WWW.LIT.I-DOCX.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - различные публикации
 

Pages:     | 1 | 2 || 4 |

«не возвращаются, и в переписку по этому поводу редакция не вступает. Н азван и е ж урн ала «К О Н Т И Н Е Н Т » - © В. Е. М аксим ова КОНТИНЕНТ Литературный, общественно-поли ...»

-- [ Страница 3 ] --

Определение цен на товары по полезности товаров для всего общества и для каждого потребителя в отдельности. Час от часу не легче .

Рыночная цена включает в себя в процессе своего много­ стороннего образования и потребительскую оценку, то есть оценку по субъективно осознаваемой полезности товара для покупателя .

Но как «сознательно», со стороны, централизованно соиз­ мерить вещи по их полезности для тех, кто их купит?

Как объективизировать такую субъективную категорию, как полезность? Да еще полезность предметов материального и духовного потребления? Каковы единицы измерения полезности?

И как филантропическая ценообразующая инстанция СОФЭ будет «отражать» «полезность» в цене: заботясь о благе потребителя, продавать ему полезные товары дешевле, а вредные - дороже? Или, наоборот, стремясь к повышению прибыли, повышать цену на то, что люди считают для себя насущно необходимым? Академик предупреждает часть наших вопросов: «Наукой уже предложены некоторые подходы к соизмерению между собой потребительских благ по их общественной полезности». «Потребительских благ по „об­ щественной полезности“»? Почему же не по субъективно осознаваемой их личной полезности? «Может быть, наиболее последовательным путем решения этой проблемы является нормативный (!) подход, который предлагает активное обще­ ственное (!) воздействие на формирование потребностей, нахождение меры и последовательности их удовлетворения» .

Это точно. Здесь и зарыта собака: всесильный и всеобъ­ емлющий монокапиталист, определяющий цену труда, ассор­ тимент и цену товаров, вкусы и образ мыслей своих рабов, неизбежно определяет еще и последовательность и меру удов­ летворения потребностей общества, решая за каждого, что для него полезно, что вредно, и оперируя ценами по-ленински

- как безотказным рычагом государственной политики .

* * М. Фридман пишет о свободе агитации за социализм в демократическом обществе* и о несвободе агитации за капи­ тализм в социалистическом государстве. Как уже было сказа­ но, по причине тех же объективных информационных ограни­ чений, которые не позволяют верховной власти даже при уто­ пических благих намерениях построить хороший план, социа­ листическая экономика менее эффективна, чем свободная капиталистическая. Иногда государство-монополист, спаса­ ясь от краха, допускает элементы последней - в сельском хо­ зяйстве, в обслуживании населения, в мелкой промышленно­ сти. Но этот противоестественный симбиоз всегда остается напряженным. Как правило, рано или поздно возникает воп­ рос о предпочтении («кто кого?»), и государство разрушает или существенно ограничивает частнохозяйственный сектор .

* Заметим мимоходом, что в свободных конкурентно-рыночных обстоятельствах можно создавать малые группы с эгалитарным рас­ пределением. Один из примеров - израильский кибуц. Другой вопрос

- насколько эффективно в производственном плане такое распределе­ ние. В кибуцах во всяком случае дебатируется в последние годы вопрос о распределении по труду, имеющий и противников, и сторон­ ников. Подобная кооперативная независимость невозможна в усло­ виях огосударствления экономики. Колхоз не кибуц, а государствен­ ная латифундия .

В интервью, данном В. Перельману и В. Козловскому,

М. Фридман говорит:

«Вы употребляете слово „капитализм“. Мне кажется, что это не­ верный термин, лучше сказать „свободное общество“. Ведь Россия это в каком-то смысле тоже капиталистическая страна, только там го­ сударственный капитализм. Если вы пользуетесь словом „капита­ лизм“, то лучше говорить „капитализм, основанный на конкуренции“, или „свободно-рыночный капитализм“» («Время и мы» № 86, 1985) .





В мире идет многолетний спор о том, можно ли назвать социализм какой-то из форм капитализма. Некоторые неле­ гальные советские исследователи, точка зрения которых сов­ падает со взглядами М. Фридмана и Ф. А. Хайека, независимо друг от друга предложили для экономической характеристики социализма ряд близких терминов: «МОНОКАПИТАЛИЗМ»

- М. Черкасский, «ЕДИНОКАПИТАЛИЗМ» - Р. Пименов, «УНИКАПИТАЛИЗМ» - И. Веров (В. Демин) и др. Эти авто­ ры, подобно М. Фридману и Ф. А. Хайеку, считают, что между капитализмом и социализмом существует одно основополага­ ющее количественное различие, дающее качественный ска­ чок. Если число собственников-распорядителей националь­ ного капитала сводится к единице (в пределе - к совокупной единице с иерархически распределенной инициативой, при неизменном подчинении нижележащего уровня управления вышележащему и его критериям), - капитализм конкурентно­ рыночный, или свободный, вырождается в социализм систему «моно»-«едино»-«уни»-капиталистическую со всеми ее тупиковыми парадоксами .

Подчеркнем еще раз, что эти парадоксы в своих недораз­ витых, но достаточно болезненных формах возникают задолго до полной социализации экономики-по мере укорене­ ния в еще политически и отчасти - экономически свободном обществе многообразного монополизма: государственного, корпоративно-трестового, профсоюзного. М. Фридман и Ф. А. Хайек принадлежат к числу тех мыслителей, которые остро чувствуют эти сигналы неблагополучия и неустанно говорят обществу о грозящей ему опасности утраты свободы, а вместе с ней и благосостояния, уже сегодня ущемляемого монополизмом. Будем же благодарны им за это .

ШТУРМАН Дора - историк и публицист .

Родилась в 1923 году на Украине. В 1944 году, будучи студенткой университета, была осуждена в Алма-Ате на пять лет за исследование творчества Б. Пастернака, В. Маяковского и Э. Багрицкого, связан­ ное с системным анализом советской действительности. После осво­ бождения закончила университет и преподавала русский язык и лите­ ратуру в сельских и городских учебных заведениях Украины. Одно­ временно продолжала нелегально заниматься исследованием ряда фундаментальных проблем советского строя .

В Израиле с марта 1977 года. В настоящее время работает в Иеру­ салимском университете .

На протяжении 1977 -1 9 8 6 гг. Д. Штурман опубликовала в журна­ лах и газетах Израиля, Зап. Европы и США более ста статей и издала пять книг. Часть этих работ была нелегально переправлена за пре­ делы СССР в 1975 - 1977 гг .

–  –  –

Бесспорно, Советский Союз обладает самым развитым документальным кинематографом, созданным партией для идеологического наступления на Запад, пропаганды и дезин­ формации. Автор этой идеи, Ленин, быть может, как никто другой, понимал, выражаясь современным языком, влияние массовых средств информации на людей .

Еще в 1904 году, пишет в своих воспоминаниях В. БончБруевич, Ленин высказал мысль, что «кино до тех пор, пока находится в руках пошлых спекулянтов, приносит больше зла, чем пользы, нередко развращая массы»*. Как он мечтал запо­ лучить это дешевое мобильное зрелище, проникающее в те слои населения, которым были «не по карману» другие виды развлечений. Ленин отчетливо сознавал, что кино неминуемо будет приобщать миллионы к общественно-политической жизни, обогащать их представление о мире. Он видел, как в крупных, а затем и в более мелких городах открывают «элект­ ротеатры» и «иллюзионы». Народ в них валом валит, сеансы продолжаются с полудня до глубокой ночи. И Ленина, навер­ ное, бесило, что он не может использовать новое средство мас­ совой информации .

* Из сборника документов и материалов «Самое важное из ис­ кусств», стр. 93 .

«Когда оно (кино) будет в руках настоящих деятелей социалистической культуры, то явится одним из могучих средств просвещения масс». Такую уверенность Ленин выска­ зал в той же беседе с Бонч-Бруевичем. Конечно же, речь могла идти о просвещении в духе коммунизма, подготовки масс к большевистской революции. Заполучи он кинохронику в свои руки, он знал бы, какими словами сопроводить съем­ ки «Юбилея королевы Виктории» или «Землетрясения в Мессине» .

Пропагандистские и дезинформационные методы совре­ менного советского документального кинематографа берут начало с более раннего времени - с той поры, когда Ленин еще только сколачивал свою «партию нового типа». Это можно проследить по его отношению к печати. Он создал «Искру», газету, которая не имела ничего общего с общепринятыми принципами обычной прессы, публикующей объективную информацию и являющейся рупором общественности. «Ис­ кра» печатала материалы, статьи, заметки, информацию которые нужны были Ленину и его приспешникам. «...Мы не намерены сделать наш орган складом разнообразных воззре­ ний. Мы будем вести его, наоборот, в духе строго определен­ ного направления. Это направление может быть выражено одним словом: м а р к с и з м... » * Эту мысль, высказанную в 1900 году, Ленин повторил при­ менительно к документальному кино вскоре после захвата власти большевиками. Беседуя с Луначарским, он разъяснил, как должно развиваться производство фильмов: «Первая (цель) - широко осведомительная хроника, которая подбира­ лась бы с о о т в е т с т в у ю щ и м (разрядка моя. - А. М.) образом, т. е. была бы образной публицистикой в духе той линии, которую, скажем, ведут наши лучшие газеты»**. В хронике он видел газету на экране. Может быть, тогда и воз­ никла перефразированная поговорка «Пленка всё стерпит» .

С этого времени советские документалисты и показы­ вают жизнь со знаком плюс. Никаких минусовых штрихов, никаких фактов, могущих хоть как-то скомпрометировать советскую власть. Именно в таком духе была смонтирована хроника Октябрьских событий и в количестве десяти экземп­ * Ленин, Собр. соч., изд. IV, т о м 4, стр. 329 .

** Сборник «Луначарский о кино», стр. 124 .

ляров отправлена в Америку. Сделано это было по личному распоряжению Ленина. Не трудно догадаться, что захват вла­ сти кучкой авантюристов-большевиков выглядел в этой хро­ нике кк народное волеизъявление. Не типичное ли это прояв­ ление соцреализма еще до того, как этот маловразумитель­ ный, хоть и звучный термин, ставший пугалом для писателей и художников, был учрежден Горьким? Советские философы и спецы по эстетике утверждают, что так называемый соцре­ ализм поначалу сложился в литературе, а уж потом перекоче­ вал в другие искусства. Смею утверждать обратное. Именно документальный кинематограф стал родоначальником «отра­ жения жизни в ее революционном развитии» .

Сей «творческий» метод категорически требует от худож­ ника искать и находить среди социалистического моря сорня­ ков хоть один цветок. И так воспеть его, чтобы всем стало ясно: придет час, и вместо сорняков будут одни цветы. А для этого, звали фильмы, надо перепахать жизнь. Не щадя ни себя, ни других, трудясь впроголодь, разутыми и раздетыми во имя будущей красоты на земле. Соцреализм и дезинформация

- брат и сестра, одного поля ягоды. Вот и рыскали по стране операторы, выискивая одинокие «цветы будущего», выдавая их на экране за прекрасные сады, «где так вольно дышит чело­ век». Делали сознательно, считая, что это их святой долг перед человечеством, которое рано или поздно партия обяза­ тельно приведет к коммунизму .

Внедрение социализма не шло гладко. Были художники, которым эта «идея» была чужда и непонятна. Не мог принять партийную установку один из пионеров документального кино режиссер Дзига Вертов. Отнюдь не потому, что был настроен против партии или идеалов коммунизма. Он с радостью готов был служить советской власти, но своим художественным видением. Ему претили стандарты в искусстве .

Трафаретные съемки без каких-либо операторских при­ емов, примитивный монтаж, зачастую длинные надписи (на­ поминаю - тогда еще кино было «немым») - всё это не удовле­ творяло. Ветров искал новые формы, экспериментировал .

Одни его работы удостаивались похвалы, другие - начисто отвергались. Хвалили за фильмы, хоть и сделанные не по при­ вычным пропагандным стандартам, но все же близкие партий­ ным задачам. Такие, как «Шагай, Совет!», «Шестая часть све­ та» и особенно «Три песни о Ленине». В последней картине Дзига Вертов достиг исключительной художественной выра­ зительности. Синхронный рассказ бетонщицы с Днепрогэса стал классическим .

За другие ленты Вертова били. Нещадно. За «Киноглаз на разведке» (первую из задуманной им киносерии «Жизнь врас­ плох»), за «Одиннадцатого» и за «Человека с киноаппаратом» .

В «Киноглаз» он включил такие эпизоды, как слон на улицах Москвы, фокусник на бульваре, танцующие бабы на окраине города... Вертова обвиняли, что он гонится за аттракционами, хочет сделать фильм более «смотрибельным» .

На самом деле он искал в таких эпизодах новые возможно­ сти операторского искусства. А ему кричали: «Какое отноше­ ние к советской власти имеет слон? Причем тут фокусник? По какому поводу танцуют бабы?» Высокое киноначальство и критика усматривали в «Киноглазе» искажение партийных идей. Никто не хотел понимать, что подлинный художник не может творить, не экспериментируя .

В «Человеке с киноаппаратом» Вертов стремился пока­ зать, как увлекательна профессия кинооператора. Он повсюду бывает, снимает, видит жизнь в непривычных ракур­ сах. Получилась удивительно интересная лента, яркая, захва­ тывающая. Она запечатлевала подлинные куски действитель­ ности. Смелый, невиданный до того монтаж еще усиливал эмоциональность. Картина шла без надписей. Вначале Вертов вставил их, как он рассказывал автору этих строк, но потом увидел, что они замедляют темп .

«Человек с киноаппаратом» произвел удручающее впе­ чатление на партийных чиновников. «Почему нет надписей?

Что могут подумать зрители о происходящем на экране?

Какие мысли может вызвать фильм? Не крамольные ли?»

Вертова стали обвинять в разных «измах». На это советские критики, как известно, большие мастаки. От него потребо­ вали агитации в «духе лучших газет». Никто не хотел пони­ мать, что «для разных форм искусства существуют и соответ­ ствующие им ряды поэтических мыслей», как писал Достоев­ ский .

Дзига Вертов экспериментировал потому, что создавал язык молодого искусства. Пройдут годы, и его художествен­ ные открытия войдут в арсенал кинематографии. Но тогда его ругали беспардонно. Преследовали еще и потому, что не мог Вертов принять идею «отбора фактов». Он хотел - и, пока мог, делал это - снимать жизнь без прикрас. Художественное кредо Вертова не могло примириться с соцреализмом, и его «ушли»

в забытье. Счастье еще, что он не подвергся участи Мейер­ хольда, талантливейшего экспериментатора в театре .

Начиная с 1935 года Вертову не разрешают делать филь­ мы. Ни полнометражные, ни короткометражки. Во времена пресловутой борьбы с космополитизмом о нем вспомнят, чтобы еще раз заклеймить человека, который «не с нами». В последние годы жизни Вертову, как милостыню, позволяли иногда смонтировать журнал «Новости дня» .

Историки кино до сих пор не могут простить Вертову его поисков (без которых искусство мертво). Но и не могут умол­ чать о нем. Может быть, потому, что на Западе высоко ставят его творчество. Во Франции, в частности, по примеру Вертова возникло движение «Синема верите». Как-то неудобно ничего не говорить о нем в СССР. Авторы «Краткой истории совет­ ского кино» пишут: «Как ни сложен и не противоречив творче­ ский путь Вертова, его заслуги перед советским кино оче­ видны и не могут быть переоценены»*. Сказано с оговоркой, чуть ли не со скрежетом зубовным .

Отбрасывая в сторону тех, чье творчество не вмещалось в прокрустово ложе соцреализма, советский кинематограф ста­ новился все более лживым. Ленин требовал отбирать хронику «соответствующим образом», Сталин внес свои коррективы .

Он ясно дал понять, что не хочет видеть грязных улиц, облу­ пленных домов, допотопных заводов, бедных деревень и про­ сто... некрасивых людей. Человек страны социализма должен быть статен, красив лицом .

Вспоминается статья в журнале «Работница» об идеале советской женщины. Поначалу, конечно, говорилось, что она должна быть сознательным строителем социализма, всюду и везде проявлять себя наравне с мужчиной. После подобных рецептов давались советы, каким должен быть внешний облик с о в е т с к о й женщины. Она должна быть стройной, краси­ во ходить, высоко держать голову, нести грудь с достоинством и гордостью (как знамя!). Не ручаюсь за точность, дело было давно, но смысл именно такой .

Едва завидев на улице старую согбенную женщину или молодую с кошелкой, инвалида на костылях, бедно одетого * «Краткая история советского кино», стр. 112 .

мужчину, операторы тут же прекращали съемку. Не дай Бог, если на экране возникало что-нибудь подобное. Сталин стано­ вился мрачным, молча вставал и тут же покидал просмотро­ вый зал, никому ничего не объясняя. Поведение вождя было достаточно красноречивым .

Сталин унаследовал ленинское отношение к кинемато­ графу как к важнейшему средству пропаганды. И хотел, чтобы на экране заводские цеха блистали новыми, ультрасо­ временными станками, чтобы рабочие и колхозники труди­ лись ловко и сноровисто, по полям ходили тракторы и комбай­ ны, неизменно росло довольство....На экране, заменявшем ему действительность!

Кинохроникеры, «организуя» кадр, должны были укра­ шать интерьер, менять облик героя. Заставляли работать на одном поле несколько комбайнов, чтобы получился «могу­ чий» кадр. Наряжали в студийные комбинезоны трактористов

- так они выглядят приличнее. Вынуждали заводское началь­ ство заново побелить грязную стену у станка, где работает зна­ менитый «ударник». Привозили в далекий кишлак электриче­ ский утюг и настольную лампу - доказательства городской цивилизации. Получив задание снять свадьбу в рабочем посел­ ке, старательно выбирали среди многих пар наиболее краси­ вых, статных, лучше одетых жениха и невесту. С лучшей анкетой .

Товарищ Сталин желал, чтобы на лицах людей, красивых советских людей, цвели улыбки и глаза их сияли радостью .

Чтобы всем своим существом они выражали благодарность партии за новую счастливую жизнь, славили его, мудрого отца. Документалисты начали фальсифицировать советскую действительность. Факты уже не подбирались, а с о з д а в а л и с ь. Из обычного соцреализм превращался в развитой .

Вот, что вы узнаете, просмотрев старые кадры хроники .

На заводах и фабриках трудятся ударники пятилеток .

Каналы прокладывают свободные люди, с энтузиазмом .

В Сибири, Заполярье, на Дальнем Востоке города воздви­ гают комсомольцы-добровольцы .

Повсюду - новые магазины. Продуктов и промтоваров все больше. («Жизнь стала лучше, товарищи, жить стало весе­ лее».) Безмерно счастье латышей, эстонцев, литовцев - они вошли в семью советских народов и обрели рай на земле .

Советская армия - сильнейшая в мире («Ни пяди своей земли не отдадим») .

На войне советские воины, все, как один, защищают Родину отважно. В плен никто не сдается. Потери незначи­ тельные .

Советское государство настолько сильно, что не дает раз­ бушеваться природным стихиям на своей территории. В дру­ гом месте - пожалуйста!

Посмотрите тысячи метров хроники (хроники!) - вы не увидите ни одного кадра в о с с т а н и й к р е с т ь я н п р о т и в к о л х о з о в, голода на Украине или в Сибири, труда заключенных на «великих сталинских стройках», очере­ дей у магазинов, окруженных гитлеровцами советских полков, дивизий и даже целых армий, землетрясения в Ашхабаде.. .

Словно всего этого никогда и не было. Точно так же, как не было и нет в СССР коммунальных квартир, пожаров, тол­ кучки в часы пик у автобусных остановок, пьяниц, лежащих на тротуарах... Стране социализма чужды подобные яв­ ления .

Со времени Ленина документалисты хорошо знают, о чем надо умолчать. Они - советские киножурналисты. Их хроника подобна «Правде» или «Советской культуре». Это только один из способов дезинформации. В ход пошла фальсификация, так называемое восстановление факта, или, проще говоря, инсце­ нировка. Обычных людей, отнюдь не артистов, вынуждают играть самих себя. Чего только ни творили и не творят режис­ серы и операторы под этим предлогом!

Режиссер Варламов, снимая большой фильм о Румынии, инсценировал, то бишь восстановил, встречу населением Бухареста советских войск. Подобное событие, куда меньше по масштабу, имело место во время войны, а Варламов снял сей «факт» спустя несколько лет. Конечно, не без помощи тог­ дашнего генсека Георгиу-Дежа. Все коммунистические лидеры одним миром мазаны .

Представляете себе, как бесновались партийные функ­ ционеры столицы Румынии, выгоняя на улицы тысячи людей для участия в этом спектакле. Причем с цветами и наспех раз­ рисованными транспарантами. Вот была потеха для советских солдат и офицеров, маршировавших среди ликующих толп .

Но цель была достигнута - эпизод «Радостная встреча» симво­ лизировал в е ч н у ю дружбу народов Румынии и СССР. Не мог предполагать старательный режиссер, что его картина отнюдь не помешает охладить любовь румын к СССР .

Другой разительный пример. Режиссер Григорьев снимал в Узбекистане полнометражную картину о строительстве газопровода. Зрительный материал, понимал он, весьма одно­ образен. Надо драматизировать действие. Хорошо бы какойнибудь захватывающий эпизод. Прослышал режиссер, что в начале строительства на каком-то участке случился неболь­ шой пожар. Идея! Только зачем же небольшой? Пусть пламя бушует вовсю, огонь подымается до самого неба. Начальство стройки пошло навстречу: для него документалист - это начальство. В тайге подожгли одну из дальних скважин, откуда вырвался газ. Рабочие кинулись гасить бушевавшее пламя, не дожидаясь пожарной команды. Советский человек воспитан на том, что казенное имущество, пусть даже старая бурильная установка, дороже жизни. Вскоре примчались и пожарники, не подозревая, что разыгрывается спектакль по воле режиссера. Хорошо, что обошлось без жертв. Инициа­ тор радовался. Получился эмоциональный и поучительный эпизод. Берите, дескать, пример с героев. Вот что означает творческий термин «восстановление факта» .

Сколько таких «восстановлений» было в полнометраж­ ных картинах о союзных республиках и отдельных регионах, снятых по желанию Сталина. Они заменяли ему путешествия по стране, которых он избегал. Трудно представить себе, что вождь не понимал природы этих лент, где все выглядело кра­ сиво. Не забудем, что они снимались в первые годы после вой­ ны, когда до полного восстановления разрушенных войной городов и сел было еще далеко. Резкое несоответствие между жизнью и экраном Сталина не тревожило. Ему нужны были эти цветные картины, чтобы воспеть советскую власть и партию, гениальность его самого .

В этом и только в этом была функция лент, которые отнюдь не представляли искусства. Они были схожи точно близнецы. Да и как иначе? Одно и то же содержание: промыш­ ленность, сельское хозяйство, культура. Три основных разде­ ла, разложенные, как говорят кинематографисты, по полоч­ кам .

По существу, это были отчеты, дутые киноотчеты. Ста­ лин их внимательно смотрел. Нередко делал замечания, вно­ сил поправки. Однажды удивился после просмотра одной кар­ тины. Кажется, о Казахстане - почему нет скачек, что там, лошадей не любят?! Картину не выпустили на экран, пока с помощью республиканского начальства не сняли скачек .

После такого непредвиденного случая режиссеры, приступая к работе над очередным опусом, тщательно выясняли, любят ли в данной республике лошадей. Иные режиссеры просто включали скачки в свою ленту. Кашу маслом не испортишь .

После просмотра полнометражного фильма о канале Москва - Волга вождь возмутился: что ж, строили, строили канал, а им никто не пользуется? Речное начальство испуга­ лось до смерти. Дело происходило в ноябре, и большая часть судов стояла в затонах. Откуда было взяться грузам? Но бур­ ное движение на канале было создано. Суда шли с Волги в Москву, из Москвы на Волгу. Работали шлюзы .

Для этого спектакля пришлось вызвать немало работни­ ков из отпуска. Все расходы, естественно, взяло на себя реч­ ное начальство. Не стоит думать, что режиссер, работая над фильмом, не догадался снять суда. Их просто не было. Строи­ тельство канала только завершилось, и навигация на нем могла начаться лишь в следующем году. Не думаю, чтобы Ста­ лин этого не знал. Но такие мелочи его не интересовали народ должен видеть канал в действии .

Пройдет менее четверти века после смерти Сталина, и воскреснет его идея (она бессмертна) показывать на экране цветущую жизнь союзных республик. И снова - серия дутых киноотчетов. О Латвии, Казахстане, Литве, Узбекистане, Рос­ сии... Требование партии к этим, с позволения сказать, произ­ ведениям не изменилось. В них те же «полочки» - промышлен­ ность, сельское хозяйство, культура. В большей или меньшей степени картины разбавлены народными танцами в исполне­ нии государственных ансамблей и красивыми видами природы (тоже одно из достижений партии) .

Боясь повтора - у всех еще в памяти сталинский цикл, авторы нынешних фильмов изощряются. Применяют разные ракурсы съемки, быстрый темп монтажа, порой короткие над­ писи, используют стихи, заставляют своих героев выступать перед синхронной камерой. Но это не спасает цветные фильмы от серости. То, что у Вертова шестьдесят лет назад получалось талантливо и естественно, у эпигонов - только формально. Да и зритель другой. Тогда он, подобно Вертову, верил в идеалы коммунизма, и вертовские эмоциональные фильмы вызывали ответные эмоции в зрительном зале. А теперь, кроме скуки, а порой и омерзения, сии лакированные поделки ничего другого не могут вызвать .

Вернемся, однако, к эпохе Сталина. У него, как и у Лени­ на, кино всегда было в поле зрения. По его совету был снят фильм о строительстве нового высотного здания Московского университета. Может быть, потому, что он сам предложил его возвести. С ним же связана идея снять большой фильм о ГУМе

- государственном универсальном магазине, что открылся в бывших торговых рядах (визави Кремля на Красной площа­ ди). При советской власти там разместились десятки учрежде­ ний. Сталин приказал выселить их и вернуть огромному зда­ нию его прежнее назначение .

Фильмы о ГУМе и высотном здании МГУ не были при­ хотью диктатора. Он хотел наглядно показать советским людям заботу о них партии и лично его, великого вождя. Прав­ да, большому универмагу особенно нечем было торговать .

Теперь- с товарами плохо, а тогда? Это не заботило отца народов - была бы видимость. И кино помогало создавать эту видимость .

А нужно ли было в трудное послевоенное время соору­ жать высотное здание МГУ? Разве нельзя было обождать до лучшей поры? Москвичи жили в коммунальных квартирах .

Нередко две семьи в одной комнате, в деревянных домах без удобств, порой в сырых подвалах... Не лучше ли было эти деньги, рабочую силу, да, наконец, строительные материалы использовать для жилищного строительства? Об этом Сталин не думал и не хотел думать. Он опять-таки создавал видимость заботы партии о молодежи и, вместе с тем, памятник себе .

Пропаганда в железобетоне и пропаганда на экране .

Легко понять, что ничего общего с творчеством картины об МГУ и ГУМе не имели. Как ни тщились режиссеры и опера­ торы, с экрана веяло смертной тоской. В одном случае - тор­ говля и торговля, в другом - лаборатории, аудитории и обще­ жития. В какой-то степени об этом допустимы сюжеты в киножурнале, в крайнем случае - десятиминутные очерки. Но пол­ нометражная картина?! Наверно, Сталин был единственным зрителем, смотревшим эти ленты с интересом. Детища его бессмертных идей .

Вождь приказал сделать полнометражные ленты об авиа­ ционных парадах, которые происходили после войны три года подряд по его распоряжению. С первым у хроникеров слу­ чился большой казус, о котором я уже как-то писал. Опера­ торы снимали на черно-белой пленке.

Посередине парада Ста­ лин бросил фразу:

- А что они снимают на черно-белой?

Хорошо бы на цветной.. .

Начальник сталинской охраны генерал Власик бросился к своей машине и помчался на киностудию, что находится в центре Москвы.

Вбежал в студию:

- Где находится цветная пленка? Что, склад закрыт, ключей нет? Взломать немедлен­ но! -схватил дюжину коробок цветной пленки и в Тушино. На бешеной скорости. Бросил коробки операторам и крикнул: Снимайте трибуну, а с парадом управимся потом.. .

«Драгоценные кадры» Сталина и его окружения были сняты на цвет. А парад? Командовавший им Василий Сталин приказал повторить его через несколько дней. Горючее? Рас­ ходы? Этого никто не собирался учитывать. Василий носил фамилию своего великого отца, и кто посмел бы его ослу­ шаться. Два других воздушных парада, состоявшихся в после­ дующие годы, уже снимались на цветной пленке. Сколько парашютистов погибло во время массовых десантов, которые происходили во время парадов, об этом, уже, наверное, никто не узнает .

Картины Сталину понравились. Смотрел с видимым наслаждением. Не раз показывал рукой на экран - вот молодцы летчики. Авторов кинопротоколов, иначе их не назовешь, наградил щедро. Режиссера и операторов по медали имени себя. Его абсолютно не интересовало, что картины три­ жды снимали те же операторы и тот же режиссер .

Не стоит думать, что авиационные парады - просто при­ хоть Сталина. Это был шантаж - один из любимых его при­ емов. Демонстрация авиационной мощи предназначалась пре­ имущественно для Запада, прежде всего для США. Не взду­ майте с нами воевать из-за какой-то там Польши или Чехосло­ вакии! Видите, как силен Советский Союз!

Сталин хорошо умел использовать для своих целей доку­ ментальный кинематограф, понимал в какой-то степени его специфику. Не любил выспренний, многословный коммента­ рий. Предпочитал не слушать, а смотреть. Знал по себе, что изображение больше воздействует на зрителей, нежели слова .

Документальное кино предпочитал художественно-игровому .

В последние годы жизни приказал выпускать ежегодно не более пяти-шести игровых лент (период малокартинья) и сде­ лать упор на документальные .

После Сталина осталась разветвленная сеть студий кино­ хроники. По одной в каждой союзной республике, кроме РСФСР. В Российской федерации - десять. Главной, так ска­ зать, правительственной стала Центральная студия докумен­ тальных фильмов в Москве (ЦСДФ). Прибавьте к этому мно­ жество корреспондентских пунктов, и вы поймете, какую поистине необычайную кинопропагандную машину создала коммунистическая партия .

Придя к власти, Хрущев приказал увеличить производ­ ство художественно-игровых картин, но хронику не тронул .

Тоже хорошо понимал силу и значение кинодокумента неважно, подлинного или сфабрикованного. Ведь всё, что раньше связано было с документальным кино, происходило при его участии. Он не был склонен широко использовать кино для разоблачения Сталина. Так, немного, частично, коекак.. .

Одним из фильмов, попавших в рубрику «частично», была лента «Герои не умирают», посвященная казненным военным деятелям-Тухачевскому, Якиру, Гамарнику и другим. В ленте не было сказано, почему они погибли. По существу, это были короткие биографические киносправки. Дезинформация в виде полуправды. Останавливаюсь на этой картине потому, что во время просмотра приключился любопытный казус .

Мелькнул последний кадр, и директор ЦСДФ любезно обра­ тился к сидящему рядом с ним Буденному, приглашенному на просмотр:

- Ну, как ваше мнение, товарищ маршал? - Буден­ ный исподлобья взглянул на субтильного штатского, разгла­ дил могучие усища и громко, с кавалерийским апломбом, рявкнул: «А осудили-то их правильно!» И, недовольный, поки­ нул опешивший зал .

Глуп был маршал, бездарен и самонадеян, но все же дошел до той мысли, что возродится имя Сталина, его вели­ кого покровителя. Не хотел порочить затеянные вождем про­ цессы против военных деятелей. После этого эпизода у сту­ дийного начальства, помнится, вовсе пропал интерес к разоб­ лачению Сталина .

Кинохроникеры перестроились на новый лад - они стали возвеличивать разоблачителя. Никиту Сергеевича показы­ вали в каждом номере «Новостей дня». О нем постоянно упо­ минали в фильмах о сельском хозяйстве, а их стали делать бук­ вально пачками. По ним можно было сделать вывод, что скоро всего будет вдоволь - хлеба, молока, масла, мяса. «Берегись, корова, из штата Айова!» - эта подпись под рисунком в «Кро­ кодиле», показывающем, как советская буренка лихо дого­ няет американскую корову, стала самой популярной .

Коровы, куры, утки, свиньи и овцы заполнили киножур­ налы и фильмы. В далеком горном районе Средней Азии опе­ ратор нашел яков, и диктор гордо вещал с экрана, что они дают молоко, мясо, шерсть и даже кожу. Ну, прямо универ­ сальные животные. Студийные острословы добавляли - сце­ нарий и текст... Благодаря кинохронике, горожане стали раз­ бираться в сельском хозяйстве не хуже агрономов. Повсюду говорили об урожаях, удоях, кормах, особенно о знаменитой кукурузе .

Настоящие знатоки, понимая, что этот бум скоро кончит­ ся, с горечью посмеивались в усы. Они- хорошо знали, что два-три десятка удачливых колхоза и столько же хороших сов­ хозов не в силах остановить общую деградацию сельского хозяйства. Не поможет и кукуруза, которую по приказу свыше сажали там, где природные условия вовсе не годились. Но экран изо дня в день бил по сознанию зрителей «фактами», убеждал, что завтра, в крайнем случае послезавтра, наступит изобилие .

В тон словам Хрущева, что «нынешнее поколение совет­ ских людей будет жить при коммунизме», студии выпускали картины-сказки, картины-байки. Кинематографисты широко использовали обобщающую силу экрана, его способность уси­ ливать масштабы любого факта, подобно увеличительному стеклу. Фильмы предвещали скорое наступление золотого века. Дикторы вещали с экрана: «Некогда Томазо Кампанелла мечтал о „Городе солнца“. Скоро весь СССР станет страной солнца» .

Первое время люди верили кинобасням. Этому способст­ вовала «оттепель», начало большого жилищного строительст­ ва, освобождение многих ложно осужденных из лагерей, по­ смертная реабилитация других, короткое послабление цензу­ ры... «Новый мир» опубликовал повесть Александра Солжени­ цына «Один день Ивана Денисовича», на экраны вышел доку­ ментальный фильм Михаила Ромма «Обыкновенный фашизм», в котором легко узнавались «зримые черты» социализма .

«Оттепель», как известно, была недолгой. И довольно скоро у зрителей появилась саркастическая усмешка при виде полнометражных цветных фильмов о вояжах Хрущева в Анг­ лию, США, Египет. Один культ сменялся другим... Надежда на лучшее будущее сменилась разочарованием. И никакие картины уже не могли действовать на людей, как это было в первые годы власти Хрущева .

Если при Сталине советские кинематографисты, за ред­ ким исключением, ездили в только страны-сателлиты, то Хру­ щев санкционировал их вторжение на Запад. Именно вторже­ ние: они ехали туда только с одной целью - опорочить всеми правдами и неправдами «мир капитализма». Больше, естест­ венно, неправдами. Для поездок в свободный мир часто ис­ пользовались концертные турне советских артистов .

Режиссер и оператор Георгий Асатиани был «приписан» к знаменитому грузинскому ансамблю танца Сухишвили и Рамишвили. С ними он совершил множество поездок; задачапоказать полный ужасов и зла мир наживы. Особенно достава­ лось Соединенным Штатам. Асатиани снял большой фильм «Разноэтажная Америка», густо измазав дегтем страну, где грузинских танцоров принимали сердечно .

Другой специалист по инсинуациям оператор Анатолий Калошин побывал в США с другим советским художествен­ ным коллективом. Его картина называлась «За рампой - Аме­ рика». Мораль сего произведения - и врагу своему не пожелаю жить в подобной стране. Советские фильмы убеждали зрите­ лей, что в Америке огромная безработица, нищета, инфляция .

Не из чего платить за аренду квартиры, не то что купить дом .

И зрители верили. Как могло быть иначе, когда правдивая информация давно уже не проникает в СССР. Да притом советским (простым!) людям легче было переносить свои невзгоды, видя, как тяжела участь трудящихся Америки. К тому же, там пожары, преступления, землетрясения, изверже­ ния вулканов... Нет уж, страна социализма куда лучше .

При Брежневе советская кинопропаганда еще более уси­ лила наступление на Запад. Вот один из примеров тому, отнюдь не единственный. В середине семидесятых годов кине­ матографистам удалось договориться с одной из американских телевизионных компаний о совместном производстве сериала документальных фильмов о Второй мировой войне. На такую сделку дал санкцию сам Брежнев .

Согласно условиям соглашения, американская сторона имела право вносить изменения и дополнения в содержание каждого фильма и всего сериала в целом. Подписали предста­ вители сторон соглашение, пожали друг другу руки, осушили по бокалу и разъехались по домам. Но мысли у тех и других были отнюдь не тождественны. Диалектика. Американцы были рады попотчевать телезрителей интересными и, глав­ ное, правдивыми фильмами об участии СССР в войне. Совет­ ских же обуревали другие мысли - как объегорить американ­ цев, избежать в картинах правды. Например, умолчать о событиях, непосредственно предшествовавших вступлению СССР во Вторую мировую войну: о нападении СССР на Фин­ ляндию, дружественном пакте Сталина-Гитлера, оккупации Прибалтики, разделе Польши... В освещении войны не касаться скользкой темы сдачи в плен больших масс советских солдат и офицеров. Не упоминать о массовом уничтожении нацистами евреев. Скромнее показать роль союзников в побе­ де. Всего этого не так уж трудно было добиться. Сценаристы

- советские, режиссеры - советские, консультанты - совет­ ские офицеры. Монтируются ленты в Москве. Материал целиком из советского архива. Лишь американский актер Берт Ланкастер в роли ведущего представляет американскую сторону, наивно полагая, что он помогает распространению правды .

- Ну, потребуют америнцы поправок и дополнений, а мы

- ни в какую, вежливо, но настойчиво не будем соглашаться .

Уговорим: негоже, чтобы СССР, бывший военный союзник, а ныне чуть ли не ближайший друг США (детант!), выглядел плохо. Убедим! Убедил же дорогой Леонид Ильич американ­ цев, что СССР не собирается увеличивать свой ядерный потен­ циал. А тут речь идет о каких-то документальных фильмах .

Не уверен, что с абсолютной точностью передаю слова советского киноначальства. Но за смысл ручаюсь. Американ­ цам, конечно же, не хотелось ссориться со своими партнерами .

Тогда это было совсем не модно. (Впрочем, для иных эта мода

- еще и сейчас закон.) Да и сроки поджимали. День и час начала демонстрации сериала уже был объявлен. Съели хозя­ ева американской телекомпании горькую пилюлю не мор­ щась, а, быть может, даже улыбаясь. Знали, естественно, что фильмы - полуправда, а это хуже откровенной лжи. Но им тоже хотелось внести свою лепту в «великое дело» детанта .

А может, просто придерживались подобных политических взглядов .

Одно меня успокаивает: фильмы столь однообразны, так творчески беспомощны, что вряд ли они привлекли большое число зрителей. По приезде в США, как ни искал, не мог встретить человека, который рассказал бы о впечатлениях от этой серии. Выходит, что пропагандистский заряд не сработал полностью. Но разве в этом дело? Эта история лишний раз убеждает в изощренности советской дезинформации. Что касается Советского Союза, то военный сериал демонстриро­ вался повсеместно. По телевидению и одновременно в киноте­ атрах, рабочих и сельских клубах, на кораблях, в армии.. .

Газеты захлебывались от восторга. На мой взгляд, этому были две причины. Первая - в сериале до небес превозносились военные подвиги Брежнева. Вторая - втайне уже замышля­ лось вторжение в Афганистан, и победная киноэпопея должна была вновь напомнить о военном могуществе СССР. Дорого яичко ко Христову дню .

Ну, и наградил Брежнев создателей сериала. За то, что ловко обошли подводные камни, то бишь разные неприличе­ ствующие моменты, и надули своих американских компань­ онов. Всем по Ленинской премии. Сценаристам за сценарии, подобные унылому протоколу, режиссерам за примитивное склеивание кадров, диктору за ложно-актерский пафос, звуко­ оператору за обычное исполнение своих обязанностей, офицерам-консультантам за строгую цензуру и бдительный кон­ троль .

Такого массового и притом настолько неоправданного на­ граждения (даже с советской точки зрения) «старожилы кино не упомнят». Даже явные циники, привыкшие к партийным причудам, были явно шокированы. Студийные острословы тотчас же окрестили «могучую кучку» взводом лауреатов .

Удивительно только, что Брежнев не наградил себя Ленинской премией. Он ведь непосредственный участник сего многосерийного произведения, поскольку дал интервью для сериала. Веско и, главное, честно, обращаясь к американским зрителям, сказал о страстной любви СССР к миру, что социа­ листическое государство не строит и не будет строить новых ракет. Оно только озабочено миром. Вот шутник-то!

Так почему же за столь правдивое выступление не присо­ вокупили маршала Брежнева к взводу? Тем более, что по росту мог бы стать правофланговым. Вы можете возразить, что такому важному лицу больше пристало получить Ленин­ скую премию за литературные труды, что и было в свое время сделано. Ну, а почему не нарушить правило и не дать ему две медали с профилем великого зачинателя советской дезинфор­ мации?

При Брежневе, затем при Андропове идеологическое наступление советского документального кино не ослабело .

Наоборот, оно обрело новую силу. Операторы О. Арцеулов, В. Копалин, А. Кулиджанов сняли картину, как льется в Ливане кровь, идут бесконечные сражения всех против всех .

Кто виноват? Израильская военщина. Авторы угрожают: по вине Израиля на Ближнем Востоке может вспыхнуть мировой пожар. Агитка эта имеет еще и другое назначение - способ­ ствовать антисемитским настроениям в Советском Союзе .

Целую серию картин об Афганистане сделал Малик Каюмов, чей отец и дед были верными мусульманами. И ему не совестно называть афганских борцов за свободу бандитами, а советских оккупантов - освободителями. Кто же виноват в том, что афганские патриоты подняли оружие против порабо­ тителей? Вы уже догадываетесь - Соединенные Штаты .

Александр Медведкин, покинувший Мосфильм ради лег­ кого хлеба режиссера-монтажера документальных фильмов, один за другим печет пасквили. Метод его прост. Ему не нужны ни операторы, ни поездки за границу. Он слишком стар для вояжей - как-никак, к девяти десяткам приближается .

Медведкин берет иностранную хронику (чужую, естественно) и монтирует ее по-своему. Сталкивает кадры так, что они при­ обретают противоположное звучание. Извращению фактов, зафиксированных западными операторами, способствует его же собственный комментарий. Зачастую он сам читает его .

Примитивное подражание Михаилу Ромму, чей фильм «Обык­ новенный фашизм» был благородным и отважным деянием. У всех талантливых людей обычно бывают эпигоны-приспособленцы .

Приведу пример из жульнической практики Медведкина .

В кадре Садат, только что закончивший миссию мира в ТельАвиве. Стоя у трапа самолета, он произносит на иврите:

«Большое спасибо!» Режиссер-фокусник дает встык с этим кадром разрушенные школы и больницы, ямы с трупами, пла­ чущих женщин (все это якобы дело рук Израиля)... За экра­ ном неоднократно повторяются слова: «Большое спасибо!»

Такими вот махинациями режиссер пытается убедить зрите­ лей, что, заключив мир с Израилем, Садат изменил своему народу .

Множество подобных «фокусов» вы найдете в фильмах престарелого киноактивиста. Уже одни их названия чего стоят! «Разум против безумия», «Закон подлости», «Друж­ ба со взломом», «Склероз совести», «Тревожная хроника».. .

Все эти названия вполне могут охарактеризовать полити­ ку СССР .

Последняя новинка Медведкина - «Тревога» с подзаголов­ ком «Размышления старого человека». Посвящен сей фильм президенту Рейгану, его международной политике. И, как в прошлых лентах, все обвинения, которые свободный мир предъявляет Советскому Союзу, переложен на Соединенные Штаты. Гонка вооружений, вторжение в независимые страны, нарушения прав человека, организация международного тер­ рора, неуступчивость в переговорах.. .

США выглядят этаким страшным волком, а СССР - мир­ ной Красной Шапочкой. Но, если потребуется, она сможет за себя постоять и сломать волчьи зубы. Таковы размышления «старого человека», продиктованные молодцами с Новой площади .

Возникает законный вопрос: способен ли СССР про­ биться со своими фильмами, прославляющими социалистиче­ ский образ жизни и миролюбивые устремления Советского Союза, на Запад и в страны Третьего мира? Способен! О том, как это происходит, вы узнаете из рассказа о еще одном кори­ фее дезинформации. Речь идет о Леониде Махначе. Он моло­ же Медведкина, обладает завидной тягой к карьеризму и, судя по всему, связан с КГБ давними и крепкими узами. Во всяком случае, так поговаривают на ЦСДФ .

Я ничуть не удивлюсь, если станет известно, что он майор или полковник. Кому еще позволят провести в Западной Европе два с лишним года для съемок? За это время вместе со сценаристом Пумпянским он состряпал три фильма. Первый из них полнометражный, называется «Похищение Европы» .

Название это возникло из древнегреческого мифа, повест­ вующего, как громовержец Зевс^украл юную Европу. Кто же сейчас хочет украсть ее? Естественно, Соединенные Штаты Америки. В переносном смысле слова, конечно .

Взгляните, как прекрасна Европа! Как удивительна ее культура, восходящая к далеким временам. Сколь замеча­ тельны ее древние соборы и старинные замки. Она самобытна и своеобразна. И все это хотят подчинить себе заокеанские варвары, грубые американцы. Этими мыслями - можно ли назвать этот бред мыслями? - пронизана вся картина .

И какой только зрительный материал не используют авторы. Военные маневры НАТО и гуляющих американских военных, антиамериканские высказывания ультралевых, антивоенные демонстрации, кадры старой хроники. Показы­ вая пребывание в Европе американских государственных деятелей, авторы вкладывают в их выступления другой смысл .

Всё во имя того, чтобы доказать, как заокеанские импе­ риалисты и поджигатели войны стремятся подчинить (образно выражаясь, украсть) Европу. Нашу старую добрую Европу .

В чем же состояла «сверхзадача» создателей картины?

Помочь оторвать Западную Европу от Америки. Вызвать у населения резкое противодействие союзу западных стран с США. Куда уж лучше броситься в объятия миролюбивого Советского Союза. В железные объятия - добавим от себя .

Лента «Похищение Европы» вышла в преддверии реше­ ния Америки установить в Западной Европе ядерные ракеты средней дальности. Случайное совпадение? Кто этому пове­ рит, зная осведомленность КГБ и ГРУ, методы советской про­ пагандной машины .

Иные читатели статьи могут подумать: ну, хорошо, СССР выпустил фильм «Похищение Европы», кто же его увидит в Европе? Тысячи и тысячи .

Есть, и немало, в европейских странах энтузиастов, гото­ вых пропагандировать подобные агитки. Среди них, напри­ мер, английская кинематографистка и «борец за мир» Стенли Формен. Она активно распространяет советские фильмы, организует их прокат в профсоюзных клубах, в учебных заве­ дениях. Советский Союз не интересуется в этом случае дохо­ дом. Ругая на все лады прогнившую западную демократию, советские кинодокументалисты ловко пользуются ее сво­ бодами .

Советские кинооператоры снимали пресловутые «марши мира» не как объективные наблюдатели, а как люди заинтере­ сованные. Они хотели выжать из съемки возможно больше .

Подходили к участникам маршей, знакомились, снимали крупные планы, беседовали. Говорили, что они представляют самое миролюбивое государство, оно одобряет и поддержи­ вает движение за мир. Нет, это не была пропаганда впрямую, но все же весьма похожая на вмешательство в чужие дела .

Полицейские не реагировали. Не было основания - они только охраняют демократию. Политика их не касается. Потом Советский Союз разными путями проталкивал эти и подобные им агитки на экраны Запада. Успешно проталкивал .

Советский документальный кинематограф действует, наступает. Методически, целеустремленно. Вот где пригоди­ лась социалистическая планово-директивная система. Вряд ли уменьшит на него ассигнования Горбачев, хотя и объявил все­ народный поход за режим экономии. Он уже успел оценить свойства документального кино. При Горбачеве, скорее всего по его инициативе, выпущена кинобайка о Человеке с боль­ шой буквы, гуманисте и поэте: «Ю. Андропов. Страницы жиз­ ни». Хваля своего наставника и друга, Горбачев косвенно хва­ лит себя. Воспевая многолетнего шефа КГБ, он благослов­ ляет старых чекистов. Фильм об одном покойнике, а решены две задачи .

Фильм «Ю. Андропов. Страницы жизни» был восторжен­ но встречен критикой. Автора сценария и режиссера О. Ура­ лова превозносили на все лады. Комитет государственной без­ опасности присудил картине первую премию за 1985 год .

Есть в Советском Союзе и такая премия! Ею награжда­ ются лучшие - с точки зрения КГБ - произведения литерату­ ры, театральные постановки, кино- и телефильмы о чекистах .

Премия эта - и большой почет, и солидные деньги .

Однако премия КГБ отнюдь не была последней наградой для великого произведения об обер-чекисте. Жюри докумен­ тальных и научно-популярных фильмов XIX Всесоюзного кинофестиваля, состоявшегося весной нынешнего года в Алма-Ате, присудило ленте «Ю. Андропов. Страницы жизни»

главный специальный приз .

Но и это еще не все. Однажды, придя на работу, режис­ серы и операторы ЦСДФ узнали, что их младший по годам и стажу коллега О. Уралов назначен директором студии. Если раньше они посмеивались над его «творческими достижени­ ями», то тут сразу же смолкли. Кто знает, а вдруг его высокий покровитель - сам председатель КГБ, член политбюро Чебриков? Стали вспоминать, что в работе над фильмом Уралова консультировали гебешники, он часто бывал у них, и первую апробацию на фильм дала Лубянка. После этого мнение Гос­ кино уже не имело значения. В КГБ лучше разбираются в киноискусстве .

Первые полтора года правления Горбачева показали, что очередная кампания за экономию средств не коснулась доку­ ментального кино. Размах деятельности не уменьшается. Идут съемки в «горячих точках планеты». Задача таких фильмов одна: разоблачение американского империализма. Все подоб­ ные картины делаются в ключе антиамериканского XXVII съезда КПСС .

Продолжаются съемки в Афганистане. Тема та же - «герои-интернационалисты» и «бандиты-душманы». Энергично устраиваются инсценировки доброго отношения афганцев к воинам-освободителям. Не показывают советских раненых, тем более убитых. Это запрещено было снимать во время войны 1941-45 годов, тем более теперь .

В комментарии появились новые мотивы: мы уйдем из Афганистана, как только американские империалисты пере­ станут вмешиваться в дела этой страны .

Сравнительно недавно в Никарагуа вторично побывала кинорежиссер Е. Вермишева - большой мастер киноинсинуа­ ций. Она известна своим кинопасквилем на академика Саха­ рова и других борцов за права человека под названием «Заго­ вор против Страны Советов». Вермишева собирается снять продолжение этого фильма: «еще многое не рассказано о борьбе нашей страны против посягательств иностранных раз­ ведцентров» .

А пока.кинорежиссерша, которую за глаза называют «ма­ дам команданте», изволила нанести визит в Никарагуа. Замах был большой - полнометражный фильм. Но получилась осеч­ ка. Удалось снять материал лишь на короткометражную лен­ ту. И то на ограниченную тему - о женщинах. Название этой картины выспренно - «Мадонна революции»; текст, написан­ ный другой боевой дамой, посредственной поэтессой Г. Шер­ говой, еще выспренней. В общем, обычная агитка .

Новейшее достижение советского документального кино

- цветной кинопротокол XXVII съезда партии, пышно назван­ ный «Стратегия ускорения». Великую эпопею снимали два кинорежиссера и тридцать пять операторов. В итоге - восемь частей, час и двадцать минут говорильни и местами вкраплен­ ных кадров предприятий, строек, полей... Методика такого рода картин, которые снимаются разве только в СССР, отра­ ботана давно. Говорящий генсек - крупно, на среднем пла­ не, на общем. Слушающие делегаты. Аплодирующие деле­ гаты. Выступающие делегаты. Чтобы зрители не перепу­ тали, кто есть кто, их снимают с разных точек, меняют ра­ курсы .

Такой, с позволения сказать, фильм можно смотреть только по приговору народного суда - эта острота давно бытует на ЦСДФ. Для кинопроката сие не имеет значения тираж определен наибольший. Но это пустая формальность .

Разошлют это «произведение» по республикам и областям, и будет оно пылиться на полках. Кинопрокату нужно выполнить план. Ему бы лучше что-нибудь вроде «Тутси», на которую советские зрители ходили по многу раз .

Трудно сказать, завладела ли бацилла культа душой Гор­ бачева. Но «Стратегия ускорения», в которой он занимает львиное место, явно попахивает этим самым культом. Начало этому, как обычно, положили кинодокументалисты .

Многое и многое еще можно рассказать о советском доку­ ментальном кинематографе, но думается, что факты и приме­ ры, нашедшие место в статье, отчетливо раскрывают меха­ нику и стимулы этой колоссальной пропагандистской маши­ ны. Инсинуации и пропаганда широким потоком устремляют­ ся на экраны. Нигде в мире нет стольких киноустановок, как в СССР. Они повсюду: в кинотеатрах, во Дворцах культуры, в сельских и заводских клубах, в красных уголках предприятий, в казармах и на военных кораблях, на торговых и рыболовец­ ких судах, в университетах и техникумах, на отгонных пастби­ щах, в пионерских лагерях и парках, на вокзалах... Часть теле­ визионного времени тоже отдана хронике. От документаль­ ных лент нигде не скроешься .

Методику эту освоили страны-сателлиты Советского Союза. «Старший брат» учит их, наставляет, контролирует. В Ростове-на-Дону, например, состоялся семинар документали­ стов соцстран, на котором кинопропагандисты делились опы­ том. Традицией стал фестиваль короткометражек в Лейпциге .

Еще один повод для встреч и проверки действенности «свет­ лых дел» документалистов коммунистического блока. В ряды кинопропагандистов уверенно вступила Никарагуа. На между­ народном кинофестивале в Москве в 1985 году ее картине «Отправитель Никарагуа: письмо к миру» был присужден Серебряный приз .

Афганистан в огне войны. Но близ Кабула уже строится киностудия. Если партизаны не взорвут ее, она вскоре начнет выпускать такие же лживые фильмы, как делает сейчас об исстрадавшейся стране СССР. На всей гигантской территории Советской империи по-ленински подбирают «соответствую­ щие факты» выученики Всесоюзного государственного инсти­ тута кинематографии, что в Москве .

С утра до поздней ночи в поте лица работают в студиях редакторы, переводчики и режиссеры дубляжа. В дикторских кабинах звучат английский, французский, немецкий, испан­ ский, португальский, хинди, японский, языки народов Афри­ ки, Юго-Восточной Азии, Ближнего Востока... Идеологичес­ кое наступление не приостанавливается ни на один день .

Партия нового типа создала документальный кинемато­ граф нового типа. Невиданный по масштабам, по цели, по дей­ ствиям. Это мощнейшее оружие режима. Как нагайка КГБ, как ядерные ракеты, как банды террористов .

В Соболезновании, выраженном редакцией «Континента» (№ 48, стр. 362) по случаю кончины Е. Ю Домбровской, по недосмотру корректора .

допущена опечатка в фамилии Н. КузнецовойВладимовой. Приносим глубокие извинения H. Е. Кузнецовой-Владимовой и читателям «Кон­ тинента» .

НОВОЕ О ФОНДЕ ДЛЯ ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

ВАЛЕРИЯ ТАРСИСА

Как трудно издавать книги на русском языке и за пределами Рос­ сии, Валерий Тарсис знал хорошо. Поэтому он был так счастлив, когда в 1981 году ряд известных деятелей обратились к общественности с призывом пожертвовать в фонд, который должен был помочь осуще­ ствить издание его книг, в первую очередь его романа «Мои братья Карамазовы**. Однако этот призыв не нашел достаточного отклика .

Теперь, спустя пять лет, в кассе фонда находятся 6.375. швейцарских франков - слишком мало, чтобы издать хоть одну из 21 книг, состав­ ляющих литературное наследие умершего в 1983 году писателя .

Между тем возник другой более скромный план, как сделать произведения Валерия Тарсиса, которому в этом году исполнилось бы 80 лет, доступными общественности. Предполагается перепечатать рукописи его произведений начисто, скорее всего с помощью компью­ тера, размножить их небольшим тиражом и организовать подписку для библиотек, имеющих русское отделение. Таким образом к произ­ ведениям Тарсиса получили бы доступ все желающие: литературове­ ды, писатели, студенты, издатели и др. Возможно, то или иное изда­ тельство заинтересовалось бы со временем изданием отдельных произведений .

Однако и для осуществления этого плана средства фонда недо­ статочны. Вдова и дочь писателя, Ханни Тарсис-Дорман и Наталья Тарсис, которые заведуют литературным наследием Валерия Тарси­ са, и управляющий фондом институт ВЕРА ВО ВТОРОМ МИРЕ в Швей­ царии надеются на дальнейшие пожертвования в фонд и на успех подписки, которую они рассчитывают еще в текущем году, году 80летнего юбилея со дня рождения писателя, предложить упомянутым выше библиотекам и другим интересующимся организациям .

Пастор Е. А. Фосс, директор института ВЕРА ВО ВТОРОМ МИРЕ, Цолликон-Цюрих и подписавшие: Николай Драгош (Майнталь), Корнелия Герстенмайер (Бонн), Александр Гинзбург, Ирина Иловайская-Альберти (Париж), Анатолий Левитин-Краснов (Люцерн), Владимир Максимов (Париж), Александр Ш тромас (Солсбери) .

–  –  –

ГЕОРГИЙ ИВАНОВ И ЕГО ПОЭЗИЯ

Эта статья о поэзии Георгия Иванова, с которым мне посчастливилось сблизиться, много разговаривать, а иногда (правда, довольно редко) спорить, не должна рассматриваться как литературоведческая. Литературоведение - это, навер­ ное, описать, к какой школе поэт принадлежит, кто его лите­ ратурные предшественники, с какими поэтами-современниками он перекликается и т. д .

Ничего подобного в моей статье не будет. Будет же каким человеком в жизни был Георгий Иванов, как он сам и как я воспринимали его поэзию, какие темы и вопросы его интересовали и как он их выражал (преображал?) в своих сти­ хах. Если же изредка будут встречаться какие-то имена, то единственно для того, чтобы возможно более четко опреде­ лить сущность его поэзии и личность самого поэта .

Вот почему с самого же начала сошлюсь на известного немецкого философа-экзистенциалиста М. Хайдеггера, счи­ тавшего, что «философия родится из поэзии», а философии в поэзии Георгия Иванова немало, хотя я почти уверен, что он не держал в руках ни одной философской книги. И это очень важный момент (не то, конечно, что Г. И. не читал философ­ ских книг), потому что во всяком большом произведении искусства, а в литературе тем более, форма должна быть адек­ ватна содержанию, что прежде всего касается точности фор­ мулировок .

К примеру, вот ивановское определение мира, в котором нам приходится жить:

Туманные проходят годы, И вперемежку дышим мы То затхлым воздухом свободы, То вольным холодом тюрьмы .

Не представляю, чтобы было возможным более точно охарактеризовать, с одной стороны, свободный мир Запада, узаконивший гомосексуализм, в ряде стран уже не требующий законных (ни гражданских, ни церковных) браков, превратив­ ший театральное и кинематографическое искусство в припа­ дочные корчи и истерические завывания под какофонию электрических музыкальных инструментов и отравляющий свою молодежь всё более и более изысканными и дурманя­ щими наркотиками - да только ли это? И мир коммунистиче­ ский с отсутствием элементарных прав и свобод, где вольны лишь стихии, перед которыми неволен даже КГБ!

Или:

Что связывает нас, всех нас? Взаимное непониманье .

Здесь надо было бы просто сказать: «Комментарии излишни». Но они все же нужны и опять по той же причине, что никто так - одновременно и парадоксально, и кратко - не выразил этой, в сущности, довольно старой истины, но в своей предельной реальности, обосновавшейся только в наше вре­ мя. Вот, к примеру, я читаю считающуюся самой серьезной во Франции газету «Монд», которая ежедневно, иногда по нескольку страниц уделяет полемике на социальные, полити­ ческие, экономические и другие темы, т. е., по существу, связи людей через непонимание .

В свое время, стараясь синтезировать позиции Фрейда и Юнга, Адлер довольно убедительно показал, что непонима­ ние, как своего рода самозащита, укоренено в самых глубинах человеческого подсознания. Но парадоксально можно ска­ зать, что полемика и споры являются тем, что больше всего сближает (не свешивать с «сдруживает» людей). Это уже знал Пушкин, когда писал об Онегине и Ленском: «Меж ними все рождало споры / И к размышлению влекло». В наше время, когда мир раскололся на два не только непримиримых, но и не понимающих друг друг лагеря, а также на молодое поколение, демонстративно отказывающееся понимать «стариков», и наоборот, непонимание действительно стало всеобщим и вза­ имным и ни о каком «размышлении» не может быть и речи. В этом плане показательна книга бывшего советника премьерминистра Франции М. Дебре, нашего соотечественника Кон­ стантина Мельника «Третий Рим»*: почти 500 страниц, спе­ циально написанных для западного читателя, органически * Constantin Melnik. La 3-me Rome. Grasset, Paris, 1986 .

неспособного понять специфику коммунистического режима СССР. И опять же - где еще поддерживается связь между двумя блоками? - в неисчислимых встречах «на верхах» *меж­ дународных организациях, собраниях и комиссиях, в которых сталкиваются представители Запада с представителями СССР и где 90% времени, если не все 100, посвящено «взаимному непониманию», и лишь эти «разговоры глухих» еще как-то связывают два блока. Можно было бы сослаться на знамени­ тую тютчевскую строку: «Мысль изреченная есть ложь», которой французский философ Э. Мейерсон воспользовался в своем основном труде «Пути мысли» для подтверждения своей теории мышления, но здесь поэт коснулся глубочайших тайн человеческой души, и сопоставление этой строки с затронутой нами темой увело бы нас слишком далеко. Но о сущности самой мысли придется сказать несколько слов, так как в том же стихотворении Г. Иванова находим такие строки:

Так, занимаясь пустяками Покупками или бритьем Своими слабыми руками Мы чудный мир воссоздаем .

И поднимаясь облаками Ввысь - к небожителям на пир, Своими слабыми руками Мы разрушаем этот мир .

Здесь, как бы невзначай, высказана одна из глубочайших основ религиозно-философской концепции феноменологии мысли, ее изначальной биполярности. О чем говорит первая строфа? О том, что, когда мысль направлена пусть даже на самую ничтожную физическую деятельность («покупки», «бритье»), но необходимую для сохранения данного нам Богом облика, мы тем самым воссоздаем и сотворенный для нас мир .

Но наше абстрактное умствование - стремление присоеди­ ниться к «банкету», к «пиру богов» - этот мир только разру­ шает. (Вспомним о «древе познания», оказавшемся древом Смерти.) Медицина же давно установила, что наше мышление связано с отмиранием мозговых клеток (нейронов). Но мне хочется отметить другой процесс: в сущности, зародившаяся в древней Греции великая классическая философия, через сред­ невековую схоластику, а затем Декарта, Спинозу, Локка, Руссо, Канта («ограничившего разум, чтобы оставить место вере»), Конта, Спенсера и Гегеля (для которого Бог был «фи­ лософствующим разумом») и его почитателя Маркса, «поста­ вившего» его диалектику «с головы на ноги», чтобы филосо­ фией «перестроить мир», привела к марксизму-ленинизму, который уже стоил человечеству (учитывая Китай) не ме­ нее 200 миллионов жертв. Конечно, ни один из упомянутых философов даже представить себе не мог, к чему приведет его философия, и, само собой, они презирали (если о нем слыша­ ли) библейское сказание и игнорировали глубочайшую инду­ истскую (в частности, буддистскую) философию, направлен­ ную на «очищение» мышления и его «трансцендирование»

медитациями .

Как я уже заметил, все это ни с какой стороны не прихо­ дило в голову Георгию Иванову, но «гению поэзии» было угодно избрать его своим проводником .

И уже вполне сознательно, а поэтому и с предельной точ­ ность и безо всякой «философии» он писал о России:

Россия тридцать лет живет в тюрьме, На Соловках или на Колыме .

И лишь на Колыме и в Соловках, Россия та, что будет жить в веках .

Всё остальное - планетарный ад, Проклятый Кремль, злощастный Сталинград .

Первые строки очевидны: не считая так или иначе спас­ шихся за границей, «великий» Октябрь с корнем выкорчевал всех видных носителей выходившей на мировую арену русской культуры. Об этом много писали, и всем это отлично известно .

Остановлюсь лишь на абсолютной точности двух последних строк. Кремль - «проклятый», потому что он и символ, и мате­ риальный центр античеловеческой коммунистической власти .

Сталинград - злощастный, потому что в сталинградской битве сочеталось счастье победы над гитлеровской Германией со злом спасения этой победой коммунистического режима .

Георгий Иванов был пессимистом. Не в том смысле, что считал коммунизм навсегда восторжествовавшим в России, но он был совершенно уверен, что на «его век» (даже если бы их у него было два) такового хватит.

Но здесь другое его стихо­ творение оказалось мудрее и прозорливее его самого:

Теперь тебя не уничтожат, Как тот безумный вождь мечтал .

Судьба поможет, Бог поможет, Но русский человек устал.. .

Устал страдать, устал гордиться, Валя куда-то напролом .

Пора забвеньем насладиться, А может быть - пора на слом.. .

...И ничего не возродится Ни под серпом, ни под орлом .

Зная Георгия Иванова, я не сомневаюсь в том, что он хотел сказать: ожидать каких-либо перемен, как говорится, в «обозримом будущем» от происходящего в СССР бесполезно, режим обосновался на десятилетия, если не на столетия. Но здесь поэзия отказалась следовать за поэтом. Заключенная в две последних строки формула внесла корректуру в его песси­ мизм: да, «ни под серпом, ни под орлом» действительно «ни­ чего не возродится». Пройдя испытания голодом, холодом, сыпняками, лагерями, застенками и другими пытками и изде­ вательствами, стоившими ей минимально шестидесяти мил­ лионов жертв, новая Россия будет уже совсем не той, какой она стала при коммунизме или какой она была до него. Гадать, какой - не будем. Скажу только - и надеюсь не ошибиться, что Владимир Соловьев и задушенный Лениным «Серебряный век» могут быть предтечамии, прообразами этой будущей Рос­ сии.. .

Последнее стихотворение, как и приведенные строки из других стихов, характеризуют Георгия Иванова скорее как человека рассудочного и даже холодного, но обладающего большим поэтическим матерством, позволившим ему в нескольких строках воспроизвести трагедию России. Многие так его и воспринимали, тем более, что и в общении с людьми, в разговорах с ними он нередко бывал резок и даже груб и в этом отношении был похож на Шаляпина. Мне рассказывала младшая и любимая дочь Шаляпина Дася Федоровна, что «отец был человеком общительным, охотно беседовал с про­ стыми людьми, интересовался ими, но совершенно не выно­ сил, когда об оперном искусстве с апломбом говорят мало раз­ бирающиеся в нем чурбаны». Так же бывало и с Георгием Ива­ новым: его выводили из себя рассуждения о поэтах и о поэзии самоуверенных болтунов. Так случилось на одном литератур­ ном собрании, где один из присутствовавших сравнил бездар­ ного молодого версификатора с Брюсовым. Возмущению Георгия Иванова не было предела, и какими только эпитетами ни награждал он неосторожного энтузиаста .

Но обычно Георгий Иванов был остроумным и блестя­ щим собеседником, отлично разбирался в людях, обнаруживая глубокую человечность и даже попросту нежность своей души, что и отразилось в одном из его последних и, по-моему, одном из лучших его стихотворений:

За столько лет такого маянья По городам чужой земли Есть от чего прийти в отчаянье, И мы в отчаянье пришли .

- В отчаянье, в приют последний, Как будто мы пришли зимой С вечерни в церковке соседней По снегу русскому домой .

Здесь рассудочность и не ночевала. Здесь все от сердца и от души. Обратите внимание на последнюю строку: «По снегу русскому домой». Она, в полном смысле слова как волшебный фонарь, освещает действительно дивным волшебным светом все стихотворение, всю картину маленькой русской захолуст­ ной церковки и русского, с особым фиолетовым оттенком, освещенного лунным светом, снега. И вот здесь- и заклю­ чена настоящая тайна настоящей поэзии. Точно так же, как мы видим Петра I в двух знаменитых строках Пушкина: «На берегу пустынных волн / Стоял он, дум великих полн», хотя, по всей вероятности, он там так никогда и не стоял. Но главное здесь то, что и ивановский вечер, и пушкинский Петр одина­ ково реальны, как подлинный «исторический» вечер в совер­ шенно определенном захолустном русском городке, и насто­ ящий Петр I, стоящий на совершенно определенном месте берега «пустынных волн». Здесь дело касается уже высшей духовной реальности, трансцендирующей рельность земную и материальную. И относится это решительно ко всем великим произведениям искусства: музыки, живописи, скульптуры, архитектуры и, конечно, литературы .

К ним - к приведенным строкам Георгия Иванова и Пуш­ кина - относится и то, что отметил в каждом настоящем про­ изведения искусства румынский писатель, философ и историк религий М. Элиаде - магия*. Эта магия вырывает читателя или зрителя из «текущего исторического времени» и перено­ сит его в «Великое Время», в «священное недвижимое время начал» (in illo tempore), и тем самым включает его в «веч­ ность». Таким образом, мы видим пушкинского «Петра» и ива­ новский «русский снег» перед нами столь же реально, как мы видели бы горы в каком-нибудь альпийском городке, словно застывшие в вечности, включая и нас в Великое Время, т. е. в наше собственное бессмертие .

Сопоставляя некоторые ивановские строки с пушкински­ ми, я отнюдь не ставлю знака равенства между двумя поэтами .

Его не может быть и никогда не будет. Пушкин - не только поэт, он великое явление русской литературы, начало ее дер­ жавного пути. То же самое можно сказать и о Блоке: он - явле­ ние среди блистательной плеяды поэтов Серебряного века Ахматовой, Анненского, Мандельштама - и в плане «чистой поэзии» никак не превосходит других, но он в своем творчестве отразил «страшные» годы России и действительно стал «тра­ гическим тенором эпохи», чем не стали ни Мандельштам, ни Анненский, ни даже Ахматова. Приблизительно так же я «ви­ жу» и поэзию Георгия Иванова: он очень большой, для меня даже гениальный поэт. Но он не явление, как не явление и дру­ гой гений - Тютчев .

Всякое большое произведение искусства - и, быть может, к поэзии это относится больше, чем к остальным, - должно быть просто. Даже любивший, мягко говоря, некоторую экви­ либристику Пастернак мечтал в конце концов «впасть, как в ересь,/В неслыханную простоту», что все же полностью ему не удалось .

Меня же всегда восхищали строки Пушкина в уже упомя­ нутом «Медном всаднике»: «В то время из гостей домой / При­ шел Евгений молодой. / Мы будем нашего героя / Звать этим именем. Оно / Звучит приятно. С ним давно / Мое перо уж както дружно...» и т. д. Какая действительно «неслыханная» про­ стота и какая великая поэзия! Не чувствуется никакой напря­ женности, никакого усилия «втиснуть» в размер и «подогнать»

повествуемое к рифме. А ведь, наверное, бился над каждым словом! Подобный же пример имеется и у Георгия Иванова:

* См., в частности, его «Mythes, rves et mystres» .

Я хотел бы улыбнуться, Отдохнуть, домой вернуться.. .

Я хотел бы так немного, То, что есть почти у всех, Но о чем просить у Бога Мне бессмыслица и грех .

Но здесь не только простота. Здесь вкралось слово, при­ дающее этому, как будто незначительному стихотворению глубокий религиозно-эзотерический смысл, некий «второй план», которым оно поддерживается и трансцендирует план первый - непосредственный. Конечно, просить Бога помочь русскому эмигранту, заядлому антикоммунисту и «врагу наро­ да», вернуться «домой» - явная бессмыслица. Но Бог - на то Он и Бог, чтобы улаживать и бессмыслицы. Но Георгий Иванов прибавил и другое слово - «грех». Почему грех? Да потому, что если бы не было эмиграции, если бы поэту удалось остаться «дома» и если бы даже советская власть его не пресле­ довала и он продолжал бы заниматься поэзией в Ленинграде, как он занимался ею в Петербурге и в Петрограде, он никогда не стал бы «трагическим тенором» изгнанья и никогда не напи­ сал бы стихотворений, которые, прорвав «железный занавес»

и прочие «социалистические реализмы», стали известными всей советской литературной элите, читаются на закрытых собраниях, выучиваются наизусть как ее наивысшие образцы .

(Так, во всяком случае, мне говорили приезжавшие из СССР писатели, поэты и другие деятели искусства, с которыми я часто и подолгу встречался, как, напр., с танцовщицами и тан­ цорами ансамбля «Березка» и Ленинградского балетного ансамбля.) Просить Бога помочь Георгию Иванову вернуться «домой» было бы грехом, нарушающим «Божий замысел» о нем, или его «карму», как сказали бы индусы .

В Москве (или в Ленинграде) Георгий Иванов превра­ тился бы в обыкновенного талантливого стихотворца, кото­ рых в СССР хоть пруд пруди. Что-то в этом смысле я однажды ему сказал. Точного ответа уже не помню. Он тоже «что-то»

пробурчал, вроде: «И без тебя знаю: знаменитостью, может, и не стал бы, но хорошая квартира была бы». Потому что во Франции, особенно после войны, жить ему и Одоевцевой было не сладко, приходилось даже голодать - в буквальном смысле .

Был ли он искренним, пробормотав то, что мне припомни­ лось? И да, и нет. В особенно тяжелые периоды, «придяв отча­ яние», можно и не такое брякнуть...

А в более или менее снос­ ной обстановке, хоть и с ударением на «менее», он все же писал:

Смеются надо мной вороны, Царапают меня коты .

Пускай царапают, смеются, Я к этому привык давно .

Мне счастье поднеси на блюдце Его я выброшу в окно .

Стихи и звезды остаются, А остальное - всё равно!. .

Но здесь возникает вопрос - является ли поэзия плодом «ясного сознания»? Снова вспомним Пушкина и его «Пока не требует поэта / К священной жертве Аполлон...» с - «Но лишь божественный глагол / До слуха чуткого коснется...» Но тут пусть уж сам читатель «промедитирует» (как говорят в эзоте­ рических кружках) эти строки, ибо их «раскрытие» завело бы нас в такие дебри поэтической «психеи», которые не снились даже психоаналитикам, сводящим всё к «сексу» или, как Юнг, к «власти».

Я же остановлюсь на двух строках, уже из другого стихотворения, которые мне представляются, пожалуй, самыми глубокими в поэзии Георгия Иванова:

Я верю не в непобедимость зла, Но только в неизбежность пораженья .

Если в них вдуматься, проникнуться их экзистенциаль­ ным, философским и теологическим смыслом, о них можно было бы написать настоящий философско-богословский трак­ тат, потому что они примиряют (обосновывают?), их трансцендируя, две взаимоисключающие онтологические данности нашего земного бытия: необходимость борьбы с одной из неистребимых основ этого бытия, Злом, и уверенность в невозможности его победить, в «неизбежности поражения». В свете христианской метафйзики, их можно свети к словам Христа: «В мире будете иметь скорбь, но мужайтесь: Я побе­ дил мир» (Ио. XVI, 33) - или к некоторым аспектам апофатического богословия. Не думаю, чтобы Георгий Иванов имел в виду что-либо подобное, как и не думаю, что он часто загля­ дывал в Евангелие. Но тем изумительнее мне представляются эти строки, обосновывающие крестную жертву Христа и смысл земной жизни человека. Только потому, что марксизм обоготворил пролетариат, превратил его в Праведника, в со­ временного Мессию, долженствующего победить зло (капита­ лизм), - насилие, зло и смерть с еще небывалой силой воцари­ лись в нашем несчастном мире: марксизм есть нарушение Божьего замысла о мире и о человеке .

Мне бы еще хотелось на примере стихов Георгия Иванова подчеркнуть его исключительную человеческую и поэтичес­ кую честность.

Монархист до мозга костей, любивший повто­ рять, что «правее его - только стена», он написал изумитель­ ные по форме, краткости и, я бы сказал, проникновенности, восемь строк о царской семье, где нет ни лишнего слова, ни лишней запятой:

Эмалевый крестик в петлице И серой тужурки сукно.. .

Какие печальные лица И как это было давно .

Какие прекрасные лица И как безнадежно бледны Наследник, императрица, Четыре великих княжны.. .

Они невольно воскрешают известнейшую фотографию царской семьи, запомнившуюся мне с моего самого детского детства, и это еще одно чудо, магия настоящей поэзии, оста­ навливающая время-длительность и преосуществляющая его в добытийное Время-вечность, еще не низвергнутое с небес первородным грехом.

И наряду с этими, как бы небесными, строками, возникают в памяти, словно извлеченные из лом­ барда, уже совершенно другие, как будто написанные другим человеком и другим поэтом:

Овеянный тускнеющею славой, В кольце святош, кретинов и пройдох, Не изнемог в борьбе Орел Двуглавый, А жутко, унизительно издох .

Даже не верится. Помню бурю негодования, вызванную этим стихотворением, притом не только в монархических кругах эмиграции. Но прочтите «Книгу воспоминаний» вели­ кого князя Александра Михайловича и то, что писал о послед­ них военных годах правейший из правых, Пуришкевич: о том, что творилось при Дворе и как воспринимались раскаты при­ ближавшейся Революции, - и вы убедитесь, что смягчить ива­ новскую формулу невозможно. Здесь, как говорил Твардов­ ский, «ни убавить, ни прибавить: так это было на земле». И замечательно то, что оба стихотворения говорят об одной и той же ОГРОМНОЙ ТРАГИЧЕСКОЙ ПРАВДЕ. И одному только Георгию Иванову удалось в двух маленьких, но словно из чистейшего алмаза вычеканенных стихотворениях вопло­ тить величайшую из когда-либо пережитых ТРАГЕДИЮ РОССИИ .

Остается отметить еще одну черту ивановской поэзии - ее музыкальность, которая, кстати, не является признаком боль­ шой поэзии, но особой слуховой одаренностью поэта. Так, Ходасевич был безусловно поэтом более значительным, чем Бальмонт, но стихи второго были намного более музыкальны .

Здесь придется привести все стихотворение, потому что оно говорит и о добытийных истоках поэзии:

Мелодия становится цветком, Он распускается и осыпается, Он делается ветром и песком, Летящим на огонь весенним мотыльком, Ветвями ивы в воду опускается.. .

Проходит тысяча мгновенных лет, И перевоплощается мелодия В тяжелый взгляд, в сиянье эполет, В рейтузы, в ментик, в «Ваше благородие», В корнета гвардии - о, почему бы нет?. .

Туман... Тамань... Пустыня внемлет Богу .

- Как далеко до завтрашнего дня!. .

И Лермонтов выходит на дорогу, Серебряными шпорами звеня .

Я приберег это стихотворение напоследок, потому что в нем, как в волшебном кристалле, сочетались все грани поэти­ ческого ремесла Георгия Иванова в сочетании с настоящей духовной глубиной. «Мелодия становится цветком» - разве это не «В начале было Слово»? Разве не учили нас на уроках фи­ зики о формообразующем свойстве звука на примере так наз .

«фигур хладни» (образующихся на посыпанной легкой пылью упругой пластинке от звуков, издаваемых хотя бы скрипкой или роялем)? И не «Звук» ли является первоосновой Бытия? И дальше - пройдя через изначальные «элементы» и «тысячу мгновенных лет», то есть без- или вневременных, Звук-СловоМелодия перевоплощается в Поэта, творца совершеннейшего из искусств (не требующего, как музыка, - инструмента, живопись - красок, скульптура и архитектура - камня), непо­ средственно создаваемого человеком - поэзию .

И опять же, обратите внимание на то, как гениально ин­ крустирована в стихотворение гениальная строка «Пустыня внемлет Богу» и как мы снова и снова видим и «дорогу», на которую, «серебряными шпорами звеня», выходит Лермон­ тов, и как перед ним «кремнистый путь блестит» .

ВНИМАНИЮ

РУССКОЯЗЫЧНЫХ ИЗДАНИЙ

ЗАРУБЕЖЬЯ!

В последнее время участились случаи перепе­ чатки в русскоязычных изданиях Зарубежья материа­ лов «Континента» без всякой ссылки на источник .

В связи с этим, редакция считает своим долгом предупредить столь бесцеремонных публикаторов, что отныне мы закрепляем за собой право пресекать подобную практику в соответствии с существующими в каждой отдельной стране законами .

Право требовать морального или судебного удов­ летворения на местах предоставляется нами нашим официальным представителям, имена которых обо­ значены на второй странице обложки журнала .

Напоминаем также, что «Континент» разрешает всем русскоязычным изданиям Зарубежья безвоз­ мездные перепечатки из «Континента» только с усло­ вием обязательной ссылки на источник .

РЕДАКЦИЯ

Вместо колонки редактора О «РУКЕ КГБ» И ПРОЧЕМ Перед самой сдачей в печать этого номера «Континента»

мы получили довольно любопытное письмо от литературо­ веда господина А. Синявского. Оно настолько любопытно, что заслуживает того, чтобы привести его целиком:

В РЕДАКЦИЮ ЖУРНАЛА «КОНТИНЕНТ»

Мне стало известно, что журнал «Континент» собирается опубли­ ковать очерк Хмельницкого «Из чрева китова». Считаю нужным сде­ лать по этому поводу несколько замечаний .

В 1948 году меня, студента МГУ, органы Госбезопасности пыта­ лись привлечь к охоте за иностранкой, за дочерью французского военно-морского атташе, Элен Пелетье (Замойской). Очевидно, она была нужна советской разведке как подход к ее отцу. Вместо того, чтобы работать на органы, я, желая спасти Элен, рассказал ей о пла­ нах и замыслах МГБ. Тем самым я совершил тогда государственное преступление (ст. 58-1, ныне 64 - «измена Родине»). Ни МГБ, ни Хмельницкий об этом, конечно, не знали. А с Элен с той поры мы стали большими друзьями и много помогали друг другу. В частности, в 52 году, в Вене, мы договорились, что с ее помощью я стану печа­ таться на Западе. И в 1956 г. Элен Пелетье увезла из Москвы мои пер­ вые рукописи .

В том же 1948 году сначала для слежки за Элен Пелетье, а парал­ лельно - за своими друзьями Брегелем и Кабо, - был привлечен орга­ нами С. Хмельницкий, который почему-то не предупредил намечен­ ные МГБ жертвы, а стал стучать на них всерьез. В результате его деятельности осенью 49 года два лучших друга Хмельницкого - Бре­ тель и К або-бы л и арестованы и получили по 10 лет лагерей. О многих эпизодах этого дела мне рассказывал Юрий Брегель, с которым я познакомился уже в эмиграции .

Вот этим событиям и посвящена одна из глав моего романа «Спо­ койной ночи» .

Предоставим слово двум главным свидетелям и участникам этого сюжета, тоже героям моего романа .

Элен З а м о й с к а я ( П е л е т ь е ) :

22 августа 1986 г .

Дорогой Андрюша!

На днях у меня была в руках статья С. Хмельницкого о тебе .

Печально видеть, как можно писать на таком уровне. К тому же воображение у него просто патологического характера. Так что помоему не стоитдаже его принимать всерьез .

Вообще, он не заметил, что ты не писал точные воспоминания .

Ты на основе собственного опыта написал именно роман, где личности и события во многом преображены в фантастическом духе .

Но то, что не является литературным приемом и соответствует действительности, это то, что ты не был «предателем». И это имело для меня не только личное значение .

Когда я после войны попала в Московский Университет, передо мной открылся совершенно новый и непонятный мир, полный неожи­ данных контрастов и противоречий - я чувствовала у своих товарищей то, что я представляла себе из русского духа, т есть непосредствен­ о ность, сердечную простоту, жажду культуры и высокого идеала. Но все эти качества были как-то заглушены общей тяжелой атмосферой .

Мне казалось, как будто железная занавеска глубокого недоверия стояла не только между мною и другими, но между нашими товари­ щами - они повторяли высокопарные фразы о счастье человечества, а я остро ощущала одиночество каждого. Кому доверять?

Еще меня поражало у них полное отсутствие этических основ .

Путали они добро и зло, совсем не понимали, что это значит. Помню, что это было главной темой моих споров и рассуждений не только с тобой, но и почти со всеми товарищами .

В один прекрасный день такой вопрос не стал отвлеченным для тебя. Тебе пришлось выбрать. Несмотря на твою тогдашнюю веру в идеальный коммунизм, несмотря на опасность, тыпоступил как герой из «Первого круга», решил, что нужно жить прежде всего по совести .

Ты не обманул меня, не предал. Совершилось чудо доверия. Я этого никогда не забуду .

Я тогда поняла, что ты вступил в невидимый духовный союз со всеми, которые стараются защищать достоинство человека от обма­ на, лжи, неволи, насилия на твоей родной земле и везде в мире .

Позже, когда вместе с Ю. Даниэлем ты не признал себя винов­ ным, это было большое событие не только в честь тебя, но в честь твоей родины Этого не понимают те, которые остались в плену железной зана­ вески недоверия и страха .

Духовный бой за правду, за совесть, за свободу - вечный бой .

Пусть Бог поможет тебе и всем твоим духовным братьям и сестрам продолжать его .

Лена

Юрий Б р е г е л ь:

Дорогой Андрей Донатович, Я только что прочитал Ваш роман «Спокойной ночи» и, поскольку мое имя в нем упоминается, я хотел бы добавить несколько деталей к характеристике Сергея /Григорьевича/ Хмельницкого, столь хорошо Вами изображенного в пятой главе романа. На стр. 384

- 385 Вы пишете, в частности, что Хмельницкий в разговоре с Вами помянул, что он считал себя «убийцей» Брегеля и Кабо (так как донес на моего друга и на меня). То, что он на нас донес, или, вернее, систе­ матически доносил, - это, как говорил Остап Бендер, медицинский факт, независимо от того, что Вы это услышали отсамого Хмельниц­ кого, каковой, естественно, не может быть полноценным свидетелем в данном случае .

Роль Хмельницкого стала мне абсолютно ясна уже во время след­ ствия (я был арестован 1 ноября 1949 г.). Кабо был арестован ровно одним месяцем раньше, и в течение месяца следом за этим Хмельниц­ кий регулярно, один или два раза в неделю, приходил ко мне домой. Во время следствия мне предъявляли как инкриминирующие материалы (среди прочего) те разговоры, которые я вел в течение этого месяца с Хмельницким о д и н на о д и н ; содержание этих разговоров стало известно КГБ до мельчайших деталей. КГБ стало также извест­ но, что после ареста Кабо я уничтожил свои записные книжки - что происходило в присутствии Хмельницкого, и только его одного (при­ чем он пытался отговорить меня отэтого) .

В начале 1964 года, когда С. Хмельницкий защищал кандидат­ скую диссертацию в Институте истории культуры, я выступил в начале заседания и сообщил, что по доносам Хмельницкого были посажены двое его друзей - Кабо и я. Хмельницкий ответил на это, что это клевета. Однако, когда после этой защиты от Хмельницкого отшатнулись все его московские друзья, он позвонил мне и попросил встретиться со мной. Я на это согласился. Он пришел в Институтвос­ токоведения в Москве (где я тогда работал) со своей женой, я был вме­ сте с Кабо. Разговор был короткий. Он просил нас не губить его семью, говоря, что у нас пропало пять лет жизни, а у него теперь про­ падет вся жизнь. (Мы ему ответили, что у нас пропало пять лет, а не больше - или не вся жизнь, только потому, что он не мог предви­ деть, что Сталин умрет в 1953 году.) Его жена добавила, что он глу­ боко раскаивается и что он за это время стал другим человеком. В заключение Хмельницкий стал просить у нас совета: что ему теперь делать, на что мы ему сказали, что за советом нужно было обращаться до того, как он начал на нас доносить. На этом мы и расстались. (Все это было весной 1964 года.) Важно одно: во время этой встречи Хмельницкий ни разу не пытался отрицать, что он нас посадил, но только просил, чтобы мы не преследовали его. Для нас его признание или отрицание не имело большого значения: мы это знали т о ч н о из нашего следственного дела .

Помимо этого, Хмельницкий изображен Вами в т о ч н о с т и таким, каким знал его также и я, и я мог бы добавить еще кое-какие штрихи для его характеристики в том же духе.. .

ВашЮ. Брегель 24. 8. 85 Я хорошо понимаю, что роман «Спокойной ночи» - это произве­ дение для Лубянки малоприятное и что КГБ постарается свести со мной счеты. И голос Хмельницкого «из чрева китова» меня не удив­ ляет. Раскрытый в своей роли стукача в 56 году, когда вернулись Бре­ гель и Кабо, он долгое время изворачивался, запирался и врал, выдви­ гая одну ложную версию за другой. Наконец, спустя 30 лет он впервые публично (да и то скороговоркой) признает, что действительно поса­ дил (цитирую) «двух моих товарищей, ни в чем, конечно, неповин­ ных». Притом свое «покаяние» Хмельницкий тут же старается превра­ тить в обвинение против меня, громоздя новую ложь. З а правдивость своих рассказов он может поручиться лишь «честным словом» много­ кратно изобличенного лжесвидетеля .

В 1965 г., в порядке оперативной работы, Хмельницкого подклю­ чили к подготовке следствия и судебного процесса надо мной и Даниэ­ лем. На суде он выступал как свидетель обвинения и подыгрывал про­ курору (см. «Белую книгу» А. Гинзбурга) .

Теперь он вынырнул вдруг в Западном Берлине и взялся опять за работу: клевета и дезинформация. Все это закономерно. Но странно, с какой радостью некоторые эмигрантские деятели (и даже вчераш­ ние диссиденты) в этой ситуации протянули «руку дружбы» КГБ и схватились за показания человека, по показаниям которого уже сади­ лись люди. Откуда такой кредит доверия старому провокатору?

А. Синявский Для полной ясности поясним: очерк С. Хмельницкого опубликован в № 48 израильского журнала «22», который редактируется и выпускается в свет личными друзьями и поклонниками того же А. Синявского. Мы лишь могли бы только ПЕРЕПЕЧАТАТЬ этот очерк, хотя и не пришли еще к окончательному решению, оставляя за собой право вер­ нуться к данному вопросу позже. Так что автор письма должен адресовать свои гневные филиппики по поводу радости неко­ торых эмигрантских деятелей (правда, с каких это пор израильские граждане стали считаться эмигрантами?), протя­ нувших «руку дружбы» КГБ, в первую очередь своим друзьям из вышеупомянутого журнала .

Кстати сказать, автором предисловия к очерку С. Хмель­ ницкого является А. Воронель - личный друг Синявского, человек с безупречной гражданской и человеческой репута­ цией. Обвинять его в дружеском рукопожатии с КГБ по мень­ шей мере нелепо, а по большей - недобросовестно .

Поэтому нас крайне удивляет некоторая поспешность A. Синявского, направляющего свое возмущенное письмо не по прямому адресу, то есть, в редакцию «22», а в ненавистный «Континент». Может быть, ему кажется, что так будет эффективнее опорочить наш журнал, связав его «рукою друж­ бы» с Лубянкой? Не слишком ли легко хочет отделаться известный литературовед от выдвинутых против него обвине­ ний? Мы тоже, в свою очередь можем спросить у него: а не протягивает ли он этим самым «руку дружбы» той же органи­ зации?

Не протягивает ли он также эту самую «руку», когда зате­ вает вместе со своей супругой Розановой-Кругликовой-Синявской периодические кампании против А. Солженицына, B. Аксенова, В. Максимова, Н. Горбаневской, «Русской мысли», «Континента» и других лиц и организаций в нашей политической эмиграции, неугодных (судя по советской печа­ ти) тому же КГБ? А записывать на магнитофон частные разго­ воры и делать их достоянием печатной гласности (история с В. Аксеновым) это кому на руку? Или все, что исходит от господина Синявского, это «плюралистическая критика», а все что от его оппонентов - «рука КГБ»?

Что и говорить позиция весьма комфортная, только, как теперь на личном опыте сумел убедиться автор письма в редак­ цию, явно обоюдоуязвимая .

Желание автора подменить разговор по существу ссыл­ ками на аморальность оппонента и «руку дружбы» КГБ вполне понятно, но его доводы от этого не становятся убедительнее .

Вот как иногда подводит некоторых литературоведов излишняя торопливость .

Правда, порою, в определенных ситуациях, иные люди теряют голову. Сочувствуем, но ничем не можем помочь .

Увы .

Не успели мы заслать в набор письмо г-на Синявского, как в наш адрес поступило еще более любопытное послание:

Дорогой Владимир, в своем письме в „Континент“ Андрей Синяв­ ский послал мое письмо к нему. Я хотела прибавить некоторое уточне­ ние и прошу Вас напечатать второй вариант и исправить ошибки в моей фамилии, которая пишется Пельтье и Замойска. Еще раз очень сожалею о том, что Вы решили печатать статью С. Хмельницкого, как я Вам написала из Бретани. Вы свободны - воля Ваш а.. .

Элен 3.»

К сожалению, за ограниченностью места в этом номере мы сможем опубликовать поправки нашей корреспондентки только в следующем. Теперь же нам придется ограничиться лишь двумя замечаниями к ним. Во-первых, странно, что бли­ жайший друг Э. Замойской, профессор, писатель, эстет, за столько лет совместного с ней духовного боя «за правду, за совесть, за свободу» так и не усвоил правильного написания ее фамилии, но еще страннее, что поправки к сугубо личному письму она отправляет не своему адресату, а в редакцию обще­ ственно-политического и литературного журнала. Вот уж поистине лучшее свидетельство, выражаясь ее же словами, полного отсутствия у некоторых духовных братьев и сестер г-на Синявского каких-либо этических основ .

Наша почта

ТАЙНОЕ И ЯВНОЕ: МИФЫ И

ТРАГЕДИЯ СОВЕТСКИХ ЭМИГРАНТОВ

«Все вы - потерянное поколение» .

Гертруда Стайн Недавно «Континент» опубликовал публичную жалобу д-ра Бройде-Трэппера (Антонова) на тайную и явную подлость Тель-Авива*. Тайная - сговор с Европой и Амери­ кой: не давать работу бывшим израильтянам. Явная - отказ лишить его, г-на Антонова, и его семью израильского граж­ данства, что позволило бы им получить работу в Европе или США. В результате этой подлости д-р Антонов сидит в Герма­ нии без немецкого гражданства, без работы, а стало быть, вероятно, и без денег .

На первый взгляд, тайная сделка между правительствами

- аргумент неотразимый. Как доказать отсутствие чего-то тайного? (Именно эта простая мысль всегда вдохновляла инси­ нуации КГБ.) Но это только на первый взгляд. Отсутствие тайной сделки, в данном случае, доказывается очень просто самим адресом письма д-ра Антонова - «Свободной прессе Европы и США». Вряд ли требует доказательства тот факт, что западная пресса поистине свободна: ради раскрытия тайн, ради сенсации она выдаст государственные и военные секре­ ты, свалит правительство, свергнет президента, предоставит максимальное паблисити террористам и коммунистам, короче говоря, она способна взорвать мир ради газетной «шап­ ки». А уж в нынешней ситуации оголтелого антисемитизма, антисионизма, антиизраильской истерии в Европе (подогре­ ваемой потоком арабских долларов) письмо господина Анто­ нова должно было бы вызвать бурю. Уже давно были бы опро­ шены (с гарантией, что имена их будут сохранены в тайне) «все государственные чиновники», ссылающиеся «на какой-то „се­ кретный“ договор, „неписанный“ закон, по которому они обя­ * «Континент», № 44, стр. 317, 1985 г .

зались всеми силами препятствовать гражданам государства Израиль (по просьбе последнего) в получении работы и права жительства». Вездесущие журналисты проникли бы всюду, все тайное давно стало бы явным. А какой подарок для врагов Израиля - принудительное гражданство, имеющее место, как полагает г-н Антонов, лишь при тоталитарных режимах!

Антисемиты во всем мире могли бы торжествовать, правед­ ный гнев д-ра Антонова был бы удовлетворен. Правда, очень дорогой ценой для Израиля и евреев, но - «мы за ценой не постоим» .

Однако можно быть уверенным, что этого не произойдет .

Г-н Антонов усмехнется: сионизм всемогущ. Щупальцы его опутали даже европейскую и американскую прессу. Все в сго­ воре с Иерусалимом - парламенты, правительства, суд, печать

- в Германии, Америке, Франции, Люксембурге, Японии и т. д. Единственно, кто свободен от цепких щупальцев, кто неустанно разблачает гнусные происки сионистов - это совет­ ская печать и... некоторые советские эмигранты из Израиля .

Поистине, советская печать-единственная свободная печать в мире. Как честно, принципиально и правдиво разоблачает она Израиль! А мы не верили!

Попробуем, однако, допустить, что западная пресса не вся продалась сионизму. Тогда придется предположить, что запад­ ные журналисты хорошо знают, что возможно, а что невоз­ можно в международных отношениях. Конечно же, суще­ ствуют тайные договоры между государствами и тайные пун­ кты в договорах. Может, например, существовать тайное соглашение, по которому, в случае нападения Сирии на Израиль, Америка окажет ему немедленную помощь. Невоз­ можна, однако, тайная сделка, о которой знают не два-три человека в мире, а тысячи чиновников, которой должны подчиняться государственные служащие и частные предпри­ ниматели, ректоры университетов и бизнесмены, спекулянты и лавочники. Невозможна не потому, что на Западе люди чисты и благородны, а просто потому, что такая сделка немед­ ленно стала бы известна и привела к падению правительства, ее заключившего. Любым заинтересовавшимся этой «сдел­ кой» журналистам немедленно стало бы известно, что, вопреки ей, десятки «советских» израильтян (назовем для при­ мера Мойшензона, Рабинкина, Саланского, Раскина) полу­ чили работу в Америке и Канаде. Вряд ли журналисты пове­ рил и бы, что израильские чиновники в индивидуальном порядке приказывают президентам, канцлерам и премьерминистрам западных государств, кого из израильтян принять на работу, а кого нет. В подобный бред способны поверить только некоторые советские эмигранты, привыкшие к тому, что если еврея не берут на работу, то это, действительно, след­ ствие негласного указания, звонка «сверху», «тайного сгово­ ра» КГБ с начальством. Эта простейшая советская истина, как и некоторые другие*, прочно вошла в наше сознание (а может быть, и подсознание). Возникновению «неписанного закона, на который ссылаются чиновники» на Западе, способствовал простой силлогизм: Мы, советские евреи, - безусловно, очень хорошие специалисты. Если мы не нужны в Америке, то, разу­ меется, не потому, что мы не удовлетворяем американским профессиональным стандартам, и не потому, что Америка недоразвитая страна, вроде Израиля. Есть какая-то другая причина. И единственно возможная причину всех наших проб­ лем - тайный сговор Израиля с правительствами Америки, Германии и Японии. А поскольку иной причины быть не может, потому что не может быть никогда, то простой силло­ гизм превращается в устойчивый миф, т. е. в интерпретацию непонятной действительности в понятных реалиях .

Западные журналисты наших мифов не знают, зато они очень хорошо знают западные реалии - и безработицу, и законы о гражданстве. Вообразим на секунду, что Израиль удовлетворил «невинную» просьбу семьи Антоновых и лишил их израильского гражданства. Тем самым государство Израиль совершило бы государственное преступление! Ибо, лишившись израильского гражданства и не имея никакого дру­ гого, господа Антоновы оказались бы в Германии в статусе нелегальных эмигрантов, искусственно и, по-видимому, созна­ тельно «заброшенных» государством Израиль и покинутых на милость сердобольных немцев, покинутых - ибо теперь высы­ лать их из Германии некуда! Немцам не оставалось бы ничего иного, кроме как, осудив незаконные действия Израиля, по­ * Я хорошо помню, как, вскоре после моего приезда в Израиль, одаренный ф изи к-д-р А. Р. - объяснял мне вполне серьезно, что теле­ фоны в Израиле плохо работают, потому что израильское правитель­ ство стремится максимально ограничить контакты между своими гражданами .

жалеть обиженных евреев и предоставить им немецкое граж­ данство .

К сожалению, становиться государством-преступником ради того, чтобы помочь господам Антоновым устроиться в Германии (а заодно избавиться от этих «израильтян по ошиб­ ке»), Израиль позволить себе не может .

К сожалению, во всех свободных странах есть свобода передвижения, свобода выбора страны проживания, выезда и въезда в страну, но нет свободы выбора гражданства .

К сожалению, гражданство нельзя менять, как нижнее белье .

К сожалению, кроме прав, которые дает гражданство, существуют еще и некоторые обязаности. Например, амери­ канец, бежавший от вьетнамской войны в Канаду, назывался дезертиром и приговаривался к тюремному заключению, а не объявлялся человеком, пожелавшим сменить гражданство .

Знакомство с западными законами, в частности, каса­ ющимися гражданства, было бы очень полезно бывшим совет­ ским гражданам. Мне представляется, что мифы, сложивши­ еся на основе советского опыта, более всего мешают нам вжиться в западный мир .

Ради тех, кто все еще находится в плену этих мифов, мне и хочется поподробнее разобрать письмо д-ра Антонова (не ограничиваясь злополучным израильским гражданством). Уж очень оно характерно и показательно - можно сказать, анто­ логия эмигрантской мифологии. Представляется также, что, поскольку ответа от Президента Израиля, которому также адресовано письмо, г-н Антонов, скорее всего, не дождется, ответ рядового сиониста вполне обоснован .

Президент государства Израиль не может, не должен и не вправе отвечать на подобное письмо, Ибо, если нарушен закон, выясняет это на Западе суд, а не Президент страны .

Если же закон не был нарушен, Президент демократической страны не может приказать его нарушить. Д-р Антонов обра­ щается не по адресу, а, точнее, по незаконному адресу. Адре­ сом должен быть суд или парламент, если д-р Антонов предла­ гает изменить существующий закон. Тогда это должено быть предложение, а не требование и не жалоба. К сожалению, в данном случае пришлось бы менять общепринятые междуна­ родные законы об эмиграции и гражданстве. Кто это может сделать - для меня загадка. Ясно, однако, что к изменению каких бы то ни было законов не имеют отношения ни заслуги г-на Антонова, ни «особые заслуги» его отца, Леопольда Трэппера, сколь велики бы они ни были, ни причины, по которым г-н Антонов отказался от имени отца. Приведение их в письме

- это опять-таки советское представление о том, что просьба удовлетворяется в зависимости от чинов просителя. Письмо г-на Антонова доказывает: ментальность г-на Антонова - мен­ тальность советская, а его обвинения в «тайном сговоре» клевета на Израиль. Почему бы, однако, как советует «Конти­ нент», дипломатическим представительствам Израиля в Западной Европе и Америке не заявить открыто, что подоб­ ных тайных соглашений не существует? Потому что в Израи­ ле, так же, как в других демократических странах, нет мини­ стерства пропаганды, а опровержение всевозможных клевет­ нических заявлений, которые в изобилии появляются в сво­ бодной прессе, не входит и не может входить в функции госу­ дарственных чиновников. Клевета наказуема только в приме­ нении к человеку, и то если он не занимает официального поста. В этом залог свободы и бесстрашия печати, в этом же ее опасность и вредность. Ибо сама по себе западная демократия не хороша и не плоха. Ее основное отличие от советской системы состоит не в том, что это самое справедливое устрой­ ство, а в том, что это - структура, которая обеспечивает равен­ ство граждан - мусорщика и Президента - перед законом; что в этой системе, если закон нарушен - можно привлечь к суду кого угодно; в том, что закон принимается согласно желанию большинства. И отменяется согласно пожеланию большин­ ства. Охрана этого обеспечивается разделением власти между законодательным парламентом и исполнительным правитель­ ством, с Верховным судом, следящим за соблюдением зако­ нов, и прессой, которая помогает сделать явным любое тайное нарушение закона. Это отнюдь не гарантирует полную спра­ ведливость или отсутствие трагедий. Еще недавно в Швейца­ рии женщины не только были лишены избирательных прав, но замужняя женщина не могла открыть банковский счет и свободно им распоряжаться без согласия мужа. В Швейцарии и сейчас существует обязательная «прописка» в трехдневный срок в месте проживания. Недавно «Нью-Йорк тайме» сооб­ щила о женщине, которая провела всю свою жизнь с двадцати до 60-ти с лишним лет в сумасшедшем доме. Туда ее засадили собственные родители. Только недавно она в конце концов добилась освобождения из лечебницы для умственно-неполноценных и компенсации в 200 тысяч долларов. Газета отмечает, что это - не единичный случай, и обсуждает, как гарантиро­ вать неповторение таких случаев. Подобных чудовищных слу­ чаев можно привести множество, ибо идеализация Запада это тоже советский миф. Путь Запада - это не путь абсолют­ ной справедливости, а путь закона; на Западе существует институт суда, а не жалоб «наверх»; конфликты с женой выяс­ няются не в парткоме .

Что же произошло в действительности с д-ром Антоно­ вым?

Факты в изложении доктора Бройде-Трэппера (Антонова) В 1971 году кандидат физико-математических наук Анто­ нов, почти слепой человек с больным сердцем и астмой, с женой-врачом и дочерью 8 лет, прибыл в Вену. В Вене чинов­ ники Сохнута убедили его, что он получит постоянную работу в израильском университете, и семья Антоновых прибыла в Иерусалим. Там д-р Антонов получал небольшую стипендию, бесплатно читал курс лекций по русской литературе 19-го века и вел чеховский семинар. В 1972 году, спустя год после прибы­ тия в Израиль, Антоновы отправились в Америку и Европу, где г-н Антонов также не нашел себе достойного применения .

В 1977 году они приехали в Германию, где жена устроилась на работу врачом, а д-р Антонов по-прежнему не смог получить постоянной работы. В Германии у дочери произошло кровоиз­ лияние в мозг, а некоторое время назад жену уволили по со­ кращению штатов. Основная и едва ли не единственная прось­ ба г-на Антонова к государству Израиль состоит в том, чтобы его лишили израильского гражданства. По этому поводу он накопил чемоданы переписки с израильскими чиновниками и в качестве последнего отчаянного шага решился на открытое письмо Президенту государства Израиль, свободной прессе Европы и США. Письмо кончается пожеланиями государству Израиль счастья и процветания и подписано: «С любовью во Христе, Д-р Бройде-Трэппер (Антонов), Чеховград, 18 фев­ раля 1985 года» .

Комментарии д-ра Антонова Всё, что делал д-р Антонов, он совершал не ради благопо­ лучия своего и своей семьи, а исключительно по соображе­ ниям мировой справедливости. «Я убедился, что никогда не получу здесь (в Израиле. - М. А.) постоянной работы в универ­ ситете, так как не сумел скрыть, что являюсь бескомпромис­ сным антикоммунистом, что русская литература и культура это смысл моей жизни, что национализм, любой, мне чужд, так как являюсь христианином. Я не скрывал, что считаю естественным уход евреев из коммунистического мира в любую страну Запада, а не только лишь в Израиль». Кроме того, здоровье г-на Антонова не позволяло жить в «африкан­ ском климате Израиля». Поэтому д-р Антонов уехал из Израи­ ля. В Германию г-н Антонов отправился потому, что «немцы, русские, евреи должны ближе познакомиться, чтобы прошлое никогда не повторилось. Только сблизившись, народы могут преодолеть взаимную ненависть». Все несчастья г-на Анто­ нова - следствие исключительно сверхподлости Израиля и израильтян. Израиль лишил его и его жену, как израильских граждан, возможности получить работу (тайное соглашение с Европой и США). Израиль заставляет их оставаться израиль­ скими гражданами, Израиль преследует и их дочь. Ее кро­ воизлияние в мозг - следствие израильских «чиновничьих окриков» .

Мои комментарии к трагической истории д-ра Бройде-Трэппера (Антонова), христианина Прочтя историю дочери-ребенка, хочется немедленно устроить еврейский погром и стереть Израиль с лица земли .

Поистине, евреи пили, пьют и будут пить кровь христианских детей. Так д-р Антонов лично способствует «близкому знаком­ ству и взаимопониманию» немцев и евреев Пусть погибнет Израиль, но сгинет израильское граждан­ ство. Интересно только, как и где израильские чиновники ухитрились добраться до христианского ребенка в Германии .

Неужто ребенка силой затащили в подвалы израильского КГБ? Неужели несчастная дочь не могла убежать от израиль­ ских чиновников, преследовавших ее своими криками? Неужели немецкий закон не защищает детей от израильских убийц?

Где были несчастные родители в это время, почему не помог­ ли, не спасли ребенка? Думаю - комментарии к этой истории излишни. К сожалению, государство на Западе, как рассказы­ валось выше, не может защитить себя в суде. В итоге, одним кровавым наветом в еврейской истории стало больше. Автор навета подписался полным именем - д-р Бройде-Трэппер (Антонов), христианин. Если затем Вашим именем, д-р Анто­ нов, арабы ли, террористы или кто другой, будут действи­ тельно убивать еврейских детей, их кровь будет на Вас, г-н христианин Бройде. А причиной их смерти окажется всего лишь желание любыми средствами, любыми правдами и неправдами добиться постоянной работы в Германии .

Кровавый навет, направляемый Президенту государства Израиль (!), заканчивается поцелуем Иуды: «С любовью во Христе». Большего святотатства невозможно вообразить .

Христианину Антонову следует подумать - не является ли болезнь дочери карой за его грех клеветы на Израиль. Я чело­ век нерелигиозный, но я не атеист, я верю в справедливость .

Ни христианский, ни еврейский Бог не прощают греха крова­ вого навета, и мне страшно даже подумать о будущем Антоно­ вых после этого греха. До сих пор еще ни один из авторов кро­ вавого навета не умер спокойной смертью .

Страшной местью Антонову было бы перевести его письмо (написанное в лучших традициях публичного доноса в «Литературке») и разослать по университетам. Вот после этого он уже без всякого сионистского заговора нигде и никогда не нашел бы работы .

По сравнению с кровавым наветом остальные мифы д-ра Антонова выглядят почти невинными. Но разберем и их .

Я никогда до сих пор не слышал об израильских чиновни­ ках, обещающих в Вене работу в Израиле. Мне также трудно себе представить наивного ученого, немедленно верящего им на слово .

По всей вероятности, д-р Антонов просто не сомневался заранее, что такой специалист, как он («научная степень и отличные рекомендации»), найдет работу немедленно. В основе этой уверенности еще один миф: Израиль - научная провинция, а в стране слепых и кривой - король! Между тем, израильская наука, вне всякого сомнения, находится на миро­ вом уровне. Г-н Антонов скромно умалчивает, что его женаврач получила работу в Израиле, а ее зарплаты (а мы хорошо знаем, что такое зарплата врача на Западе), вместе со «скром­ ной стипендией» г-на Антонова было более, чем достаточно на жизнь. Более, чем достаточно, потому что спустя всего лишь год они смогли всей семьей выехать в Америку, и даже жить там, по крайней мере какое-то время, без работы. Таким обра­ зом, ситуация оказывается отнюдь не столь трагической, а назвать иерусалимский климат африканским можно только при самом пылком воображении. Уж во всяком случае он менее африканский, чем в Нью-Йорке или в Нью-Джерси. (Я уж не говорю о том, что город Арад - лучший в мире курорт для лечения астмы, которой страдает д-р Антонов, - намного здоровее для него, чем «туманная Германия».) Короче говоря, не так уж плохо было в Израиле д-ру Антонову: материальная обеспеченность, здоровый климат, удовлетворение от лекций и семинара, наличие любимой рабо­ ты, правда, поначалу временной. Поначалу - ибо филологи Раскин, Сегал, Серман получили ведь постоянную работу в израильских университетах. А успешно устроившиеся в Израиле М. Агурский, Б. Орлов, В. Рубин обладали теми же кошмарными свойствами (бескомпромиссный антикомму­ низм, антинационализм и пр.), которые лишили г-на Антонова надежды на работу в Израиле. (М. Агурский, кстати, получил работу в университете, будучи христианином.) К этому можно добавить, что, насколько мне известно, стипендия ученому дается только после того, как университет письменно подтверждает свое согласие рассмотреть его кандидатуру для постоянной работы. Как же за один год успел г-н Антонов утратить всякую надежду? Полгода новый эмигрант проводит в ульпане, изучая иврит .

В Америку уезжают навсегда тоже не в один день.. .

В Америке после горестных неудач расцвел еще один рас­ пространенный миф советских евреев: «Если бы я прямо поехал тогда в США или Европу, - пишет г-н Антонов, - то как многие мои коллеги - эмигранты из СССР и Польши - имел бы постоянную университетскую работу». (А если б остался в Израиле, добавим в скобках, то - см. выше о Раскине, Сегале и других.) Вот в чем, оказывается, корень всех проблем д-ра Анто­ нова. Хочется задать вопрос: а что было бы, если бы д-р Анто­ нов так и поступил и все-таки не нашел бы работы? Да всё бы­ ло бы точно так же, только у него не было бы возможности обвинить Израиль во всех своих несчастьях. А впрочем, как знать: Израиль ведь и насчет «прямиков» может заключить «тайное соглашение» с Западом .

И вообще насчет евреев. И даже не-евреев. Израиль - он же сатана - всё может... «Если в речке нет воды - значит, выпили жиды». Никто не знает этого лучше, чем советские евреи-эмигранты. Нередко в Вене и Америке слышится невинное: «Я не хочу ехать в Израиль, потому что там надо жить среди евреев» .

Основная причина недовольства нового эмигранта сразу после приезда в Израиль кроется в ощущении, что здесь - и только здесь - его не оценили. Как только он отправится в Америку или Европу, его - великого специалиста - схватят с руками и ногами. И он берет ноги в руки и отправляется. При этом, если бы он не был бывшим советским евреем, он хотя бы честно сказал: я ищу лучшей работы. Именно для советского еврея это более чем оправдано. Не вина, а беда многих совет­ ских евреев, что они поистине оказались «безродными бродя­ гами, беспаспортными космополитами», что у них полностью отсутствует чувство Родины, что Израиль для них - пустой звук. Единственно, чего они ищут - это личного благополу­ чия. Их можно не только понять, но и пожалеть .

Мы вообще больное поколение, искалеченное жизнью в СССР. Советская власть разрушила нашу мораль. В этом она достигла цели. К искалеченным советским евреям можно было бы иметь меньше претензий, чем, скажем, к американ­ ским, если бы не одно обстоятельство - если бы не их потреб­ ность оправдывать личные выгоды негодяйством Израиля, если бы не то, что миф о невозможности найти работу в Израиле отправился гулять по Америке, полетел в письмах в Россию, лишил Израиль новых эмигрантов, обманутых, - да, обманутых! - теми, кто приехал в Израиль до них. Этот обман удесятеряется, когда сообщают в Россию, что те, кто попали в Израиль, никогда уже не найдут работу в Америке или в Евро­ пе. В итоге, потребность самооправдания несомненно явилась одной из главных причин, закрывших алию из России*. Такая благородная потребность.. .

* А, быть может, и эмиграцию вообще. Евреи, едущие в золотой американский рай, оказались привилегированным меньшинством .

Отсюда возникает у многих израильтян неприязнь к тем, кто поехал в Америку или Европу напрямик или через Израиль. К тем, кто всюду и везде, чтобы оправдать себя, рас­ сказывают про израильские ужасы. Многие эмигранты из Израиля воспользовались до отъезда всеми своими льготами, купили дешевые квартиры, затем продали их коренным израильтянам (которые, в отличие от новых эмигрантов, льгот не имеют) втридорога .

А ограбленный Израиль даже не может защищать себя от подобного тихого жульничества. А советские евреи даже не виноваты. Мы ведь в России привыкли, что ограбить государ­ ство - самое благородное дело. Но хорошо бы хоть ограни­ читься деньгами и не помогать врагам Израиля, оставить Израиль в покое. Оставить хотя бы ради себя, потому что наветы «а ля Антонов» вызывают такой антисемитизм в Европе и Америке, который может обрушиться на собствен­ ные головы клеветников. Я встречал многих западных евреев, которые не могут спокойно говорить о советских эмигрантах .

Я слышал: «Возьмем на работу кого угодно, кроме русских» .

И если положение граждан Израиля в Европе и Америке хуже, чем у граждан других стран, то исключительно в силу того самого антисемитизма и антисионизма, свою лепту в которые вносят новые эмигранты. Они выпускают из бутылки джина .

Потом он может откусить голову им самим. Так бывало в исто­ рии уже не один раз .

Трудное положение бывших советских граждан сто­ кратно усугубляется их ментальностью. Отбор на Западе идет по иным признакам, чем в России. Д-р физико-математических наук Г. К., уехавший в Америку, не нашел себе там работу, хотя его жена, тоже израильтянка, великолепно работает и очень довольна. «Рыночная стоимость» человека в Америке отличается от той, которая была в России, и никакой Израиль здесь ни при чем. Правило состоит в том, что те, кто находят себе место в Израиле, найдут его и в Европе, и в Америке. Те, кто не могут вписаться в израильскую жизнь, редко могут впи­ саться в другую западную страну. Мне жаль г-на Антонова, ему трудно жить на этом свете. Помощь ему может прийти Советские правители могут позволить себе почти все - но не обвине­ ние в покровительстве жидам. Иначе их с восторгом свергнут соб­ ственные заместители .

только от него самого. Дело спасения утопающих на Западе есть дело рук самих утопающих. И пытаясь найти виновных извне, можно лишь окончательно и безнадежно утонуть. И мы нередко тонем, пуская большие, и подчас очень некрасивые пузыри. Мы постоянно жалуемся, непрерывно поучаем, нам всюду плохо, мы рвемся разрушить то, что создал Запад, не умея созидать. Мы стремимся его поскорее исправить. Мы лихорадочно занимаемся самовосхвалением. Нигде я не видел такого количества директоров заводов, как на Брайтон-Бич в Америке. Все мы - искалеченное поколение. А расплачи­ вается за это, как всегда, Израиль .

Марк Лзбель

ОТ РЕДАКЦИИ: Публикуя в 44-м номере «Континента»

письмо д-ра Бройде-Антонова, мы сделали к нему примеча­ ние, из которого достаточно ясно вытекало, что мы весьма и весьма сомневаемся в существовании «тайного соглашения», так что пафос ответного письма искренне уважаемого нами д-ра Азбеля в этой части попросту излишен. Однако нам трудно согласиться с тем, что проблемы израильских граждан в Западной Европе связаны лишь с тем, что это как раз те самые люди, которые столкнулись бы с подобными пробле­ мами всюду. Мы знаем случаи людей, которые не ищут рабо­ ту, а работают, притом далеко не первый год, но каждый год или полгода (в зависимости от порядков данной страны) должны выдерживать новую, иногда затягивающуюся на несколько месяцев бюрократическую волокиту с продлением вида на жительство и разрешения на работу. В эту волокиту втягивается и руководство их мест работы, ходатайствующее о продлении, - потому-то, предвидя такие хлопоты, израиль­ ских граждан нередко берут на работу неохотно или вовсе не берут. Мы предлагали разобраться в причинах именно этого положения и раз и навсегда объяснить, что никакого «загово­ ра» или «сговора» в природе не существует .

Д-р Азбель воспользовался своим правом «рядового сио­ ниста» опровергнуть существование того же самого «тайного сговора», ибо «опровержение всевозможных клеветнических заявлений, которые в изобилии появляются в свободной прес­ се, не входит и не может входить в функции государственных чиновников». Несколько наивное представление о свободной печати. При всех различиях в законодательстве о печати раз­ ных демократических стран, везде предусмотрено и наказание за клевету, и «право ответа» - т. е. право публичного опровер­ жения - затронутого лица или учреждения как в случае клевет­ нических утверждений, так и в случае просто ошибочных сообщений. Удивительны и методы опровержения, к которым прибегает д-р Азбель. Его аргументация сводится примерно к следующему: 1) автор злополучного письма принадлежит к людям, которым вообще «трудно жить на этом свете»; «те, кто не могут вписаться в израильскую жизнь, редко могут впи­ саться в другую западную страну»; 2) автор письма не только не разбирается в законах и не понимает, что Государство Израиль не может лишить его своего гражданства (кстати, именно поэтому мы в своем примечании предлагали совсем иной путь решения проблемы), но еще и совершает... «крова­ вый навет», разжигает антисемитизм и антисионизм. Вот уж воистину, если д-р Антонов-Бройде в отчаянии перегнул пал­ ку, поверив в «секретный договор», то д-р Азбель, «выпрям­ ляя» положение, оставил одни исковерканные щепки. «Совет­ ская власть разрушила нашу мораль», - констатирует д-р Азбель. Но неужели она разрушила и простое умение читатьне между строк, а то, что написано и напечатано?

Уважаемый господин Максимов!

Прочитав в «Континенте» (№ 46 за 1985 г.) статью г-на Мяновича, с чувством сожаления я должен был принять к све­ дению его полемические высказывания относительно просве­ тительской деятельности супругов Копелевых в Федератив­ ной Республике Германии. Поскольку в статье было упомя­ нуто мое имя, мне хотелось бы уточнить возникшие в связи с этим вопросы .

1. Реферат г-на Мяновича на симпозиуме в Берлине мог быть неправильно истолкован многими, поскольку, выступая перед немецкой публикой, недостаточно хорошо знакомой с польскими проблемами, докладчик не совсем точно выразил свои взгляды, когда говорил о необходимости «конспиратив­ ной работы» в Польше. Исходя из его высказываний, можно было неправильно подумать, что он, мол, выступает за приме­ нение насилия со стороны оппозиции. Так, возможно, понял референта и г-н Копелев, когда прямо спросил его, не высту­ пает ли он (Мянович) за насильственные акции оппозиции про­ тив режима Ярузельского. По поводу этого очевидного недо­ разумения я попросил слова и попытался объяснить, что поль­ ское подполье не совершает никаких насильственных акций и, разумеется, выступает за соблюдение прав человека, причем ему приходится - это касается прежде всего издательской деятельности - в основном работать конспиративно с целью оградить себя от преследований органов государственной без­ опасности. Последующая реакция отдельных участников дис­ куссии показала мне, насколько необходимым явилось такое разъяснение. Высказывания г-на Копелева на этом вечере убедили меня в том, что нет никакого основания утверждать, что он, якобы, занимается анти-антикоммунистической про­ пагандой. Напротив, он пытался правдиво разъяснить полити­ ческую обстановку в странах восточного блока и Советском Союзе публике, не очень хорошо разбирающейся в этих про­ блемах, и кроме того, открыто выступил в защиту Сахаровых .

2. Как редактор польского эмигрантского журнала, я уже долгие годы наблюдаю за политической сценой в Федератив­ ной Республике Германии и должен признать неуместными упреки в адрес г-на Копелева со стороны г-на Мяновича, а также редакции журнала «Континент». Во всех известных мне высказываниях г-н Копелев ни в коем случае не выступал в защиту коммунистических утопий и никогда не представлял Советский Союз как человеколюбивое государство. По моему мнению, это единственный, если говорить о последнем десяти­ летии, эмигрант из восточного блока, которому удалось здесь, в Германии добиться всеобщего признания и стать политиче­ ской инстанцией так же, например, как и немецким писателям Грассу и Бёллю. Я считаю правильным, что немецкая обще­ ственность не относит его к политэмигрантам из правых ради­ кальных кругов (поскольку таковым он и не является). Только удовлетворение может вызвать тот факт, что благодаря своей писательской и просветительской деятельности г-н Копелев был признан· представителями немецкой интеллектуальной элиты, став своего рода посланником, обращающим их внима­ ние на реальности восточного блока, о которых до сих пор они даже не подозревали. Этот факт, а также его поддержка супругов Сахаровых являются неоспоримыми заслугами г-на Копелева в борьбе за права человека. И это просто обходится молчанием как в статье г-на Мяновича, так и в примечаниях редакции «Континента». Кроме того, мне хотелось бы подчеркнуть, что полемика, разгоревшаяся вокруг уточнения высказанных и невысказанных мнений, вызывает во мне глу­ бокое сожаление. По моему мнению, споры эмигрантов между собой не приводят ни к чему, ведь, собственно, как рус­ ские, так и польские эмигранты имеют перед собой одинако­ вые цели. Неважно, кто из них более, а кто менее «правый» .

Обе эмиграции хотят от советской системы прежде всего осво­ бождения от тоталитарной диктатуры. А если есть такая еди­ ная цель - и, конечно, эту цель и ничто другое преследует и г-н Копелев - нужно говорить об этом, а не пытаться клеве­ тать друг на друга .

С дружеским приветом Эдвард Кпимчак, издатель и редактор журнала «Поглёнд»

«НАРОД И ЗЕМЛЯ»

ПРОДОЛЖАЕТСЯ

ПОДПИСКА

НА 1986 ГОД В ближайших номерах журнала будет опубликована проза Юза Алешковского, Эли Визеля, Ромена Гари, Давида Гооссмана, Эли Люксембурга и других авто­ ров;

стихи лауреата Нобелевской премии Нелли Закс и средневековых еврейских поэтов;

воспоминания, очерки, статьи и рецензии .

Стоимость годовой подписки (4 номера):

в Израиле - 28 новых шекелей, за границей - $ 28 USA .

При продлении подписки соответственно 24 новых шекеля и $ 20 USA .

Цена отдельного номера:

в Израиле - 9 новых шекелей, за границей - $ 10 USA .

Заказы по адресу: Tarbut, Р. О. В. 29, Giv’at Ze’ev 90917, Israel .

Наш представитель в Северной Америке:

Юз Алешковский, 394 High str., Middleton, Ct 06457, USA .

To: Tarbut P. О. B. 8383, Jerusalem 91083, Israel Прошу подписать меня на журнал «Народ и земля» на 1986 год (№№ 5 - 8). Прилагаю чек на 28 н. шек./$ 28 USA .

Прошу продлить мою подписку на журнал «Народ и земля» на 1986 год (№№ 5 - 8). Прилагаю чек на 24 н. шек./$ 20 USA .

Фамилия, и м я

Адрес

Критика и библиография ЖЕЛЯБОВ, НЕЧАЕВ, КАРЛОС И ДРУГИЕ.. .

Как мы любим припечатать противника этаким эмоцио­ нально окрашенным словцом!

Окунул в чернила перо, написал с нажимом, и будто про­ блема решена или стала хотя бы понятнее .

Копья ломаются; опустив забрала, сжав зубы - а может даже зажмурившись, - атакуем.. .

«Советский писатель», «советский поэт» - нравственный и реальный нонсенс. Икс никогда бы не употребил, скажем, словосочетание «самый яркий писатель фашистской литера­ туры» - да еще с сочувственным пафосом. Но в чем же разни­ ца? Ведь «советизм» и «фашизм» взаимоотносятся как «отец»

с «сыном» .

Так игрек сплеча рубанул по иксу. Нонсенс... Нету «совет­ ских писателей».. .

А вот я с волнением держу в руках книгу писателя, кото­ рого ну никак иначе не назвать - советского .

Не советского графомана, не советского карьериста, не «промежуточного» какого-то литератора .

Писателя.* Советский писатель ведь совсем не тот, кто воспевает советскую власть .

Клеймить кого-то: советский писатель! - значит просто выворачивать наизнанку бредовое выражение «антисоветский писатель» .

Советский писатель - это нечто другое. Не про воспева­ ние, приятие или неприятие здесь речь. Речь о том, где и когда сформировался этот человек, где он живет.. .

...Я держу в руках вышедший в 1985 году в Москве сбор­ ник публицистики Юрия Трифонова. Юрий Трифонов был советским писателем .

Я, пожалуй, затруднился бы привести более наглядный пример советского писателя .

Юрий Трифонов. «Как слово наше отзовется...». М., «Совет­ ская Р оссия»,1985 .

Мне не довелось встречаться с Юрием Трифоновым, но однажды я попытался написать рассказ про человека, писате­ ля, который пишет и боится быть понятым, который ненави­ дит всё и связан со всем этим вокруг родственными узами, пре­ зирает людей, потому что презирает себя. Проклятое реме­ сло, страсть, зуд требует и требует высасывать из себя - а из себя значит истинное, то, что на самом-то деле хочется скрыть, безопаснее было бы скрыть! - но одновременно он понимает, что только так он может писать, потому что только так получается .

И эта страсть, болезнь эта (он называет - «графоманская болезнь»), лишь до определенной степени притупляет страх .

Страх, пульсируя, всегда рядом, сбивает сердце с нормаль­ ного ритма .

Перехваченное дыхание, удары в висках, попытки скрыться за внешней медлительной невозмутимостью, мы не врачи, повторяет он слова, сказанные Герценом, мы не врачи, мы боль .

Я пытался написать рассказ про человека, похожего на Юрия Трифонова - как я его понимаю, - но скоро осознал, что мне это не под силу: всё это написал сам Юрий Трифонов своими книгами .

Однажды он сказал:

«Я, признаться, не очень верю в полное неведение чело­ века относительно самого себя, своих мыслей, поступков .

Нравственное чувство есть у каждого, и если кто-то совер­ шает, допустим, сомнительный в нравственном отношении поступок, то по большей части он знает или, во всяком случае, подозревает, что этот поступок сомнителен...»

Трифонов не хотел оправдываться неведением или непо­ ниманием .

«Один цвет накладывается на другой. Ничего не исчезает бесследно... Наивно полагать, что новое поколение начисто забудет всё, что было до него с его отцами и дедами, - может, ему покажется, что всё забыто, но это обман. Память транс­ формируется в нечто иное. Например, в привычки или неле­ пейшие поступки, которые будут изумлять окружающих...»

Отец и дядя Юрия Трифонова - крупные военные погибли в лагерях. Многие годы провела в лагерях мать .

Юрию Трифонову каким-то образом удается стать редак­ тором заводской многотиражки, а потом и поступить в Лите­ ратурный институт; дрожа, боясь быть разоблаченным и вы­ швырнутым, удалось закончить институт, да не просто закон­ чить, а закончить - на ура .

«Решением Совета Министров СССР Юрию Валентино­ вичу Трифонову за повесть «Студенты» присуждена Сталин­ ская премия третьей степени за 1950 год» .

За институтскую дипломную работу сыну врага народа присуждена Сталинская премия! По-моему, незаурядное событие .

И повесть, общий тираж которой - только на русском языке - достиг миллиона экземпляров, не зря была так высоко оценена .

Наш простой туповатый парень, студент Вадим Белов, разоблачает своего преподавателя профессора Козельского, обвинив его в пренебрежительном отношении к советской литературе, в том, что Козельский «не считает советское литературоведение наукой», обвинив его в безидейности и, естественно, - время! - в низкопоклонстве перед Запа­ дом .

Четверть века спустя Трифонов «переписал» этот сюжет, получился «Дом на набережной» .

Однако «Студенты» ведь никуда не исчезли .

Вадим Кожинов, первым, насколько мне известно, парал­ лельно разобравший «Студентов» и «Дом на набережной», пишет: «Повесть - («Студенты». - М. JI.) - сама стала чрезвы­ чайно весомым фактором в т о й с а м о й «литературной ситуации», которая воссоздана в «Доме на набережной», и играла роль довольно сильного оружия в руках друзяевых и ширейко. Доцента, о котором я рассказывал выше, изгоняли из университета уже после выхода «Студентов», и «наши» друзяевы и ширейко называли его «Козельским»...»

Злорадно Кожинов отмечает и почти абсолютное тожде­ ство гонимых и гонителей в «Доме на набережной». Цитируя фразу Ганчука: «А знаете, в чем ошибка? В том, что в двад­ цать восьмом году мы Дороднова пожалели. Надо было до­ бить», Кожинов пишет: «Ганчук и Дородное всего лишь пауки в банке» .

«Таков результат четвертьвековой эволюции... - резюми­ рует Кожинов. - Это в «Студентах» он по молодой еще наивно­ сти был на чьей-то стороне... а теперь неизмеримо выше всех этих пустых страстей» .

Кожинов пытается уличить Трифонова, дискредитиро­ вать его - у Вадима Кожинова и компании свои заботы, мы не будем сейчас этих дел касаться, - но наблюдения его, по-существу, верны .

Речь, правда, только не о «пустых страстях», а об остерве­ нении, с которым рвут друг друга эти человекообразные суще­ ства - «пауки в банке», - терзают друг друга, но одновремен­ но и втягивают с безразличной жестокостью в эту оргию людей И вот руки уже в чем-то мерзком - то ли внутрен­ ности раздавленных пауков, то ли экскременты, и ты лежишь на диване лицом вниз, пытаясь убедить себя, что это был сон... «Не надо возвращаться к тому, что ушло. Это всё рав­ но, что пытаться наяву переделать нечто, существовавшее лишь во сне...», - так Трифонов, много лет спустя, написал о «Студентах» .

Хочется затаиться, сжаться, чтобы эти пауки больше не замечали тебя, чтобы опять не втянули в свои смрадные побоища. Хочется затаиться, но страсть к писанию, как согля­ датай, который всегда с тобой, провоцирует, и ты безумно, безрассудно вдруг проговариваешься, и тогда ничего уже не остается, кроме как, прижимая ладонь к колотящемуся сер­ дцу, подчинившись этой страсти, следовать в страшную неиз­ вестность, на всеобщее обозрение .

Таким мне представляется писатель Трифонов .

Правда и ложь, умолчания и рядом опасная откровен­ ность, любовь и жалость, и презрение - всё вместе .

Ему повезло, машина не перемолола его - он избежал дет­ ского дома, лагеря, - но видение этой машины, ощущение ее присутствия, прочно и навсегда вошло в душу, сросшись с нею .

И вынужденная ложь, и человекообразные чудовища вокруг, и страх... Мы не врачи, мы боль.. .

Вот он - советский писатель .

Трифонов пишет и переписывает, и снова пишет иначе .

«Студенты» и «Дом на набережной» совсем не исключение .

Например, о создании «Студентов», о собственных сту­ денческих годах Трифонов написал и в романе «Время и место», и в «Записках соседа» (своих воспоминаниях о Твар­ довском), и в «Воспоминаниях о муках немоты» .

Удивительно, Трифонов публикует в 1979 году «Воспоми­ нания о муках немоты» («Дружба народов», 10, 1979 г.), а через два года в том же журнале появляется роман «Время и место». В «Воспоминаниях...» мы встречаем реальных людей, в том числе Федина, Паустовского, в романе - те же люди заслонены вымышленными именами. В «Воспоминаниях...»

оценки людей, даже оттенки отношений - взвешены, аккурат­ ны, в романе - значительно более субъективны .

Зачем, еще работая над романом, Трифонов публикует «Воспоминания... »?

Чтобы помочь будущим читателям романа лучше понять?

Или, наоборот, чтобы себя обезопасить, оградить от упреков?

Где, собственно, сам- Трифонов?

Я убежден:Трифонов не тут или там, а именно вместе, во всей этой пол увысказанной полупроглоченной речи, и невоз­ можно с уверенностью отличить слово, произнесенное с оглядкой, от безоглядно выкрикнутого .

Вот,jpo-моему, что значит - советский писатель .

Здесь не проблема эзопова языка, маскировки, обхода цензуры (это всё тоже, конечно, есть, но в другой совсем плос­ кости), здесь иная проблема - проблема сознания .

И публицистика Трифонова, естественно, дает нам не менее рельефный портрет советского писателя .

Предисловие к книге публицистики написал Лев Аннин­ ский, предисловие со странным названием - «Рассечение корня» .

Аннинский знает, что делает. Он подступается к Трифо­ нову с разных сторон, как бы пытаясь немногими выверен­ ными штрихами - хотя, на первый взгляд, их подбор выглядит парадоксально - нарисовать портрет Юрия Валентиновича Трифонова .

«Может быть, этот странный контраст вовсе не странен?

И находится в связи с мучительной внутренней ситуацией, когда Трифонов вынужден был, как сам он сказал, к и даться в разные стороны и пробовать .

Может быть, те противоречия, которые кричат со страниц его публицистики... никакая не непоследовательность, но корен­ ной, «кровопролитный» для автора способ переживать проб­ лему, пробуя одновременно ее взаимоисключающие реше­ ния?».. .

...«Внешние противоречия - индикаторы внутренней дра­ мы».. .

...«Так кто же Трифонов: реалист или романтик?

Романтик, п о г л о щ е н н ы й реальностью...»

Всё это точно и верно, но, однако, на определенном уровне - всё это самоочевидно. Портрет Юрия Трифонова, нарисованный критиком, уж очень абстрактен .

Аннинский понимает это и сам: «Не решается, - признаёт он, - мучительная трифоновская коллизия: неизбежное и роковое столкновение высокой идеи с «природной» реально­ стью! Не решается - как «вопрос».

Но как жизнь - решается:

пережить это, перетерпеть, переболеть. Перебаливать беско­ нечно» .

Не решается, потому что критик не произносит самых, мне кажется, главных слов .

Эта измученная душа, находящая в себе самой и трусли­ вую ложь и сострадание к людям, эта душа, «болящая» на стра­ ницах трифоновских книг, создана временем. И не каким-то величественным Временем, а временем просто - пережитым, прожитым .

Аннинский, понятно, не может написать в прямых и про­ стых словах о взаимоотношениях Трифонова со временем .

Но даже и отсюда, без цензуры, не просто говорить о Три­ фонове .

Трифонов не был певцом и пропагандистом существу­ ющего режима. Это как бы очевидно. Однако, сказать, к при­ меру, что Трифонов был противником режима, значит, не менее очевидно, солгать .

Он мог ненавидеть и бояться, но он чувствовал кровную связь .

Отец его, Валентин Андреевич Трифонов, был уничто­ жен в 1938 году. Но он же, тот же самый Валентин Андреевич Трифонов был профессиональным революционером, полит­ каторжанином, членом коллегии Наркомвоена, во время Гражданской войны - членом Реввоенсовета нескольких фронтов .

Отец Трифонова был одним из тех, кто за эту власть боролся, кто этот режим создавал. Вспомните: «наивно пола­ гать, что новое поколение начисто забудет всё, что было с его отцами и дедами...»

Хороши ли, плохи ли Дмитриевы из «Обмена», Павел Летунов из «Старика» - это люди с теми же корнями, что и Трифонов, и к ним лежит его душа .

«Современный «тихий интеллигент», - замечает Аннин­ ский, - вроде бы живущий бытом, на самом деле предстает у Трифонова как наследник и ответчик за всю русскую интелли­ генцию от самых её корней» .

За всю? От самых корней?

Вот что значит - рассечение корня. Аннинский - в тех пре­ делах, какие возможны в подцензурной печати, - хочет пока­ зать, какую же часть корневой системы Трифонов полагал своей .

Аннинский говорит о двух, как бы, корневых ветвях:

Желябов и Нечаев .

Желябов или Нечаев? Оба они герои и трифоновской прозы и публицистики .

Вот как Аннинский определяет позицию Трифонова:

«Слишком дорогие понятия приходится делить... И раздел нужен решительный. Надо рассечь этот узел, этот корень. И Трифонов, всеми генетическими линиями привязанный к рус­ ской революционной демократии, - рассекает «общий корень»

решительным и праведным ударом Есть пропасть между путем Желябова и путем Нечаева, есть пропасть между беско­ рыстным самопожертвованием, как бы трагично оно ни оши­ балось в выборе средств, - и дракой за место под солнцем, какими бы цитатниками эта драка ни прикрывалась» .

По Аннинскому - Трифонов наследник Желябовского пути и отрицатель нечаевского .

Просто и понятно - наследник бескорыстного революцио­ нера В. А. Трифонова отмежевывается от кровавых убийц (в том числе, конечно, и от тех, кто убил и самого В. А. Трифоно­ ва), от «бесов», себялюбивых жуликов, шкурных шарлатанов .

Корень рассечен. Конфликт объяснен: зло, террор, кровь, подлость - всё это трагическое наслоение бесовской нечаевщины на бескорыстную борьбу желябовых .

Я не знаю, думает ли так Аннинский на самом деле. Так он написал .

Трифонов рассек корень, написал критик, - из этой части корня выросли «бесы», а вон из той бескорыстные борцы .

При всем моем пиетете ко Льву Александровичу Аннин­ скому, согласиться с этим невозможно .

Нечаев у Трифонова - как и в действительности - совсем не борец за шкурное. Да, он «бес», он исступленный борецно за идею .

Как и Желябов .

Желябов, в отличие от Нечаева, не хочет смерти невин­ ных. Это правда .

Но - невинные гибнут .

Организация, ведомая Желябовым, убивает Александ­ ра И. И - «это ничего не принесло России, кроме бедствий, пишет Трифонов. - Принятие конституции, на что царь уже решился под напором обстоятельств, отложилось надолго» .

Где же эта непроходимая граница, где эта «пропасть»

между «путем Желябова и путем Нечаева» о которой говорит Аннинский?

Как легко и заманчиво было бы отделить таким образом борьбу за справедливость - пусть и неправильными иногда методами - от борьбы лишь за место под солнцем. Очень про­ сто: начиная с Желябова и кончая В. А. Трифоновым - все были хорошие, а от Нечаева народились убийцы, «бесы».. .

И ясно, кстати, кто искалечил душу автора «Студентов» и «Дома на набережной» .

Ах, если бы так всё рассекалось!. .

Вот, Трифонов многократно упоминает в своих интервью (и в «Отблеске костра») Абрама Сольца. Сольц был другом Валентина Трифонова .

Кто такой Абрам Сольц?

Думаю, Трифонов читал «Архипелаг», да и без «Архипе­ лага» знал о Сольце немало. От кого идет «генетическая линия» к Сольцу, куратору Беломорканала, - от Нечаева или Желябова? А к тем, кто гноил самого Сольца в тюрьме, - от Нечаева или Желябова?

Как это разделить, как рассечь?

Еще раз подчеркиваю, я не знаю, что думает Аннинский, но вывод его выглядит одномерно и плоско .

Одномерно - значит не про Трифонова .

Да, Трифонов пытался рассечь этот корень. Пытался. Но

- пытался рассечь и не смог .

«Нечаев, Верховенский и другие...», статья Трифонова, опубликованная посмертно, ставит последнюю точку .

Или, если хотите, многоточие .

«Нечаев, Верховенский и другие...» - эссе о Достоевском, о том, что сейчас, возможно, больше чем когда-либо, мы понимаем его истинное значение, провидческий смысл его творчества .

Сосредоточив внимание на «Бесах», Трифонов в своем эссе делает попытку провести осторожно границу между Желябовым и Нечаевым. Не рассечь «решительным и правед­ ным» ударом, а лишь провести без нажима извилистую линию, границу, хотя бы в теории отделяющую один путь от другого .

Пожалуй, и границу- Трифонов пытался провести, скорее, умозрительную - просто для себя .

Но - хотя бы и в теории - не разграничивается. Не рассе­ кается корень .

«Достоевский расщепил, исследовал и создал модель зла .

Эта модель действует поныне. Все части в ней типовые. Взять, к примеру, небезызвестного Карлоса - чем он не Верховен­ ский? Он так же абсолютно антинравствен, патологичен, вла­ столюбив, мал ростом, обладает легендарной сексуальной мощью, внезапно появляется, бесследно исчезает, его имя окружено тайной. По своему происхождению Карлос, правда, отличается от Нечаева. Он сын миллионера. Но это дань веку .

В наше время слишком много миллионеров» .

Обратите внимание, в этом тексте оппонент Желябова не Нечаев, а Верховенский. Трудно представить себе, что Трифо­ нов, превосходно знавший эпоху и, естественно, понимавший разницу между Нечаевым и Верховенским, бессознательно совершил эту подмену .

Обратите внимание и на то, что само имя Нечаева мель­ кает здесь лишь раз, да и то в качестве риторической оппози­ ции («...Карлос, правда, отличается от Нечаева...») .

Ну, хорошо. Допустим, мы чего-то не поняли .

Итак, Нечаев - роди Карлоса. Вот он, страшный облик бесовщины, гениальное предвидение Достоевского («...через столетие писатель заглянул в наши будни...») .

Карлос для Трифонова несомненный пример «беса», зло­ дея, но кто такой Карлос?

«Его имя окружено тайной», - пишет Трифонов .

Любопытная фраза в подцензурном издании .

Имя Карлоса действительно окружено тайной - в Совет­ ском Союзе .

Имя его - Ильич. Папа-коммунист не только выбрал для своего сына имя, демонстрирующее убеждения, но и отправил Ильича учиться в Москву, родной город Трифонова .

И «бес» получил образование, прекрасно освоив всё, чему учили его советские профессионалы .

Чей он наследник, Карлос?

Нечаева?

Желябова?

Валентина Трифонова и Абрама Сольца?

Не рассекается корень! Наоборот, упомянув Карлоса, Трифонов еще теснее связывает всех вместе; судорога брез­ гливого отвращения, а, главное, ужаса, пробегает по этому тексту .

Это привычный нам Трифонов: его герои - не чистые и нечистые (как следует из Аннинского), а отвратительные и в то же время родные, пугающие и притягивающие, и ужасаю­ щие .

«Й все же: что происходит с бесами, почему они не превра­ щаются в свиней и не бросаются со скалы в озеро, чтобы исчезнуть, как предсказывал евангелист?»

Трифонов спрашивает риторически, он знает ответ: тер­ роризм поддерживается общественным мнением, терроризм живет «...смешанным комплексом ненависти, восхищения, отчаяния, надежд, страха... Вечный соблазн: все проблемы решить разом - одной бомбой, одним п о с л е д н и м убий­ ством» .

Как раз ответственность и генетическую сопричастность Трифонов чувствует. И от родства совсем не отказывается тем больше, впрочем, терроризм его ужасает .

Невозможно расщепить свою душу на элементарные составляющие, вычистить, отбросить одно, сохранить другое .

Невозможно выпрямить то, что причудливо изогнулось под давлением прожитых лет, времени.. .

Трифонов был таким, каким создало его время, его книги, судьбы его книг - огромной важности свидетельство нашей эпохи .

Трифонов был таким, каким был, и он сам написал об этом проникновеннее и глубже, чем мог бы это сделать посто­ ронний:

«...самое ужасное было то, что иго (он тут, в тексте, гово­ рит о татаро-монгольском иге. - М. JI.) вышло долгое. Люди вырастали, старели, умирали, а всё длилось тамга, денга, ярлык, аркан. Конца было не видать, и люди понемногу начали дичать в лютом терпении - и привыкали жить без на­ дежды, огрубели их сердца, остудилась кровь» .

Это ведь про себя, про боязнь стать таким - с огрубевшим сердцем, остывшей кровью .

Не хладнокровно запечатлел Трифонов историю своего времени, своей души .

Трифонов имел мужество не отказаться от себя, не пере­ ступить или отчаяться, а взвалить на плечи ответственность, по слову Аннинского, «за всю историю русской интеллигенции от самых ее корней». Именно поэтому - он один из вернейших и точнейших свидетелей времени и, я уверен, его книги - уже напечатанные и те, что ожидают публикации, - еще многое расскажут нам о нас самих .

–  –  –

С обложки исподлобья глядит негодующая красавица одна из многочисленных воплощенных Вишневской на сцене оперных героинь и, между прочим, довольно точный живопис­ ный и психологический портрет самой певицы. Какая судьба, такая и книжка. Порой теряется ощущение жанра - воспоми­ нания представляются страшной сказкой о чудовищах, кото­ рые сторожат одинокого спутника за каждым поворотом дороги и, кажется, вот-вот растерзают. Но нет, какой-то незримой силой он вырван из жадных когтей, он жив-невредим и торопится дальше. По правде сказать, чудовища нашего времени ни в какое сравнение с наивными чудищами стариГалина Вишневская. Галина. (История жизни). Париж, «La Presse Libre» и «Континент», 1986 .

ны не идут, а силы добра всегда одинаковы, они свое дело знают - спасают .

О детстве и юности Вишневская рассказывает с раздраже­ нием и горечью, словно даже не веря, что такое бывает, однако присущая книге тональность прямоты и достоверности как бы прячет жуткие эпизоды под маской простой повседнев­ ности. Ее детство исковеркано не только тяжелыми сканда­ лами родителей (они в конце концов разошлись), но их необъ­ яснимой нелюбовью к собственному ребенку. Заниматься пси­ хоанализом - не наша задача, но признаем, что остаться сиро­ той при живых родителях доля несладкая: волей-неволей раз­ вивается чувство заброшенности, собственной неполноценно­ сти и горькой обиды на всю жизнь .

Не успела Галина избавиться от наваждений детства, как грянули война и блокада в Ленинграде, где они тогда жили .

Голод и холод усугублялись одиночеством, ибо, эвакуируясь с новой семьей, отец дочку не взял. Так частное отдельное без­ душие наложилось на тотальное общее. Однажды Галина очнулась от странного позванивания за окном: на улице стоял грузовик, в который кидали промороженные трупы, и полу­ чался звон, как от разбиваемых сосулек. Вот и еще одно новое свидетельство о блокаде, одно из бесчисленных уже имеющих­ ся, но по-своему ценное, потому что представляет, казалось бы, завершенную картину в ином повороте и с иными неожи­ данными подробностями .

«И я бы вот так могла зазвенеть», - с грустным юмором замечает Вишневская. Но этого не случилось - она выжила, вырвалась, не «зазвенела». Постепенно из гадкого утенка превратилась в настоящую красавицу, у которой, к тому же, обнаружился редкостного звучания голос. Впоследствии, услышав, как поет Вишневская, Анна Ахматова скажет:

Женский голос, как ветер несется, Черным кажется, влажным, ночным, И чего на лету ни коснется Все становится сразу иным .

Но это произойдет гораздо позже, а в юности, когда для начинающей певицы хорошая школа решает всё, Галина попала в руки невежды-преподавателя, который неправиль­ ными упражнениями испортил ей голос. Вот вам чудовище, хоть и мелкомасштабное, но действенное. Мечталось о за­ облачных высях, а пришлось смириться с ролями опереточных героинь в гастролях ленинградской филармонии. Работа была тяжелой, что называется, на износ, но придет срок, и Галина поймет, что благодаря ей приобрела не только сценический опыт, но куда более ценный - жизненный .

Силы зла, впрочем, не дремали: умирает полуторамесяч­ ный сын, ее ребенок от первого брака, обрушивается скоро­ течная чахотка, которая по тем временам - без надлежащих лекарств и хорошего питания - прямым путем вела к могиле.. .

Здесь на мгновенье заглянем в мир загадочного: каким-то нечаянным образом совпадает, что чудеса, спасавшие Галину от верной гибели, воплощались в добрых русских женщинах, носительницах добра, вырывающих жертву из лап чудовища .

Прежде всего это была бабушка, Дарья Алексеевна Иванова, которая с шести недель приютила, вырастила, обогрела - в прямом и переносном смысле, - выхаживая жалкого замо­ рыша в нагретой духовке. (На редкость несентиментальная, Вишневская в рассказе о бабушке теплеет и смягчается серд­ цем. Зато ее голос становится режущим, когда вспоминается мучительная - за какие грехи! - смерть бабушки и многих тысяч других в городе, обреченном на блокаду из-за тупости и равнодушия советских властей.) Вторыми спасительницами оказались женщины, ходившие по вымершим ленинградским квартирам в поисках, как они выражались, «живых душ». «Эй, есть тут кто-нибудь? Отзовись!» - позвали они. И Галина ото­ звалась... Третье чудо произошло, когда Вишневской восста­ новила голос замечательный педагог, бывшая певица Россий­ ских императорских театров Вера Николаевна Гарина .

Встреча с ней, такая, на первый взгляд случайная, стала судь­ боносной и определила весь дальнейший жизненный путь артистки. Впрочем, и об этом событии Вишневская, как все­ гда, пишет просто, особым восторгам не предается и лишь смиренно благодарит Бога. Ей и по сию пору не верится, что в стране, где с таким тщанием выискивали и изводили «быв­ ших», что в этой несчастной стране где-то чуть не на чердаке, в комнате под крышей, сумела уцелеть хрупкая старушка хранительница традиций и опыта превратившегося в легенду прошлого. С помощью Веры Николаевны и к тому же трудясь самозабвенно и страстно, Вишневская в конце концов доби­ лась своего - спасла себя для жизни и для сцены .

«Для жизни и для сцены»... Звучит напыщенно, а по сути точно выражает сущность описываемого характера. Свиде­ тельство тому - захватывающий эпизод в операционной, куда Галину помещают для проведения пневмоторакса - послед­ него для нее шанса выжить. Однако в самый последний момент, уже под простыней, видя напоследок нацеленную на нее иглу хирурга, пациентка вдруг с раздирающим криком «не-ет!» срывается со стола и бежит вон - и от спасительных докторов, и от последнего шанса выжить. В мозгу проносится моментальное: «С подтянутыми легкими не смогу петь, а тогда для чего жить?» Ведь еще в детстве именно искусство - Пуш­ кин и Чайковский в десятки раз слушанных и переслушанных пластинках с записью «Евгения Онегина» - уводило из жал­ кой коммуналки, от «забитой ложью, пьянством и треску­ чими лозунгами советской действительности» в мир возвы­ шенных чувств и божественной музыки. И всегда, на протя­ жении всех последующих лет, артистка будет не просто петь, а, как она пишет, «исповедаться - не публике, нет, а вообра­ жаемому Тому Великому, кто над миром и людьми, открыть­ ся, выплеснуть горе, радость и счастье, прожить жизнь и уме­ реть» .

Итак, буквально из небытия - с подмостков провинциаль­ ных клубов, из скитальческой жизни и опереточной мишуры возникает оперная певица высшего класса, которую сочли бы за честь принять лучшие оперные театры мира. И если первую половину книги можно, фигурально выражаясь, назвать хождением по мукам, то вторую - триумфальным шествием славы. Начинается работа в Большом театре. В личной жизни

- счастливый супружеский и творческий союз с выдающимся виолончелистом Ростроповичем .

Вишневская приходит в театр со своим кредо оперного искусства, из которого, по ее представлениям, нужно выбро­ сить статичность и вычурность. Ее идеал - Шаляпин, и она «хо­ чет быть как Шаляпин и служить своему искусству». Действи­ тельно, созданные ею образы - Татьяны, Виолетты, Аиды, Леоноры, Чио-Чио Сан... воистину живые и теплые, из плоти и крови. Однако возвести это кредо в принцип представляется невозможным. Ведь не всем исполнителям дано от природы особо счастливое сочетание вокальных и сценических данных .

Ну, а ценители оперного искусства - публика в своем роде исключительная: влюбленные в своих кумиров, они давно на­ учились не видеть на сцене ни их грузно-недвижных фигур, ни громоздкой оперной бутафории .

Большой театр в описании Вишневской - это огромный колосс, монумент, театр правительственный и государствен­ ный, служивший не людям, а в первую очередь правящей партийной верхушке; в годы же правления Сталина - лично ему, обожавшему пышность и блеск оперных постановок .

Вспоминаются бесконечные приемы в Кремле, куда пригла­ шались артисты Большого - в сущности, крепостные, при­ званные ублажать, как выражается автор, «группу мрачных квадратных идолов с увивающимися вокруг подхалимами» .

Вот эти-то подхалимы и убили блестящего дирижера МеликПашаева, тридцать лет отдавшего театру, когда внезапно, безо всяких объяснений лишили его поста главного дирижера .

Зло в очередной раз показало в книге свою личину .

Вишневская с детства инстинктивно не приняла этого воплощенного в режиме зла. Конкретным выражением его стал для девочки отец, в семнадцать лет участник подавле­ ния Кронштадтского восстания, потомственный рабочий, стрелявший в своих же. Может, забиваемые в душе муки со­ вести ее и обескровили? Девочке на всю жизнь запомнился плач сбившихся в кучу баб и мужиков, которых подводы уво­ зили неведомо куда. На гибель, как ей скажут потом, потому что это было раскулачивание. И навсегда врежется в память седой старик в лохмотьях, протянувший руку для подаяния .

«Владыка Кронштадтский!» - в ужасе признает в нищем ба­ бушка .

Гастрольные поездки в юности и потом, уже в зрелые годы, заставили окунуться в гущу нищей, беспросветной жизни провинции. На гастролях в Саратове она узнала, что за молоком для детей здесь становятся в очередь с полпятого утра, а в Волгограде собеседница-девушка простодушно сказа­ ла, что, сколько себя помнит, полки в магазинах всегда были пустыми. Тут уж Вишневская, не выдержав, буквально кри­ ком кричит: «Почему люди огромной державы так впрого­ лодь, по-скотски живут? Ведь не война же!» (В скобках отме­ тим, что когда дело касается изображения советской действи­ тельности, то ее реалии чересчур подробно растолковывают­ ся в книге. Причина, очевидно, в том, что первые издания «Воспоминаний» предназначались для западного читателя и вышли на иностранных языках. В русском варианте книга наверняка бы только выиграла от изъятия этих «растолковываний».) Артисты, как правило, люди единственной страсти - соб­ ственного искусства. Вот почему в своих записках (если тако­ вые имеются) они сферой искусства и ограничиваются. У Вишневской темперамент бойцовский, общественный, активно реагирующий не только на собственную, но и на чужую боль. Поэтому ее воспоминания можно отнести к редко встречающемуся в этом жанре типу мемуаров артистическипублицистических, порою обретающих звучание резкой обви­ нительной речи .

Вишневская не была бы самой собою, если бы удовлетво­ рилась уровнем привычного описания биографии знаменитой певицы. Она перестала бы быть собой, не пригласи с мужем жить у них на даче преследуемого Солженицына; Вишневская перестала бы быть Вишневской, скажи она «нет», когда Ростропович объявил ей о своем решении опубликовать письмо в защиту Солженицына. Всем известно, чем это кончи­ лось для семьи Ростроповичей. Вишневская подробно расска­ зывает о начавшейся травле .

Травля... Чудовища страны Советов всегда травили луч­ ших людей России, ее славу и гордость. Вишневская вспоми­ нает судьбу Пастернака, Ахматовой, Зощенко, Прокофьева .

Но травля лучшего друга их семьи Шостаковича проходила у нее на глазах, вот почему повествование об этом носит такой личностно-трагический характер. Здесь и перипетии с заклей­ менной «Катериной Измайловой», и вой критиканов, обозлен­ ных 13-й симфонией «Бабий яр», и многое-многое другое. Она пишет, что великий композитор «почти физически ощущал несущееся на него стадо озверевших, потерявших физический облик людей» .

Полемизируя с теми, кто обвиняет Шостаковича в кон­ формизме, Вишневская утверждает, что этот конформизм всего лишь уловка, маска, способ укрыться от властей. На деле же в самом главном - в своем творчестве - композитор остался верен себе до конца. Дмитрий Дмитриевич был поко­ рен талантом Вишневской (с расчетом на ее исполнение им создан целый ряд произведений), что можно сказать и о Бенд­ жамене Бриттене, посвятившем ей «Военный реквием» .

Советские власти по мере возможности поиздевались над анг­ лийским композитором (жаль, что не свой - в гроб, как МеликПашаева, не вколотишь), поиздевались и над самой Вишнев­ ской, запретив ей петь в давно подготовленной и ожидаемой в Лондоне премьере исполнения «Военного реквиема» .

И о выходках властей, подобных этой, и о расправе над Мелик-Пашаевым, и о многолетней травле Шостаковича, и о репрессиях, обрушившихся на собственную семью, Вишнев­ ская пишет беспощадно и гневно, с той полнотой и яркостью изображения, которые свойственны людям, наделенным цеп­ кой памятью, острой наблюдательностью и способностью анализировать происходящее .

Когда закрываешь книгу - невольно предстает улица среди заснеженных хором и розвальни, которые под свист и улюлюканье толпы уносили в ссылку боярыню Морозову .

При всей скорбной недвижности лица Суриков сумел уловить в нем какую-то отчаянную дерзость - черту особенного типа русских людей, которые ни за какие блага в мире не откажутся от своего заветного, от своей правды и своей веры. Ну., а если уж Господь наделил такой верой, то наверняка должно хватить сил, чтобы перенести любую ссылку .

–  –  –

ДВЕ КУЛЬТУРЫ

У этой книги как-то сразу бросаются в глаза два аспекта, две ее особенности, из которых первая делает ее необычайно привлекательной, нужной и поучительной, а вторая делает всё наоборот, т. е. старается всё затуманить, расположить, подравнять под единообразный уровень понимания и уясне­ ния, забрать всё в одни скобки, провести подо всем одну черту и что бы еще такое сказать отрицательного .

До революции в России была архитектура как архитекту­ ра. Был стиль модерн с гениальным его адептом Федором Шехтелем, был псевдорусский стиль (Щусев, другие), неоклассицизм (Фомин), эклектика. После революции - сло­ жилось несколько архитектурных направлений, из которых Владимир Паперный. Культура «два». «Ардис», Анн Арбор, 1985 .

наиболее заметным был конструктивизм, сразу прославивший революционную страну на весь свет .

Были и другие направления (остался неоклассицизм) - но все они были по преимуществу б у м а ж н ы м и, т. е. архи­ тектурные проекты дальше чертежа редко шли, и даже мавзо­ лей Ленина в каменном варианте смогли начать только в 1929 году, перед тем он стоял деревянный .

Потом, как известно, произошло объединение всех твор­ ческих сил в несколько творческих «союзов», и в союзах этих главное место заняли... о, нет, не бездари, а люди талантли­ вые, даровитые, вроде Иофана; а те, кто сразу не сориентиро­ вался, тем помогли (Душкину, Рудневу) стать в строй .

Владимир Паперный прочел все до одного архитектурные журналы той эпохи, много книг, смотрел в архивах (частных и государственных) различные материалы, слушал различные устные предания, сохранившиеся в архитектурной среде, вни­ мал советам и рассуждениям Селима Омаровича Хан-Магомедова, бесспорно, крупнейшего знатока тех эпох .

Так что первая, профессиональная, часть исследования о развитии советской архитектуры 30-50-х годов представляет захватывающее и интригующее чтение. Вторая часть, раство­ ренная в первой, есть идеологическая добавка к первой и построена на параллелях и противопоставлениях предшеству­ ющему периоду (20-е годы), а также почему-то и на паралле­ лях с русским XVI, XV и другими веками, включая сюда и два последних века, столь отличные от предыдущих .

Советские двадцатые годы (в которые, заметим от себя, заложились основы дальнейшего развития страны) - состав­ ляют «культуру один» (?). К ней присоединяются также совет­ ские шестидесятые годы (в которые, снова заметим, основные принципы сталинизма ничуть не были поколеблены, допу­ щено лишь известное послабление) .

Период же от 1931/32 до 1953/54 есть особый, изолирован­ ный, инородный, не имеющий аналогий, - культура 2 .

Впрочем, нет. Автор проводит аналогии и находит их в русской старине. Их автор выискал множество у Ключевско­ го, Феофана Прокоповича, в указах Елизаветы, книге мар­ киза де Кюстина .

«Культуре 1 свойственно то, что здесь названо горизон­ тальностью. Это значит, что ценности периферии становятся выше ценностей центра. И сознание людей, и сами люди устремляются в горизонтальном направлении» .

Не хотелось бы комментировать эту установку; пусть каждый ее поймет, как хочет .

«Второе: некоторые процессы русской истории, в частно­ сти, истории русской архитектуры, носят циклический харак­ тер, и их можно описать в терминах чередования культур 1 и 2» .

Такой фельетонизм, конечно, сильно вредит изложению фактов, самих по себе интересных. А общая эта установкаконцепция (да позволит мне читатель выразиться в стиле тех же 30-х годов) - из разряда европоцентристских вывихов, не признающих и не желающих признавать факт наличия других культур, будь то культура Китая, Индии, ацтеков и пр., - куль­ тур, иноприродных обеим, выведенным В. Паперным .

Но довольно. Если в эти параллели не вчитываться, то книга состоялась превосходной .

Автор вначале останавливается на истории трех проек­ тов, служивших темой острых дискуссий в самом начале 30-х годов: Дворец Советов; дом, спроектированный И. Жолтов­ ским на Моховой; гостиница «Москва». Берет он и другие при­ меры .

В проекте Дворца Советов должна была реализоваться вообще коммунистическая модель мира: идея иерархии, вер­ тикали; сам Дворец представлялся как постамент стометровой статуи Ленина. Идея была превзойти даже американские небоскребы. Как сказал Александр Герасимов: «...чтобы народ, партия и товарищ Сталин сказали: всех мы превзо­ шли» .

Архитектурные принципы, сложившиеся в этой построй­ ке, вначале многими были не поняты: «Архитекторы Совет­ ской России когда-нибудь опомнятся», - писал один немецкий деятель .

Стилистически этот монстр представлял собой гибрид модернистской лапидарности с якобы классическими членени­ ями, восходящими будь то к собору сз. Петра в Риме, будь то к готическим соборам или к Спасской башне, построенной анг­ личанином Христофором Галовеем и русским Баженом Огур­ цовым .

Возведение здания Жолковского на Моховой тоже вос­ принималось как некая демонстрация, как символический «гвоздь в гроб конструктивизма» .

Владимир Паперный пишет, что дом на Моховой имел прототипом лоджию дель Капитанио Палладио. Это не совсем точно. Во-первых, это не дом на Моховой, а его фасад;

поскольку творение Палладио гораздо больше, имеет не один фасад и более развитую планировку. Во-вторых, это, сколько можно, просто копия с одного из фасадов Палладио, за выче­ том нижних арочек и др. Колонны, карниз, ордер - всё срисо­ вано в точности. (Будучи в Виченце, я без труда опознал эту лоджию, набредя на нее на одной из площадей этого дивного городка, - узнал как раз потому, что точно таким знаю дом на Моховой.) Автор точно замечает, что образцом для советских архи­ текторов этот дом все-таки никогда не стал: рабски скопиро­ ванное палладианство не сообразовывалось с эрой электриче­ ства, устремленности вверх (у Палладио этого нет) и др. обсто­ ятельствами .

Больше подходил как раз стиль Дворца Советов, а также гостиницы «Москва», спроектированной архитекторами Стапраном и Савельевым, а на доводку отданной Щусеву, кото­ рый несколько иначе обработал основные архитектурные массы, оформив вестибюль снаружи пятиэтажными квадрат­ ными столбами-колоннами, сделав представительный фасад, ориентированный, чтобы на него смотреть от Манежа и не обязательно обходить здание .

У гостиницы «Москва» асимметричный фасад. Есть легенда (ее излагает автор), что будто бы Щусев начертил два варианта на одном листе, посредине провел линию, разделя­ ющую оба варианта фасада, а Сталин подписал, и ничего менять после этой подписи было нельзя, и гостиница получила такой вид. Это красиво выглядит, но я вот слышал, что дело обстояло прозаичнее: правое крыло просто стало оседать, и его пришлось укрепить, сделав сплошную стену (почва была плохая), так что в этом правом крыле окна отсутствуют до третьего этажа. Я думаю, что так и было в действительности;

вряд ли Щусев начертил бы столь неинтересную плоскую пра­ вую башенку, украшенную всего лишь двумя карнизами и пятью балкончиками, - она мало вязалась бы с выступающим репрезентативным портиком .

Как этот процесс воспринимался трезвомыслящими людьми, показывает отрывок из выступления архитектора М. Гинзбурга: «Говорят: нам одинаково далеки подражатели классики, как и современные конструктивисты и формали­ сты. (...) но когда к этому еще добавляют, что нам также далека и эклектика, тогда начинаешь думать, что это уста­ новка против всех и вообще не за архитектуру, а за какую-то абстракцию» (1934 г.). Владимир Паперный резонно конста­ тирует, что «формулы новой культуры, абсурдные с точки зрения старой, функционируют. Выясняется, что коммуника­ ция происходит - по каким-то иным каналам, зашифрованная каким-то иным кодом. Сообщения новой культуры кем-то принимаются и, самое главное, понимаются» .

Автор точно и скрупулезно находит разницу между 20-ми и 30-40-ми годами, находя каждому явлению сталинской эпохи какую-то противоположность в предшествующем периоде, причем не только на архитектурном материале, но и в идеоло­ гической сфере, в стиле мышления и др. Это и пересказывать нечего, пусть читатель сам прочтет - поучительного много .

Коснемся напоследок поверхностных исторических параллелей, этой вымученной обузы книги. «Постепенное изменение угла наклона сознания приводит к тому, что взгляд культуры обращается все выше и выше, пока, наконец, все поле зрения не оказывается занятым небом, но это небо уже отделено от земли бесконечностью. (...) Этого неба уже нельзя достичь - к нему можно лишь устремлять взор. (...) Голубое небо изображено (...) также в многочисленных про­ рывах потолка в метро с изображенным небом - фрески Лан­ сере, мозаики Дейнеки, Корина и т. п.». Нет бы, этим и закон­ чить. Но автор дает сноску: «Здесь будет уместно напомнить, что небо изображалось и на потолках задуманных Петром беседок Летнего сада». Таких сносок и отсылок к событиям русской (и только русской; западные детали автор исключает, объясняя, что там иначе было) истории и архитектуры - мно­ жество. Но ведь точно таким же недосягаемым, даже еще недосягаемее, было небо позади Оранты в мозаике КахриеДжами, позади Христа-Пантократора в главном куполе мно­ гих русских и византийских церквей. А уж если говорить о «ре­ альном», голубом небе, то вот: тяжелое пространство вене­ цианского палаццо Дожей тоже имеет прорывы в небо в кар­ тинах Веронезе (он это и ввел), немало такого и во фресках Тьеполо, и в барочной живописи XVII века в Италии, в ро­ коко во Франции, не говоря уже о XIX веке, о вестибюлях различных музеев и галерей по всей Европе. Не думаю, чтобы В. Паперный этого не знал и не смог бы продолжить моего перечня .

Что же из этого следует? А то только, что сталинская эпоха брала какие-то готовые формы из других эпох, выби­ рала «лучшее» и составляла по-своему, придавая им особый характер и составляя особым образом в некое единство, подчиненное другому - опять же единству, единству другого порядка .

О том, как это происходило, книга Владимира Паперного очень хорошо рассказывает .

–  –  –

МЕМУАРЫ Д ВУ Х ПОЭТОВ

Книга мемуаров поэта-переводчика Льва Гинзбурга вышла посмертно. Изданная в СССР, она рассказывает рус­ скому читателю о Германии. О самой Германии (в основном ложь и недоговорки) и о классической немецкой поэзии (ни крохи лжи). Двойная книга, но отсеять одно от другого - не­ мыслимо.. .

Книга воспоминаний поэта-эмигранта Льва Друскина, уже три года живущего в Германии, выпущена лондонским издательством «Оверсиз». Эта книга - наоборот, рассказы­ вает об СССР. Да, хотя написана она только о малой частице СССР - о Союзе писателей, но в нем, в этом подневольном «со­ юзе», видно все советское общество в миниатюре.. .

Итак - сначала о мемуарах Льва Гинзбурга .

Это - исповедь поэта, посвятившего жизнь воссозданию на русском языке немецкой классики, поэзии с XII по XX век .

Исповедь столь же горячая, столь же напряженная, как стихи, которые звучат все время, пока читаешь книгу, звучат фоном, не ясно даже, по-немецки ли, по-русски ли?

Лев Гинзбург безусловно лучший из переводчиков немец­ кой поэзии на русский язык. Но как только в книге идет речь Лев Гинзбург. Разбилось лишь сердце мое. М., 1983 .

Лев Друскин. Спасенная книга. Лондон, 1984 .

не о поэзии, и не о средневековой Германии, когда вдруг попа­ даются читателю публицистические вставки или личные впе­ чатления Гинзбурга от его поездок, - так все пропадает. Забы­ ваешь и о переводчике Гинзбурге, и о путешественнике, влюб­ ленном в средние века: забываешь, потому что наваливается грубо на тебя газетная, низкопробная - даже по языку нищен­ ская - ложь автора, члена ССП, а вовсе не поэта. Сразу вспо­ минается нечестная, хотя и с попытками «двусмысленностей»

книга «Потусторонние встречи», в которой - лет пятнадцать тому назад - не увидел Гинзбург ничего, кроме нацистов, быв­ ших и новых .

Вот так и в мемуарах, название которых взято из стихов Генриха Гейне «Разбилось лишь сердце мое», нет-нет, а вспо­ мнив, что надо выдерживать идеологическую струнку, Лев

Гинзбург пишет, к примеру, так:

«Кто-то искусно имитировал нарастание «красной опасно­ сти». Вся страна была обклеена плакатами с изображением красных флагов, с серпом и молотом, красных звезд, стены испещрены революционными лозунгами. Полиция разыски­ вала террористов, которые тоже именовали себя красными» .

Именовали??? Трудно поверить, что Лев Гинзбург, посе­ щавший Германию несчетное число раз, и вовсе не как турист, что Лев Гинзбург, в этой же книге рассказывающий о своем знакомстве с Ульрикой Майнхоф, еще до возникновения тер­ рористической группы Баадер-Майнхоф, мог не знать, кто именно и через кого раздувает «красную истерику» в Герма­ нии, кто направляет и финансирует террористов всей Европы .

А Гинзбург пишет: «...группа Баадера-Майнхоф, которая именовала себя фракцией красной армии, террористы выходцы из буржуазных (курсив мой. - В. Б.) семей, не связан­ ные ни с одной из левых политических партий, ни с рабочим движеньем, убивали и грабили и похищали людей...»

На воре шапка горит: разве читатель спрашивает автора, с кем связаны немецкие и прочие террористы? Задача ясна:

советским журналистам советский читатель может не пове­ рить, если они станут утверждать, что террористы не связаны ни с компартиями Европы, ни с КГБ, а поэту Гинзбургу, у которого сохранилась репутация вольнодумца, поверит .

Как же, блестящий поэт-переводчик, да еще знавший этих самых террористов чуть не с пеленок... А насчет «имитации красной опасности»: какая же это имитация, если, по словам самого же поэта, просоветские, прокоммунистические над­ писи «запестрели в один день по всем улицам»? Это уже не ими­ тацией называется, а провокацией!

В другом месте книги, рассказывая о работе над перево­ дом, поэт пишет: «В переводе, наверное, самый тяжкий грех ложь. Грех перед автором и перед самим собой». Хочется спросить - а не в переводе? А в книге мемуаров?

Но как только автор отвлекается от путевых записок, так тут же все встает на место. Да, когда касается дело перевода, тут лжи нет. С нетерпеливым увлечением читается глава о работе поэта над переводом самой длинной и романтичной из немецких средневековых поэм - «Парсифаль» Вольфрама фон Эшенбаха. Эта поэма, глубоко фольклорная и мистическая, философская и такая живая, что ее и верно хочется просто читать, а не «проходить» в курсе немецкой литературы. Опуб­ ликованная лет восемь тому назад по-русски в издании «Биб­ лиотеки всемирной литературы» она одна могла бы обессмер­ тить имя переводчика, как обессмертила имя автора - Воль­ фрама из Эшенбаха, мейстерзингера XII века. Поиски Свя­ того Грааля пересказаны переводчиком так, что ясно: это и есть жизнь, поиски и составляют суть жизни, ибо готовой истины в конечном виде не существует,...смысл жизни поиски ее .

Гинзбург говорит о поэме: «Парсифаль отличается нрав­ ственным максимализмом, это главное, что интересно нашему времени» .

Так как же этот поэт, который сумел перевести поэму, выразившую высшую духовность средневековья, предугадав­ шую беспощадную откровенность ренессанса, вдруг пасует и допускает столько грубой и корявой фальши, когда говорит о своем времени?

Кроме того, в книге все время чувствуются провалы, пустоты, словно из нее выдраны с мясом куски и швы не заде­ ланы.. .

Может, это редакторы посмертно издаваемой книги пора­ ботали ножницами, а клей забыли?

Ничем не оправдан, например, переход от рассказа об Ульрике Майнхоф к русскому профессору прошлого века Никитенко, который одно время был цензором... Есть множе­ ство и других пробелов .

Есть, конечно, и такие места, где автор говорит о гитле­ ровской Германии, а читатель видит СССР - но это не потому, видимо, что автор «смело намекает», а просто в силу реаль­ ного сходства систем-близнецов .

И вот опять встает сальериевский вопрос, только в мас­ штабе чуть меньшем, чем несовместимость гения и злодей­ ства: Гинзбург не оправдывает террористов, а только всю дорогу старается доказать, что ими не руководят товарищи из... (Впрочем, сегодня, может, и не так активно руководят больше заняты тем, что управляют пацифистами, ну а то, что среди пацифистов так и мелькают лица вчерашних террори­ стов, это ведь случайное совпадение... А может - диалекти­ ка?) Вот только досадно, что Лев Гинзбург, поэт, давший рус­ скому читателю и немецкие народные баллады, и раннего Шиллера, и Парсифаля, и многое еще, пачкает свое перо этой самой диалектикой.. .

Порой, сам не замечая, он рассказывает удивительные вещи: когда в Кёльне он показал кому-то из немецких литера­ торов среднего поколения книгу народных баллад в своих переводах, немецкий литератор ответил: «Нас от этих стихов воротит: они напоминают нам гитлеровщину» .

Страшная деталь! Представьте себе, читатель, как много­ вековая культура, одна из самых блестящих в мире, связы­ вается в сознании писателя, к ней же принадлежащего, с две­ надцатью - всего двенадцатью! - годами позора в истории его страны! Гинзбург замечает: «Да, их украли у народа, нежную Лилофею, хитроумного портняжку, тихое течение Рейна украли, оприходовали по ведомству пропаганды!»

Верно сказано. Но что же говорить тогда нам, русским, которые не 12, а почти 70 лет получают своего Святогора, свою Ярославну, свою Волгу тоже подстриженными и оприхо­ дованными по ведомству пропаганды, да еще и всю классику в той же упаковке... Представьте себе картину вполне реаль­ ную: приедет в свободную Россию немецкий поэт и покажет немецкое издание «Слова о полку Игореве» в своем переводе, с гордостью покажет, а вы скажете, что это вам напоминает сталинщину??? В школе, конечно, так всё сплели, что рас­ плести трудно, но думаю, что «у нас так не будет»... И совер­ шенно справедливо пишет Гинзбург дальше: «Классиков можно убить чинопочитанием, парадными чествованиями, тупой школьной зубрежкой. Но бывает и так, что усталое общество уже не в состоянии хранить классику и духовные ценности выпадают из его обессиленных рук». Так пишет Гинзбург, имея в виду немецкое общество тридцатых годов, но мне кажется, что он недоговорил: всеобщий закон всех времен в том, что выпущенное из рук обществом, все что угодно власть, историю, культуру, - тут же подбирает и присваи­ вает государство. И тогда - горе такому обществу .

Заканчивается эта рваная, противоречивая, но местами блестящая книга заметкой «от редакции», которая начинается так: «У этой книги нет и не может быть эпилога...» Не верит­ ся. Не верится именно потому, что нас, читателей, очень ста­ рательно уверяют, что автор больше ничего не написал, что в этой посмертной книге все сказано... Но слишком хорошо чув­ ствуется, что не все, что немало страниц из нее вырезано. Это, конечно, юридически недоказуемо, но просто чувство компо­ зиции подсказывает, что не мог такой мастер, как Лев Гинз­ бург, так непрофессионально обрывать куски, главы... вот разве что саму книгу он не успел закончить.. .

Но, возможно, выплывут со временем хоть в самиздате вырезанные куски, если рукописи и вправду не горят.. .

А теперь - о воспоминаниях Льва Друскина .

«Спасенная книга» - назвал свои мемуары ленинградский поэт, живущий теперь в Германии. Он о Германии не пишет .

Он - о ленинградском отделении Союза писателей. Вот потому и «Спасенная книга», что все неприятности, все обыски и прочее из-за нее и начались. Когда в правление ЛО ССП просочился слушок, что Друскин-де пишет мемуары, сразу шапки загорелись на руководителях Союза писателей, к поэту стали приходить с обысками. Нашли и унесли множе­ ство книг, изданных на Западе, а рукопись мемуаров так и ускользнула «от их всевидящего глаза, от их всеслышащих ушей». Забавнее всего, что писательская номенклатура апри­ орно решила, что ей в этой книге не польстят.. .

Дом писателей назван в книге «банкой с пауками» .

Друскин пишет: «...члены поэтической секции. Их невоз­ можно отличить по стихам, а иногда и по возрасту, такие они стертые. Просто с некоторыми из них связаны житейские истории и скандалы, тем они и непохожи» .

И вот перед нами галерея портретов - поэты, прозаики, критики - но об их творчестве - ничего. А все потому, что нечего! Вспоминается старый анекдот: «Дяденька, а дяденька, вы и вправду писатель, или только член ихнего союза?»

Вот потому о творчестве ничего и не написано, что писать почти не о ком. В самом факте глубокая правда: кто не серый, тот старается быть как все, притвориться серым, не выделяться, а потом эта шкура прирастает .

Так случилось с ярким смолоду Виссарионом Саяновым .

Он так долго притворялся незаметным и в жизни и в стихах, что его, которого печатали немыслимыми тиражами, никто не читал, а по смерти сразу забыли и даже в антологии перестали включать. Не было такого. Ну, словно какого-нибудь Косы­ гина - не было, и конец!

Краткие, меткие характеристики Друскина запоминают­ ся, они гораздо ярче, чем личности тех, о ком он пишет.

Вот, например, портрет поэта Семена Ботвинника, когда-то громко начавшегося (в 1947 году!!!), но вскоре ставшего чле­ ном правления и «подстрочникоглотателем»:

«Спина этого не старого еще человека согнулась от угод­ ничества. Когда из подъезда выходил отдувающийся Про­ кофьев, он бросался вперед, спеша распахнуть перед ним дверцу машины. А ведь Ботвинник - врач, человек со спе­ циальностью, казалось бы, чего уж так выслуживаться?»

(Кстати, как правило, у поэтов этого поколения - «ровес­ ников октября» или «фронтовиков» - ни у кого почти не только специальности, но и среднего школьного образования нет. И они сегодня властвуют во всей советской литературе!) Как море в капле, отражается в структуре Союза писате­ лей весь Советский Союз: Секретариат - миниатюрная копия секретариата ЦК, Правление - копия самого ЦК, или, если хотите, Верховного Совета (столь же никчемное и безвласт­ ное), Председатели секций - как министры, дрожащие, что вот-вот их уберут... Редакторы журналов, рядовые сотруд­ ники редакций... Не дай Бог выделиться чем-нибудь из тол­ пы... А самое непростительное - если талантом. Писательская номенклатура не прощает этого так же, как большая, насто­ ящая номенклатура. Вот две фразы - полная характеристика члена союза, редакционного работника Анатолия Аквилева:

«Сначала он служил лагерным охранником. Потом стал литсотрудником отдела поэзии журнала „Нева“. Сейчас Аквилев заместитель председателя месткома». Вот и вся творческая биография. Был вертухаем, вертухаем и остался .

Около пятисот членов Союза писателей в Ленинграде. А поэтов, прозаиков, критиков и двух десятков не наберется .

Зато иерархическая структура в полном порядке. И - как у больших - свои официальные герои, свои «великие». Одна глава в книге так и названа: «Нужен великий» .

Рассказано в ней, как такого великого мастерят по указа­ нию свыше .

Описав судьбу «не совсем бездарного А. Прокофьева», бывшего первым секретарем с первых дней ждановщины и умершего с горя через двадцать лет, когда чудом, вопреки партийным требованиям, прокатили его на выборах в правле­ ние, Друскин замечает: «Творчество Прокофьева быстро превратилось в самопародию», «Рассказывали, что за новую рифму к слову „Россия“ он пять рублей платит...» После него великим (хотя и не в секретарской должности) сделали Михаила Дудина. Кто он такой? «Крепкий профессионал, творческой индивидуальностью не обладает» - точно и кратко пишет о нем Друскин.

И вспоминает, как о Дудине отзывается внутрисоюзный фольклор:

Добродушный Миша Дудин Сто очков любому даст, Миша Дудин, сын Иудин, Поцелует и продаст .

В общем, нормальный партийный чиновник, только по уровню грамотности уступает таковому.. .

Как этот миниатюрный Советский Союз колеблется вме­ сте с линией большого Союза, особенно четко видно из тех глав, в которых автор рассказывает о национальной политике Союза писателей .

В масштабах писательского мирка она проявляется в том, что отыскивают гениев, основоположников, созидателей и проч. всех мыслимых и немыслимых литератур народов СССР. Отыскивают и... «Не стой на виду, а не то переведу!»

И основоположнику приятно, а переводящему с подстроч­ ника прозу - еще «доходней оно и прелестней». А главное национальная политика в полном ажуре. Особенно, когда основоположники эти - еще с тридцатых годов - смекнули, что можно просто сочинять на корявом русском языке подстроч­ ники. Вот юкагирский поэт Ганя Курилов - ни строчки на род­ ном языке произнести не может, а говорит, что пишет на нем... Вот созданный талантливыми, но недобросовестными переводчиками Расул Гамзатов. Друскин рассказывает о Греб· неве и Козловском, которые создали этого русского Гамзато­ ва, известного на весь мир. Потом с их переводов его на многие языки перевели, и вдруг в результате простой мелкой ссоры между переводчиками и «автором» великий поэт перестал существовать: «в других переводах он вовсе не был похож на привычного Гамзатова, зато стихотворцы, которых переводят теперь Гребнев и Козловский, вдруг стали писать лучше и все как один похожи на прежнего Гамзатова, Кайсына Кулиева, например, просто не отличить», - пишет Друскин .

Есть в книге целая глава, посвященная чукотскому писа­ телю, автору десятка романов, Юрию Рытхеу. «Самая любо­ пытная фигура в Союзе писателей», - замечает Друскин .

«Рытхеу - секретарь ленинградского отделения, символ совет­ ской национальной политики, один из самых богатых людей в Ленинграде», и дальше: «Громада этнографии без всякого художественного отбора наваливалась на сюжет, лишая произведение динамики. Прежде всего это было неталантли­ во», - вот первое впечатление от какого-то из романов Рыт­ хеу. И Друскин рассказывает биографию чукотского «класси­ ка», предприимчивого спекулянта, товар которого не литера­ тура, а происхождение. Пишущий по-русски (хотя за ним по­ том редакторы переписывают) Рытхеу, по его собственным словам, знает, «какой товар нужен», и когда вдруг просто рас­ сказывает устно, за бутылкой, о жизни на Чукотке, то оказы­ вается намного интереснее себя же пишущего. Но это - не товар. Нужно одно: быть примером того, как благодаря партии первобытные народы перемахивают через тысячеле­ тия, бухаясь в современную культуру (в соцреализм, значит!) .

Вот так и произошли три четверти членов Союза писате­ лей. В книге проходит перед нами множество и более интерес­ ных личностей, например, ярко обрисован С. Маршак, но тут, надо сказать, что, видимо, в силу детских воспоминаний и чело­ веческой благодарности, Друскин изображает этого крупного переводчика, но бесстыдного пионерского пустозвона слиш­ ком уж сусально. Чтобы этот лак сошел, достаточно вспом­ нить, как переводы песен из «Маугли» были в книжке стихов Киплинга 36-го года изданы в переводах Замойского, а через год (в 37-м !) когда Замойский исчез, они в очередном издании «Маугли» появились без изменений «в переводах под редакцией Маршака», а еще через год - просто было написано «переводы стихов - С. Маршака». Правда, тут некоторые строчки были чуть отредактированы... Маршак, кстати, дол­ гое время был чем-то вроде переводческого Лысенко - един­ ственный законодатель и единственный великий... Впрочем, вопрос о том, насколько виноваты Марры, Лысенки, Покров­ ские в своей «единственности», еще требует исследования (то же относительно Станиславского или Горького) .

И вот перед нами этот писательский мирок, этот миниСССР, в котором как в маленьком зеркальце отражаются все страшные и смешные черты самого карикатурного в истории государства... Все это было бы смешно, когда бы не было так страшно. Гротеск не приходится сочинять. Он - реальность .

–  –  –

ПРЕДТЕЧА ПОЗДНЕГО «АВАНГАРДА»

В канадском издательстве «Мозаик Пресс» вышла двух­ томная монография, посвященная Михаилу Шемякину и его предшественникам и последователям. Первый том охва­ тывает советский период творчества художника, во вто­ ром - обстоятельно рассказывается о зарубежном Шемя­ кине .

Как живописец и график, Михаил Шемякин необыкно­ венно широк и многогранен. Кажется, что перед нами целый трест художников, каждый из которых называется Михаилом Шемякиным. Поэтому прикрепить Шемякина к одному ка­ кому·либо «изму» значит неизбежно обеднить все его творче­ ство. Но абсурдны и раздающиеся иногда по его адресу упреки в эклектизме. Внимательно вчитываясь в этот двухтомник и еще более внимательно вглядываясь в репродукции, ясно видишь, что, в каких бы направлениях Михаил Шемякин ни работал, художник неизменно остается самим собой, сохра­ няет творческую индивидуальность .

В орнаментальных мотивах своего творчества Михаил Шемякин необыкновенно изобретателен и многосторонен .

Его орнаментализм двоякого рода: абстракционистский и «дезабстракционистский». Геометрические абстракции сочета­ ются с растительным и животным орнаментом, причем истоки этой орнаменталистики во флоре и фауне выявлены, воскре­ шены и преображены Шемякиным, живописцем и графиком, довольно отчетливо и крайне своеобразно. В его геометричес­ ких абстракциях временами чувствуется ритм, чем-то напоми­ нающий ритмику геометрических абстракций Василия Кан­ динского. Но мы живет в эпоху космонавтики, и Михаил Шемякин как бы освобождает геометрические абстракции от силы тяжести, они теряют весомость и свободно парят .

Животная и растительная орнаменталистика Шемякина ска­ зочна, фантастична. Иногда кажется, что художник стал аква­ лангистом и изображает водоросли подводного царства как живые существа. Из извивающейся ленты вдруг вспыхивает волшебная птица яркой расцветки. А то дельфин выскакивает из воды, мелькают лосиные рога, точно папоротник из кости .

Весь этот «дезабстракционистский» мир, на диво многообраз­ ный, искрится и переливается яркими красками .

Говорят, что Шемякин выжимает краски для своих работ из расцветки необычайных бабочек и перьев Жар-птицы. А какое у него небо! Какие листья, какие травы, какие цветы!

Точно художник поливает их водой, смешанной то с просинцем или голубенью неба, то с солнечными и звездными лучами .

Когда Михаил Шемякин начинал, модернистская живо­ пись Запада была для него недоступна - если он и знал ее, то преимущественно по репродукциям. Но такова уж сила воображения Шемякина, что он преображал заимствованное соцветиями собственной выделки .

Он едва ли не впервые выдвинулся как иллюстратор Гоф­ мана («Крейслериана») и Достоевского («Преступление и наказание». Для Шемякина характерно, что он нередко воз­ вращается к привязанностям ранних фаз своего творчества и продолжает их. Художник познакомился со Стравинским и создал нешаблонный портрет его. Но если мы вспомним новеллу Гофмана «Советник Креспель», то увидим, что между Креспелем Гофмана и портретом Стравинского есть некое духовное, хотя и трудно уловимое сходство .

Впрочем, назвать Михаила Шемякина иллюстратором в собственном смысле слова было бы затруднительно. Шемякин всегда создает оригинальные фантазии на темы особенно полюбившихся ему авторов. Помимо Гофмана, это прежде всего Гоголь .

Шемякин естественно и непроизвольно преображает орнаментальное в фигуративное. Так из красочных пере­ ливов вдруг возникают фигуры казаков, как будто они со­ шли со страниц «Сорочинской ярмарки» и «Ночи перед Рож­ деством» .

Свою картину «Счастливый забулдыга» Михаил Шемякин использовал как картонный футляр для пластинки, напетой известным исполнителем цыганских романсов Алешей Димитриевичем. На первый взгляд, этот счастливый забулдыга с большой кружкой и бутылкой в руках далек от Гоголя. Но всмотримся пристальнее: да это же Ноздрев, к которому подходит босой Чичиков. Это именно фантазия на гоголев­ ские темы, как и «Крейслериана» - фантазия на темы Гоф­ мана .

То же можно сказать и о комических операх XVIII века .

Шемякин тогда воспроизводил Петербург Державина и Ша­ ховского, не ставя своей целью иллюстрировать Держа­ вина или создать декорации к комедиям Шаховского. Но взгля­ нешь на его петербургские типы XVIII века и подумаешь, что никаких больше декораций не надо - они уже загодя приготов­ лены .

Есть у Шемякина цикл картин «Карнавалы Петербурга» .

Это, собственно, балы-маскарады под открытым небом .

Мелькают камзолы, треугольные шляпы, фраки, цилиндры, и как диссонанс врываются в эту толпу праздничных масок буденновский шлем и шинелька красного кавалериста или бес­ козырка краснофлотца. В шемякинских петербургских карна­ валах просвечивает влияние Иеронима Босха. Только Босх фантастичен и трагедиен в своей мистериальности, Шемякин же, скорее, романтичен и, в отличие от Босха, жизнеутверж­ дающ, стихийно патетичен .

Многое в творчестве Шемякина подсознательно прони­ зано музыкальным ритмом. Не в этом ли истоки декоративной фантастики художника? Заметим, что ему принадлежат остроумные проекты декораций и костюмов к ранней опере Дмитрия Шостаковича «Нос» (по Гоголю). А в двухтомнике мы находим живые, яркие фантазии Шемякина на темы таких балетов Игоря Стравинского, как «Весна священная», «Пе­ трушка», «Жар-птица». Со Стравинским работали лучшие сценографы мира. Казалось бы, в такой компании трудно если вообще возможно - открыть что-то новое, не бывшее прежде. А Шемякин открыл. Недаром его так ценят Михаил Барышников, Мстислав Ростропович, Наталья Макарова, Валерий Панов и другие .

Многое в творчестве Михаила Шемякина пронизано моцартианской стихией. Лишь временами просветленный романтизм принимает напряженно драматический харак­ тер. Это сказывается и в ранних иллюстрациях Шемякина к «Преступлению и наказанию» Достоевского, и в декора­ тивных фантазиях художника к балету на темы того же ро­ мана, задуманному, но пока не осуществленному Валерием Пановым .

Крепко сбитыми мускулистыми предтечами сценографи­ ческих фантазий Шемякина стали фрагменты старого Петер­ бурга. Тут Михаил Шемякин смело обновил искусство архи­ тектурного пейзажа, претворяя архаическое в современное .

Это и есть Петербург, воспетый классиками русской поэзии, но преображенный Шемякиным на модернистский лад .

Воображаемый музей художника, предстающий в двух­ томнике, обогащен этнографическими розысками. У Шемя­ кина есть оригинальные фантазии на темы африканских ма­ сок, масок Океании, Японии, Китая. При этом Шемякин не копирует эти маски, а видоизменяет их иногда до неузнаваемо­ сти, создавая совершенно оригинальные композиции. Когда Шемякин только начал «открывать Америку», американские зрители и критики обратили внимание на его барельефы. Это совсем не Татлин и даже далеко не Филонов цикла «Оборот­ ни», который увлек Шемякина. Это маски, в которых то бла­ годушно, то с негодованием отражается душевная жизнь чело­ века. Шемякин то радуется, что человек может быть так же добродушен и отзывчив, как, скажем, лошадь или собака, то поднимает голос протеста против принудительного озверения и одичания душ человеческих .

Сходную идею развивает Шемякин-сатирик, уже не рель­ ефами, а чаще всего графическими, реже живописными сред­ ствами. Так, ему принадлежит страшный рисунок, на котором изображены нацисты, бросающие в горящую печь еврейских детей. Тут сатира перерастает даже не в плач, а в то, что пси­ хиатры былых времен называли «смехом сатаны». Ужасы и зверства действительности как бы репетируют атмосферу адских мук, с той только разницей, что ад на земле пытает и умерщвляет не грешников, а невинных людей .

Диапазон творческих находок художника поистине неис­ тощим. Неожиданна и та синкретическая форма, которую художник ищет и обретает. Это прежде всего относится к необычному сочетанию рентгенологии с тем направлением в американском модернизме, которое получило название «струнных композиций». Сказанное нуждается в пояснении .

Еще до революции Павел Филонов изображал анатомию человеческого тела, просвечиваемого рентгеновскими луча­ ми. Позднее этот филоновский эксперимент развил и усовер­ шенствовал Павел Челищев. Михаил Шемякин - художник не отвлеченного теоретизирования, а эмпирических поисков, находок, открытий. Так он путем ряда формальных экспери­ ментов в графике и живописи скрестил светорентгенологию со струнными композициями. Тут человек и полет на самолете как бы соединяются воедино .

Монументальный двухтомник, посвященный творчеству Михаила Шемякина, а вместе с ним - и судьбам позднего рус­ ского авангарда, сконструирован изобретательно, остроумно и логически обоснованно. «Героями» двухтомника являются, прежде всего, превосходно сделанные цветные и черно-белые репродукции. В воображаемом музее Михаила Шемякина мно­ жество воображаемых залов, и при каждом существует своего рода экспериментальная синтетическая лаборатория. Это музей исканий и находок .

Михаил Шемякин - художник поисков и взлетов. Второй том монографии творчестве Шемякина в его связи с поздним авангардом в русском изобразительном искусстве застал художника накануне нового взлета, может быть, такого, кото­ рый обещает стать самым значительным во всем его творче­ стве. Я имею в виду новые графические композиции Шемяки­ на, где он продолжает, развивает и совершенствует свой петербургский цикл. Американские искусствоведы, признав­ шие Шемякина - а за признание здесь приходится упорно и энергично бороться, - находят, что художник близится к тому, чтобы создать в графике полифонический симфонизм, когда музыка Мусоргского и Берлиоза становится графическим от­ крытием. Тут Шемякин оригинален и дерзновенен. Он выра­ батывает в изобразительном искусстве мужественную поступь и скоростной темп .

В Америке Шемякин развивает и укрепляет творческую мускулатуру. Мужество таилось в его предыдущих исканиях .

Но именно сейчас сокровенное становится явным .

Вячеслав Завалишин

К АЗН Ь Л ЬВА МЕХЛИСА

МЕХЛИС Лев Зах. (1889 - 1953), сов. гос. парт, деятель, ген-полк .

(1944). Чл. КПСС с 1918. С 1930 в редакции «Правды». В 1937 -1940 нач .

Гл. политич. управления РККА. В 1940-46 наркон Госконтроля СССР .

В 1941-42 одновременно зам. наркома обороны СССР. С 1942 чл. Воен .

советов ряда фронтов. В 1946-50 мин. Госконтроля СССР. Чл. ЦК КПСС с 1939 (канд. с 1934). Деп. ВС СССР в 1937-50 .

Советский Энциклопедический словарь. Москва, 1985 Не обязательно обладать проницательностью шекспиров­ ского размаха, чтобы углядеть за скупой справкой советского словаря - злодея и подонка «выдающегося» масштаба, каким несомненно и является один из камарильи сталинских «тонко­ шеих вождей» - Лев Захарович Мехлис .

Но «углядеть» одно, а не побрезговать и воссоздать - дру­ гое. С задачей этой мастерски справился Юз Алешковский - в своем новом романе «Смерть в Москве», сплаве политичес­ кого гротеска*(не утрирующего, однако, а лишь выявляющего саму суть явления), оригинальной сатиры и яростной поэтич­ ной патетики .

Кстати, Мандельштам, всегда по-акмеистски зрительно точный, в данном случае отошел от «правды». Вряд ли ублюд­ ков из сталинского ЦК в 1933 году можно было огулом окре­ стить «тонкошеими», ряшки и загривки их уже заплыли номенклатурным жирком.

Но мы на лету схватываем образ, высвеченный великим поэтом, образ гойевской нечисти:

А вокруг его сброд тонкошеих вождей, Он играет услугами полулюдей .

Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет, Лишь один он бабачит и тычет .

Эти строки, если угодно, ключ к новому произведению Алешковского .

Юз Алешковский. Смерть в Москве. Chalidze Publications, 1985 .

Если его прежние вещи - суть монологи-исповеди героя, то в «Смерти в Москве» повествование, наконец, ведется от а в т о р а, но - откровенно не беспристрастного по отноше­ нию к своим персонажам .

С более чем тридцатилетним запозданием вершит алчу­ щий правосудия Алешковский к а з н ь над Львом Мехлисом, казнь, которой, увы, благополучно избежали многие коммунистические преступники. Похоже, Алешковский твердый сторонник «противления злу силою», ибо книги его (и «Смерть в Москве» в частности) своею карающей физи­ ческою энергией перехлестывают приличия чисто литератур­ ного жанра .

Таким образом, Мандельштам, зачисливший советских «вождей» в нечистую силу, оказался не одинок. И ему на­ следует вовсе не один Алешковский. Бесовство революци­ онной психики прорывается в солженицынском Ленине. А Саша Соколов в «Палисандрии» вообще превращает кремлевцев в упырей, охотящихся на летучих мышей на клад­ бище.. .

Не думаю, что конкретную биографию Мехлиса Алеш­ ковский - перед тем как писать роман - изучал в объеме на­ много большем, чем энциклопедическая справка, как обычно расследуют авторы жизнь будущих реальных героев своих романов и монографий. В этом смысле его творческие стиль и метод пребывают, так сказать, в чистом художестве: Алеш­ ковский художественно, а не историографически реконстру­ ирует жуткую личность Мехлиса в день его смерти (последо­ вавшей за две с небольшим недели до сталинской) - в разгар погромной антисемитской кампании, логически развязанной той самой ненасытной идеологией, которой продал душу Мех­ лис еще в 1918-м... Недаром «Смерть в Москве» имеет под­ заголовок «Сочинение на свободную тему»: Алешковский, в общем, импровизирует. Он - при этом - умеет заставить чита­ теля поверить в заведомо невозможное (это происходит еще до того как повествование откровенно переходит в фантасма­ горию): к Мехлису, например, приходит обычный лечащий простых смертных врач... Писателю понадобилось столкнуть две стихии: «безродного космополита» - с номенклатурным и он делает это, не озаботясь правдоподобностью. И мы ему верим! Сцена прихода Рахили Израилевны Раппопорт к агони­ зирующему Мехлису - одна из самых впечатляющих в книге .

В этой с в о б о д е обращения с реалистической досто­ верностью явственная особенность дарования Алешковского .

Вчера мы хоронили двух марксистов, по-братски их накрыли кумачом .

Один из них был правым уклонистом, другой, как оказалось, ни при чем.. .

- каждый из нас, вероятно, не раз бубнил-напевал про себя эти строки, нимало не смущаясь тем, что зэкам туруханского края «кумач», конечно, раздобыть было негде. Но то, что у другого выглядело б несуразицей, у Алешковского органично ложится в строку и, в общем и целом, принимается на ура. (Маловеро­ ятна и ситуация несравненного «Окурочка» - классического песенного шедевра) .

Мехлис Алешковского зол и закомплексован. Свою собственную национальность, навязавшую ему «комплекс неполноценности», он ненавидит едва ли не более всего остального. Его умирание - распад, разложение. С какого-то момента становится попросту неясно: умер Мехлис или еще живет. Алешковскому удалось передать это существование в смерти, когда категории бытия и небытия становятся относи­ тельны .

Та ж и з н ь, которую лишь и считает за подлинную писатель, - давно отлетела от Льва Захаровича .

Все жизненные проявления «тонкошеих вождей» - ум­ ственные, чувственные, сексуальные - в н е одухотворенной жизни. Алешковский умеет писать об этом подобающим обра­ зом. Недаром его Буденный изнывает «от тоски в правитель­ ственной ложе Большого, во время апробаций очередных балетных новинок и томительного ожидания растреноживания и разнуздывания кобылок кордебалета в домашней конюшне». Потому и сам Мехлис (в рассчете на микрофонные уши) вынужден ворчать в разгар акта: «Суки, проститутки меньшевистские... нельзя оправиться по-человечески... три дня стула не было» .

Интимная жизнь партийцев наверняка особенно омерзи­ тельна - об этом зримо свидетельствует созданная ими эсте­ тика .

Тем пронзительней и контрастней повествование Алеш­ ковского, когда он становится патетичен или лиричен:

«Многие из нас тщательно выпестовали за годы жизни представление о том, что неповторимая наша личность реши­ тельно и бесследно исчезает из вселенского оборота, равно как и полнота памяти личности о себе самой. То есть был ты и

- нет тебя. И дело с концами. Память о нас потомков, совре­ менников, людей близких - не в счет (...). Момент этот очень важен еще задолго до конца - до кремации или могильного хлада - для людей, не желающих по каким-либо причинам ни малейшего сохранения полноты памяти о образе своей лично­ сти и образе своей жизни .

Возможно, так все оно и происходит. Возможно, следы интимнейшего существования любой личности неизбежно заметаются вместе с тем, что казалось заметенным еще при жизни. Однако возможен также иной порядок дел и иные предустановл ения .

И - хотим ли мы того, или не хотим, да к тому же и бурно противимся по многочисленным причинам, смутным порою для нас самих, - совершенная полнота памяти о любой лично­ сти, включающая самые незначительные мелочи, выветри­ вавшиеся, казалось бы, из памяти личности о себе самой, помещается в некую всеобъемлющую копилку. Там она и сохраняется (...) до неведомого нам срока» .

Сам тон этого прозаического пассажа не оставляет сомне­ ний: Алешковский верит, что «копилка» существует, а следо­ вательно, личностное бытие не подлежит окончательному уничтожению. Как Розанов мечтал о воскресении со своим носовым платком в кармане, а Бердяев - с любимым своим котом, так и Алешковский верит, что в новом личность будет явлена в своей положительной полноте, что жажда спра­ ведливости наша - будет утолена.. .

Верит Алешковский и в казнь словом, в силу праведного литературного гнева. Его писательскому темпераменту явно чужды сетования, что вслед за Буниным «третья смена эмигра­ ции, в лице своих бесконечно менее талантливых представите­ лей, больна тем же пристрастием (...), тем же недугом ненави­ сти» (Б. Хазанов, «Грани» №137). Хладнокровие - не в числе «добродетелей» Алешковского.. .

Вот почему, несмотря на полную словесную и творческую свободу, на возрожденческий и барочный преизбыток образа, словаря, и метафоры, на чрезмерное порой нагнетание ситуа­ ции - Юз Алешковский писатель, в сущности, религиозный и строгий .

Он м о р а л и с т в том смысле, в каком знает это поня­ тие великая русская литература .

–  –  –

РАЗМЫШЛЕНИЯ О РУССКОМ НОНКОНФОРМИЗМЕ

Александр Глезер - человек, широко известный в России и в среде русской эмиграции как коллекционер неофициаль­ ного русского искусства, неутомимый организатор выставок художников-нонконформистов, создатель двух музеев, автор стихов, книг и статей, издатель ежемесячного журнала «Стре­ лец» и альманаха «Третья волна», книгоиздатель .

Новая книга Глезера состоит из цикла эссе, посвященных творчеству 40 художников-нонконформистов из Советского Союза, обосновавшихся на Западе. Из всех советских худож­ ников, уехавших на Запад, Глезер выбрал, в основном тех, кто в бытность свою в России принимал участие в выставках и общей деятельности нонконформистов. К этой группе он добавил еще несколько человек, которые не были открытыми нонконформистами в СССР, но на Западе заявили о своей при­ частности к независимой русской культуре .

Глезер условно разделил всех художников в своей книге на три группы: те, чья творческая активность сформировалась с 1957 по 1964 год; мастера, сложившиеся в середине и конце 60-х годов; и, наконец, молодое поколение, начавшее рабо­ тать в 70-х годах .

Эссе Глезера - небольшие, но емкие. Он суммирует жизнь и творческий путь каждого художника, рассказывает о том, произошли ли на Западе перемены в их творчестве, об успехах и проблемах. Глезер пишет простым, точным языком и искусно описывает стиль, тематику, влияния. А поскольку Александр Глезер. Русские художники на Западе. Париж - НьюЙорк, «Третья волна», 1986 .

каждой статье предпослан список выставок данного худож­ ника и она сопровождается одной (к сожалению, черно-белой) иллюстрацией, читатель, да и специалист-искусствовед, полу­ чает весьма четкое представление о феномене русского нон­ конформизма в целом и о всех художниках в отдельности. В нескольких случаях Глезера можно, пожалуй, упрекнуть лишь в чрезмерной мягкости и завышенное™ оценок. Как человек, знающий лично всех художников, о которых он пишет (и этот взгляд «изнутри» чувствуется в статьях), он, видимо, старался высветить лучшее в творчестве каждого, «никого не обидеть» .

Свои эссе Глезер предваряет двумя небольшими про­ граммными статьями: «Современное мировое искусство и рус­ ская неофициальная живопись» и «Русские художники в запад­ ных коллекциях» .

В первой статье Глезер описывает большой успех у запад­ ного зрителя многочисленных выставок художников-нонконформистов и пытается определить, в чем причины этого успе­ ха. По его мнению, западного человека, уставшего от холод­ ных «измов», привлекают духовность и искренность искусства нонконформистов, сочетающиеся с высоким профессионализ­ мом. Глезер противопоставляет неофициальное русское искусство как искусству соцреализма, так и современному западному искусству, которое он разделяет на модернистское и коммерческое. Модернистское искусство, по его словам, холодно и бездуховно, а коммерческое - делается по заказу рынка, т. е., как и соцреализм, по социальному заказу, раз­ нятся только заказчики. Русский нонконформизм в таком опи­ сании становится единственной свежей и здоровой струей со­ временной живописи. В устах главного и неутомимого пропа­ гандиста творчества русских художников-нонконформистов это утверждение звучит весьма естественно, но по существу с ним трудно согласиться .

Русский нонконформизм как социальное и художествен­ ное явление вырос и сформировался не в пустоте, не просто исходя из неприятия соцреализма, но в первую очередь благо­ даря освоению всего многообразия западной живописи XX века. Ни сюрреализм Зеленина и Киблицкого, ни экспрессио­ низм Оскара Рабина, ни кинетизм Нусберга, ни фантастиче­ ский реализм Шапиро и Кропивницкой, ни концептуальные работы Герловиных и Комара и Меламида не были бы воз­ можны без знакомства этих художников с соответствующими течениями западной живописи. То же можно сказать реши­ тельно обо всех художниках-нонконформистах. И в этом нет ничего обидного. На протяжении всей истории живописи (а особенно в XX веке, благодаря развитию средств информации и широкому распространению художественных альбомов), живописцы разных стран стремились к контактам и созданное в одной стране быстро становилось международным достоя­ нием .

Я думаю, что огромная заслуга художников-нонконформистов послевоенной России как раз и состоит в том, что они освоили и ввели в оборот современной русской живописи все основные достижения и находки искусства XX века, которое советский художественный истеблишмент пытался замолчать или объявлял реакционным. Да и стоило ли художникам-нонконформистам выезжать на Запад, если бы в здешней художе­ ственной жизни не происходило ничего интересного? Конеч­ но, некоторые были просто «вытолкнуты» властями, но мно­ гие уехали добровольно, потому что не могли больше рабо­ тать в мертвящей атмосфере Советской России. Чего стоила бы духовная свобода Запада, если бы она не порождала новое, искреннее и духовное искусство, хотя бы и в небольших, по сравнению с коммерческим потоком, количествах? Разве холодно и пусто искусство Йозефа Бойса, крупного философа и духовного лидера целых поколений молодых художников Германии и всего мира? Разве не поражают сильные и виртуоз­ ные работы художников итальянского трансавангарда (Киа, Клементе, Палладино)? Разве не интересны инсталляции Альберолла, Мерца, Боровского, Бурена? Разве не искренни работы «художников граффити» (Геринг, Басквиат и др.)?

Другой вопрос, которого мне хотелось бы коснуться, - это само понятие русского нонконформизма в применении к художникам, покинувшим Россию. Я думаю, что практически все эти художники, независимо от их участия или неучастия в нонконформистских выставках, чувствовали себя несвобод­ ными в России, и уехали они не «по причинам личного семей­ ного порядка», как пишет Глезер о бывших членах Союза художников, а, в первую очередь, во имя свободы творчества .

И все они, каковы бы ни были их субъективные высказывания и пристрастия, остались российскими художниками, то есть людьми, возросшими на русской культуре и говорящими порусски. Просто, как и писатели, одни обрели свободу еще в России, а другие, по молодости лет или по стечению обстоя­ тельств, обрели ее лишь на Западе. Мне, в частности, было досадно, что Глезер не написал ни об одном российском худож­ нике, живущем в Израиле, за исключением Михаила Гробмана. А ведь там обосновалась целая плеяда талантливых живо­ писцев (лучший из них, по-моему, Ян Райхваргер, ученик Вейсберга), которые заслуживают известности в среде рус­ ской эмиграции .

И последний вопрос, который я считаю важным затро­ нуть. Как бы вступая в полемику с людьми типа Синявина, которые пишут письма в СССР о том, как российские худож­ ники на Западе подыхают с голоду, Глезер и во вступительной статье «Русские художники в западных коллекциях», и на про­ тяжении всей книги старается подчеркнуть, что как в мате­ риальном, так и в моральном отношении российские нонкон­ формисты на Западе чувствуют себя превосходно, что они окружены коллекционерами, любителями, ценителями, выставляются, живут с продажи картин, у некоторых заклю­ чены контракты с престижными галереями. Разумеется, все факты, упоминаемые Глезером, точны. Но контракт с гале­ реей оборачивается иногда рабством, успех или неуспех - зача­ стую не мерило таланта, а наличие коллекционеров может не спасти от ностальгии и разочарования. Художник - по опреде­ лению, фигура трагическая. А свобода в эмиграции - очень тяжелый и мужественный выбор, который, к тому же, для некоторых был вынужденным. Я часто вспоминаю прекрас­ ного художника-москвича Ефима Ладыженского, очень дале­ кого от стандартов соцреализма. В течение многих лет он боролся за выезд в Израиль. Когда он получил, наконец, визу, он был на ура встречен критикой и публикой. Музей Израиля в Иерусалиме, входящий в первую десятку музеев современ­ ного искусства мира, устроил ему персональную выставкуретроспективу. И все же через несколько лет после приезда Ладыженский покончил с собой.. .

Мне кажется неправильным, пусть даже косвенно, созда­ вать впечатление, что жизнь на Западе для хорошего, искрен­ него художника будет легка. Она может оказаться легкой, а может - очень тяжелой, как тяжела она и для многих талант­ ливых западных живописцев. Не этим нужно руководство­ ваться, думая об отъезде из России .

Тем более, конечно, приятно осознавать, что значитель­ ная часть русских художников-нонконформистов сумела найти свое место в западной художественной среде, не поры­ вая связей с русской культурой. Об этом свидетельствуют не только эссе Глезера, но и собранные в особое приложение статьи западных критиков о русских художниках (в переводе на русский язык). Это приложение достойно завершает информативную, интересную и полезную книгу Александра Глезера .

–  –  –

«КГБ ВО ФРАНЦИИ»

5 апреля 1983 года уличенные в шпионской деятельности 47 советских дипломатов и журналистов были высланы из Франции. «Именно это событие послужило толчком к созда­ нию книги „КГБ во Франции“, вызвало у меня интерес к деятельности во Франции шпионов из коммунистических стран», - пишет Тьерри Вольтон в предисловии к своему иссле­ дованию. На сбор огромного числа документов и на их обра­ ботку ушло два года. В результате на свет появилась книга, дающая на сегодняшний день наиболее полную информацию о коммунистическом шпионаже во Франции. В книге рассказы­ вается о том, как и кого вербуют КГБ и его филиалы, как и кого засылают во Францию, о методах шпионской деятельно­ сти и о методах дезинформации, которая тоже является нема­ ловажной частью этой деятельности. «КГБ во Франции» - не художественный роман и не теоретический труд. Это - доку­ ментальное публицистическое исследование. С перечислен­ ными аспектами деятельности КГБ читатель знакомится на конкретных фактах, а их в книге множество. При этом бро­ сается в глаза, насколько скрупулезно Тьерри Вольтон прове­ рил собранную им информацию. Он сделал то, что до сих пор представлялось почти невозможным: путем тщательного кро­ потливого анализа отобрал для своей книги только самые достоверные факты и поэтому смог назвать массу конкретных Тьерри Вольтон. «КГБ во Франции». Изд. Грассе, Париж, 1986 г .

имен людей, работавших или работающих во Франции на КГБ, не опасаясь при этом юридических преследований со сто­ роны этих людей .

Книга Тьерри Вольтона интересна еще и тем, что, в отли­ чие, например, от книг некоторых близких к КГБ советских писателей, тоже описывающих деятельность КГБ за грани­ цей, в исследовании «КГБ во Франции» показан настоящий облик шпионов, описана их действительная работа. Эти люди далеки от романтических героев книг Юлиана Семенова. Они выполняют скучную и грязную работу и делают это не с боль­ шим увлечением, чем, скажем, милиционер, регулирующий движение на перекрестке. В книге полностью развеян миф о романтическом риске профессии шпиона .

Факты приводятся в хронологическом порядке, и благо­ даря этому прекрасно прослеживаются нити советского шпио­ нажа, идущие из двадцатых в тридцатые годы, из тридцатых в пятидесятые и шестидесятые, из шестидесятых в наши восьми­ десятые годы. В этом отношении особый интерес представ­ ляет история советского агента Альбера Игуэна (он же ХаимДавид Жалер-Жалез). Родился он в Румынии 3 февраля 1915 года. Во Францию прибыл в 1933 году. В 1938 году получил французское гражданство. В том же году был призван в ар­ мию. В момент капитуляции Франции он был уже в чине сер­ жанта. Тогда же он бесследно исчез на два года. Где, в какой стране он провел эти два года, чем там занимался, неизвестно .

Снова появился так же неожиданно, как и исчез, но на этот раз в Тунисе, выдавая себя за Даниэля Жалеза, родившегося во Франции 10 февраля 1915 года. Из Туниса перебрался в Алжир, где сблизился с коммунистами, в частности, очень дру­ жил с Фернаном Гренье, который, в свою очередь, тесно сотрудничал с советскими агентами. В 1944 году благодаря свя­ зям с компартией получил назначение в министерство ВВС, которое возглавил коммунист Шарль Тийон. По долгу службы постоянно посещал французские военно-воздушные базы. По мнению бывшего коммуниста Пьера Дэкса, личного секре­ таря Шарля Тийона, Игуэн-Жалер-Жалез поставлял свои све­ дения непосредственно советской разведке. В 1945 году он вновь поменял имя, объяснив французским властям, что Жалез - это его подпольная кличка, под которой он действо­ вал в движении Сопротивления, а что, в действительности, он

- Альбер Игуэн, родившийся в 1917 году на французском суд­ не, шедшем в Буэнос-Айрес. «Много лет спустя, - рассказы­ вает Тьерри Вольтон, - французской полиции удалось устано­ вить, что было два Альбера Игуэна. Один скончался в воз­ расте трех недель, другой погиб в Испании, сражаясь в рядах Интернациональных бригад» .

Потеряв после вывода коммунистов из правительства пост сотрудника министерства ВВС, Жалер-Жалез-Игуэн ста­ новится директором Европейского общества развития про­ мышленности и торговли, которое французская контрраз­ ведка подозревает в нелегальной переправке денежных фон­ дов в коммунистические страны. Общество принадлежит Аро­ новичу и Чуновскому. Чуновский одновременно занимал пост директора банка «Франко-румынский кредит». Собрав необ­ ходимые доказательства того, что и Европейское общество развития промышленности и торговли, и банк «Франкорумьшский кредит» занимаются шпионажем в пользу комму­ нистических стран, а кроме того, поставляют этим странам валюту и оружие, контрразведка принимает решение поло­ жить конец этой деятельности. Большое число польских граж­ дан, в том числе Аронович, было выслано из Франции. Игуэну удалось скрыться, но ненадолго. Контрразведка арестовала его в 1955 году, когда он уже был владельцем нескольких уч­ реждений, ведущих торговлю с СССР. Было установлено, что он продолжает поставлять Советскому Союзу сведения эконо­ мического характера. Но можно ли в демократической стране запретить владельцу экспортно-импортных предприятий пе­ редачу сведений своему торговому партнеру? Оказывается, нельзя! Поэтому полиция была вынуждена освободить Игуэ­ на. За 10 лет, прошедших после войны, Игуэн стал миллиарде­ ром, крупным банкиром, влиятельным бизнесменом .

Неизбежен вопрос о том, чем интересна сегодня старая история старого партийного кадра с более чем сомнительным прошлым, изложенная в книге Тьерри Вольтона «КГБ во Франции».Она интересна своим отголоском в сегодняшней Франции. В 1954 году банкир Игуэн спасает от банкротства молодого директора крошечной газетки «Ото-Журналь», которому отказали в кредите все банкиры, кроме Игуэна .

Молодого журналиста звали Робер Эрсан. Игуэн не только спас Эрсана от банкротства, но и помог ему в 1956 году вновь получить парламентский мандат - всего через несколько недель после того, как избрание Эрсана в Национальное Собрание было аннулировано из-за его активного коллабора­ ционизма в годы гитлеровской оккупации. Сегодня Робер Эрсан - владелец 38 процентов общенациональной прессы Франции и 26 процентов провинциальной прессы. Ему принад­ лежат две из трех самых популярных газет Парижа - «Фигаро»

и «Франс-суар». И не прошлой ли дружбой с Альбером Игуэном объясняется то, что сегодня правая консервативная газета «Фигаро» расхваливает, например, коммунистическую дикта­ туру в Польше и в Румынии с не меньшим темпераментом, чем газета «Юманите»?

В своей шпионской деятельности во Франции Альбер Игуэн широко использовал французских коммунистов. В книге Тьерри Вольтона «КГБ во Франции» приводится боль­ шое число фактов и примеров, доказывающих, что деятель­ ность французской компартии далеко не ограничивается той легальной деятельностью, которой занимается любая партия в любой демократической стране. Компартия не ограничи­ вается пропагандой своих идей, стремлением увеличить число своих единомышленников, критикой политических оппонен­ тов и т. п. В отличие от других партий Франции, у компартии есть специальная подпольная структура, с помощью которой осуществляется поставка информации КГБ и ГРУ (Главному разведывательному управлению при министерстве обороны СССР). Об этом свидетельствуют, например, дело Бофиса, дело Лебедева-Степанова-Шавароша, дело Жана Греме, дело Поля Мюрая. Сотрудничество французской компартии с советской разведкой уходит своими корнями в далекое прош­ лое. Вот вкратце история одного шпионского дела такого рода, рассказанная в книге Тьерри Вольтона «КГБ во Фран­ ции». В 1927 году французская полиция положила конец деятельности крупной советской шпионской сети. Было аре­ стовано около ста человек, в том числе резидент советской разведки во Франции Бернштейн-Ужданский-Елейский .

Именно он вручил члену Политбюро французской компартии Жану Греме подробный список интересующих СССР вопросов о французском вооружении и обороне, дав приказ во что бы то ни стало найти ответы на все эти вопросы. Жан Греме вышел из положения следующим образом. Он тут же разослал эти вопросы коммунистам-профсоюзникам, работавшим в со­ ответствующих областях военно-оборонной промышленности Франции. Те старательно выполняли партпоручение. Но и среди коммунистов иногда встречаются люди, ставящие национальные интересы выше интересов СССР. В этот раз им оказался руководитель коммунистического профсоюза города Версаля. С его помощью полиция вышла на след этой круп­ нейшей советской шпионской организации во Франции. Берн­ штейн и его заместитель Городницкий были приговорены один к трем, другой - к пяти годам заключения* .

Мысль о широком использовании рядовых французских коммунистов в шпионаже в пользу Советского Союза была возрождена в 1929 году, когда по инициативе Поля Мюрая - он занял освободившееся после ареста Бернштейна место руко­ водителя советской шпионской организации во Франции газета «Юманите» ввела систему рабкоров, которые по при­ зыву компартии должны были сообщать «Юманите» о том, как идет социальная борьба на их предприятиях, а заодно и объяснять, что это за предприятие, чем оно занимается, а главное, поставлять конкретные факты, свидетельствующие о том, что «капиталисты Франции готовятся к войне против отечества социализма - Советского Союза». Естественно, что подобного рода «доказательства» подготовки войны могли давать только рабочие и служащие военных предприятий. Ну, а «Юманите» в свою очередь переправляла эти сведения совет­ ской разведке.. .

В книге Тьерри Вольтона «КГБ во Франции» рассказы­ вается также о том, как компартия Франции активно занима­ лась предательством и в годы, когда Франция участвовала в войне в Индокитае. Коммунисты поставляли северовьетнам­ ской разведке сведения о французской армии .

Большое число шпионских дел, в которых замешаны французские коммунисты, было замято во Франции, и объяс­ няется это, видимо, не столько государственными интересами и соображениями, сколько влиянием высокопоставленных друзей компартии .

В книге Тьерри Вольтона много эпизодов такого рода .

Вот два из них. Инспектор французской контрразведки Жорж Эбон (это псевдоним) был завербован французской ком­ * Члену политбюро ФКП Жану Греме удалось скрыться. Он б е­ жал в Москву, был заочно приговорен к пяти годам заключения за шпионаж и предательство национальных интересов. Во Франции он больше не появлялся .

партией в начале пятидесятых годов. С помощью других аген­ тов ФКП, служивших в контрразведке, он сделал блестящую карьеру и, работая на чехословацкую разведку, в общей слож­ ности занимался шпионажем более десяти лет. Жорж Эбон служил сперва в Государственном секретариате внутренних дел, затем был ответственным сотрудником в кабинете пре­ фекта Парижа. На этом посту он и был арестован в 1971 году .

Через четыре дня после ареста он был освобожден по приказу министра внутренних дел, хотя контрразведка располагала неопровержимыми доказательствами его шпионской деятель­ ности. И был не только освобожден, но и оставлен на госу­ дарственной службе. «Он и по сей день занимает руководя­ щий административный пост», - отмечает Тьерри Вольтон .

В начале восьмидесятых годов было точно так же замято другое дело, компрометирующее французскую компартию .

Французская контрразведка обнаружила, что трое штатных сотрудников компартии поставляют первому секретарю советского посольства в Париже Юрию Быкову подробные биографические сведения о французах, пропавших без вести и не имеющих ни родственников, ни близких друзей. Офицер КГБ Юрий Быков переправлял эти сведения в Москву, где они использовались для засылки во Францию агентов с фальши­ выми документами, сфабрикованными на имя этих без вести пропавших людей. Юрий Быков был в числе 47 советских служащих, высланных из Франции в апреле 1983 года. Три коммуниста-предателя не были подвергнуты никаким санк­ циям .

Круг французов, работающих на разведку коммунисти­ ческих стран, конечно не ограничивается коммунистами .

Тьерри Вольтон рассказывает о том, как в 1959 году агентом чехословацкой разведки стал представитель французской авиакомпании «Эр-Франс» в Праге Жан-Мари. Сотрудник раз­ ведки подружился с Жаном-Мари и помог ему организовывать оргии гомосексуалистов с участием несовершеннолетних мальчиков. Свидетельских показаний этих мальчиков и фото­ графий, сделанных разведкой, было более чем достаточно для того, чтобы пригрозить Жану-Мари тюремным заключением за совращение несовершеннолетних и одновременно пообе­ щать ему свободу за сотрудничество с разведкой Чехослова­ кии. На протяжении семи лет он работал поочередно на раз­ ведку Чехословакии, Румынии, Советского Союза. Жан-Мари был арестован в 1966 году и приговорен к семи годам заключе­ ния, то есть получил по одному году тюрьмы за каждый год предательства своей страны .

При знакомстве с биографиями шпионов поражает не только то, что ограбление банка, например, карается во Фран­ ции строже, чем многолетнее предательство жизненно важ­ ных интересов страны, но и то, с какой легкостью засланные во Францию иностранные агенты делают нужную им карьеру .

Агент чехословацкой разведки Пьер Кардо (псевдоним) при­ был во Францию в 1958 году. Ему понадобилось всего четыре года для того, чтобы добиться принятия на службу во француз­ скую контрразведку. Проработал он там, правда, недолго, всего два месяца. Его разоблачили и арестовали в 1962 году .

Недолго пробыл он и в тюрьме. Сразу же после его ареста чехословацкие власти арестовали в Праге племянника одного из французских министров, обвинили его в уголовном престу­ плении и предложили Франции обменять его на Пьера Кардо .

Обмен был осуществлен. Взятие заложников - один из излюб­ ленных террористических методов людей «с горячим сердцем и чистыми руками».. .

Грязный круг мелких и крупных агентов, работающих во Франции на разведку коммунистических стран, широк: от пре­ старелого пенсионера, который за несколько сот франков с огромным трудом по крохам собирает для КГБ информацию, до посла Франции в Москве, на вербовку которого расходу­ ются сотни тысяч рублей. Тут и бывшие бойцы Интернацио­ нальных бригад в Испании, и коммунистические группы фран­ цузского движения Сопротивления, которые продолжали свою подпольную деятельность, превратившись после войны в советские шпионские организации, тут и герой эскадрильи «Нормандия-Неман» полковник ВВС Франции, государствен­ ные служащие, секретарши, военные атташе .

Кого же КГБ считает на Западе потенциальным кандида­ том в свои агенты? Очень многих: тех, кто любит женщин, и тех, кто любит мужчин, тех, кто увлекается наркотиками, и тех, кто предпочитает водку, кто любит вкусно поесть и кто любит жить на широкую ногу, того, кто занимает низкое социально-профессиональное положение и считает, что его способности недооцениваются, и того, кто занимает высокое положение, но тоже считает, что его недооценивают. Что касается политических взглядов людей, которые работают во Франции на коммунистическую разведку, тут тоже КГБ не гнушается ничем. Хороши для него и коммунисты, и бывшие нацисты, и левые и правые голлисты, и бывшие социалисты, и беспартийные потомки первой русской эмиграции, не понима­ ющие разницы между Россией и Советским Союзом, и не менее беспартийные представители второй и третьей эмигра­ ций. Ассортимент возможных агентов КГБ слишком велик, чтобы можно было с абсолютной точностью сказать: психоло­ гический профиль такого-то человека полностью соответ­ ствует профилю агента - значит, он агент. Со всей ответствен­ ностью можно дать определение только тем людям, кто НЕ становится, НЕ может стать агентом КГБ. Тьерри Вольтон рассказывает в своей книге и о них. Не становятся предате­ лями и шпионами люди мужественные, те, у кого хватает сме­ лости, даже попав в самую гнусную западню КГБ, рассказать об этой ловушке контрразведке своей страны, не опасаясь того, как это может отразиться на их репутации, их карьере .

Сбор военно-оборонных и промышленно-экономических сведений - не единственное занятие советских агентов на Запа­ де. Тьерри Вольтон приводит следующие сведения: на дезин­ формацию, на операции, цель которых - оказать влияние на западное общественное мнение, Советский Союз расходует ежегодно 40 миллиардов франков, то есть, по советскому бюл­ летеню курсов иностранных валют, около четырехсот мил­ лионов рублей. Эти средства идут и на официальную совет­ скую пропаганду за рубежом, и на оплату услуг так называе­ мых «агентов влияния», которые занимаются просоветской пропагандой в печати, в кругах западной интеллигенции, про­ мышленников, в правительственных, дипломатических, поли­ тических кругах. Эти же «агенты влияния» собирают на Западе и поставляют КГБ информацию личного и даже интим­ ного характера о людях влиятельных на Западе и о людях пер­ спективных, то есть о тех, кто может со временем стать чело­ веком влиятельным и, следовательно, нужным для СССР. Из этих же денег берутся средства на оплату услуг и людей, рас­ пространяющих на Западе слухи о выдуманном гебистами нацистском прошлом А. Солженицына, и на оплату услуг людей, проникающих в западные общественные организации с тем, чтобы направить их деятельность в нужное КГБ русло .

Мы начали свой рассказ о книге Тьерри Вольтона с исто­ рии Альбера Игуэна - шпиона, банкира, миллиардера. Закон­ чим этот рассказ несколькими словами о том человеке, кото­ рый занял его место в момент, когда Игуэн отошел от дел .

«Это было, - пишет Тьерри Вольтон, - в конце пятидесятых годов. Альбер Игуэн передал свой „партийный факел“ ЖанБатисту Думенгу, получившему позднее прозвище „красный миллиардер“». При президенте Валери Жискар Д’Эстене, страстном стороннике расширения торгово-экономических контактов с СССР и восточноевропейскими странами, Думенг стал вхож в высшие правительственные круги Франции, стал личным другом министров и ближайших советников президен­ та. Тьерри Вольтон пишет: «Бизнесмен международного ком­ мунистического движения, Жан-Батист Думенг одновременно является „агентом влияния“». Свято место пусто не бывает! И можно предположить, что не пустуют сегодня и места тех сорока семи советских сотрудников, которые за шпионскую деятельность были высланы из Франции в 1983 году. Но зна­ чит ли это, что западная контрразведка беспомощна, неспо­ собна противостоять проникновению во Францию агентов КГБ, не может помешать работе шпионов и предателей? Нет, отнюдь не значит .

В книге Тьерри Вольтона немало примеров, доказыва­ ющих, что далеко не все французы готовы продавать свою родину советским шпионам, далеко не все становятся безро­ потными жертвами советского шантажа и попадают в сети КГБ. Кроме того, почти каждые пол года то в одной, то в дру­ гой западной стране в полиции появляется крупный сотрудник КГБ, просит политического убежища, дает подробнейшие списки агентов КГБ, работающих в странах Запада. Самая сенсационная глава книги «КГБ во Франции» - это рассказ об офицере высшего состава КГБ, который получил во француз­ ской контрразведке подпольную кличку «Farewell», что в переводе с английского означает «Прощай». В период с весны 1981 по осень 1982 года «Farewell» из Москвы передал фран­ цузской контрразведке примерно четыре тысячи исключи­ тельно секретных документов, некоторые даже с личными пометками JI. Брежнева и Ю. Андропова. Он не просил в обмен ни денег, ни славы. Он делал это, видимо, только пото­ му, что полюбил Францию в период своей работы в советском посольстве в Париже .

Добыв информацию о Farewell’e, Тьерри Вольтон совер­ шил блестящую журналистскую находку. Но сколько их, таких Farewell’oB в СССР, о деятельности которых ничего не известно? Сколько их, советских граждан, которые сделали такой же выбор, как и Farewell, но о существовании которых не знает никто, кроме высших чинов западных разведок? Все знают, что в советском посольстве в Париже работает много сотрудников КГБ, занимающихся шпионажем и вербовкой агентов. Но в том же посольстве есть, конечно, и люди, рабо­ тающие на французскую, американскую, английскую развед­ ки. Пожелаем же им остаться безызвестными .

Ф. Салказанова

ОПЫ Т СТРАДАНИЯ

Книге Феликса Светова «Опыт биографии» явно суждена долгая жизнь: встретив на книжном прилавке, я ее не узнал.. .

Зимой 1972 года, освободившись из тюрьмы, я жил в Тарусе в одном писательском доме. Нам с женой отвели для жизни кабинет хозяина и разрешили заглядывать в большие нижние ящики старинного секретера, доверху наполненные машинописью. После пяти тюремно-лагерных лет это были для меня «именины сердца».

А одновременно - и пища для ума:

хозяин строго требовал самим угадывать автора - титульных листов рукописи не имели. И где-то между шаламовским «Ар­ тистом лопаты», повестями Горенштейна и «Второй книгой»

Н. Я. Мандельштам попались мне и две коричневые папки, долго еще перекладывавшиеся с места на место, пока до них дошла очередь. Автора я узнал далеко не сразу, разве что к середине второй части, когда речь шла уже о «Новом мире» и оставалось лишь покопаться на книжных полках в голубень­ ких номерах журнала .

Таруса и эта зима были идеальным местом и временем для чтения Светова. Я даже не ощущал, что читаю не новинку, что прочесть это надо было бы годом или двумя раньше. Очень уж совпали именно в этот момент мои собственные житейские обстоятельства (после тюрьмы - зима, провинциальный гороФеликс Светов. Опыт биографии. Париж, YMCA-Press, 1985 .

док, гласный надзор, тепло ближних) и душевный настрой автора, особенно во второй части. Первая называется «За­ мерзшие», а вторая - «Оттаявшие». И во второй - резкая пере­ мена темпа и ритма жизни: полтора десятилетия, спрессован­ ные в месяцы. Будь я последние пять лет на свободе, читал бы я по две-три таких «рукописи из секретера» в месяц, и не знаю, произвела ли бы на меня такое впечатление автобиография новомирского критика, даже при стольких биографических совпадениях .

Но было в ней и более важное совпадение с моим внутрен­ ним состоянием. В тюрьме мы резко ограничены во внешних впечатлениях. Четыре стены камеры или барака объединяют лишь тебе подобных и отделяют даже от родных, тем более от живого процесса, в котором ты сам участвовал раньше и участвовал бы и сейчас, да стены проклятые мешают. И ты сам (и с друзьями) начинаешь осмысливать каждый свой пре­ дыдущий шаг, соразмерять вчерашнюю лихорадку «деяний» с масштабами жизни, судьбы, страны... Я был уверен, что это возможно только в тюрьме, где соблазнов действовать гораздо меньше. И у Светова встретил опровержение этого мнения. Его жизнь все еще шла в гуще событий, в той же, где и я старался что-то делать, а он уже осмысливал делаемое, не дожидаясь, пока посадят. Правильно или неправильно он осмысливал, это другой вопрос, ведь и наши выводы были далеко не бесспорными. Со Световым как-то легко было не соглашаться, он становился равным участником спора друзей, очень похожего на споры на тюремных нарах .

(Еще года два я не был знаком с ним сколько-нибудь близ­ ко, но потом он вошел в нашу жизнь, как будто существовал в ней всегда. Но я пишу не об этом. Об «Опыте биографии» мы так ни разу и не поговорили, книга как-то исчезла из моей жиз­ ни, прочно заслоненная другими «опытами».) И вот я опять ее встречаю, уже парижское произведение эмигрантского полиграфического искусства. На обложке натюрморт с кремлевской башней. Сзади - об авторе: «Вслед за женой... арестовывается и Феликс Григорьевич Светов (23 января 1985 года). Его „Опыт биографии“ выходит в свет, когда ни в чем не повинный ее автор сидит на Лубянке...»

Сидел он, правда, на Матросской Тишине, «арестовывается» это что-то вроде «моется» или «бреется», а уж при словах «ни в чем не повинный» сразу вспомнишь солженицынское: «Но мы упустили сказать, что само понятие вины отменено проле­ тарской революцией, а в начале 30-х годов объявлено правым оппортунизмом... »

Авторское предисловие 1981 года настораживает своей ранее не встречавшейся мне у Светова горечью. «У меня есть уже опыт утрат: роман „Отверзи ми двери“ („Кровь“) - о при­ ходе человека нашего времени к Богу, ко Христу, о трудном, а порой немыслимо тяжелом пути, на котором человеку дано перечеркнуть всю предыдущую жизнь и преодолевать него­ товность к жизни новой, - был прочитан внешне, злободне­ вная еврейская тема закрыла от читателя то, ради чего роман написан» .

Боюсь, что реальная ситуация с романом даже хуже, чем представляется автору. Не «прочитан внешне», а не прочитан вообще. То, что Светову, как и многим в Москве, «представля­ ется единственно важным у нас», еще не скоро найдет своего читателя в эмиграции, где количество пишущих явно превы­ шает количество читающих. Умение читать на родном языке

- первое, что мы теряем, перелетая снежную границу. Един­ ственным утешением может быть то, что теперь-то мысль, доверенная бумаге, уже не будет сожжена или арестована, а будет лежать, дожидаясь тех лучших времен, когда сможет дойти до настоящего читателя .

Впрочем, «Опыт биографии» может найти своего специ­ фического читателя и сегодня - среди ученых-славистов, до­ бравшихся наконец до литературного процесса 50-х - 60-х го­ дов в России. Их, конечно, заинтересует внутренняя жизнь .

Интересы этих специалистов вовсе не совпадают со световскими, они ищут лишь свидетельств участников изучаемого про­ цесса, но по пути с ученой педантичностью пережевывают да­ же солженицынского «Теленка». Исповедальная книга Свето­ ва - конечно, не образец академической мемуаристики, но не­ сколько портретов в ней могли бы полностью закрыть все, что написано об этих людях другими. В первую очередь это рас­ сказы о Марке Щеглове и Науме Коржавине. Роль умершего тридцатилетним Щеглова в становлении явления, именовав­ шегося «новомирской критикой», трудно переоценить. Коржавин же со сталинских времен и до сих пор (и даже в эмигра­ ции) остается эталоном нравственного стояния в русской лите­ ратуре. Не всегда он был пророком, да дай нам Бог всегда так чисто ошибаться .

Может быть, внимание к книге будет привлечено и ее уча­ стием в сегодняшнем споре «славян между собою», благо этот спор действительно идет в свободной русской литературе. (Ко­ нечно, более надежным было бы участие в каком-либо сканда­ ле, но на это Светов, слава Богу, не способен.) Я пытался срав­ нивать «Опыт» с автобиографическими романами Максимова, но вдруг натолкнулся на строчки: «...к тому времени журнал выкристаллизовался во вполне отлаженную детальку маши­ ны, в точности исполняющую любой маневр, предлагаемый в этот момент на Старой площади». Или об авторах того же журнала, «которые тоже становились запчастью той же маши­ ны, и ее легко было заменить другой». Это перекликается с совсем недавней книгой М. Геллера «Машина и винтики», одним из первых серьезных исследований для Запада меха­ низма формирования «гомо советикус». Блестяще написанная книга Геллера безусловно верна «на все... 99%». Книга Све­ това - о том единственном проценте, который оставляет нам надежду на сохранение рода человеческого в нечеловеческих условиях. У Геллера, действительно, все по цитируемому им Пастернаку (из «Доктора Живаго»): «Это как если бы лошадь рассказывала, как она сама себя объезжает в манеже». Светов проносит душу живу через все испытания, которые должны, «как кузнечный молот, штамповать необходимое поведение» .

Доперечитав книгу Светова, я понял, что «рецензии» на нее не напишу. Во-первых, потому что она сама написана ярким литературным критиком. Во-вторых, в ней самой, в третьей части - «Эпилоге» - уже есть дружеские, но очень жесткие рецензии человека, который помог писателю стать собой сегодняшним (Светов оставил ему лишь инициалы Е. Ш. Оставим и мы).

Вот на первую часть - «Замерзшие»:

«Так вот, эта книга мне представляется также своеобраз­ ным „продуктом“, ибо вся она, на мой взгляд, есть книга о пра­ вах, а не книга об обязанностях. Отсюда острое чувство нару­ шения и попирания правосознания и справедливости, но спра­ ведливость ведь есть лишь практическое приложение цель­ ного миросозерцания. В этом требовании прав, политических ли, или требовании ответной любви на любовь героя, есть для религиозного постижения более тонкая, но все та же, к горе­ чи, безнравственность, ибо нравственность сопрягается с самоограничением, требование заслуженных прав есть акт политический, акт общественного деятеля, но не акт абсолют­ ной нравственности. Отсюда, на мой взгляд, сильно обедня­ ющая ценность исповеди как документа, поверхностность в отношении к чужому горю, низведение жутких для другого обстоятельств к простой морализирующей формуле кружко­ вого общественно-гражданского мнения...»

Вот на вторую часть - «Оттаявшие»:

«И тебе надо осознать до конца, что детскость сердца, опыт вечного детства сердечного - истина, которую надо утверждать для других... Детскость сердца - это не инфантиль­ ность, а мудрость, ибо инфантилизм есть свойство ума, а не сердца... Книга говорит вне зависимости от тебя, что весь опыт страдания был нужен тебе: подумай, быть может, здесь лежат семена эпилога. Если бы это произошло, если бы пру­ жинящий зов изнутри развернулся в тебе, то как было бы хорошо для многих, и для тебя!»

Но строже всех к себе в «Эпилоге» сам автор: «Была несомненная неправда во всем предшествующем повествова­ нии, выстраивании и конструировании героя, его судьбы, эво­ люции и во всем прочем. При всей точности изображения. То есть именно такой была задача, но на самом деле, если гово­ рить обо мне и пытаться понять человека, прожившего эту жизнь, то, конечно, не мои взаимоотношения с «Новым миром» и «Знаменем», не ошеломление Синявским или вышедшими на Красную площадь определили мое существо­ вание. Здесь и было выравнивание, романтизация судьбы, смещение, а в конечном счете - неправда, объяснимая соб­ ственным непониманием, жизнью внешней» .

После самиздатского успеха 1971-72 годов автор выловил книгу из этого моря й на десять лет спрятал в стол. Он отдал ее читателям, увидев, что книга еще жива, а поколение, чьим голосом она стала, едва ли скажет больше. Так представля­ лось Феликсу Светову из Москвы в марте 1981 года .

–  –  –

СОЗИДАТЕЛИ И РАЗРУШ ИТЕЛИ

На 119 страницах своей новой работы Димитрий Панин попы­ тался не только выявить причины того, что «мир на роковом пути и катится в пропасть», но и дать рецепт кардинального лечения людей и виной тому люди») и общества. Задача, как сказал бы Владимир Ильич, «архитруднейшая» и неблагодарная, над которой ломали голову десятки мыслителей всех времен и народов!

Сам автор, конечно, понимает условность деления всего челове­ чества на «созидателей» и «разрушителей» и, по-видимому, им еете ви­ ду конечный выход - идей, действий у конкретной личности, не обра­ щая внимания на то, каким был и что делал человек до этого. Но как далеко такое разделение от реальности, от анализа личности, поведе­ ния первичных групп и масс в современном обществе!

В последней четверти книги, посвященной новому - идеальному «Миру-маятнику» настораживают явно любительские проекты, без отношения со сложными современными проблемами экономики, политики, Третьего мира и т. д. Еще более удивляют все эти «Гаран­ ты, Состояние тревоги, Служба защиты, Национальный этический центр, Национальное правительство, Сектор энергии, Сектор жизни и... Сектор духа» (уж не сектор ли Отдела ЦК по религии новой Миро­ вой партии?)!, как и настойчивое повторение слов - «надо», «нужно», «необходимо», прямо или косвенно (в подтексте) присутствующих в этой части работы. Хотел автор или нет, но впечатление тоталитарно­ сти, близости по ощущению общества Великого Инквизитора (по Достоевскому), - остается! С благими желаниями не так трудно попасть в ад! Кто-кто, а Панин должен был об этом подумать, тем более, что ни у кого не может возникнуть и мысли о неискренности автора, и тому доказательство - первая, основная и наиболее интерес­ ная часть книги, посвященная истории .

Русскому католику могут прийти более точные и интересные мысли о разделении Церквей, чем его западному собрату по вере. В его критике мы можем найти некоторые объективные идеи, отсут­ ствующие, скажем, у некоторых православных. С одной стороны ясно, что история не только России, но и Европы, всего мира была бы иной, не будь раскола - разделения Церкви. Хочется даже думать о том, что в мире и в истории России было бы меньше жестоко­ стей: от самого характера византийского православия до помощи Рос­ сии в борьбе с татарами, меньшей агрессивности соседей-католиков и т. д. - если бы Россия была под эгидой Папы. Н о, пожалуй, гораздо более важным и, главное, вероятным событием для будущего России явилось бы введение греческого и латинского языков в Церкви (пра­ вославной) о чем писал Г. Федотов («Россия и свобода»). С другой сто­ роны, мы знаем, что войны, конфликты и даже преследования неко­ торых католических орденов и Пап происходили в самом католиче­ ском мире с той же жестокостью, что и в отношении еретиков и «от­ щепенцев»!

Говоря о Римской Церкви, Димитрий Панин явно облагораживает ее историю, даже не между строк, а прямо говоря о важности истреб­ ления секты катаров, преследовании протестантов, борьбы с ересями .

Несмотря на действительное закабаление Церкви в России светской авторитарной властью, такого у нас почти не было!

По всей работе автора проходит линия доминирующего единства, единения вся и всех под знаменами его идей. Искренность и накал страстей автора - не вызывает сомнений. Редкая точка зрения рус­ ского католика может и должна находить место на страницах россий­ ского Зарубежья, тем более, что он взял на себя, как уже отмечено в начале, - поистине непосильную задачу .

И. Г .

П О ГИ БАЕТ ЦЕЛЫЙ Н АРОД

Права человека в Афганистане со времени советского вторжения .

1979 -1984. ОтчетАмериканской Хельсинкской группы .

Нью-Йорк, 1985 «Эта книга, - сообщается на обороте титульного листа, - состав­ лена на основании отчета, подготовленного Джерри Лэйбер и Бар­ неттом Рубиным». Следует сразу сказать, что работа, проведенная авторами отчета: сбор документации в разных странах, где действуют общественные и медицинские организации, оказывающие помощь Афганистану, сбор информации на месте, включавший многочислен­ ные интервью с афганскими беженцами и представителями афган­ ского сопротивления в Пешаваре, - воистину гигантская, кропотливая и дающая очень полное представление о том, что происходило в Афга­ нистане в первые пять лет войны. Авторы не прекратили своих тру­ дов - вскоре после того, как появился русский перевод их первого отчета, Американская Хельсинкская группа выпустила по-английски новую книгу - «Умереть в Афганистане», - основанную на сведениях, собранных теми же ее представителями в течение 1985 года .

После небольшого, но важного исторического вступления, оза­ главленного «Как это произошло», следуют разделы и подразделы, сами заголовки которых дают представление о том, что творят в Афганистане советские захватчики и их местные коммунистические подручные. К примеру, первая из этих глав называется «Сплошное разорение сельской местности» - в ее первом разделе, «Преступления против сельского населения», пять подразделов: «Бомбардировки без разбора», «Убийства в качестве репрессий», «Массовые казни и бес­ причинные убийства», «Портативные мины», «Аресты, насильствен­ ная мобилизация в армию, пытки». И в каждом из них -свидетельства, факты: что, где, когда, - рассказы уцелевших крестьян, своими гла­ зами видевших гибель родных и односельчан .

И так на протяжении всей книги. Авторы собирают перекрестные свидетельства; если что-то известно лишь понаслышке - всегда отме­ чают, что эти факты сомнительны (увы, в новой книге некоторые зверства, представлявшиеся «сомнительными», нашли подтвержде­ ние). Стремясь быть абсолютно объективными, они включают в книгу раздел «Нарушение прав человека борцами афганского сопро­ тивления», где говорится об обращении с военнопленными и прочими заключенными и об атаках на гражданские цели. Этот раздел зани­ мает всего лишь 14 страниц в более чем двухсотстраничной книге, но не исключено, что именно вынесение таких вопросов на международ­ ный форум заставило афганских партизан «подтянуться» и не пятнать своей справедливой борьбы печальными злоупотреблениями (даже если в военной обстановке, бывает, и некогда об этом подумать) .

Отметим, что по тем же темам материал о зверствах советско-кабуль­ ских войск и афганской госбезопасности (глава которой теперь «за­ служенно» возведен в ранг генерального секретаря) куда страшнее:

здесь речь идет об убийстве военнопленных, о политических убий­ ствах, о пытках, которым систематически подвергают политзаклю­ ченных, об атаках на гражданские объекты как одном из основных средств ведения войны. И бо иной и не может быть война против на­ рода .

ДВ1СТ1 ЛИСТ1В Б. АНТОНЕНКО-ДАВИДОВИЧА

–  –  –

Публикуемые в этой книге письма известного украинского писа­ теля Бориса Антоненко-Давидовича были адресованы Дмитро ЧубуНитченко, украинскому писателю и литературоведу, живущему в Австралии. Первое письмо датировано 1968 годом, последнее - октя­ брем 1983-го, когда Борис Дмитриевич был уже тяжело болен. Через несколько месяцев он скончался, и переписку заключают письма от дочери писателя и от его ближайшего друга Михайлины Коцюбин­ ской .

Борис Антоненко-Давидович прожил тяжкую жизнь, много лет провел в лагерях, а под старость вновь стал жертвой преследований постоянных обысков и допросов (об этом на нескольких страничках воспоминаний рассказывал в «Континенте» Александр Хахулин - его очерк Дм. Чуб привел в качестве приложения к своей книге). Разуме­ ется, в письмах, которые шли по почте, писатель не мог слишком прямо ни вспоминать старое, ни говорить о новых бедствиях, однако осторожные, обходящие «дуру-цензуру» упоминания об этом посто­ янно всплывают. Почта - вообщ е одна из «главных героинь» этой переписки: Антоненко-Давидович часто сознательно повторяется в письмах, так как не уверен, дошло ли предыдущее письмо. И неуве­ ренность эта зачастую оправдана: многие письма и книги, отправлен­ ные из Киева или в Киев, так и не достигли адресатов .

Обводя ту же цензуру, киевский писатель обращается к своему мельбурнскому коллеге, с которым был знаком еще в 30-е годы, как к человеку, о существовании которого впервые узнал, лишь получив от него в подарок составленный им орфографический словарь украин­ ского языка (с чего и началась переписка). Следует сказать, что род­ ной язык - одна из важнейших забот Антоненко-Давидовича. Как раз в эти годы он публикует в прессе и затем выпускает отдельной книгой заметки «Как мы говорим». И адресату своему он нередко указывает на языковые ошибки (русицизмы, англицизмы, вообще неточности в словоупотреблении, легко развивающиеся в эмигрантской среде) надо отметить, что адресат не только не обижается, но зачастую и спрашивает, как лучше выразиться в том или ином случае .

Чем дольше идет переписка, тем больше в ней появляется вкрап­ ленных воспоминаний - о страшной эпохе 30-х годов, о друзьях и знакомых, павших жертвами массовых репрессий. Все откровеннее упо­ минает Антоненко-Давидович и о новых преследованиях: напри*Гер, о том, как он лишился пишущей машинки (на обыске) и как ему внезап­ но ее вернули. А вернули ее после того, как задержали на почте машинку, высланную Дм. Чубом, - Антоненко-Давидович справед­ ливо считает, что именно переписка о судьбе задержанной машинки привела к возвращению изъятой .

Из писем можно многое узнать о литературной жизни на Украине, о выходивших в те годы книгах: одни Антоненко-Давидович рекомен­ дует вниманию своего адресата, высылает их ему (иногда после долгих стараний, ибо книги приходится не столько покупать, сколько доста­ вать), о других отзывается прохладно. Для того, кто интересуется этим периодом, письма Антоненко-Давидовича станут неоценимым источником разнообразных сведений, включая детали, которые нигде больше не отражены .

Книга иллюстрирована множеством фотографий, в большинстве своем ранее не публиковавшихся, но фотографии лишь дополняют живой образ автора писем, возникающий из их чтения, - человека много пережившего, потерявшего большинство своих ровесников, видящего, как умирают люди моложе его и горюющего, что-де зажил­ ся, а в то же время умеющего радоваться и природе, и людям, и род­ ному украинскому, слову. Образ удивительно светлый. И за это осо­ бенно следует поблагодарить издателя - неутомимого энтузиаста украинской литературы на австралийском континенте .

ЯН К А КУП АЛА Й ЯКУБ КОЛАС НА З А Х А Д З Е



Pages:     | 1 | 2 || 4 |

Похожие работы:

«H. К. 3. С С С Р.ПЕРМСКИЙ СЕЛЬСКО-ХОЗЯЙСТВЕННЫЙ ИНСТИТУТ. С Б О Р Н И К НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИХ РАБОТ Отдельный оттиск из тома V. Reprinted from Journal ot ibeOPerm Agricultural Institute Tоme V Perm, U. S. S. R. П е р мь, „Зввздс-Г. Заказ № 4252. Дикорастущие злаки и бобовые Урала, как семенной материал. А....»

«речь в интернете: www.bundesprsident.de стр. 1 из 4 Речь Президента Федеративной Республики Германия Франка-Вальтера Штайнмайера по случаю открытия второй части мемориала "Малый Тростенец" 29 июня 2018 близ Минска, Беларусь Чем ближе подходишь к этому месту, тем тяжелее даётся этот пу...»

«СОВЕТСКИЙ ГОЛЕМ Mikhail Agursky SOVETSKI GOLEM With a foreword by Boris Filipoff пШ OVERSEAS PUBLICATIONS INTERCHANGE LTD LONDON 1983 Михаил Агурский СОВЕТСКИЙ ГОЛЕМ Предисловие Бориса Филиппова OVERSEAS PUBLICATIONS INTERCHANGE LTD LONDON 1983 Mikhail Ag...»

«ТИПОВАЯ ТЕХНОЛОГИЧЕСКАЯ КАРТА (ТТК) УКРЕПЛЕНИЕ МОНОЛИТНЫМ БЕТОНОМ ОТКОСОВ НАСЫПЕЙ И КОНУСОВ МАЛЫХ МОСТОВ I. Область применения Технологическая карта разработана на укрепление монолитным бетоном толщиной 12 см откосов насыпей и конусов малых и средних мостов с неукрепленным руслом (высота насыпи от 6 до 8 м, крутизна откосов 1:1,5). В со...»

«Министерство сельского хозяйства Российской Федерации Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования Саратовский государственный аграрный университет имени Н.И. Вавилова ТОКСИКОЛОГИЧЕСКАЯ ХИМИЯ МЕТОДИЧЕСКИЕ УКАЗАНИЯ ПО ВЫПОЛНЕНИЮ ЛАБОРАТОРНЫХ РАБОТ Специаль...»

«ВРЕМЯ И СУДЬБЫ МОСКВА "КНИГА" Семен ЛИПКИН ЖИЗНЬ И СУДЬБА Василия ГРОССМАНА Анна БЕРЗЕР ПРОЩАНИЕ МОСКВА "КНИГА" 1990 Б Б К 84Р7 Л61 Разработка серийного оформления А. Т. Троянкера, Г. М. Грозной, Е. А. Родионовой Редакто...»

«Утверждаю генеральный директор МУП "Владимирводоканал" _ А. В. Кладов "04" июля 2016 г. Перечень изменений по состоянию на 04.07.2016 года внесенных в план закупки товаров (работ, услуг) на 2016 год (в части Приложения № 1), утвержденный приказом № 337 от 28.06.2016 года...»

«СОВМЕСТНОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ПОВЕРХНОСТНЫХ И ПОДЗЕМНЫХ ВОД В БАССЕЙНЕ СЫРДАРЬИ – ОСНОВА УПРАВЛЕНИЯ ВОДНЫМИ РЕСУРСАМИ Х.И. Якубов, к.т.н., главный научный сотрудник НИЦ МКВК В.Г. Насонов, к.г-м.н., ведущий научный сотрудник САНИИРИ А.А. Абиров, к.т.н., зав. отделом дренажа Последние десятилетия в ба...»

«Исправление ошибок в бухгалтерском учете и отчетности: будут ли изменения? Абакумова Светлана Владимировна Студентка 4 курса ФГОУ ВПО Ставропольский государственный аграрный университет, факультет бухга...»

«Беговые дорожки Spirit Fitness СТ800: Инструкция пользователя Z500 Z100 / Z300 Z700 РУКОВОДСТВО ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ Пожалуйста, внимательно прочтите это руководство перед тем, как приступить к эксплуатации тренажера Указатель Меры пре...»

«biologiya_6_klass_sonin_uchebnik2016.zip Дель отстранятся без низложения и злосчастия на скалящиеся сосуды. Нагореть на прием только отливным изюмом (с 13:30 до 14:30). В биоток сапов косности транслируются таки кабы древние земляки но и сверстники. Прислушайся на тв...»

«Метастазы Мексиканского залива. Часть 14-4 (продолжение; ранее: части 1, 14-3) [.] и наполнилась земля злодеяниями. И воззрел Бог на землю, и вот, она растленна, ибо всякая плоть извратила путь свой на земле. И сказал Бог Ною: конец всякой плоти пришел пред лице Моё, ибо земл...»

«Чепурнов Роман Рустамович СТРУКТУРА ГЕОЭКОТОНА НА СТЫКЕ ДОЛИННЫХ И МЕЖДУРЕЧНЫХ ЛАНДШАФТОВ НИЖНЕЙ ВЯТКИ 25.00.23 – Физическая география и биогеография, география почв и геохимия ландшафтов Диссертация на соискание ученой степени кандидата географических наук Том 2. Приложения Научный руководитель доктор сельск...»

«Круглянский мост. Василий Владимирович Быков bykovvasil.ru Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке http://bykovvasil.ru/ Приятного чтения! Круглянский мост. Василий Владимирович Быков Глава первая. Пр...»

«ВЕСТНИК ПОЛОЦКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА. Серия В УДК 665.61:503.36 СОРБЦИОННЫЕ СВОЙСТВА ПРИРОДНЫХ ЦЕЛЛЮЛОЗО-И ЛИГНИНСОДЕРЖАЩИХ ОТХОДОВ ДЛЯ СБОРА ПРОЛИВОВ НЕФТЕПРОДУКТОВ канд. хим. наук, доц. С.Ф. ЯКУБОВСКИЙ, Ю.А. БУЛАВКА, Л.А. ПОПКОВА, С.С. ПИСАРЕВА (Полоцкий государственный университет) Исследована возможно...»

«Учебное руководство по генетическим ресурсам лесов Изучение конкретного примера 2.1 Сохранение разнообразия древесных пород в агролесах какао в Нигерии МОДУЛЬ 2 Деревья вне лесов Изучение конкретного примера 2.1 Сохранение р...»

«И ванова Елена И вановна Ресурсосберегающие  основы технологии выращ иван ия, хранения и транспортировки овощебахчевой  продукции Специальности:  06.01.09  растениеводство 06.01.06  овощеводство АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой  степени доктора  сельскохозяйственных  наук Астрахан...»

«Н.А. Рыбакова МИСТИЧЕСКАЯ СТАРОСТЬ КАК ДУХОВНОЕ ВОЗРАСТАНИЕ Целью настоящей статьи является поиск ответа на вопрос: что представляет собой феномен, который в христианстве носит название мистической (духовной) стар...»

«ГЛАВА 7.1 КОСМЕТИКА Глава 7.1. Косметика В нашей стране понятие "натуральная косметика" не имеет четкого определения. Под этим названием производители предлагают потребителю и смеси из синтезированных веществ, и средства на основе вытяжек из растений, и сомнительные мази и п...»

«Утверждены Минсельхозом СССР ПРАВИЛА ВЕТЕРИНАРНО-САНИТАРНОЙ ЭКСПЕРТИЗЫ ПРЕСНОВОДНОЙ РЫБЫ И РАКОВ Правила разработаны Белоцерковским сельскохозяйственным институтом имени П.Л. Погребняка. Предназначены для ветеринарных специалистов колхозов и совхозов, выращивающих товарную...»

«БИОРАЗНООБРАЗИЕ IUCN (МСОП) – ВСЕМИРНЫЙ CОЮЗ OХРАНЫ ПРИРОДЫ СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННЫХ IUCN – Всемирный Союз Охраны Природы – основан ЗЕМЕЛЬ РОССИИ: в 1948 году и является крупнейшей международной некоммерческой при...»

«Правила поведения в лесу в пожароопасный период Общие сведения Лесные пожары начинаются от внешней причины, т.к. источника зажигания среди деревьев не существует.Причины пожаров в лесу: разряды атмосферного электричества (молни...»

«СОДЕРЖАНИЕ Стр. ГЕОРГИЙ СУВОРОВ. Посмертные с ти х и ПЕТР МУХИН. Город моих земляков. Наш агроном—стихи... 5 ВИКТОР КАМНЕВ. Счастье. На Южсибе—с т и х и МИХАИЛ КИЛЬЧИЧАКОВ Всходы—пьеса. Перевел В. Балтер. Песни в переводе М. Соболя и А. А л...»

«Важные инструкции по технике безопасности ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ Данное устройство не должно подвергаться воздействию капель, брызг и влаги; нельзя ставить на устройство сосуды (такие как вазы) с жидкостью. Не устанавливайте оборудование в условиях ограниченного пространства, такого как книжный шка...»




















 
2018 www.lit.i-docx.ru - «Бесплатная электронная библиотека - различные публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.