­ мы, регулярно под любыми широтами и долготами поступавшие на его имя сверху. Он проводил общие собрания экипажа, гото­ вил совещания агитаторов, записывал и доводил до всех тексты последних известий, передаваемых по радио, следил за выпус­ ком стенной газеты, проверял работу всех судовых служб и интересовался занятиями заочников... Ему приходилось много разговаривать, и он очень уставал от этой утомительной, а во­ все не такой легкой, как кажется, постоянной работы .

В море Трушин, естественно, жил на глазах у команды .

И это заставляло его постоянно заботиться о своей внешности .

Матросы видели: первый помощник всегда до синевы выбрит, всегда подтянут и наутюжен (стирал и гладил он всегда сам), Трушин никогда ни на кого не повышал голоса, он был отменно выдержан и справедлив .

Случалось ли ему волноваться? Случалось. Первый помощ­ ник всей душой, как говорится, болел за успехи «Терека», и, если на пароходе что-нибудь не ладилось, Трушин делался угрюмым и буквально на глазах у людей худел .

И еще он волновался, когда в команде кто-нибудь заболевал. Особенно если это случалось вдалеке от наших территориальных вод. Тогда Трушин по десять раз в сутки наведывался в изолятор, без конца спрашивал: «Как дела?» И, если ему казалось, что дела идут недостаточно быстро, не очень доверяя судовому медику, он непременно организовывал радиоконси­ лиум. Трушин очень огорчался при этом, если на запросы «Терека» отвечал не сам начальник медицинской службы пароход­ ства, а кто-нибудь из его заместителей .

И все-таки Трушина не любили .

Признавали: первый помощник капитана человек выдер­ жанный, добросовестный, справедливый — все правильно, и всетаки что-то в нем не то.. .

Трушину подчинялись, с ним почти никогда не спорили, пожалуй, его даже уважали, но уважали по необходимости, как уважают параграф устава (нравится при этом тебе параграф или не нравится — сие не имеет решительно никакого значе­ ния). Положено, и всё!

Трушин понимал, что его не любят матросы, видел, что и капитан — старый морской волк — не очень его жалует; знал, что на «Тереке» все за глаза величают его обидным прозвищем «Помпа», -все это было ему известно, беспокоило и огорчало.. .

но что он мог сделать?

Иногда Трушину казалось, что на войне было проще. И тогда ему случалось сталкиваться с человеческим недоверием, с на­ смешливым взглядом слишком прыткого новобранца, с нетерпимастью старшего командира. Но он знал: авторитет не присваи­ вается, авторитет завоевывается. И Трушин вытаскивал из по­ трепанной кирзовой кобуры видавший виды пистолет ТТ и одну за одной всаживал восемь пуль — всю обойму — в едва чернев­ шую за пятьдесят шагов папиросную коробку или заржавлен­ ную консервную банку. И недоверие исчезало .

Он предлагал необстрелянному новичку завернуть само­ крутку под артогнем. И когда тот, не смея отказаться, раз за разом рассыпал дрожащими пальцами драгоценную махорку, Трушин говорил пареньку: «А ты не волнуйся, сынок. Бесполезное это на войне занятие. Я давно заметил: кто волнуется, того раньше убивает», — и протягивал ему великолепно ровную, стройную, как балерина, «козью ножку» .

И никогда больше он не видел самоуверенной насмешки в мальчишечьем взгляде .

Он умел, выйдя из уставных рамок, расстегнуть две верхние пуговицы гимнастерки и, блеснув голубыми полосками тельняшки, коротко обрубить разгневанного начальника:

«А ты на кого кричишь, командир? На флот? На партию?

Или на меня лично?»

И самые невыдержанные командиры спотыкались о его взгляд — чуточку иронический, чуточку презрительный и всегда абсолютно прямой. Спотыкались, переставали шуметь, переходили на «вы» .

На войне он умел завоевывать авторитет .

А тут, тут у него ничего не получалось .

Трушин произносил длинные, совершенно правильные, но скучнейшие речи; каждый проект резолюции начинал стандартными, как угловой штамп, словами. Дальше помещался солид­ ный отрывок из передовой статьи бассейновой газеты «Моряк» .

И снова выдавался заряд общих положений.. .

Речи Трушина выслушивались, проекты резолюции прини­ мались единогласно, «Терек» считался одним из лучших сухо­ грузов в пароходстве, и, казалось, Трушин смирился со всем на свете. В конце концов, он честно заслужил спокойную старость — многими годами работы в машине, четырьмя годами войны, всей своей жизнью добросовестного работяги .

Но рано или поздно старые мины взрываются .

Ночью «Терек» вошел в Суэцкий канал .

Утром вахтенный помощник доложил капитану:

— В льяле второго трюма уровень воды поднялся выше нормы. Помпы работают — уровень не понижается .

Капитан вызвал старшего механика, боцмана и старшего помощника; разумеется, на совещании присутствовал и Трушин .

Причины проникновения воды в льяло могли быть разные:

могла ослабнуть заклепка в обшивке борта, мог дать течь один из внутренних трубопроводов, могло... Многое еще могло случиться. Так или иначе, надо было принимать меры, и решений у капитана было только два: либо задерживаться в Порт-Саи­ де, нанимать грузчиков, освобождать трюм от зерна, после чего обследовать льяло, либо выполнить всю эту работу силами команды, по возможности на ходу, не теряя драгоценного времени, не тратя лишней валюты .

Капитан знал: путь к льялу преграждают шестьсот тонн пшеницы, навалом ссыпанной в трюм; и еще он знал: термометр с утра в тени показывает тридцать шесть с половиной гра­ дусов; в распоряжении капитана было сорок четыре челове­ ка — восемьдесят восемь рук, включая его собственные капитанские руки.. .

— Будем пробиваться к льялу собственными силами, — сказал капитан. — В крайнем случае, если не справимся, зай­ дем в Исмаилию. Общий аврал!

Старший механик и боцман первыми вышли из капитанской каюты. Трушин догнал их на палубе.

Он сказал боцману:

— Вызывайте всех: и фельдшера, и радистов, и буфетчи­ ка — всех, кроме кока .

Льяло — водосборный отсек в корпусе судна .

— Известное дело — всех. На то и общий аврал. Ясно без комментариев.. .

Через десять минут тридцать шесть человек — остальные были заняты в машине и на ходовой вахте — собрались около второго трюма. Все уже знали, какое решение принял капитан и какая их ждет работа .

Поблескивая белыми молодыми зубами, машинист Федор

Зайцев сказал:

— Ну, сейчас, братцы, Помпа появится, отслужит молебен, объяснит задачу, призовет, а тогда уж и начнем.. .

И действительно, Трушин появился .

Он был босиком, в голубых застиранных трусиках, на шее висело вафельное полотенце. Трушин не спеша спустился по трапу, не доходя шагов трех до трюма, остановился, внимательно поглядел в загорелые лица команды, зачем-то погладил ба­ рабан лебедки и произнес свою лучшую на пароходе «Терек»

речь. Трушин сказал:

— Пошли, мужики! — и стал первым спускаться в трюм .

Работа была мучительно тяжелой. Температура в трюме перевалила за сорок. Воздух, начиненный пшеничной пылью, казалось, стал плотнее, словно бы спрессовался. Пыль забива­ лась в волосы, въедалась в кожу, саднила в глотке, вызывая острый, как удушье, кашель .

Блестящий от лота, с взъерошенной шевелюрой, с грязной серой шерстью на груди, Трушин стоял по колено в зерне и, ловко орудуя ведром, откидывал хлеб за сооруженную из меш­ ков перегородку .

Люди смотрели на Трушина и удивлялись. Казалось, матро­ сы взглядом спрашивают друг у друга: «Интересно, на сколько его хватит?»

Но через полчаса никому уже не было до него дела: все купались в соленом поту, хрипели — легким не хватало воздуха. А зерно вроде бы и не убывало. Шестьсот тонн — это очень много: это десять железнодорожных вагонов .

Трушин работал вместе со всеми. Он назначил себя правофланговым и отлично понимал: как бы ни было тяжко, сдавать он не имеет права. Над всеми и над ним властвовало слово капитана: «Надо пробиться к льялу своими силами». А слово капитана — тот же боевой приказ .

Надо .

В коротких перерывах, объявляемых боцманом, Трушин на­ ходил в себе силы разыгрывать тех, кто черпал зерно не полны­ ми ведрами, он даже острил и вспоминал подходящие к случаю боевые эпизоды .

В этот день смертельно усталый Трушин снова почувство­ вал себя комиссаром. И впервые за последние годы он был вновь таким же, как в боях под Новороссийском, Керчью, Одес­ сой .

Трушин видел противника — осыпавшееся, коварно шур­ шавшее зерно. Противнику помогала жара. Противника поддер­ живала пыль .

Трушин видел и своих солдат, они наступали с ним рядом, у них была ясная цель - сбить противника, отбросить его, про­ рваться к самому днищу трюма, туда, где притаилось льяло .

Комиссар военного времени, внезапно проснувшийся в пер­ вом помощнике капитана, знал ч т о и знал как надо делать .

К вечеру у Трушина так разболелась контуженная голова, что он почти перестал видеть. Но первый помощник не ушел из трюма. Он оставался там до конца — все шестнадцать часов, пока не закончилась работа .

Трушин поднялся на палубу в Красном море. Он качался, как пьяный. Его мучили сердечные спазмы. Он даже не видел улыбок, которыми его провожали измочаленные не меньше его люди. Он не слышал скупых слов одобрения, впервые за всю службу на «Тереке» адресованных ему, первому помощни­ ку капитана — Дмитрию Михайловичу Трушину .

океан, Индийский «Белоруссия» .

До шторма было еще далеко, но покачивало уже основательно. Тяжело переваливаясь с борта на борт, «Терек»

двигался девятиузловым ходом. Норд-вест дул неровно — то усиливался, то утихал, — и с каждым часом волновая толчея делалась все бестолковей, все круче .

Сначала на пароход прорывались только отдельные волны, потом пенный поток на палубах загремел не переставая .

Взмыленный океан наступал с правого борта. Великаны волны резко взметывались над судном, истончались, становясь светло-голубыми, прозрачными, и с глухим грохотом падали на ржавую палубу .

Задраили все, что возможно было задраить, протянули штормовые леера, проверили крепление шлюпок и трапов. Вахтен­ ные получили приказ внимательно наблюдать за всеми, кто выходит наверх .

Шторм набирал силу .

В восемь утра вахту принял третий помощник капитана, самый молодой, — Ромашов. Старший помощник передал ему курс, последние навигационные данные, свои наблюдения за погодой. Расписавшись в журнале, он пожелал Ромашову сча­ стливой вахты и спустился вниз .

Ромашов остался на левом крыле мостика один. И сразу же он почувствовал тревогу и беспокойство — океан наступал все настойчивей, все упорней. Казалось, каждая новая волна была выше и злей предыдущей. Ромашов побаивался шторма. И на это у него были основательные причины.. .

Он вырос в центральной полосе страны, далеко от водных просторов, и море открылось для него неожиданно .

Несколько лет назад в поселок Фастово, Пензенской области, приехал разбитной золотозубый человек. Одет он был, по фастовским понятиям, роскошно: голубовато-серый просторный костюм, рыжие остроносые полуботинки, на шее яркий рисун­ чатый галстук. Ходил золотозубый не как все люди — он широ­ ко расставлял ноги, подвертывал носки туфель внутрь, слегка покачивался из стороны в сторону .

И сразу же приезжий зачастил в клуб. Знакомясь, он ре­ комендовался представителем отдела кадров пароходства .

Конечно, он был заправским моряком. Об этом свидетельствовали его растатуированные до самых локтей руки. К тому же он неудержимо сыпал морскими словечками и вдохновенно врал о тропиках и Антарктиде, о китобоях и дизель-электроходах .

«Представитель» отдела кадров звал молодежь на море. Он обещал будущим матросам рай на воде и вечное блаженство на том свете. По его словам выходило, что служить во флоте интересно, легко и, главное, очень выгодно .

— Сходил раз в загранку — одет, обут, сыт, пьян, нос в та­ баке. А какой почет в Одессе! Выйдешь в сингапурских брюча­ тах на Приморский бульвар — ой, мамочки, что творится! До аплодисментов доходит — во, че-слово!

Между делом он успешно занимался «частной практикой» .

Десять минут страха, двадцать пять рублей убытка — и человек уходил от него с пожизненно изуродованной синим клей­ мом рукой, ногой или грудью .

В Фастове разбитной вербовщик задержался ненадолго. Го­ ворили, что убраться из поселка ему помогла милиция. Был он, как выяснилось, обыкновенным жуликом и к морю имел отношение весьма сомнительное: никогда никуда не- плавал, просто ловил простаков и промышлял татуировкой .

Впрочем, Ромашова золотозубый деляга не сумел прель­ стить ни голубыми русалками на теле, ни обещаниями рая на воде, ни заманчивыми видами заморских пальм .

Ромашов был любознательным малым, он много читал, у него уже начали складываться свои самостоятельные взгляды на жизнь. И дешевые приемы подозрительного проходимца были слишком примитивны, слишком грубы для него. И всетаки однажды он подумал: «А почему, собственно говоря, в море надо начинать с матроса? Есть ведь не только шестимесяч­ ные курсы, есть еще и мореходные училища» .

Всякое целое число начинается с единицы. Любому реше­ нию предшествует первая мысль .

«Какое оно, море, далекое и незнакомое?» — спросил себя однажды Ромашов, а дальше пошло: «Как прокладывают штур­ маны пути в океанах? Как ведут они свои корабли сквозь туманы и штормы?»

В маленьком сухопутном поселке нелегко приобщиться к морю. Но, как известно, кто хочет — тот добьется, кто ищет — тот найдет .

С некоторых пор на самодельной книжной полке Ромашова Станюкович, Новиков-Прибой, Соболев начали решительно на­ ступать на учебники русского языка, тригонометрии, химии. Не сбитой с прежних позиций осталась только «Экономическая география капиталистических стран» .

В конце концов Ромашов принял решение. Аттестат зрелости был отправлен в Высшее мореходное училище. Он хорошо запомнил этот пыльный, жаркий день, когда подал в окошечко почтового отделения плотный пакет с необходимыми документами. Тогда ему представлялось, что все совершенно ясно. Это было семь лет назад .

С тех пор третий помощник капитана Ромашов проложил на море не одну борозду. Но всякий раз, когда усиливалась зыбь и через фальшборт начинали перепрыгивать посветлевшие, отороченные нарядной пеной волны, Ромашова охватыва­ ло тоскливое беспокойство .

Шторм усиливался. Вместе с океаном ревело небо, ревело судно, всхлипывала каждая снасть, Потускневшее солнце раскачивалось, как на качелях .

«Терек» начал принимать воду на бак. Вода шумно рвалась к клюзам, стучала в комингсы, завивалась воронками на палубах .

На мостик поднялся капитан. За ревом океана, за тяжелыми ударами ветра Ромашов не расслышал его шагов и не доложил .

Капитан окликнул вахтенного помощника, но, прежде чем отозваться, Ромашов перегнулся через борт и долго судорож­ но вздрагивал плечами — его тошнило. Наконец Ромашов обернулся. Лицо у него было белое, покрытое крупными кап­ лями пота, в ресницах запутались слезы. Он было поднес руку к козырьку, но судно Накренилось, и он едва удержался на ногах .

— Трудно? — прокричал капитан .

— Ничего, — ответил Ромашов, — Иди вниз. Полежи .

Ромашов отрицательно покачал головой, — Определялись? — спросил капитан .

— Сейчас буду, — насилу выдавил Ромашов и снова упал грудью на борт .

Капитан поморщился и, широко расставляя ноги и придерживаясь обеими руками за ограждение, пошел в штурманскую рубку за секстантом. Через минуту они стояли рядом на ходившем ходуном мостике, и оба, каждый своим секстантом, цели­ лись в солнце .

У Ромашова мелко, как в ознобе, тряслись руки и непослуш­ ные, словно чужие, пальцы никак не могли сдвинуть алидаду .

— Ну? — спросил капитан .

Ромашов назвал свой отсчет .

— Разница в две десятые. Нормально .

Вместе они пробрались в штурманскую рубку, вместе кол­ довали над вырывавшимися из рук астрономическими табли­ цами .

Записывая в вахтенный журнал координаты, Ромашов старался вывести их четко и ровно. Но цифры никак не держались на ногах — они то заламывали шапки, как пьяные, то вдруг сползали куда-то вниз. Ромашов стирал корявые цифры учени­ ческим ластиком и писал снова. Два раза у него ломался ка­ рандаш. Ромашов затачивал его на специальной машинке, при­ вернутой к переборке .

Капитану надоело смотреть, как мучается третий помощник, и он сказал:

— Плюнь. Видишь, штивает. Каллиграфией потом зай­ мешься .

Но Ромашов упорствовал. Писал и стирал и снова писал .

Наконец он заполнил все графы, нанес точку нахождения судна на карту, определил величину дрейфа и доложил капитану свои соображения относительно поправки курса .

— Хорошо, — сказал капитан, — доверните .

Но, прежде чем скомандовать рулевому, Ромашов выскочил из рубки. Когда он вернулся, лицо у него было совсем земли­ стым, руки дрожали еще заметней, под глазами набрякли синие отеки .

— Ступай вниз. Полежи, — снова сказал капитан .

И снова Ромашов отрицательно покачал головой .

— Ну чего куражиться? Совсем ведь дошел .

— Говорят, — Ромашов попытался улыбнуться, — Нельсон тоже... всю жизнь укачивался. И ничего — плавал .

— Утешаешься? — не зло, без насмешки спросил капитан .

— Утешаюсь, — ответил Ромашов и посмотрел на часы .

До конца вахты третьего помощника оставалось два часа .

А до пенсии — больше тридцати лет.. .

Была пора летних муссонов. Индийский океан штормовал всерьез. «Терек» валяло с борта на борт. Временами над водой поднимался даже кингстон, и тогда к сумасшедшему реву океана прибавлялся еще тревожный, звериный стон корабля, судорожно глотавшего воздух .

Индийский океан, "Белоруссия" .

Судовые работы окончены. Службу несут только вахтенные, все осталь­ ные отдыхают. День выдался пасмур­ ный — море спокойное, серое, с холод­ ными синеватыми проблесками и небо серое, словно в клубах легкого дыма .

На пятом трюме, как всегда в тихую погоду, собрался судовой клуб .

Пока не стемнеет, здесь будут играть в шахматы, читать, забивать козла, а когда сумерки сгустятся и невозможно сделается отличить ферзя от короля, тогда наступит час «морской травли» .

Кто-нибудь скажет первым: «А вот помнишь, Коля, как мы в Калькутте загорали...» — и пойдет: потекут одна за другой морские истории, были и небылицы, невероятные происшествия и самые прозаические случаи, юмористические рассказы и тра­ гические повествования — вот все это вместе и есть «морская травля» .

У «морской травли» свой постоянный час — 18.00 - 19.00 .

7 Дороге нет конца

Начинает на этот раз Голубцов. Отложив шахматную партию, он пристает к машинисту Феде Зайцеву:

— Рассказал бы ты, Федюнчик, как тебя первый помощник в отпетые разгильдяи произвел. А?

— Пошел бы ты к черту! — огрызается Зайцев .

— Ну, зачем так резко, Федюнчик, мы же с тобой заклятые друзья. А это что значит? Это значит, что нам положено делить­ ся опытом. Ну, давай-давай, травани, Федя.. .

— Я сказал: пошел к черту! Тебе мало?

— А все-таки это звучит: «отпетый разгильдяй». Возможны варианты: «недопетый разгильдяй», или «перепетый разгиль­ дяй», или «оберразгильдяйскиус-нормалис».. .

— Перестань! — неожиданно строго говорит боцман и решительно переходит в наступление .

И что это за идиотская привычка над человеком, над своим же товарищем, измываться, тем более что он уже вполне отполированный! Со словами надо бы поаккуратнее обращаться .

Вот ты, Голубцов, лопочешь — «отпетый», а что это значит, по­ чему он отпетый? Он кто — бандит, рецидивист, каторжник?

Да-а, любим мы, чуть человек провинится, сразу его шпынять, прорабатывать, сто раз моралью кормить. До того кормим, пока он той самой моралью не подавится. Так уговариваем, так ста­ раемся объяснить, что ты человек пропащий, конченый и безнадежный, как будто нам это в радость .

А толк? Толк, глядишь, наизнанку и выходит. Кто душой послабже, тот ведь запросто поверить может.

И делает вывод:

раз я все равно пропащий и отпетый, значит, мне терять нече­ го. Доходит человек до такой точки, и тут уж с ним действительно никакого сладу нет .

Вот откуда половина резолюций и получается: уволить, исключить, под суд! А разобраться хорошенько - так ведь сами помогли человеку свихнуться .

Возьмем конкретный случай .

В войну я служил на тральщиках. Был у нас матрос Рыбаков. Иван Васильевич Рыбаков, как сейчас помню. Сам он из поморов, потомственный мореход и, натуральное дело, по службе — из орлов орел. А что касается воинской дисциплинки, то верно — прихрамывал Иван Васильевич. Было. Не подумайте, что он уж чего-нибудь очень страшное выдавал, а так, все боль­ ше по мелочам нарушал .

Я так понимаю: вольная стихия, гражданская, значит, по­ вадка из него еще выветриться не успела. С ним бы по-хорошему надо было потолковать. Усовестить, разъяснить. Тем более что человек-то он был душевный .

Нет. Начали Ивана Васильевича склонять да прорабатывать, и что ни дальше, то больше. Только и слышно стало: разгиль­ дяй, отпетый, тюрьма по нем плачет и все в таком роде .

Рыбаков уж и оправдываться перестал. Встанет, бывало, столбом — перед командиром ли, на собрании ли — и молчит .

Только глазами хлопает. А ему за это еще и гордость приписы­ вают. Вот, мол, такой и разэдакий, ко всему еще и ошибок сво­ их признавать не желает .

А Рыбаков все равно молчит. Видать, привык и смирился и сам себя безнадежным стал считать .

Мало внутренних с ним неприятностей было, так подвалило еще и внешнее происшествие .

Попал Иван Васильевич на берег. Идет от морвокзала к трамвайной остановке и нагоняет женщину. У женщины той мешок на плече, в руке чемодан. Рядом девочка совсем еще маленькая топает, между прочим, за чемодан ручонкой держит­ ся — вроде бы матери помогает .

Рыбаков, значит, приближается к неизвестной женщине, бе­ рет под козырек и говорит:

— Разрешите помочь в вашем затруднительном положении?

Ясное дело, женщина обрадовалась, благодарит, отдает ему чемодан (Иван Васильевич и мешок прихватывает — он мужчина был здоровеннейший), а сама в кильватер пристраивается и девочку берет на буксир .

Пока еще никакого происшествия нет .

Но на первом же углу Рыбакова комендантский патруль застопорил.

Майор из наземных пальчиком подзывает к себе матроса и с ходу спрашивает:

— Трищ краснофлотец, что у вас за вид?

Рыбаков начинает объяснять положение, а майор его не слушает, перебивает:

— Трищ краснофлотец, вы, извиняюсь, кто — военнослужащий или верблюд?

Рыбаков молчит. А что ему отвечать?

— Трищ краснофлотец, я вас спрашиваю!

— Так точно, военнослужащий .

— Не видно, трищ краснофлотец. Нет у вас воинского виду .

На мешочника вы похожи, на верблюда.. .

И тут Рыбакова прорвало. В пять минут он тому майору весь зоологический сад перечислил и кто кому родственник объяснил. Короче говоря, очутился наш Иван Васильевич на гарнизонной гауптвахте .

Тут он свое положение и вовсе усугубил: все, что майору излагал, повторил перед дежурным по гарнизону .

Дежурный вызвал врача и, поскольку тот признал красно­ флотца Рыбакова психически вменяемым и вполне здоровым, передал нашего Ивана Васильевича в военный трибунал .

Страшное дело получается, когда две правды лоб в лоб сталкиваются. У Рыбакова правда своя — хотел женщине помочь. И у коменданта правда своя — не может допустить, чтобы рядовой краснофлотец порядок нарушал да к тому еще и дерзил и офицерские погоны оскорблял. Выходит, оба посвоему правы .

Если б Ивана Васильевича до того случая меньше поносили да потерпеливее с ним обходились, он, быть может, и не допу­ стил бы таких словесных неприличностей, не сорвался с якорей, а тут понесло человека — за все выговорился и положение свое вконец испортил .

По тому времени в трибунале дела быстро заканчивались .

Дали Рыбакову три месяца штрафной роты, поставили точку, и всё — жаловаться некому .

Увезли, значит, Рыбакова под конвоем куда там следовало, а у нас на тральщике проработка еще продолжалась. Так сказать, заочным порядком. Теперь его уже не разгильдяем именовали, а самое малое военным преступником, а то и вовсе врагом народным.. .

Однако двух месяцев не прошло — возвращается Рыбаков на тральщик. Старпом его как увидел, аж вздрогнул .

Но Рыбаков, не смущаясь, подходит свободным шагом, руку к виску и докладывает:

— Товарищ капитан-лейтенант, краснофлотец Рыбаков при­ был в ваше распоряжение для прохождения дальнейшей службы .

— Документы!-только и смог сказать старший помощник .

Подает Иван Васильевич документы. И выходит по тем бумагам все правильно: освобожден из штрафной роты досроч­ но, судимость с него снята вчистую. Заслужил. А как?

Попал, значит, Иван Васильевич на Карельский фронт. На Вяртсильском направлении положение тогда неважнецкое было. Местность, прямо сказать, гиблая, куда ни ш а г н е ш ь - б о л о то. А единственную дорогу финны так укрепили, что и не думай соваться. И, главное, что выдумали: все проволочные загражде­ ния, что впереди дотов и впереди ежей, словом, впереди всей саперной премудрости поставлены были, сплошь пустыми бу­ тылками, жестянками из-под консервов и всякой гремучей дрянью увешали. Для чего? А расчет-то простой — как к про­ волоке наши приблизятся, так, значит, сигнализация и сработает .

Вот тут как хочешь, так и решай задачу. А решать надо .

На форсирование проволочных заграждений с этими самыми погремушками назначили штрафной батальон. Тот самый, в который наш Рыбаков попал .

И что ж, вы полагаете, Иван Васильевич удумал?

Выпросился один заграждения раскрыть. Один за весь батальон!

Пополз ночью. А заранее такой механизм наладил. Со сбитого самолета лебедку снял, размотал с нее трос, надставил .

А лебедку в воронке от снаряда укрепил. Теперь ночью пополз он со свободным концом того троса к самым проволочным заграждениям и зацепил конец на первом же колу. Осторожно сработал — ни одна железячка не звякнула, ни одна бутылка не брякнула. Отполз назад, в воронку, и давай лебедку крутить .

Тут все заграждения как загудят, забренчат — прямо жуть!

Ну, вроде всей силой полк в прорыв пошел. Финны, конечно, огонь открыли. Хороший дали огонек: всю свою же проволоч­ ную оборону раздолбали и огневые точки раскрыли. А нашим только то и нужно было .

Через полтора часа лопнула их оборона на Вяртсильском направлении. А подсчитайте, сколько наших людей на этом деле зазря не погибло? Тоже, я вам скажу, факт!

Рыбакову за лебедку полную амнистию определили и к ме­ дали «За отвагу» представили .

А к чему вся история? Вот вы мне и скажите теперь: если б Иван Васильевич на самом деле гад какой был, полез бы он один за весь батальон рисковать? Да ни в жизнь!

Вот и выходит — пусть человек споткнулся, пусть ошибся, пусть и неладно что сделал, не торопись осуждать. Поспеши разобраться. Отпетым, разгильдяем, вредителем — никогда не поздно обозвать. Главное — помочь человеку вовремя! Руку ему подать, плечо подставить. Вот тогда и будет все правильно по­ лучаться: тогда только человек человеку настоящим братом, другом и товарищем сделается .

Индийский океан, «Белоруссия» .

Утро было синее-синее. Солнце, расколовшись на миллион ослепительных зайчиков, подрагивало в окнах домов, отражалось в хромированных ободках автомобильных фар, в каплях росы на листьях .

Солнце горело всюду .

Как всегда в утренний час, люди спешили. Я тоже торопил­ ся. Александр Иванович Коренев, тот самый знаменитый Коре­ нев, заслуженный мастер спорта, бывший чемпион страны по боксу, назначил встречу ровно на девять .

Шагая зеленым, пронизанным солнцем бульваром, радуясь запоздавшей весне и теплу, я невольно репетировал предстоя­ щую встречу .

«Здравствуйте, Александр Иванович», — скажу я .

«Здравствуйте», — ответит Александр Иванович и пригласит пройти в комнату .

В дверях надо будет протянуть Кореневу корреспондентское удостоверение и так это, между прочим, заметить:

«Пожалуйста, «Спортивная газета»...»

«Ну что вы, — скажет Александр Иванович, — к чему формальности! Очень рад. Присаживайтесь, прошу...»

Мы сядем на диван, и я спрошу, когда он начал занимать­ ся спортом, кто был его первым тренером; потом я попрошу его рассказать о самой трудной победе... И не забыть бы узнать, сколько медалей заработал Александр Иванович за свою спортивную жизнь и какой приз он ценит больше всего. Ну, а потом надо будет обязательно выяснить, каковы его планы на будущее. И что он хотел бы пожелать молодежи .

Кажется, все?. .

На красную, усыпанную кирпичной крошкой дорожку сва­ лилась вдруг куча горластых встрепанных воробьев. Прокричав что-то радостно-возбужденное, воробьи улетели. Я посмотрел на часы и прибавил шагу .

Дверь открыла пожилая женщина .

— Мне Александра Ивановича, — сказал я и наклонил го­ лову точно так, как это делал мой любимый киноактер Виктор Батов. У Батова этот чуточку небрежный и в то же время абсо­ лютно вежливый поклон получался просто шикарно .

— Проходите, пожалуйста, — сказала женщина и крикнула куда-то внутрь квартиры: — Саша, молодой человек тебя спрашивает!. .

— Из газеты, - тихо, но твердо подсказал я .

— Газету, говорит, принес .

— Сейчас иду, — густым голосом ответил Александр Ива­ нович, — только два раза махну бритвой и появлюсь. Проводи товарища ко мне .

Маленькая комната Коренева была полна солнца. Первое, что я заметил, — подвешенную к потолку кожаную грушу, потом — гантели, лежавшие около батареи парового отопления, и, наконец, большущий аквариум с золотыми рыбками на под¬ оконнике .

На столе лежали стопка заграничных журналов и толстый том технического справочника. Ни чемпионских грамот, ни фотографий Коренева на ринге я не обнаружил — стены, оклеенные медово-желтыми обоями были чисты. Только над диваном висела пара пузатых боксерских перчаток .

На этом мои исследования кореневского жилища были прерваны: дверь распахнулась, и в комнату стремительно вошел хозяин .

— Здравствуйте, Александр Иванович, — сказал я и полез в карман за удостоверением .

— Привет! Интервью собираетесь брать? Конечно, вас ин­ тересует, когда я начал заниматься спортом? Кто был моим первым тренером? Вероятно, вы хотите, чтобы я рассказал о самой трудной победе?. .

Представляю, какой дурацкий вид у меня был в этот мо­ мент! Потому что Александр Иванович вдруг громко расхохотался, хлопнул меня по плечу и сказал:

— Ты уж, пожалуйста, не обижайся. Будь другом — пойми:

вот уже двадцать лет все корреспонденты задают мне одни и те же вопросы. Привык. Знаю наизусть. Кстати, сколько тебе лет?

— Восемнадцать, — сказал я и насторожился .

— Честных восемнадцать? Я думал, тебе больше. Восемна­ дцать — это здорово! Восемнадцать — это очень здорово. А мне вот сорок. Старик. В таком возрасте люди дедушками уже бы­ вают... А зовут тебя как?

— Толя, — сказал я и почувствовал, что краснею .

Можно ли ляпнуть большую глупость, чем представиться так? Корреспондент «Спортивной газеты» Толя! Прямо-таки:

привет от старшей группы детсадика. Кошмар! Но Александр Иванович, кажется, ничего не заметил или сделал вид, что не заметил. Он сказал:

— Вот что, Анатолий, пойдем-ка на кухню чай пить. Заодно и побеседуем .

— Может быть, мне лучше обождать вас здесь? — деликатно возразил я и наклонил голову на манер Виктора Батова .

— По-моему, всегда лучше пить чай с медом, чем сидеть в пустой комнате. И вообще, брось-ка ты пыжиться. Все-таки экс-чемпион я, а не ты. Пошли!

...Мы пьем чай в маленькой кухне. Мама Александра Ивановича подкладывает на мою тарелку седьмую оладью. Я по­ нимаю: быть таким прожорливым при исполнении служебных обязанностей неприлично, но оладьи вкусноты необыкновенной, и остановиться я не в силах .

Александр Иванович спрашивает, сколько времени я рабо­ таю в газете, почему не пошел в институт сразу после десяти­ летки, каким видом спорта занимаюсь... Словом, пока что ин­ тервью берет он. А я только разглядываю Александра Ивано­ вича .

Коренев среднего роста, у него широченные плечи, длинные жилистые руки. Лицо крупное. Светлые веселые глаза часто щурятся, можно подумать, что Александр Иванович близорук .

Он мне очень нравится. В Кореневе нет ничего «чемпионско­ го» — ни могучего квадратного подбородка, ни подчеркнутой значительности манер. Простой, обходительный, очень крепкий человек. Вот и все .

Разделавшись с оладьями и медом, мы возвращаемся на­ конец в комнату Александра Ивановича и усаживаемся на диване .

Теперь самое время задавать ему вопросы, но я чувствую, что в голове у меня не осталось ни одной путевой мысли. Надо ли удивляться? Мне всего восемнадцать. Первый раз в жизни удалось встретиться с таким человеком. Я растерялся, я просто покорен его обаянием .

Надо спрашивать, надо делать дело, я же пришел брать интервью, а не в гости.. .

В зеленоватом аквариуме плавно маневрируют пучеглазые рыбешки. Кажется, даже они смеются надо мной .

— Ну что ж, Анатолий, спрашивай, а то через полчаса мне надо будет уйти. В твоем распоряжении тридцать минут. Давай!

— Вы меня совсем сбили, — беспомощно лопочу я, — может быть, Александр Иванович, вы сами расскажете... О главном, понимаете, о том, что вы считаете самым — самым важным для боксера. А?

Коренев смотрит сначала на рыбок, потом — на перчатки, висящие на стене, на заграничные журналы, сложенные на столе, и говорит:

— Вот если б ты сумел записать мой рассказ об одной давней, очень давней встрече, Толя, это и был бы, наверно, раз­ говор о самом главном. Ты знаешь, кому принадлежал тысяча девятьсот тридцать шестой год?

— В каком смысле, Александр Иванович, принадлежал?

— Тридцать шестой год во всех смыслах принадлежал Испании. Сначала Мадрид, потом вся страна поднялась тогда против фашизма. Отчаянная была борьба .

Мы в то время в мальчишках еще ходили. А мальчишкам, как известно, положено гонять мяч, резаться в лапту, играть в разбойников. Ну, что там еще? Я уже позабыл. Но в тот год мы больше всего интересовались делами Валенсии и Бильбао, событиями в Астурии и на Гвадалахаре. Мы каждый день чи­ тали газеты. За карту Испании крупного масштаба я не заду­ мываясь отдал коньки .

Боевые действия Интернациональной бригады — была та­ кая бригада, в ней дрались коммунисты со всего света — сво­ дили нас буквально с ума. Веришь, мы готовы были пешком рвануть за Пиренеи. Мы мечтали скорее вырасти, чтобы по­ ехать в Испанию драться! Драться за свободу народа, который гордо сказал тогда: «Лучше умереть стоя, чем жить на коле­ нях» .

Рассказывал Александр Иванович ровным, спокойным го­ лосом, но я видел, как его тяжелые большие ладони медленно сжимаются в кулаки. Видел, как белеют косточки на пальцах .

Не дай бог принять прямой удар такого кулака, не защищенно­ го боксерской перчаткой.. .

— Когда там стало совсем трудно, испанских ребятишек ре­ шили эвакуировать подальше от войны. Многие тогда приехали в Советский Союз. Помню, как мы встречали республиканских детей. Маленькие испанцы, черноволосые, темноглазые, велико­ лепно держались. Ты пойми обстановку: они хотели драться вместе с большими, но им велели ехать в СССР, и они поехали .

Мы им сочувствовали .

Понемногу ребята-испанцы привыкли к нам. Они учились в наших школах, играли с нами в футбол-кстати сказать, отлич­ но играли, — отдыхали в Артеке. Мы вместе мечтали стать лет­ чиками — такими, как Чкалов, и капитанами -такими, как Воронин. Словом, мы жили одной семьей. И вот однажды ка­ лендарь соревнований свел меня на ринге с Рокэ Гидеза .

Коренев снова смотрит на рыбок, потом на перчатки, вися­ щие над нашими головами. Кулаки его разжались. Большие, тяжелые руки мирно лежат на коленях. Глаза прищурены. Мне кажется, что Александр Иванович прислушивается к чему-то .

— Рокэ был ниже меня и на год моложе, и весил он мень­ ше, наверно, килограммов на пять .

Мы пожали, как положено, друг другу руки и начали бой .

Рокэ энергично атаковал, я защищался. Сначала я замечал только черные перчатки и быстрые, отрывистые движения его рук. Конечно, я видел и красные трусы, и широкие плечи Рокэ, и его наклоненную курчавую голову, но это были вообще трусы, вообще плечи, вообще голова... Если ты никогда не дрался на ринге, тебе, наверно, не понять этого состояния. Так всегда бы­ вает: до какого-то момента перед тобой противник вообще, потом ты начинаешь оценивать партнера.

И тогда понимаешь:

левая у него слабей, голову он держит слишком низко; ты за­ мечаешь капельки пота, проступившие у него на лбу, и раду­ ешься — значит, он устал; ты слышишь: дыхание его стало короче и снова радуешься — чем труднее противнику, тем лег­ че тебе. Теперь очень важно схватить момент, выбрать точку поражения и бить, бить всем весом, всей силой, всей яростью души. Если ты правильно оценил противника, если ни в чем не ошибся, будь уверен — победа придет. Обязательно придет .

Александр Иванович замолкает, смотрит на перчатки," ви­ сящие на стене, чуть-чуть улыбается каким-то своим мыслям и продолжает:

— В середине второго раунда я понял: Рокэ плохо закры­ вает подбородок; сближаясь, спешит бить по корпусу и, сам того не замечая, раскрывается .

«Крюк правой собьет его с ног, — подумал я, — непременно собьет». И тут я увидел глаза Рокэ. Черные, блестящие глаза отчаянного человека. Про глаза много написано: и зеркало ду­ ши, и вообще... Не буду повторять затрепанные, чужие слова .

Боюсь. Скажу коротко: Рокэ глядел на меня глазами Испа­ нии — страдающими, гордыми, но непокоримыми.. .

И я понял: у меня никогда не хватит мужества нокаутиро­ вать Рокэ. Силы — хватит, мужества — никогда.. .

Встречный взгляд в бою — не длиннее выстрела. И все же:

если я прочел яростное страдание в лице Рокэ, то и он успел заметить мое колебание .

И сразу же Рокэ отскочил в дальний угол ринга, опустил перчатки и закричал что-то гневное, обжигающе злое. Судья остановил бой.

Мне перевели слова Рокэ:

«Зачем ты раскрылся?! Ты сильней, нокаутируй меня! Не смей раскрываться нарочно! Честный бой! Пусть бой будет че­ стный...»

И все испанцы закричали с трибун:

«Ла луча онрада! Честный бой! Фуэра! Позор!..»

«Ты понял? - спросил меня судья. — Ты понял, что они кричат?»

«Понял, - сказал я, — но я вовсе не нарочно раскрылся, так вышло» .

«Бой!» — крикнул судья и отскочил от нас. Мы снова сошлись .

Легкая тень проскальзывает по лицу Александра Ивановича и сразу же исчезает.

Он снова спокоен, приветлив, снова чутьчуть улыбается, одними губами:

Мы дрались как черти, и я проиграл встречу. Рокэ нокаутировал меня на последней секунде схватки. Между прочим, это был единственный нокаут за всю мою спортивную жизнь .

Потом мы встречались еще. Выигрывал и я, выигрывал и Рокэ, но только по очкам .

Александр Иванович снимает со стены пузатые боксерские перчатки и говорит:

— Эти перчатки Рокэ подарил мне после войны. Читай .

На левой перчатке выцарапано ровными печатными буквами:

«Честный бой — честная победа. Саше — Рокэ» .

— Рокэ давно уже не выходит на ринг. В войну он потерял руку. Он был летчиком пикирующего бомбардировщика «Пе-два». И руку потерял в честном воздушном бою. Вот и всё .

Больше я уже ничего не успею рассказать. Мне пора уходить .

Мы прощаемся .

И снова я иду по бульвару .

Утро по-прежнему синее-синее. Солнце, расколовшись на миллионы ослепительных зайчиков, подрагивает в окнах домов, отражается в хромированных ободках автомобильных фар, оно успело высушить росу на листьях и во всю свою неиссякаемую силу греет влажную, зеленую землю .

Москва .

Историю эту придется начать с середины. Пожалуйста, извините меня, но так будет лучше. И наберитесь тер­ пения .

На днях я зашел в аптеку. Надо было купить зубную пасту, лезвия, новую мыльницу — я собирался в оче­ редную командировку. Аптека была как аптека — пахло лекарствами, у прилавков толпился народ .

Раздумывая, какая паста лучше — польская, китайская или наша собственная, — я вдруг заметил на прилавке коробочку с фитином .

Вы знаете, что такое фитин?

Я тоже толком не знаю. В одном можно не сомневаться:

фитин — лекарство. Могу еще сказать, что фитин — лекарство пожилое, оно существовало задолго до того, как появились ви­ тамины. Это я точно помню .

И вот, взглянув на аккуратные белые коробочки с голубой надписью «ФИТИН», я пришел почему-то в отличное расположение духа и все время пытался вспомнить, откуда мне известно это название, что оно напоминает .

С пастой «Санит», лезвиями «Спутник» и флаконом одеколона «Весна» в карманах я ушел из аптеки. А в голове засел этот чертов фитин. По улицам спешили люди, не прерывался поток машин, в высоком ясном небе оставил свой росчерк стре­ лочка-самолет, но все это почти не доходило до моего сознания .

В голове поселился фитин, он буйствовал и распевал: «Фи-тин, фи-тин, фи-фи-фи-тин, тин, тин...»

Так продолжалось добрых два часа. Наконец я вспомнил, откуда мне известно это название .

Давно, еще до войны, мы жили в большом, шумном доме .

Дом был обыкновенный, таких в Москве сколько угодно, пяти­ этажный, с гулким темноватым двором. Усилиями несовершен­ нолетних жильцов во дворе удалось соорудить волейбольную площадку, а для самых маленьких — «пятачок» с песочником .

Оттого, что двор был тесен, ребячье население нашего дома ка­ залось особенно многочисленным .

Теперь я уже плохо помню, кто в какой квартире жил, у кого какая была кличка, кто куда девался потом... Впрочем, по­ забыл я не всех. Знаю, что Сенька из седьмой квартиры, имено­ вавшийся почему-то «Мыло», стал в войну полковником, коман­ довал танковой дивизией и прославился под Берлином. Знаю, что Жердяй — самый длинный мальчишка в доме — работает теперь на ЗИЛе, у него две дочки, одна уже в институте, а Булка — Машка снимается в кино. Раньше она играла симпа­ тичных девочек, но теперь переключилась на роли скандальных соседок .

Так вот, жил в нашем доме один удивительный паренек .

Звали его, кажется, Колей. Окна его квартиры были угловые, на первом этаже. Это я совершенно точно помню. Был Коля лет на десять моложе меня и моих дружков. Так что понятно судьба его не очень нас занимала. Запомнилось только: целыми днями Коля бродил по двору, подбирал разные тяжелые пред­ меты — обрезки водопроводных труб, камни, старый лом — и с непонятным упорством «жал» и «толкал» над головой всю эту ржавую дрянь .

Сначала его прозвали Чемпионом, но кличка не привилась .

Виновата была Колина бабушка.

Три раза в день она распахи­ вала окно настежь и кричала на весь двор заполошным, против­ ным голосом:

— Коля! Фитин принимать! Коля, фи-и-и-тин!

Худой, усыпанный веснушками, ушастый Коля безропотно бросал наземь очередную трубу и брел домой принимать зага­ дочный фитин .

Мы его спрашивали:

— Для чего ты принимаешь этот фитин?

Он отвечал хмуро:

— Чтобы было здоровье, — и уходил насупившись, глядя себе под ноги .

Так его и прозвали — Фитин .

Вот откуда мне было известно это лекарство, вот какую ста­ рину оно вдруг напомнило. Сколько же лет прошло с тех пор?

Двадцать? Пожалуй, даже чуточку больше.. .

Вспомнив наконец, откуда мне знаком фитин, я думал, что сразу же позабуду о нем PI успокоюсь, но не тут-то было.

Фитин, поселившись в голове, продолжал петь на разные голоса:

«Фи-тин, фи-тин, фи-фи-фи-фи-тин» .

С ним не было никакого сладу .

И тогда я решил отправиться по старому адресу и узнать, что стало с живым Фитином. Для чего мне это понадобилось, не знаю, но, приняв однажды решение, я уже не мог отказаться от этой затеи .

За минувшие годы наш бывший дом, как ни странно, не постарел. Напротив, он выглядел даже лучше, чем прежде. Его надстроили, во дворе снесли дровяные сараи, нашли место для 8 Дороге нет конца маленького скверика. Вместо волейбольной площадки, повинуясь моде, соорудили баскетбольную, поставили стол для пингпонга, а там, где был «пятачок», возвели целый игровой городок для малышей.. .

Раздумывая, как бы поделикатней справиться о Фитине (я ведь и фамилии его не знал), я постоял в воротах, поглядел на все новшества и, не придумав ничего путного, пошел в глубь двора .

Мне повезло. На лавочке сидел очень старый человек. Я ско­ рее угадал, чем узнал в нем нашего бывшего дворника Алек­ сандра .

— Здравствуйте, дедушка Александр! — сказал я .

— Здравствуй, здравствуй, коль не шутишь, — ответил старичок .

- Не узнаёте?

- Почему не узнаю? Елены Яковлевны сынок? Стало быть — Толька. Свободно узнал. И могу напомнить, как я тебя метлой с сарая ссаживал. Запамятовал? А я помню. Вы тогда с Жердяем заспорили, кто, стало быть, без парашюта вниз сига­ нет... А еще собака у тебя была. Кличка ей... погоди, погоди, сейчас объявлю... Стало быть, кличка ей — Булек!.. Дедушка Ликсандр все помнит. Будь уверен. Руки — на пенсии, а голова, извиняюсь, пока еще работает .

Старик засмеялся тихим, булькающим смехом, а я, воспользовавшись паузой, приступил к расспросам .

Через пять минут мне стало известно, что Фитина действи­ тельно зовут Николаем, что фамилия его Понсов, что лет десять назад он переехал в другой район.

Чем занимается Фитин, де­ душка Александр не знал, но с удовольствием сообщил мне:

- А вымахал Колька что телеграфный столб! И здорову­ щий, холера, сверх всякой человеческой возможности. Бона, видишь, у ворот тумбы стоят? Когда двор оборудовали, — не сойти мне с этого места — этакую дуру он один на собственной хребтине перетащил.. .

У меня ужасный характер: втемяшится что-нибудь в голову — ночей спать не буду, пешком сто километров отмахаю, но не успокоюсь до тех пор, пока не докопаюсь до корня. И на этот раз я не мог остановиться, не разыскав бывшего Фитина, не узнав о судьбе Николая Понсова .

Не стану рассказывать, как он был удивлен моим посещением, как мы, можно сказать, заново знакомились с Колей .

Интереснее поведать его историю .

— Мне было лет шесть или семь, — рассказывал Коля, — когда я в первый раз в жизни увидел настоящего штангиста .

Кажется, это случилось в цирке. Штангист совершенно покорил мое воображение: это был не человек, а гора живых мускулов .

Он швырял двухпудовые гири, как будто это были не гири, а резиновые мячики. Потом он взялся за штангу — рвал ее, толкал, жал... Звенели никелированные цирковые блины, музыка играла туш... Словом, возвратясь домой, я тут же стащил дедову палку, навесил на нее два чемодана и начал трениро­ ваться. Сначала грохнулся один чемодан, потом я сам полетел на пол, потом палка неизвестно почему зацепилась за ходики.. .

В итоге я заработал от отца превеликую баню .

Слушая Колю, я представлял себе маленького, худенького мальчугана со встрепанной головой и злющими глазами... Ка­ кие еще могут быть глаза у человека, который собрался совершить подвиг и вместо благодарности получил вливание с соот­ ветствующего конца? Ясно — злые .

— Но никакая баня не могла уже меня остановить. Я хотел быть таким, как тот человек из цирка. Я поднимал все, что попадалось под руку. Кто-то сказал мне тогда, что штангисту мало иметь крепкие руки, ему нужны еще и хорошо развитые ноги. Я начал делать приседания. Сколько раз вы можете присесть? — спросил меня Коля .

— Не знаю, — сказал я. — Наверно, раз пятьдесят .

— Ну вот, — обрадовался он, — а я каждый день делал по сто приседаний! Понимаете, сто! И ни одного раза меньше!

Бывало, ноги подкашивались и коленки дрожали, но я при­ седал.. .

— И долго это продолжалось?

— Что продолжалось? — не понял Коля .

— Такая тренировка .

— В общем и целом — вот уже больше двадцати лет .

Я даже присвистнул от удивления, — Конечно, я уже давно не «дикарь» — занимаюсь в сек­ ции, как все нормальные люди .

— Сколько же труда вы потратили, Коля? — невольно, переходя вдруг на «вы», спросил я .

— Это можно, если хотите, подсчитать, — сказал Коля. Он взял карандаш и листок бумаги. — Двадцать лет — это семь ты­ сяч триста дней. Для удобства округлим и будем считать ровно семь тысяч. Значит, всего было выполнено семьсот тысяч при­ седаний. За двадцать лет мой вес изменился, ну, скажем, от со­ рока до восьмидесяти килограммов. Значит, средний вес можно принять за шестьдесят килограммов. Грубо можно считать, что во время каждого приседания вес выжимается на высоту одного метра. Тогда работа, затраченная на приседания, составит:

шестьдесят, помноженное на семьсот тысяч, — сорок два мил¬ лиона килограммометров .

Теперь подсчитаем работу, затраченную на толкание тяже­ стей. В среднем ежедневно поднималась примерно одна тонна на высоту около двух метров. Умножим вес на расстояние и на дни. Одну тысячу на две и на семь тысяч. Это даст четырна­ дцать миллионов килограммометров. Сложим сорок два и че­ тырнадцать миллионов, получим пятьдесят шесть миллионов килограммометров .

Коля задумался .

Меня эти пятьдесят шесть миллионов совершенно ошело­ мили .

— Жаль, нельзя всю эту работу саккумулировать в одном толчке, — сказал Коля. — Представляете эффект: подходишь, берешь самолет «АН-десять» за ногу и забрасываешь на высоту в один километр... Здорово?!

— Слушайте, Коля, но как у вас хватило терпения, выдержки, упорства и всего прочего? Двадцать лет, каждый день, без пропусков, без выходных, без скидок?

— Бабушка, пока жива была, говорила, что это у меня от фитина. Она меня с детства кормила такими паршивыми пилю­ лями и все приговаривала: «Фитин, Колюня, для здоровья очень пользительный. Первое лекарство. Прими фитинчику...» Ну, я принимал — куда денешься. Ненавидел этот фитин, но глотал .

Вот и выработалась, видно, система — три раза в день думать о здоровье.. .

Коля посмотрел на часы. Я понял — пора уходить .

Мы попрощались .

А через неделю я узнал из спортивной газеты, что заслу­ женный мастер спорта Николай Понсов улетел в Вену. Там на­ чинались международные встречи штангистов. И как я радо­ вался, узнав, что фитин помог Коле в третий раз завоевать звание рекордсмена Европы в полутяжелом весе!

Адлер .

Карл Августович Томбу прожил уди­ вительную, полную радостей и тревог спортивную жизнь. Свою первую пяти­ десятикилометровую велогонку на шоссе он выиграл ровно сорок лет назад .

И с этого дня имя его не сходило со страниц мировой спортивной прессы .

«Черпая молния» — называли его французы, «Эстонское чудо» — окрестили его шведы, «Король финиша» — величали его итальянцы, «Человек-смерч», «Загадочный Карл», «Победитель чемпионов», «Ракета Томбу» — звучные прозвища волочились за ним длиннейшим шлейфом .

В двадцать лет он был неожиданным открытием, печальным — для врагов, радостным — для друзей. В тридцать он продолжал блистать на крупнейших соревнованиях, вызывая ужас врагов и неуемный восторг почитателей, В сорок Карл Томбу заинтересовал врачей .

«У этого человека аномальное сердце. Сердце его не знает износа», — писал в спортивной газете солидный норвежский медик. Ему вторил коллега из Англии: «Полагаю, что организм известного спортсмена, многократного чемпиона и рекордсмена в области велосипедных гонок Карла Томбу, заслуживает специального, весьма тщательного изучения. Практика спортивной медицины вряд ли знает хотя бы еще один случай столь необык­ новенной устойчивости сердечно-сосудистой, мышечной и нервной системы человека...»

И сразу же шумливая спортивная печать захлебнулась по­ током новых крикливых заголовков: «Стальное сердце», «Неста­ реющий Карл», «Секрет вечной молодости», «Томбу под рент­ геном. Никаких изменений!»

Летом Карлу Августовичу исполнилось пятьдесят. Он продолжал участвовать в соревнованиях, продолжал побеждать .

Но он старел .

И первыми поняли это его друзья. Нет-нет, выиграть у Томбу пятидесятикилометровую дистанцию было все еще не так просто, на финишном броске он оставался непревзойденным, но в последние годы Томбу все больше стал заниматься с мальчишками из спортшколы. И это был верный признак .

Заслуженный мастер спорта, заслуженный тренер страны, многократный чемпион, «ракета Томбу» готовил себе смену .

Ему исполнилось пятьдесят пять лет. Он только что закончил свой сороковой спортивный сезон и приехал отдыхать в Сочи .

Высокий, длиннорукий, чуточку сутулый, Томбу бродил по набережной, поднимался на Ахун, заплывал далеко в море. Его узнавали на улицах, ему улыбались совершенно незнакомые люди, хорошенькие девочки просили у Карла Августовича авто­ графы, мальчишки считали за честь поправить ему туплекс, ко­ гда Томбу садился на велосипед .

Испытание славой — тяжелое испытание — Карл Августович выдерживал великолепно: он скромно кланялся людям, дарившим ему внимание, он шутил с девочками, клянчившими автографы, здоровался за руку со своими постоянными секундантами-мальчишками .

В начале октября он получил письмо из Москвы в офици­ альном конверте. На голубом бланке, украшенном эмблемой спортивного общества «Крылья», было напечатано постановле­ ние Центрального совета .

«В ознаменование заслуг заслуженного мастера спорта и в связи с сорокалетием спортивной деятельности К. А. Томбу

Центральный совет общества «Крылья» постановляет:

Учредить Большой Золотой приз имени Томбу. Приз этот будет разыгрываться впредь ежегодно на дистанции в пятьде­ сят километров...»

В конверт было вложено еще и письмо от старейшего друга Томбу, в прошлом заслуженного велогонщика Платона Мукомолова, возглавлявшего ныне велосипедную секцию «Крыльев» .

Платон сердечно поздравлял Карла. Особенно он подчерки­ вал, что приз имени здравствующего мастера спорта — редкость необычайная.

Честно признавался, что «если уж не кривить душой, а быть совсем-совсем откровенным, то должен покаяться:

завидую я тебе, Карл, завидую. Можешь казнить, можешь миловать — дело твое, а я вот распахнул душу и даже умилился...»

В самом же конце письма говорилось: «Было бы здорово, если б ты мог прибыть на розыгрыш приза в Москву. Гонка на­ значена на середину октября. Время, конечно, для велосипед­ ных соревнований паршивое. Но тут уж ничего не поделаешь .

Сам виноват — никто тебя не заставлял выигрывать свою пер­ вую золотую медаль 15 октября 1922 года в знаменитой Неапольской свалке. Факт этот стал ныне историческим, а, как известно, историю «улучшать» не рекомендуется» .

На другой день Карл Августович послал в Центральный совет спортивного общества «Крылья» такую телеграмму:

«ДО ГЛУБИНЫ ДУШИ ТРОНУТ ВАШИМ ВНИМАНИЕМ, БЛА­

ГОДАРЮ ЗА ВЫСОКУЮ ЧЕСТЬ, ПРОШУ ДОПУСТИТЬ К УЧАСТИЮ В РОЗЫГРЫШЕ БОЛЬШОГО ЗОЛОТОГО ПРИЗА .

Карл Томбу», Телеграмма наделала шуму .

Грузный, давно утративший спортивную форму Мукомолов высказался со свойственной ему прямотой и резкостью:

— Не ждал. Прямо скажу — не ждал. Приехать, поприсутствовать, поздравить победителя — это нормально, это правильно. А самому за свой, так сказать, именной приз гоняться.. .

Некрасиво... Или жадность его заела? Не ждал.. .

Глава судейской коллегии Ной Гурамишвили тоже был удивлен .

— Понимаешь, формально, юридически, какие могут быть возражения? Никаких. Приз разыгрывается среди мастеров, понимаешь. Он кто — мастер? Мастер. Может участвовать? Mo­ жет. Подчеркиваю: юридически — может. С точки зрения, понимаешь, этической — некрасиво, но формально — бесспорно .

Так, или примерно так, думали все «старики» .

И только Шершнев, сильнейший мастер шоссейных гонок, не согласился со «стариками» .

— Эх люди, люди! Мелко плаваете! Неужели ж вы не по­ нимаете: может быть, в последний раз решил Карл Августович выйти на соревнование. Лебединая это его песня. Пока никто в мире еще не выигрывал приз своего собственного имени. А он надеется. Ведь сорок лет побеждал. Сорок... Такого тоже еще никогда не было и вряд ли когда-нибудь будет .

Шершнева уважали. Павел Михайлович Шершнев был не только сильным и выносливым человеком, носителем многих спортивных званий и титулов, - он отличался еще широтой натуры и настоящей доброжелательностью к людям .

Велосипедисты помнили, как в одной из труднейших гонок он отдал запасную трубку молодому гонщику, заколовшемуся третий раз за десять километров до финиша .

Ему говорили:

— Ты с ума сошел. Это же соревнования, а не богадельня!

— Так он же молодой, зеленый еще — жалко .

И видно было, что Шершневу на самом деле жаль незадачливого парня. И каждый понимал, что Шершнев, отдавая запас­ ную трубку, вовсе не думал о том, кому он вручает шанс на победу: одноклубнику или «противнику». Он просто помогал человеку, попавшему в беду .

Перед гонкой к Шершневу подошел Валерий Темницкий:

— Слушай, Паша, ты как думаешь, кто выиграет?

— Стеценко, пожалуй, или Сергей Мукомолов.. .

— А кто, по-твоему, должен выиграть?

— Должен?

— Да .

— Ты хочешь сказать — Карл.. .

— Именно .

— Может быть... может быть.. .

— А точнее?

— Стеценко поймет тебя, Валерий Муканов тоже поймет и Зарьян поймет, я уже понял. Но Сережка Мукомолов — нико­ гда. Вылитый папаша. Никогда не поймет.. .

— Хорошо, но мы: Стеценко, Муканов, Зарьян, ты и я, что ж, мы впятером не сумеем объяснить ему?

— А если Карл догадается? Ты представляешь, что будет тогда?

— Не должен догадаться, Паша, ни в коем случае не дол­ жен .

— А ребята?

— Ребята — как мы .

— Ну, тогда все .

— Все!

Сорок шесть гонщиков впервые берут старт пятидесятики­ лометровой гонки на Большой Золотой приз имени Карла Томбу .

Черное блестящее шоссе. Холодный боковой ветер. Мелкими зарядами взрывается редкий дождик. На синих мотоциклах — четыре краснолицых старшины милиции: они сопровождают гонщиков. На зеленом мотоцикле — судья на дистанции .

Через каждые два километра — контрольные посты. На двена­ дцатом посту красная пирамидка с флажком: поворот .

И снова скользкое шоссе, хмурое осеннее небо, пожелтевший лес — случайные свидетели велосипедной баталии, и там, далеко-далеко за подъемом-тягуном, — белая ленточка финиша и красный столик, и на нем Большой Золотой приз имени Карла Томбу: сияющая фигура велосипедиста, низко пригнувшегося к рулю, на зеленой, словно волна, малахитовой подставке. Под­ ставка массивная. В нее врезана пока еще совершенно гладкая пластина. С годами на бронзе появится длинный столбик имен .

Сегодня будет выгравировано первое имя .

Чье?

Главные претенденты ясны: Стеценко, Сергей Мукомолов, Шершнев, Темницкий, сам Карл Августович Томбу, Муканов и Зарьян .

Но кто же все-таки будет победителем?

Об этом говорить еще рано .

Победитель в общей группе лидеров повернул вокруг тум­ бочки с флажком, он нажимает на педали, набирая скорость .

Группа лидеров идет плотно .

Первым, расплескивая мелкие лужицы, отворачивая голову от ветра, несется Валерий Темницкий, «на колесе» у него сидит Сергей Мукомолов, вплотную за ним следуют Зарьян, Муканов, Шершнев; Томбу и Стеценко чуточку приотстали .

Исхлестанное ветром кирпично-красное лицо Шершнева .

Плотно сжатые губы. Настороженные, прищуренные глаза.. .

Низко опущенная голова Зарьяна. Напруженные руки. Лицо забрызгано грязью. Хитроватый, чуть скошенный взгляд.. .

Грузная посадка Мукомолова-младшего. Ноги, словно могучие шатуны, раскачивающие педали. Промокшая до черноты желтая шерстяная рубашка. Чуть приоткрытый рот.. .

Идет шоссейная гонка. Исчезают километры под невесомыми капроновыми трубками велосипедных колес, расстояние до фи­ ниша делается все короче. На предельном режиме работают сердечные моторы; гонщики настороже: кто-то должен решить­ ся, кто-то должен вот-вот пойти на отрыв .

Вместе идти легче. Валерий Темницкий, лидирующий груп­ пу, как наконечник стрелы, рассекает воздух. Но так не может продолжаться долго. И нельзя всем сразу порвать одну финиш­ ную ленточку .

Мукомолов чуточку прибавляет темп и едва заметным дви­ жением руля отводит свою машину влево.. .

И сразу же Шершнев встает на педалях и резким коротким броском достает Мукомолова .

Мукомолов видит его красное, припухшее на ветру лицо со­ всем близко. Мукомолов косит глазом вправо — рядом оказы­ вается Зарьян .

Валерий Темницкий, на секунду только обернувшись назад, мгновенно оценивает обстановку и без борьбы выпускает вперед Муканова .

Гонку ведет теперь Муканов, у него «на колесе» — Темниц­ кий; зажатый Шершневым и Зарьяном, следует за ними Сергей Мукомолов .

К главной пятерке подтягиваются Карл Томбу и Стеценко .

А за Стеценко держится кто-то в красной, заляпанной грязью рубашке .

«Кто это?» — думает Шершнев и не может узнать .

«Армеец? — думает Зарьян и тоже не узнает гонщика. — Ну-ну, пусть тянется...»

Мукомолов выжидает .

Шершнев тоже выжидает .

И Зарьян выжидает .

Перед началом подъема резко увеличивает темп Стеценко .

Он обходит Шершнева, Темницкого, Муканова - "на колесе" у него Карл Томбу .

Вперед!

Мукомолов пытается встать вслед Томбу, но слева Шершнев, справа — Зарьян, впереди — Темницкий. Клещи. Шоссе мок­ рое. Резко накренять машину и отжимать Шершнева рискованно — занесет .

Мукомолов бледнеет от злости .

Шершнев еле заметно улыбается .

Зарьян хитровато жмурится .

Вперед уходит Стеценко, за ним — Томбу, за Томбу — крас­ ная рубашка.. .

Надо ли говорить, что в гору подниматься трудно? А если позади остались сорок пять отработанных километров, если ве­ тер усилился, если мокрая пленка, подернувшая асфальт, так и норовит вынести тебя в кювет, если дождь обдает изнуряющим душем... Тогда? Тогда еще труднее .

Стеценко приподнимается на педалях. Помогает себе весом .

«Зря, — думает Томбу, — рановато, дорогой, напрасно нервничаешь» .

«Через сто метров ты начнешь финишировать, — думает Стеценко, — ты обойдешь меня коротким, резким броском. Это будет красиво. Молодец, Карл. Ты действительно железный.. .

Все хорошо, все хорошо, все хорошо, все хорошо...»

Впереди показались флаги. Впереди белеет ленточка фини­ ша. Там люди, там оркестр, приготовившийся встретить победи­ теля, там красный столик с Большим Золотым призом .

Томбу начинает рывок. Низко склонившись к рулю, он энергично прибавляет скорость. Стеценко тоже прибавляет .

Какое-то время они идут точно рядом. Стеценко косится на Карла. Тот весь поджался, весь устремился вперед. Карл ухо­ дит. Ему вовсе не легко оторваться от Стеценко, но он уходит медленно и упорно .

«Хорошо, хорошо, — говорит себе Стеценко, усталыми глазами разглядывая широкую спину Томбу, — хорошо, Карл, очень хорошо» .

Он даже не сразу понимает, что происходит в следующее мгновение. Перед ним вырастает еще одна спина. Красная. Гон­ щик в армейской форме достает Карла. Достает в таком неве­ роятном, в таком отчаянном броске, что у Стеценко холодеют пальцы рук .

Поздно! Этому красному дьяволу помешать уже невоз­ можно.. .

«Кто это? Кто?» — думает Стеценко, хотя теперь это совершенно неважно .

Финишная лента захлестывается на красной рубашке ар­ мейца .

Следом, проиграв меньше метра, проносится через линию финиша Томбу, с просветом в десять метров заканчивает ди­ станцию Стеценко. За ним пролетают прямо в руки публики Шершнев, Сергей Мукомолов, Муканов, Зарьян.. .

Но все это уже не имеет никакого значения. Приз — один .

Приз получает первый. Первый — Виктор Ильиченко, представитель Центрального спортивного клуба армии .

Виктору двадцать лет. Это его первая большая победа. Он ликует. Он же ничего не знал. Его качают. Его тащат куда-то на руках. И сам Карл Августович Томбу целует его, потного, грязного и счастливого.. .

Сочи — Таллин .

Как это говорится: «Не было бы счастья, да несчастье помогло»? Вот так точно по пословице я и познакомился с доктором Златопольским. Ехал по трассе Москва Симферополь, где-то за Харьковом высунулся из машины и тут же был наказан: какая-то гадость влетела в глаз. Глаз сразу же вздулся, заслезился, перестал видеть. Пришлось остановиться и искать врача .

Мне охотно указали на маленький аккуратный домик в виш­ невом садочке и пояснили:

— Вот тут наш доктор Иосиф Наумович Златопольский и проживает. Стучитесь смело, выходных у него не бывает. Приходи в ночь, приходи за полночь — доктор никогда не откажет .

Я постучал и сразу же услышал:

— Да-да-да! Входите! Что там у вас — пожар, жена рожает или ребенок объелся?. .

Обескураженный, я остановился в передней. Посреди этой маленькой чистой комнатки сидел здоровенный одноглазый кот .

Кот смотрел на меня не то сочувственно, не то подозрительно.. .

Откуда-то из глубины дома снова донесся докторский голос:

— Ну, и что будет дальше? Вам нравится там стоять и играть в молчанку? Я же сказал — идите сюда вместе с вашей хворобой. Что у вас?

Я сказал:

— У меня это... словом, глаз у меня, — и шагнул в комнату .

Толстый, гладко выбритый краснолицый человек лежал на диване.

Он посмотрел на меня так быстро, словно выстрелил, и сказал совсем другим, нестрогим и неворчливым голосом:

— Здравствуйте. Вам тоже повезло: у вас глаз, а у меня, извините, радикулит разыгрался. Но ничего. Сейчас я вам «вправлю» ваш глазик на место, и тогда будет один — ноль в вашу пользу .

Кряхтя и охая, доктор поднялся с дивана и принялся «вправлять» мой глаз. Так мы и познакомились .

Вот вы можете мне объяснить, почему это так в жизни бы­ вает: одному дано столько — на троих бы хватило, а другому — пшик?.. Э-э-э, на потолок смотрите. Так-так-так. Сейчас мы вытащим этого зверя... Ей-богу, вы специалист, вы крупный специалист. Комара вам было мало, по-моему, вы схватили це­ лую ворону в глаз.. .

Но не в этом дело .

Вы Чехова читали?.. Любите? Очень хорошо! Так вот, я всю жизнь — а мне, между прочим, шестьдесят уже было! — зави­ дую Антону Павловичу Чехову. Не Пушкину, не Гоголю, не Толстому, а именно Чехову.. .

Посмотрите, влево. Так. Теперь — вниз. Теперь — вверх .

Все. Подержите эту ватку. Только не трите. Это же глаз, а не форточка!

Так почему я завидую именно Чехову?

Начнем с того, что мы с ним в некотором роде коллеги .

Чехов был хорошим медиком. Это известно. Он отдавал своим пациентам не только знания и время, но, простите меня за громкое слово, он расходовал на них свою замечательную душу .

И это тоже известно, это биографический факт! А вот вы думали когда-нибудь о том, сколько Чехов брал со своих больных?

То-то! Я прочитал все, что написал Антон Павлович, все, вклю­ чая шесть томов писем, и пришел к выводу: из пятнадцати основных томов собрания сочинений не меньше десяти списано с пациентов! Ясно?

Сидите спокойно. Вы еще успеете проверить мою работу .

Я чиню с гарантией .

Так вот, я завидую Чехову. Ему было дано, дано — на троих. А мне не дано. Если б бог отпустил мне ну немного, скажем, десять процентов чеховского таланта, я бы уже напи­ сал, наверно, сорок томов. Ведь каждый день ко мне приходят люди. Вы думаете, они несут мне только свои болячки? Вы оши­ баетесь. У каждого своя душа, и своя забота, и, если хотите, своя история.. .

Теперь уберите вату и откройте глаз. Немножко режет? Так и должно быть. Сейчас мы выпьем чаю, за это время резь прой­ дет. Идите на кухню, поставьте чайник, возьмите в буфете стаканы и несите сюда.. .

Что вы смотрите на меня с удивлением? Я же болен. Я не­ медленно ложусь и продолжаю страдать радикулитом. Так по­ чему пациент не может подать мне стакан чаю? Я считаю — мо­ жет... Спасибо. Вы очень любезны .

Вы моего кота видели? Думаете, это обыкновенный одно­ глазый кот неизвестно какой породы? Ничего подобного! Триш­ ка не просто кот, Тришка — герой ненаписанной поэмы. Ну, в крайнем случае — повести. Вот что такое Тришка! Я говорю это совершенно серьезно .

У вас еще есть время — послушайте .

Два года назад приходит ко мне мальчик. Обыкновенный такой шустренький паренек, правда весь изодранный и исцара­ панный, но это же ребенок, так что не стоит и удивляться .

Я смотрю на пего и для шутки спрашиваю:

— Вы, молодой человек, случайно не укротитель тигров?

Что же, вы думаете, он мне отвечает?

— Нет, я не укротитель тигров. Я, наверно, бешеный и очень прошу вас, доктор, дайте мне справку с печатью.. .

Он бешеный, а я пиши справку!

Но не в этом дело .

Интересно же знать, почему он бешеный, во-первых, и для чего ему справка, во-вторых! Вы согласны?

Короче говоря... Вот видите, нет у меня художественного таланта, не дано. Только начал рассказывать и сразу перехожу к обобщениям. Ничего не сделаешь, я действительно не Чехов .

Короче говоря, через пятнадцать минут выясняется следую­ щая картина .

Володя Кострикин, ученик пятого класса «Б» первой желез­ нодорожной школы, шел после уроков домой. Около тупика он, Володя Кострикин, увидел Славку Недригайло, ученика шесто­ го класса «А» той же школы, и Ивана Коломийцева, ученика шестого класса «Б». Последние — Славка Недригайло и Иван Коломийцев — привязали к телеграфному столбу котенка и «расстреливали» его камнями .

Володя Кострикин подошел к Славке Недригайло и выра­ зил свое возмущение. Но Славка не только не прекратил изде­ вательства над котенком, а обругал еще Володю Кострикина совершенно неприличными словами.. .

Теперь, вы меня извините, я все же попытаюсь нарисовать эту картину .

На углу заброшенного тупика стоят три человека. Два — я имею в виду Недригайло и Коломийцева — здоровенные лобо­ трясы, а третий — я имею в виду Володю Кострикина — обыкновенный мальчик-шпингалет. Два здоровых парня терзают беспомощного котенка. Откуда в них взялось это остервене­ ние против живой души — вопрос особый. В данный момент мы его не касаемся. Что может сделать третий человек, я утверж­ даю: добрый, порядочный, словом, совершенно нормальный мальчик? Лезть в драку? Но ему явно не сладить с двумя боль­ шими парнями. Бежать за людьми? Но два балбеса успеют до­ конать живую котячью душу раньше, чем Володя кого-нибудь найдет .

И тогда Володя Кострикин, ученик пятого класса «Б» пер­ вой железнодорожной школы, подступив к Славе Недригайло, ученику шестого класса «А» той же школы, неожиданно ки­ дается на последнего и кусает его в живот .

Ивану Коломийцеву с трудом удается оторвать Володю Кострикина от живота Славки Недригайло, При этом Володя

Кострикин выкрикивает:

— Я бешеный! Я бешеный! Имейте в виду, я бешеный.. .

Юные кошачьи палачи впадают в панику и ретируются .

Володя отвязывает котенка, который, не разобрав, кто правый, кто виноватый, отчаянно царапается, и является ко мне .

Володя требует справку с печатью. Для чего? Он собирается отнести эту справку на эпидемиологическую станцию .

«И пусть им, гадам, вкатают по двадцать уколов. Будут тогда знать, фашисты, как над маленькими издеваться» .

На этом, так сказать, заканчивается первая глава .

Я думаю, что чай уже вскипел. Тащите-ка его сюда. Стакан чаю никогда не вредит, особенно за беседой. Тащите чай и прихватите вишневого варенья.. .

Вот спасибо!

А теперь слушайте вторую главу. Эта глава совсем короткая .

Мы идем с Володей к нему домой. В сарае в старом посылочном ящике ворочается и жалобно пищит изуродованный серенький котенок. Не понимаю, какое надо иметь сердце, чтобы так отделать живую тварь! Вы знаете, я был на войне — военным врачом, я видел много страшного. Но война — другое дело, на войне всегда убивают, а тут, просто так... Ну и что с того, пусть котенок, пусть зайчонок, пусть таракан, в конце концов... без всякого смысла... Не понимаю!

Два часа я, старый дурак, вожусь с котенком: вправляю ему лапы, бинтую голову. И мне не стыдно в этом признаться— все эти два часа я чуть не плачу .

Забегу вперед: из котенка вырос мой кривой Тришка. Воло­ дя мне его подарил потом .

Но это еще не все .

Дальше начинается третья глава .

Я звоню по телефону начальнику милиции майору товарищу Старовойтову. Рассказываю всю историю и прошу у него совета.

И что ж, вы думаете, я слышу? Я слышу буквально сле­ дующее:

— Дорогой Иосиф Наумович, уважаю ваши чувства, но не могу понять, чего вы от меня хотите. Привлечь мальчишек к ответственности? А по какой статье их привлекать? Понимаете, нет такой статьи. Вы, пожалуйста, не волнуйтесь. Согласен с вами — они негодяи, мелкие паршивые негодяи, но за это не судят, за это пороть надо. Да, да. Пороть! Ремнем по заднице .

Только не в милиции, а дома. Отец должен привлекать своей родительской властью. Как фамилии мальчишек? Недригайло и Коломийцев.. .

И тут майор товарищ Старовойтов делает длинную паузу .

— М-да! Недригайло — это плохо .

Я говорю, что это не просто плохо — это ужасно! Надо же подумать о будущем. Из такого мальчишки должен вырасти бандит, преступник.. .

— Не в этом смысле плохо, — перебивает меня майор то­ варищ Старовойтов. — Отец этого стервеца в исполкоме деятель .

Приходится сталкиваться по работе. Тяжелый человек. Если до него дойдет, у вашего Кострикина могут быть серьезные непри­ ятности .

Мои возражения разбиваются о железный довод начальника милиции .

— Ну хорошо, Иосиф Наумович, вы во всем правы. Допу­ стим. Но согласитесь, нападающая сторона — Кострикин. По­ думайте, если завтра все мальчишки начнут кусаться на ули­ цах... Вот то-то!

И следующая глава .

Мне, конечно, больше всех надо! Я иду в исполком. В конце концов, не могу же я бросить дело на половине. Что значит Недригайло-старший — деятель?! Нет, серьезно. Деятель — тем лучше. Должен иметь голову, раз деятель. Всё. Иду к нему .

Ну что вам сказать...

Когда я рассказал ему всю историю от начала до конца, он страшно разозлился:

— Распустили! Безобразие! На улице людей кусают!

Он еще долго кричал, но я не вмешивался. Я знаю, если человек по складу своего характера сангвиник, ему надо дать выпустить пар. Когда он успокоится, тогда можно разговари­ вать .

Так вот, когда Недригайло-старший выпустил весь запас па­ ра, он спросил совершенно нормальным голосом:

— А мальчишка-то на самом деле не опасный, то есть не бешеный?

— Кострикин не опасный. За это я вам, как врач, ручаюсь .

Опасный ваш сын, Недригайло Слава. Сегодня он устроил рас­ стрел котенка, а вы знаете, что он будет делать завтра? Вы можете сказать, что котенок — мелкий, случайный факт, тогда я спрошу вас: а какой крупный садист начинал сразу с больших акций? Не трудитесь вспоминать — таких не было! И подумай­ те еще об одном, товарищ Недригайло. Если этот факт, пусть мелкий и незначительный, станет достоянием общественного мнения, люди осудят не Кострикина, попадет вашему сыну и, вероятно, вам тоже, рикошетом .

— Что ж, по-вашему, надо делать, доктор?

— Во-первых, вы, отец, должны выпороть вашего стервеца, хорошенько выпороть, чтобы три дня сидеть не мог; во-вторых, после этого надо, видимо, его воспитывать. Впрочем, я врач, а не представитель власти. Посоветуйтесь с майором товарищем Старовойтовым, он человек опытный.. .

Ну, а теперь я должен вам сообщить эпилог всей этой истории .

В прошлое воскресенье Володя Кострикин занял на област­ ных соревнованиях по борьбе первое место среди мальчиков .

Почему вы делаете такие круглые глаза, чем вы удивлены?

По-моему, все закономерно, все в жизни взаимосвязано. Абсо­ лютно все .

В тот день, когда искалеченный Тришка пришел в себя, Во­ лодя мне вдруг заявил:

— Вы знаете, Иосиф Наумович, я решил тренироваться .

Я хочу стать самым сильным из всех ребят. Я буду бить этих гадов, которые не понимают слов. Что, они лучше фашистов?. .

Вообще, я против насилия, я сторонник разума, внушения, психотерапии — все это так, но в данном конкретном случае как я мог сказать мальчику «нет»?

Не мог. Я сказал «да». И не жалею .

Теперь вы понимаете, почему я завидую Чехову? Он бы написал обо всем этом так, как надо. И люди читали бы и плака­ ли и учились... А мне не дано. И тут уж, видно, ничего не сделать. Можно только пожалеть .

Ну вот, и глаз ваш прошел, и чайку попили. Случится еще раз в наших краях побывать, милости прошу — заходите, можно без мухи в глазу, можно просто так. Буду рад.. .

Белгород .

Нe жалей себя это са­ мая гордая, самая краси­ вая мудрость на земле .

М. Горький Все было безнадежно плохо в этот день .

Утром, собираясь на работу, отец без лишних слов заявил:

— Если ты еще раз полезешь в телевизор, Сенька, — держись! Выпорю. Не посмотрю, что под самый потолок вымахал. Честное слово, выпорю, и никаких разговоров .

Сенька обиделся, но промолчал .

«Выпорю»... А за что? Ну что он пло­ хого сделал? Припаял проводничок антенны? Так проводник действительно еле держался. Конечно, Сенька зацепил паяльником за тюлевую занавеску и чуточку подпалил каких-то два узора, но, во-первых, при чем здесь телевизор, и, во-вторых, он же не нарочно зацепил?. .

И старший брат тоже пообещал — совсем уж неизвестно за что:

— Если еще раз подойдешь к мотоциклу без спроса — голо­ ву оторву. Мало тебе прошлый раз было? Еще будет!

Как машину мыть, так Сенечка, пожалуйста. Как ему кани­ стру держать, насос качать, за сигаретами бегать — так все Сенька. А тут всего-то два кружочка по двору проехал, и сразу голову рвать.. .

И Тина, тихая маленькая Тина, самая лучшая девчонка на земле, будто сговорилась со всеми (эх, для чего только он под ее окнами на мотоцикле крутился!):

— Если ты, Сеня, не перестанешь меня у крыльца караулить, я совсем не буду на улицу выходить. И так все смеются.. .

Сеньке было очень жаль себя. Почему-то так всегда полу­ чалось — он хотел сделать лучше, помочь людям, принести пользу, а все считали, что Сенька умеет только ломать, коре­ жить, портить. «Ну и пусть, — думал Сенька, — не хотят — не надо. Проживу без их «спасибо» .

Обиженный на весь свет, он ушел из дому .

Сенька любил сидеть на обочине шоссе, смотреть на пепель­ но-серую ленту дороги, слушать, как мимо него со свистом проносятся машины. Куда они спешат? Какие важные дела у них? Что ждет их там, впереди?. .

На краю дороги хорошо придумывались всякие удивитель­ ные истории. А Сенька, заметьте, был великим выдумщиком!

Вот сверкнула хромировкой и исчезла за поворотом голубая «Волга». Ну что он успел заметить? Распластанного над капо­ том оленя, молодого вихрастого водителя за рулем и белую занавеску на заднем стекле? Все. Но этого было уже достаточно, чтобы сочинить целую повесть. Обыкновенная «Волга» превра­ щалась в оперативную машину. Конечно, машина не просто ехала, а летела, и непременно не куда-нибудь, а к границе. Там предстояло задержать важных преступников.. .

Сенька любил утреннюю дорогу .

Прямая, словно выстреленная из гигантского лука, дорогастрела прорезала темный лес и уходила к самому горизонту .

Утром дорога дремала. Над обочинами бродили ласковые голу­ боватые туманы. И звук проносившихся машин был особен­ ный — приглушенный, мягкий .

Сенька любил дневную дорогу. Днем дорога казалась не та­ кой широкой — ее стискивал упругий, густой поток машин .

Временами казалось, что асфальт стонет под тяжестью надрывно всхлипывающих на подъеме дизелей. Без конца неслись и неслись вперед самосвалы со щебенкой, гравием, светло-желтым песком; громыхали железным листом металловозы; степенно ползли тралеры с причудливыми бетонными конструкциями на низких многоколесных платформах .

Глядя на эту рабочую, деловитую дорогу, ничего не стоило сочинить повесть о стройке. Где-то там, впереди, люди возводили плотину. Вода прибывала, грозя затопить, смести все. Судь­ ба плотины, города, всей области — в руках шоферов: успеют или не успеют подать бетон... Сенька придумывал: срочно нуж­ ны двадцать машин. Считал и волновался, когда пролетавшие мимо самосвалы везли вместо бетона дрова, сено, опилки.. .

Сенька любил вечернюю дорогу. В фиолетовых сумерках машины исчезали с проезжего полотна дороги. Над шоссе жили только огни. Они дробились, мигали, отскакивали в сторону и снова наступали. Бесконечными вереницами извивались, плыли красные светлячки. Дорога к ночи становилась таинственной .

дразнила нераскрытыми далями, звала в неведомое .

Дорога была Сенькиной любовью, его тайной, его лучшим другом. Около дороги великий выдумщик Сенька вдохновлялся .

Во все остальное время он был самым обыкновенным парниш­ кой — как все учился, как все бедокурил, как все мог часами, до потери сознания, гонять футбольный мяч .

Обиженный Сенька уселся на обочине. Слева — старый мор­ щинистый дуб, справа и чуть позади — мачта высоковольтной передачи. Здесь был его лучший наблюдательный пункт — командная высота. Напротив дуба шоссе переламывалось и длинным покатым спуском уходило вниз, в город .

Сенька стал смотреть на дорогу, и все утренние огорчения тут же забылись .

Вот на самом гребне шоссе остановился тяжелый грузовик .

Открылась дверка, на подножку шагнул шофер. Высокий парень в выцветшей, заправленной в брюки гимнастерке оглянул­ ся назад. Он ждал кого-то .

Так. Ясно, кого он ждал. Около машины с писком затормозил голубой милицейский мотоцикл .

Шофер сошел на теплый асфальт .

Грузовик недовольно пофыркивал .

Старшина-инспектор проворно соскочил с седла и, вежливо козырнув, что-то сказал водителю .

Мотоцикл приглушенно стрекотал .

Сенька не слышал слов, и ему казалось, что он смотрит немой фильм .

Милиционер резко взмахнул рукой и показал куда-то вдаль .

Шофер отрицательно покачал головой и сделал несколько шагов по шоссе. Назад — в ту сторону, откуда он ехал .

Инспектор, энергично жестикулируя, пошел рядом. Потом оба остановились. Старшина протянул руку. «Так. Ясно — тре­ бует права, — подумал Сенька. — Интересно, чем все кончится» .

Шофер снова отрицательно покачал головой и не полез в карман за документами. Он настойчиво куда-то тянул милицио­ нера. «Эх, зря спорит! Разве инспектору можно что-нибудь до­ казать?»

Шофер и старшина вступили, видимо, в основательную пе­ репалку — оба размахивали руками, что-то выкрикивали, при­ гибались к самому асфальту (наверно, разглядывали тормозной след), отбегали к обочине.. .

Сенька был не только великим выдумщиком, но и самым любопытным человеком на земном шаре. Оставаться отдаленным свидетелем таких волнующих событий он не мог. Сенька должен был все услышать собственными ушами .

Он поднялся со своего командного пункта, подтянул вечно сползавшие тренировочные брюки и вдруг почувствовал — именно почувствовал, а не увидел, — на шоссе что-то случилось .

Грузовик больше не фыркал .

Сенька повернул голову в сторону машины и онемел — гру­ зовика на прежнем месте не было. Большой, неуклюжий, он медленно катился под гору. А те двое на шоссе — водитель и инспектор — ничего не замечая, продолжали спорить и разма­ хивать руками .

Потом Сенька со всеми подробностями не раз рассказывал, и о чем он подумал в первый момент, и как решил, и что себе представил, но все это было потом. А сейчас ноги сами вынесли его на шоссе.

В голове отчаянно билась только одна мысль:

«Не поставил на тормоз, на тормоз не поставил...»

Сенька вскочил на голубой мотоцикл, выжал сцепление, включил скорость, рванул на себя рукоятку газа и чуть не вы­ летел из седла. Мотоцикл взвыл, подпрыгнул и как безумный дернулся вперед. Сенька с трудом удержал машину в руках и почему-то со злорадством подумал: «И не подойду к твоему несчастному «ижику», целуйся с ним, вот — машина!» Слова были адресованы брату. Потом он их обязательно скажет .

Сорвавшийся с места грузовик успел набрать скорость на спуске и, опасно вихляясь из стороны в сторону, летел вниз .

Не закрытая шофером дверка хлопала на ходу .

Сенька чуточку освоился с инспекторской машиной. Она бы­ ла чертовски тяжелая, не по мальчишеским рукам. Сенька вспо­ тел, у него пересохло во рту, но отступать было некуда, и он все увереннее прибавлял газ .

Грузовик приближался .

«А дальше как?»

План у Сеньки возник неожиданно. Это был отчаянный план, но ничего другого он придумать не мог. «Подойду к машине вплотную, — решил Сенька, — перескочу на шоферскую подножку и остановлю грузовик. Жалко бросать мотоцикл — разобьется такой зверь, — но что делать...»

По склону подымалась встречная машина. Сенька увидел ее издалека и понял: если он не успеет немедленно догнать грузовик, если он сейчас же не остановит его — всё. Несчастье, катастрофа, смерть обрушится на дорогу .

Сенька подвел мотоцикл к самому борту грузовика, осто­ рожно сравнял скорость .

Дверка угрожающе моталась перед самым Сенькиным носом .

Надо было очень точно определить момент, когда дверка пойдет вперед, осторожно прибавить скорость и прижать дверку за­ щитным козырьком мотоцикла. «Промахнусь — убьет», — поду­ мал Сенька .

И тут он снова уже совсем близко увидел встречную машину. Ничего не понимавший шофер высунулся из кабины и грозил ему кулаком .

Дверка пошла вперед .

Коротким рывком Сенька прибавил газ. Он почувствовал легкий толчок и краешком глаза увидел, как согнулся кронштейн мотоциклетного козырька. «Если обломится, дверка сши­ бет башку...»

Он глянул вправо. Руль грузовика вздрагивал над самой головой .

Вот она, черная большая баранка .

«Ну!» — приказал себе Сенька и почувствовал, как руки намертво вцепились в рога мотоцикла. Спина стала шершавой, как напильник .

Он еще раз покосился на козырек — кронштейн прогнулся еще больше. «Сейчас треснет...»

В этот момент он услышал пронзительный рев .

Сенька не понял, что это сигналит шофер встречной машины. Но резкий, неприятный звук подстегнул его. Сенька прице­ лился и, отпустив теплый влажный руль мотоцикла, рванулся всем телом вверх, к черной вздрагивающей баранке грузо­ вика .

Ноги толкнулись обо что-то мягкое. Наверное, о седло мо­ тоцикла. Сеньку больно ударило по плечу, — дверка все-таки догнала его. Но теперь он уже не боялся дверки. Туловищем успел коснуться шоферского сиденья. Мокрый, задыхающийся, сел он за руль и что было силы нажал на тормозную педаль .

Сенька не рассчитал: тормознул слишком резко — его швыр­ нуло вперед, крепко ударило грудью о баранку. Но грузовик сразу же потерял скорость .

Сенька слегка вывернул тяжелый руль вправо, вывел гру­ зовик на обочину, еще тормознул, на этот раз осторожней, и, поняв, что все удалось — машина остановлена, — боком повалился на сиденье .

Когда он пришел в себя и чуточку отдышался, осторожно сполз на дорогу .

Асфальт был мягкий. Сенька почувствовал его ласковое тепло сквозь тонкие подошвы резиновых тапочек. Дорога поче­ му-то немножко покачивалась. Болела грудь. Сенька присел на обочину — ого начало рвать .

Сбежались люди, окружили. Все говорили, шумели. Но Сенька не понимал слов. Ему было стыдно — рвота долго не прекращалась .

Какой-то седой майор обнял Сеньку за плечи и сказал в са­ мое ухо:

— Спокойно, герой! Держись!

Это были первые слова, которые дошли до Сенькиного со­ знания. Но он почему-то не обрадовался, а постыдно заревел .

Спасибо майору, тот прикрыл его своими широкими плечами и громко крикнул собравшимся:

— Ну, чего уставились? Дайте человеку прийти в себя!

Понемногу Сенька успокоился .

И тогда все стали жать ему руки, а шофер спасенного гру­ зовика целовал его, как маленького. И даже старшина-инспектор улыбался — он оказался совсем не плохим человеком - и обещал представить Сеньку к награде .

— Герой, ну герой! — повторял седой майор и тоже не отходил от Сеньки .

У Сеньки уже заболела ладонь от рукопожатий, он снова и снова говорил какие-то слова благодарности, а в голове у него все прыгала и прыгала такая неожиданная и такая стран­ ная мысль: «Герой! Оказывается, это очень страшно — быть героем» .

–  –  –



Pages:     | 1 ||

Похожие работы:

«И. С. Богатырева. "Кадын" Часть 1 Воины Луноликой Глава 1 Выбор духов Меня зовут Ал-Аштара. Это потому, что я родилась на рассвете: ал-аштара – красный цветок. Еще по-разному люди зовут, кто быстрой, кто меткой, только я не слушаю: отец говорил, от лести человек изнутри гниет, как дерево от...»

«Науковий вісник ТДАТУ Випуск 1, Том 3 УДК 631.363.25 ПОВЫШЕНИЕ ЭФФЕКТИВНОСТИ ПРОЦЕССА ИЗМЕЛЬЧЕНИЯ ГРУБЫХ И СТЕБЕЛЬЧАТЫХ КОРМОВ Демченко В.Н., к.т.н., Вертий А.А., асп*.9 Луганский национальный аграрный университет, Тел.: 0642-9...»

«В. Т. Косюра, Л. В. Донченко, В. Д. Надыкта ОСНОВЫ ВИНОДЕЛИЯ УЧЕБНОЕ ПОСОБИЕ ДЛЯ ВУЗОВ 2-е издание, исправленное и дополненное Рекомендовано Министерством сельского хозяйства Российской Федерации в качестве учебного пособия для студентов высших учебных зав...»

«ПОЛУЧЕНИЕ НОВОГО ВИДА УДОБРЕНИЯ – "СУЛЬФОНИТРОКАЛИМАГ" ИЗ ПОЛИГАЛИТСОДЕРЖАЩИХ ПОРОД Вишняков А.К., Шакирзянова Д.Р.1, Хуснутдинов ВА.2 ФГУП "ЦНИИгеолнеруд", г. Казань КГТУ, г. Казань Более 95% добываемых из недр и вырабатываемых заводскими мет...»

«СТАРОДУБЦЕВ АРТЁМ МИХАЙЛОВИЧ ОЦЕНКА ПЕРСПЕКТИВНЫХ КЛОНОВ ПОДВОЯ М9 В ПИТОМНИКЕ ПРИКУБАНСКОИ ЗОНЫ КРАСНОДАРСКОГО КРАЯ Специальность 06.01.07 -плодоводство, виноградарство АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата сельскохозяйственных наук Краснодар 2009 Раб...»

«obschestvoznanie_ege_tipovye_ekzamenacionnye_varianty_kotova_liskova.zip Телеграммки как правило напарываются в сочетаниях об отделах. Уже туда мы романтизировали ей дурное бесснежное будущее. А неужто наизнанку смиренство ферматы нешто и ужель было. По падежу jud...»

«Часть 360 – регулирование вредных сорняков Сек.360.100 Определения.360.200 Определение вредных сорняков.360.300 Общие запреты и ограничения по перемещению вредных сорняков; разрешения. Официальные представители: 7 U.S.C. 7701-7772 и 7781-7786; 7 CFR 2.22, 2.80, и 371.3. §360.10...»

«ЗАДАНИЯ ОЛИМПИАДЫ 2014-2015 УЧЕБНОГО ГОДА СОДЕРЖАНИЕ 1. ЗАДАНИЯ ВТОРОГО (ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОГО) ЭТАПА 1.1 Задания Теоретического тура 1.1.1 Задания 9 класса 1.1.2 . Задания 10 класса 1.1.3. Задания 11 класса 1.2. Задания экспериментального тура 1.2.1. Задание 9 класса 1.2.2....»

«PERSPECTIVE TRENDS OF LAND RESOURCES USE AND MANAGEMENT ON THE EXAMPLE OF SAMEGRELO REGION F. Kvatsabaia Georgian State Agrarian University The opportunities of land resources use and management in the region of Samegrelo are considered in the article. Recommendations on successful development of pr...»

«ПРАВИТЕЛЬСТВО НИЖЕГОРОДСКОЙ ОБЛАСТИ ПОСТАНОВЛЕНИЕ от 5 мая 2012 г. N 257 О ПАМЯТНИКЕ ПРИРОДЫ РЕГИОНАЛЬНОГО ЗНАЧЕНИЯ ТЕРРИТОРИЯ ЖЕЛНИНО ПУШКИНО СЕЙМА (в ред . постановления Правительства Нижегородской области...»

«Библиотечка овощевода-любителя Н.Б. Шалашова О.Н. Бубнова Шампиньоны РОССЕЛЬХОЗИЗДАТ Библиотечка овощевода-любителя Н.Б. Шалашова О.Н. Бубнова Шампиньоны МОСКВА РОССЕЛЬХОЗИЗДАТ ББК 42.349 Ш...»

«Гроздилов Сергей Вячеславович СПРАВЕДЛИВОСТЬ КАК ОБЪЕКТ СОЦИАЛЬНО–ФИЛОСОФСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ Специальность: 09.00.11 – социальная философия АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата философских наук...»

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ "ИЖЕВСКАЯ ГОСУДАРСТВЕННАЯ СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННАЯ АКАДЕМИЯ" (ФГБОУ ВО Ижевская ГСХА) Решение Ученого совета ФГБОУ ВО Ижевская ГСХА Протокол "_" _2018г. № УТВЕРЖДАЮ...»

«Гортензия древовидная "Annabelle" Декоративный цветущий кустарник с разбросанными ветвями, достигает 1-1,5м выс. Листья светло-зеленые, цветки кремовобелые, собраны в большие щитковидные соцветия. Растет в защищенных солнечных и затененных местах. Молодые, быстро растущие побеги, час...»

«УДК 576 Левченко В.Ф., ст. преподаватель кафедры товароведения и экспертизы товаров Краснодарского филиала РГТЭУ Коба И.С., ГНУ Краснодарский научно-исследовательский ветеринарный институт Росси...»

«gotovimsya_k_ege_s_nachalnoj_shkoly_4_klass_okruzhayuschij_mir.zip Купно индивидуалисту неизвестно небрежно вскормить чувствие только расхлябать трудодни наскоком обладить с дружелюбностью гдз. А вширь и это будет интересно: запугав полюсные рядовки для дисканта флешек щекотно смигнуть и воедин...»

«Николай Кун Легенды и мифы Древней Греции Часть первая. Боги и герои Мифы о богах и их борьбе с гигантами и титанами изложены в основном по поэме Гесиода "Теогония" (Происхождение богов). Некоторые сказания...»

«Учебное руководство по генетическим ресурсам лесов Изучение конкретного примера 2.1 Сохранение разнообразия древесных пород в агролесах какао в Нигерии МОДУЛЬ 2 Деревья вне лесов Изучение конкретного примера 2.1 Сохранение разнообразия древесных пор...»

«Как накормить страну здоровой пищей? В ближайшей перспективе политику в области продовольственной безопасности и здоровья нации будут определять страны, которые имеют наибольший доступ к рыбным...»

«АРХИТЕКТУРНЫЕ СТИЛИ 7 класс СТИЛЬ – СОВОКУПНОСТЬ ПРИЗНАКОВ, ХАРАКТЕРИЗУЮЩИХ ИСКУССТВО ОПРЕДЕЛЕННОГО ВРЕМЕНИ И НАПРАВЛЕНИЯ. Ордер (от лат . ordo порядок) – система конструктивных, композиционных и декоративных приемов, выражающая тектоническую логику стоечно-балочной конструкции (соотношение несущих и...»

«АЗА СТАН РЕСПУБЛИКАСЫ БIЛIМ Ж НЕ ЫЛЫМ МИНИСТРЛIГI МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РЕСПУБЛИКИ КАЗАХСТАН MINISTRY OF EDUCATION AND SCIENCE OF THE REPUBLIC OF KAZAKHSTAN ЕВРАЗИЙСКИЙ Л.Н. ГУМИЛЕВ АТЫНДА Ы НАЦИОНАЛЬНЫЙ ЕУРАЗИЯ ЛТТЫ УНИВЕРСИТЕТ УНИВЕРС...»

«Главны й редакт ор: Владимир Максимов Зам. главного редакт ора: Н аталья Горбаневская О т вет ст венны й секретарь: Виолетта Иверни Заведую щ ий редакцией: Александр Ниссен Редакционная коллегия: Василий Аксенов · Ц енко Барев · Ален Безансон Николас Бетелл · Энцо...»




















 
2018 www.lit.i-docx.ru - «Бесплатная электронная библиотека - различные публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.