WWW.LIT.I-DOCX.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - различные публикации
 


Pages:     | 1 | 2 || 4 |

«АНДРОНИКОВ ИЗБРАННОЕ В ДВУХ ТОМАХ ТОМ 1 im WERDEN VERLAG МОСКВА AUGSBURG 2001 СОДЕРЖАНИЕ Оглядываюсь назад Загадка Н. Ф. И. Портрет Подпись под рисунком Земляк Лермонтова Личная собственность ...»

-- [ Страница 3 ] --

Четвертая находка, обнаруженная в гостиной Винклера, — рисунок пером, изображающий какого то егеря .

Интересуюсь: кому принадлежат эти альбомы? Профессор Винклер объясняет, что владельца зовут доктор Вильгельм фрайхерр фон Кёниг. Он приходится Верещагиной правнуком. Живет в фамильном замке Вартхаузен .

— А есть у него, — спрашиваю, — что нибудь лермонтовское еще?

— Да, да. Непременно есть .

— А что есть?

— О, большой акварельный рисунок. Он висит на стене в его замке .

— Как бы его увидеть?

— Да, да... Надо поехать в замок .

— Можно поехать?

— Нет, нет. Прежде надо иметь приглашение .

— А как получить приглашение?

— Это надо звонить: телефон в замке там, где очень холодно, а живут, где тепло. Но я буду пробовать и наконец обрету разговор .

Профессор Винклер действительно долго пробует дозвониться и наконец «обретает» и в самых лучших словах рекомендует барону фон Кёнигу меня и моих посольских друзей .

Простившись с добрым нашим хозяином и гостеприимной хозяйкой, высказав им наши самые благодарные и дружелюбные чувства, мы устремляемся по дорогам Баварии на Мейнинген и на Биберах, в замок Вартхаузен .

ЗАМОК ВАРТХАУЗЕН И ЕГО ОБИТАТЕЛИ

Уже темно — часов восемь. Мы достигли местечка Вартхаузен. Машина начинает подниматься по лесной зигзагообразной дороге, пока не останавливается перед воротами средневекового замка. На черном осеннем небе рисуются еще более черные контуры островерхих башен и зубчатых стен .

При свете карманного фонаря огибаем куртину. У входа в замок находим старинный звонок .

Человек, высокий и молчаливый, открыл и ушел, чтобы сообщить о нашем приезде .

Оглядевшись вокруг, понимаем: мы шагнули в XVII век!

Полутьма. Тяжелые своды. Лепные гербы. Оленьи рога. Секиры. Копья. Шпаги. Латы .

Шлемы. Старинная пушка на площадке широкой лестницы, с которой спускается к нам господин средних лет, в обычном современном костюме, корректный и тихий, отчасти похожий на нашего замечательного актера Эраста Павловича Гарина .

Знакомимся: владелец замка фрайхерр фон Кёниг .

— Да, да! Профессор Винклер звонил мне... Прошу!

Средние века продолжаются! Скупо освещена длинная галерея, увешанная портретами прежних владельцев: рыцари в панцирях и с мечами, пудреные парики, дамы в высоких прическах — бархат, атлас, обнаженные плечи... И снова — рога и оружие, свидетели былых веселых охот и кровавых сражений .

В конце коридора барон фон Кёниг отворяет дверь перед нами — мы в современной гостиной: тепло, модные кресла и столики, торшер, мягкий свет. На стене — акварель: стычка французских кавалеристов и русских крестьян. Уже издали видно — Лермонтов! Его манера .

Его любимый сюжет — 1812 год!

Осмотрели. Выражаем удовольствие, радость .

— Каковы планы барона Кёнига в отношении картинки?

— Я не хотел бы расставаться с этой фамильной реликвией, — говорит доктор Кёниг.— Но если вы желаете сфотографировать ее и воспроизвести эту акварель в вашей книге — пожалуйста!

Он предлагает осмотреть замок. Идем в библиотечную башню, в помещения, отделанные инкрустированным дубом. Старинные книги в кожаных переплетах, глобус 1603 года... Входим в «музыкальную» комнату, в «фарфоровый кабинет», полный старинной посуды. Разглядываем «Помпеианише Циммер» — комнату, полную старинных вещей, добытых при раскопках Помпеи. И «паркетную» в стиле прошлого века. И гостиную, сохраняющую стиль во семнадцатого .





Проходя обратно, задерживаемся .

— Мой прадед — барон Карл фон Хюгель, министр двора и министр иностранных дел Вюртембергского королевства! — говорит барон Кёниг, указывая на портрет пожилого мужчины со строгим лицом и лысеющей головой .

И рассказывает, что прадед его держался союза с Россией и вышел в отставку, когда при вюртембергском дворе взяли верх антирусские силы .

Доктор Кёниг историк. Его замечания существенно дополняют то, что я знаю о Хюгелях .

— Это будет особенно интересно.— Он переходит к другому портрету.— Баронесса Александрина фон Верещагин фон Хюгель .

Вот она, Верещагина! Мы впервые видим ее лицо — до сих пор мы ее портрета не знали .

Старушка с интеллигентным и милым, очень серьезным лицом. Темная тальма. Чепец с оборками. Цветные ленты. Но Лермонтов знал ее не такой!. .

Рассмотрели портреты ее дочерей — графини Александрины Берольдинген, с которой переписывался Висковатов, и другой — Элизабет фон Кёниг, бабушки доктора Кёнига .

— А это — родители Верещагиной Хюгель, — комментирует наш хозяин, — Михаил Петрович и Елизавета Аркадьевна... Высоко? Вам не видно?.. Я могу снять, чтобы рассмотреть ближе.. .

Пока появится лесенка, я успею вам рассказать.. .

Тридцать лет пытался я узнать девичью фамилию матери Верещагиной. Хотел разобраться в сложной системе лермонтовского родства. Справлялся во всех городах... Так и не смог узнать .

И вот заехал в средневековый германский замок и на обороте портрета, писанного в России каким нибудь крепостным художником, читаю немецкую надпись: «Урожденная Анненкова» .

Так вот откуда взялась неведомая нам Анненкова Варвара, которая вместе с Лермонтовым вписывает балладу про Югельского барона в альбом Верещагиной! Это — ее двоюродная сестра. Еще одна из московского окружения Лермонтова. Теперь стало ясно .

ЭТО ЕЩЕ НЕ КОНЕЦ!

Возвращаемся в теплые комнаты. Встречают жена и сестра хозяина. На столе сервирован чай. Начинается разговор .

— Вам раньше не приходилось видеть портрет Верещагиной?

— Нет, сегодня видим впервые .

— Она немолода на этом портрете. Лермонтов знал ее девушкой.. .

— Я помню, — вступает в разговор фрау Кёниг, — у нас был ее молодой портрет .

— Не портрет, — уточняет хозяин, — а фото с портрета, который барон фон Хюгель заказал на другой год после свадьбы. Местонахождение оригинала мне неизвестно. Я сейчас покажу.. .

Он приносит из кабинета фото. Это снимок с литографии, напечатанной в Париже в 1838 году знаменитым Ноэлем .

Верещагина! Здесь ей двадцать восемь лет. Лицо с несколько монгольским разрезом глаз — интересное, очень умное и значительное, хотя красивым не назовешь .

— Если вам нравится, я могу подарить это фото, — предлагает хозяин .

Подарок принимается с благодарностью .

— Если вы поедете в Тюбинген, может быть, следует познакомиться с фройляйн Энбер?

— говорит нам сестра хозяина.— Фройляйн Энбер давно интересуется Лермонтовым .

Барон Кёниг отклоняет эту кандидатуру: у фройляйн Энбер рукописей Лермонтова нет .

Называется имя профессора в Гейдельберге .

Это знакомство господину Кёнигу тоже не кажется перспективным .

Не забыт замок Хохберг .

— Там интересный человек — оберлерер, — вспоминает хозяйка .

— Херр Биллем Штренг, — уточняет сестра хозяина.— Может быть, ему известно местонахождение каких нибудь материалов?

Нет, барону Кёнигу это не кажется вероятным, он не хочет заставлять нас безрезультатно искать .

— Скорее, — раздумывает он, — можно было бы справиться в Мюнхене. В свое время я передал фирме «Карл унд Фабер» несколько интересных автографов .

— Чьих? — спрашиваю я .

— Я говорю про автографы Михаила Лермонтова .

— Как? Еще? Автографы? Лермонтова? И они были у вас? — Я не могу скрыть изумления .

— Да, тоже из тех, что принадлежали моей прабабке Верещагиной Хюгель. Я сейчас не припомню какие. Это было в девятьсот пятьдесят первом году... Хотя я смогу вам сказать точнее:

надо принести каталог.. .

Он ушел и возвращается с каталогом .

— Вот!

На странице 34 й напечатан автограф, которого мы в глаза не видали: баллада «Гость»!

Почерк.. .

Лермонтова!

Интересно: у Висковатова была копия этой рукописи, присланная ему от графини Берольдинген, и в этой копии Висковатов от себя приписал: «Посвящается А. М. Вере щагиной». А тут видно, что у Лермонтова в автографе «А. М. Верещагиной» нету. Просто строка точек: «Посвящается............. Может быть, даже и не Верещагиной посвящается. И даже наверно не Верещагиной. А Варваре Лопухиной, вышедшей замуж и забывшей обет любви. И баллада об этом. А зачем было Лермонтову скрывать имя А. М. Верещагиной? Имя Варвары Лопухиной, вышедшей замуж, — понятно!

— На следующей странице каталога, обратите внимание, — продолжает хозяин, — зарегистрировано стихотворение Лермонтова, сочиненное им по французски. Специалист говорил мне, что это блестящий французский стиль .

Действительно, под № 186 в каталоге значится французское стихотворение Лермонтова, тоже известное нам по копии: «Нет, если б я верил своей надежде...»

— Если вас интересует судьба этих автографов, — подает совет доктор Кёниг, — вам следует обратиться в антиквариат «Карл унд Фабер». Это в Мюнхене, на Каролинен платц, фюнф а.. .

РАЗГОВОР С МАРБУРГОМ

Следующий день начинается для нас в Мюнхене с посещения антиквариата .

Просторный зал с зеркальными витринами, обведенный книжными полками. В простенках — старые гравюры, репродукции работ Пикассо .

Выходит «прокурист» фирмы, ее представитель, — респектабельный, очень осведомленный. Через минуту мы уже знаем: автограф баллады «Гость» ушел за границу, в Женеву и, кажется, дальше — за океан. Кто купил? На это он ответить не может: фирма сохраняет тайну своих клиентов. Другой автограф ушел в Марбург. В данном случае фамилия может быть названа, потому что купивший его господин Штаргардт сам владелец известной аукционной фирмы. И выставлял этот лермонтовский автограф для продажи в 1954 году.. .

— Можно ему позвонить, — говорит прокурист херр Хартунг.— Платите в кассу стоимость разговора, а я наберу Марбург.. .

Господин Штаргардт словно ожидал нас с нашим вопросом:

— Автограф французского стихотворения Лермонтова попал в Бад Годесберг. Если вас интересуют автографы Пушкина, то фрагмент «Капитанской дочки» ушел в Лондон. Рисунок Пушкина приобрел коллекционер из Вены. Вы можете прислать по моему адресу письма к моим клиентам — без обращения по имени: «Уважаемый господин! Не могу ли я получить фотографию с принадлежащего вам автографа Лермонтова?..»

Я перешлю эти письма сам. На двенадцатое ноября, — торопится сообщить нам наш марбургский собеседник, — назначен ежегодный аукцион.

Из русских автографов я выставляю:

неизвестное письмо Гоголя, неизвестные письма Тургенева и Максима Горького, альбомную запись Рубинштейна и сочинение Рахманинова. Приглашаю вас к участию в аукционе. Могу резервировать для вас место в гостинице. Я ожидаю коллекционеров из многих стран, в частности из Соединенных Штатов. Я сегодня же вышлю вам свои каталоги на адрес посольства.. .

Таким образом, мы с Ивановым и Кишиловым получили гораздо больше того, что могли ожидать, а узнали такое, чего не могли и предвидеть .

Остается побывать в замке Хохберг .

ЗАМОК, ОТКУДА ВСЕ НАЧАЛОСЬ

Снова мчимся по автобану, ночуем под Штутгартом, в местечке Бернхаузен, в крошечной гостинице «Шванен» («Лебеди»), каких в Западной Германии множество, — три окошечка по фасаду, старые деревянные кровати в крошечных номерах, старые гравюрки в старинных рамках.. .

С утра продолжаем путь .

Предки барона Хюгеля выбрали славное место: судоходный Неккар, зеленые луга, дали, живописные городки и селения. Местечко Хохберг раскинулось на высоком холме. Над ним поднимаются башни древнего замка .

Ищем оберлерера Штренга. Из школы идем в приватный дом, оттуда — в другой. Нашли .

Оберлерер дает урок музыки шестилетнему мальчугану. Узнав, зачем мы приехали, предлагает ребенку играть упражнения, покуда он не вернется, гладит его по головке и ведет нас туда, где жила Верещагина .

Он отслужил свой век, старый замок! В год, когда распродавалось имущество, окончилась в нем прежняя жизнь .

Его разделили на квартирки и комнаты. Новые жильцы привезли с собой новые вещи! И только в проходных помещениях можно увидеть остатки былого: на подоконнике — мраморный бюст военного в немецких орденах, который никто не купил; на стене — старинную фарфоровую тарелку, под лестницей — выцветшую гравюру.. .

Много картин с аукциона приобрел владелец соседней виллы, господин Хоршер. Учитель ведет нас на виллу. Предупреждает: управляющий покажет нам только те вещи, которые висят на лестнице и украшают холл виллы. Самое ценное заперто в комнатах. Как знать: может быть, туда и попало случайно какое нибудь полотно Лермонтова?

Управляющий объясняет, что его хозяин живет в Испании, сюда приезжает раз в году, в день рождения покойной матери .

— Если прибудете двадцатого июля утром, вы сможете увидеть его и попасть в его комнаты. Писать ему надо в Мадрид, в ресторан Хоршера, самому господину Хоршеру .

Выходим. Выясняется, что господин Штренг пишет историю замка и населенного пункта Хохберг, изучил родословия, собрал обширный исторический материал, снимки со старых портретов. Если у нас есть время, он бы хотел отвести нас к себе — он живет отсюда в нескольких километрах .

...Сидим, попиваем рейнское вино, я проглядываю переписанные на машинке главы «Истории», посвященные Верещагиной Хюгель, вношу какую то незначительную поправку .

В свою очередь получаю несколько уточнений относительно Верещагиной и ее немецкой родни .

Господин Штренг достает каталог вещей, продававшихся в замке Хохберг. В нем перечислены мебель, мрамор, ковры, фарфор... К сожалению, книги, картины, рисунки означены только суммарно, без указания названий и авторов. Господин Штренг готов согласиться со мной: вероятно, Верещагина получила в подарок от Лермонтова его роман «Герой нашего времени» и книгу стихов. А раз так, на них были надписи. В этом случае книги могли уйти прежде, чем на аукцион приехал профессор Винклер. Фирма, которая проводила аукцион, была в Штутгарте: это «Кунстаукционхауз» Пауля Хартмана. Каталог выпущен им. Но, кажется, эта фирма во время войны закрылась. Однако если в Штутгарте позвонить в аукционаты, то можно будет узнать, кто стал преемником Хартмана.. .

— Я думаю, вам придется приехать в ФРГ еще раз, — обращается ко мне Иванов .

— Если хотите, можете поручить это нам, — предлагает Кишилов .

— До скорой встречи! — говорит Биллем Штренг.— Желаю вам найти сокровища нашего замка все до единого!

История, начавшаяся в 1836 году, еще не окончена. За одним фактом открывается десять других. А раз так, будем надеяться, что верещагинские материалы еще не исчерпаны и мы еще вернемся в эти места .

ЧУДЕСА РАДИОТЕЛЕВИДЕНИЯ

НАХОДКА ОТ НАХОДКИ

Командировка в Западную Германию завершена. Лермонтовские материалы, полученные от профессора Винклера, привезены в Москву. Рисунки и картина поступили в Литературный музей, автографы, как условлено, — в Рукописное отделение Библиотеки имени В. И. Ленина .

Туда же переданы на хранение фото с автографов, которые принадлежат господину фон Кёнигу .

Мне предстоит сделать отчет о поездке — сперва в Министерстве культуры СССР, а потом и по телевидению .

...Сижу перед камерой в студии, поднимаю со столика лермонтовские реликвии одну за другой .

— Вот, — говорю, — акварельный автопортрет. Лермонтов изобразил себя в бурке, на фоне Кавказских гор. Это подлинник. До сих пор мы видели только копию .

Показал — отложил .

— А это — неизвестная картина Лермонтова. Арба спускается к реке, волов удерживает погонщик в островерхой грузинской шапке. А тут притаились горцы.. .

Показал — и убрал. Поднимаю портрет Верещагиной:

— Это фото со старинной литографии, на которой изображена Александра Михайловна Верещагина... Ей принадлежали все эти вещи, отыскавшиеся в Федеративной Германии. Фото подарил нам ее правнук — доктор фон Кёниг .

Показал и отложил в сторону .

Могу ли я знать, что происходит в это время в Москве, на Кутузовском проспекте, 11?

Нет, не могу, Почему?

Потому что мне телезрителей не показывают .

Между тем на Кутузовском разыгрывается напряженная сцена .

Сидящая у телевизора восемнадцатилетняя художница Наталья Константиновна Комова вскакивает, хватает телефонную трубку, звонит своей бабушке Инне Николаевне Солнцевой, по мужу Полянкер. Бабушка живет в другом районе Москвы .

— Ты телевизор смотришь?

— Смотрю .

— Фотографию видела?

— Видела .

— Так ведь это портрет совершенно такой же, как тот, что висит в твоей комнате!

— Да, я тоже удивляюсь, такой же!

— Ну, так я тебя поздравляю: это не твоя бабушка, а Александра Михайловна Верещагина .

А ты откуда ее взяла, литографию?

— Я вынула ее из альбома .

— Какого альбома?

— Нашего, старого.. .

— А где этот старый альбом?

— Господи! Что же ты у меня спрашиваешь, когда он у вас, на Кутузовском! За зеркалом посмотри .

Девушка бросается к зеркалу и достает огромный альбом 30 х годов прошлого века .

Начинает листать и.. .

Обнаруживает карандашный рисунок с подписью:

«М. Лермонтов» — неизвестный портрет какой то молодой женщины .

На другой день Наталья Комова и брат, постарше ее, скульптор Олег Константинович Комов, приезжают ко мне домой с альбомом и окантованной литографией, изображающей Верещагину. Невольная ошибка Инны Николаевны Солнцевой разъясняется .

Ее появление на свет вызвало трагические последствия — мать умерла. Услышав об этом, отец новорожденной застрелился. Инна Николаевна воспитывалась без родителей. Ей было известно, что бабушка, мать ее матери, родом из Франции. И, увидев в альбоме старинную литографию с пометой «Paris», она окантовала и повесила на стену. Теперь уже ясно — это не бабушка, не француженка, а Верещагина Хюгель. Но Инна Николаевна привыкла видеть это изображение и расставаться с портретом не хочет. Дело ее!

Интересуюсь, нет ли чего нибудь за окантовкой, на обороте .

— Бабушка говорит, что нет, — отвечает Наташа Комова.— Но она давно не смотрела .

Надо расколупать.. .

Повезли литографию «колупать» в Музей Пушкина .

Надписей нет .

Не менее интересен альбом, из которого вынута литография: стихи Пушкина, Веневитинова, Ростопчиной, Бенедиктова, французских поэтов: Ламартина, Гюго, Барбье.. .

Списано чьей то неизвестной рукою из книг. Но больше всего в этом альбоме Лермонтова .

Есть рисунок с подписью Шан Гирея, троюродного брата поэта, того самого, которого в 1838 году Лермонтов «таскает» за собою, по словам матери Верещагиной. На рисунке проставлен год: «1838». Кстати, и портрет Верещагиной тоже 1838 года. Видимо, этого времени и альбом .

Чей?

Это пока неизвестно. Надо установить .

На одном из листов имеется запись:

Я буду любить вечно, Буду помнить сердечно .

А... (подпись неясная)

А Строчкой ниже — очень размашисто:

Очень нужно. Мария Ловейко .

Прочитав эту отповедь, обиженный обожатель взял перо и вставил отрицательные частицы «не». Получилось;

Я не буду любить вечно, Не буду помнить сердечно .

И снова почерком Марии Ловейко приписано:

Да мне все равно, будете ли вы меня любить или нет .

В чужом альбоме никто не посмел бы заниматься такими писаниями. Очевидно, альбом и принадлежал этой Марии Ловейко .

Кто же она такая?

В одном из писем матери Верещагиной, посланном в Штутгарт из Петербурга в 1838 году, упоминается имя Ловейко и ласково: Машенька. Эта девушка живет у Столыпиных, которые переехали в Петербург. Комовы, со своей стороны, узнали, что Мария Ловейко — бабушка Инны Николаевны Солнцевой по отцу, жена владимирского помещика Ивана Солнцева. Им самим приходится прапрабабкой. Итак, альбом прапрабабки. Комовы просят меня распорядиться им по своему усмотрению .

Я «усмотрел», что его хочет хранить музей села Лермонтове Пензенской области. Там он теперь и находится. И люди подолгу рассматривают этот рисунок, исполненный лермонтовской рукой .

ЕЩЕ ДВА

Но телевизоры не только в Москве; В Ленинграде передачу тоже смотрели.. .

Впрочем, прежде чем рассказать про главное, придется сказать и про то, что для дела совершенно не нужно. Как ни странно, но без этого ничего не получится!

Вскоре после той передачи по телевидению я собрался уезжать в Киев. Но перед этим должен был на один день слетать в Грузию .

В Москве, спускаясь по лестнице из квартиры, в которой живу, я запустил руку в распределитель для писем (он стоит на втором этаже, на площадке), сунул письма в карман и помчался во Внуково. Вечером выступал в Тбилиси, на другой день приезжаю в тбилисский аэропорт, чтобы отправиться в Киев .

Объявление: вылет откладывается .

Новое объявление: самолет, следующий рейсом Тбилиси — Ленинград, в Киеве посадку делать не будет. Пассажиров, купивших билеты до Ленинграда, просят пройти на посадку .

А я как же?

Протиснулся в кабинет к начальству. Узнал: сегодня я в Киев не попаду — нет погоды. А завтра — нет самолета. Может быть, послезавтра.. .

— Что же мне делать?

— Летите до Ленинграда. Попросите: вас перекинут оттуда на турбовинтовом или на обычном. А «ТУ» Киев не принимает давно .

. Покупаю билет, лечу... Записная книжка с ленинградскими телефонами осталась в Москве. Попаду ли я завтра в Киев, не знаю. В тоске засовываю руку в карман, вытащил нераспечатанные конверты. Разрезаю: одно письмо ленинградское. Пишет научный сотрудник

Института физиологии Академии наук СССР Антонина Николаевна Знаменская:

«Когда вы снова попадете в наш город, приезжайте на Васильевский остров, Средний проспект, дом № 30, кв. 4. Хочу передать Вам альбом, в котором нашла стихотворения Лермонтова...»

Радоваться рано. Может быть, это «Бородино», переписанное рукой гимназиста. Но воображение уже заработало, и верится, что это — увлекательная находка. Звоню из гостиницы, от швейцара .

— Довольно поздно уже, — отвечает приветливый голос.— Но если вы улетаете утром, то приезжайте, я жду.. .

Приехал. Альбом в коричневом сафьяновом переплете с золотыми цифрами «1839» .

Золотой обрез. Английская плотная бумага. Стихи, вписанные поэтами Вяземским, Ростопчиной, стихи Александра Карамзина и.. .

Лермонтов! Два стихотворения! Его рукой! Одно — известное: «Любовь мертвеца» .

Другое — известное лишь отчасти:

–  –  –

Сейчас этот альбом в Пушкинском доме Академии наук СССР. История у него преинтересная. Принадлежал он, как удалось выяснить, молодой Марии Бартеневой, сестре замечательной русской певицы Прасковьи Бартеневой: Лермонтов встречался с ними в салоне Карамзиных. В 1917 году этот альбом принес продавать в антикварный магазин Дациаро на Невском проспекте господин, не назвавший своего имени, и купила альбом Александра Нико лаевна Малиновская. За ее племянника впоследствии вышла замуж Антонина Николаевна Знаменская. Но до того как он попал в руки Знаменской, его пришлось спасать из Воронежа в 1942 году.. .

Нет, телевидение — это просто какая то «золотая рыбка». И не просишь — желание сбывается. А уж если обратиться к телезрителям с просьбой!. .

ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ СОВЕТОВ

Павел Александрович Висковатов, который первым начал собирать материалы о Лермонтове и написал его первую биографию, многое собранное держал у себя. Что касается материалов, не принадлежавших ему, он вернул их по принадлежности, но как будто не все. То и дело в его книге встречаются примечания: «В настоящее время находится у меня», «Не премину передать в Императорскую Публичную библиотеку...» .

Но не передал. И где находится это теперь, неизвестно .

В 70—80 х годах Висковатов еще встречал многих из современников Лермонтова, расспрашивал их про поэта, записывал... Но в книге своей имен он не называет, а чаще как то неопределенно сообщает: «рассказывали нам...», «достоверно известно», «как довелось услышать...», «много называли и называют имен...». Но кто называл? Кого называли? Кто рассказывал? От кого довелось услышать?

Про это — ни слова .

Отчасти это понятно: в то время были живы родственники тех лиц, о которых шла речь .

Кроме того, приходилось писать неопределенно из предосторожности политической. Между тем если б мы располагали архивом Павла Александровича Висковатова, то могли бы уточнить очень многое. Но, как нарочно, я ни разу не встретил страницы, писанной почерком Висковатова, если не считать копий лермонтовских стихотворений и помет ученого на лермон товских рукописях и рисунках .

Поэтому спрашивать в архивах, куда я входил впервые, нет ли там хотя бы листочка, писанного висковатовскою рукою, стало для меня правилом .

Архив его я найти уже не надеялся. Он читал лекции по истории русской литературы в Дерпте (это город Тарту в Эстонии). До 1940 года архив никто не искал: Эстония находилась за пределами Советского государства. Когда же после войны я занялся этим делом, оказалось, что, прослужив в Дерпте свои двадцать пять лет, Висковатов переехал в столицу, стал директором одной из петербургских гимназий и умер в Петербурге в 1905 году. И архив его нужно было искать в Ленинграде, где до блокады жила его дочь, Павла Павловна. После войны это оказалось делом уже невозможным .

И вот— это было в 1948 году — в Ленинграде. Я занимаюсь в Пушкинском доме, в Рукописном отделе. На стол тихонько кладется какая то папка. Раскрыл — листы, писанные рукой Висковатова. Довольно много листов: подготовительный материал к биографии Лермонтова. И в записях упоминаются даты, когда Висковатов слушал рассказы о Лермонтове людей, его знавших, и самые имена этих людей .

Спрашиваю у сотрудницы .

— Откуда это взялось?

— Это дар .

— От кого?

— Даритель не пожелал назвать имени .

— Но мне нужно знать это имя!

— Спросите у Льва Борисовича .

А надо сказать, что Рукописным отделом заведовал тогда известный пушкинист Лев Борисович Модзалевский, сын пушкиниста старшего поколения — Бориса Львовича Модзалевского, о котором вы уже знаете .

Я—в кабинет:

— Лева, откуда это взялось?

— Я положил .

— Ты?

— Да, это история долгая... Сестра моего отца была замужем за племянником Висковатова — Василием Васильевичем. Архив цел. И перешел к этому Василию Васильевичу. Его фамилия тоже Висковатов. Я сам стремлюсь добраться до этих бумаг, но мне это сложно из за родства .

Между прочим, «твой» Висковатов взял на время из архива Академии наук массу неопубликованных документов, в том числе ломоносовские бумаги, и умер, не вернув их. И Василий Васильевич не отдавал .

— Кто этот Василий Васильевич? Где он живет?

— Да он уже умер — не то в тридцать шестом, не то в тридцать седьмом году. Жил в Москве. Был художником.. .

— А у кого хранились бумаги Павла Александровича, дяди? У Василия Васильевича?

— У Василия Васильевича были лермонтовские рисунки и какие то рукописи лермонтовские, я думаю — копии... Архив сохранился. И я знаю примерно, где он находится .

Должен обязательно его разыскать. Хочешь — вместе? Тебе, москвичу, это проще, чем мне .

Если можешь, приходи ко мне вечером. Расскажу тебе все подробно.. .

— Я сегодня уезжаю в Москву... — Ну, тогда до Москвы отложим. Я послезавтра еду туда, могу прийти к тебе, и мы решим, как нам действовать .

На том и расстались .

Через несколько дней я узнал, что, переходя по мосткам из одного вагона «Стрелы» в другой, Модзалевский погиб. Вместе с ним исчезла тайна архива .

Я начал искать один. Четырнадцать лет искал без всякого результата. Ни загсы, ни кладбища, ни адресный стол ничего не открыли. Ходил в Союз художников, во «Всекохудожник»

— нет, не было у них Висковатова! Кого только не спрашивал про Василия Васильевича! Кого только не мучил!

Несколько лет назад решил я рассказать про Василия Васильевича по телевидению. А рассказав, попросил зрителей записать телефон студии или адрес и сообщить, кто что знает.

К концу передачи дежурная передала список:

«Двадцать шесть человек звонили, хотят вам что то сказать!»

Через два дня я знал о Василии Васильевиче Висковатове больше, чем собирался узнать .

Он родился в 1875 году. Служил в Петрограде, в Государственном банке. В 1918 году вместе с Госбанком был эвакуирован в Москву. Продолжал работать на прежнем месте. Жил в Рыбном переулке, дом 3, квартира 12. В свободное время делал макеты для промышленных выставок: в Союзе художников не состоял. Умер при трагических обстоятельствах в 1937 году .

Стал я набирать номера телефонов, которые записала дежурная, и узнавать имена людей, видевших В. В. Висковатова в последние годы жизни, имена его соседей, знакомых. Вместе с Висковатовым жил Филипп Яковлевич Яковлев с дочерью Ниной. Знаком был Василий Васильевич с педагогом Владимиром Ивановичем Григорьевым, с братом его Петром. Знала его москвичка Вера Алексеевна Маслова; очевидно, в родстве состоял Петр Александрович Висковатов, живший на станции Саблино Октябрьской железной дороги. Работнику домоуправления Алексею Игнатьевичу Ланцову были переданы ключи от комнаты Висковатова и принадлежавшие ему вещи. Есть сведения, что двое — мужчина и женщина — приходили и взяли какие то папки с бумагами .

Василию Васильевичу было бы сейчас много лет. Люди, с которыми он общался в то время, тоже принадлежали к числу не вполне молодых. С тех пор прошло много времени. Те умерли, другие уехали, иных не удалось разыскать. А ведь дело идет о Лермонтове!

И каковы были мои радость и огорчение, когда одна из родственниц Висковатова в разговоре по телефону сказала:

— Как жаль, что в ту пору, когда я приезжала в Москву и заходила к Василию Васильевичу, так была поглощена своими делами, что не заглянула в папку с рисунками Лермонтова! Ах, если б они только нашлись!

Они еще не нашлись. Но путь к этой находке наметился с помощью телевидения. Хотите еще примеры?

НЕОБЫКНОВЕННЫЙ МУЗЕЙ

В Москве, на Кропоткинской улице, в доме 12, разместился Государственный музей А. С .

Пушкина. Я говорю не о Музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина. Нет! О музее, посвященном поэту. Если у вас будет возможность там побывать — пойдите! Он не похож ни на один музей, какие мне приходилось видеть. Начнем с того, что судьба его необычна и увлекательна .

Решение о его открытии состоялось в 1957 году. Предоставлено ему было все — и помещение, и средства, и штаты. Не хватало одного — экспонатов: портретов Пушкина, его книг, рисунков, картин, иллюстраций, вещей. Все это сосредоточил в своих собраниях Всесоюзный музей А. С. Пушкина в Ленинграде. Поэтому некоторые работники предлагали разделить Всесоюзный музей пополам: пускай, дескать, часть останется ленинградцам, а другую возьмет Москва. Но музея, подобного Всесоюзному, не удостоился, кроме Пушкина, ни один из величайших писателей мира — ни Данте, ни Сервантес, ни Гёте, ни Байрон, ни Бальзак, я уж не говорю о Шекспире! Разрушить такой музей невозможно! Что сказали бы вы, если бы речь пошла о разделении на части Третьяковской галереи или ленинградского Эрмитажа?

Всесоюзный музей А. С. Пушкина в Ленинграде решили не трогать. И тогда коллектив нового музея, московского, во главе с директором, редким энтузиастом, почитателем Пушкина и блистательным организатором — зовут его Александром Зиновьевичем Крейном, — ринулся на розыски материалов. Дело было нелегкое. В 1937 году, в дни, когда отмечалось 100 летие со дня гибели Пушкина, пушкинисты получили материалы из всех музеев страны. И все это было передано потом Всесоюзному музею А. С. Пушкина и увезено в Ленинград. Но оказалось, что можно еще раздобыть кое что — и вещи той эпохи, и книги, изображения друзей и знакомых поэта.. .

Периферийные музеи очень тогда помогли своему начинающему собрату. Но не мень шую помощь оказали жаркие почитатели Пушкина — их же в нашей стране легион! Узнав о том, что новый музей нуждается в экспонатах, они понесли и повезли кто что мог .

Один — первое издание пушкинского труда «История Пугачева», другой — старинный альманах «Северные цветы», где впервые было напечатано пушкинское стихотворение. Третий преподнес старинную чашку, тот — янтарную трубку. Бронзовую статуэтку. Старинный столик .

Книгу — такое издание было в библиотеке Пушкина. Недавно умерший профессор — нейрохирург А. А. Арендт подарил музею ящик для медицинских инструментов, с которыми приезжал к раненому Пушкину его прадед, лейб медик Н. Ф. Арендт .

Вдова известного терапевта профессора Д. М. Российского — огромное собрание старинных портретов в гравюрах и литографиях. Около тысячи предметов преподнес музею коллекционер Я. Г. Зак. Другой коллекционер, Ф. Е. Вишневский, обойдя знакомых и комиссионные магазины, достал множество редчайших вещей, дополнив это ценнейшими экспонатами из собственного собрания. От студента Университета дружбы народов имени Лумумбы поступили сочинения Пушкина в переводе на арабский язык, от бывшего разведчика — фотография села Михайловского, снятая через линию фронта. Актер В. С. Якут предоставил в постоянное пользование портрет поэта в трехлетнем возрасте. Этот подлинный, неизвест ный портрет хранился в семье врача М. Я. Мудрова, лечившего родителей Пушкина, и правнучкой был подарен Якуту .

Посмотрели бы вы, как использовал музей эти сокровища! Уголок, посвященный детству поэта, похож на театральную выгородку. Столик, свечи в старинном подсвечнике. Кресла, какие могли стоять в гостиной родителей Пушкина. На стене, оклеенной обоями XVIII века, — виды старой Москвы, полотно, писанное знаменитым Левицким: двоюродный дед поэта, наваринский герой Иван Абрамович Ганнибал. Вот где «заиграла» подаренная Якуту реликвия! В шкафу — книги, которые читал Пушкин подростком. Возле шкафа портреты друзей отца — Карамзина, Жуковского, Батюшкова, Дмитриева .

Ни в одном литературном музее не увидишь такого сочетания науки с искусством, такого умения оживлять атмосферу эпохи!

Другой уголок — старинный письменный стол. Он мог стоять в кабинете Онегина. А на нем работники музея разместили

–  –  –

И книги лежат и стоят, какие читал Онегин! И все это показано наглядно, талантливо, живо! Это только два уголка. А их множество. И во всех ощущаешь дух поэзии Пушкина, дух того времени. А сколько вечеров устраивает музей в этих залах и в специальном концертном зале! Здесь делают доклады прославленные ученые — доступ свободный! Выступают известные чтецы. И читают здесь не одного Пушкина: сюда приходят поэты со своими стихами и переводами. Школьники, самодеятельные чтецы. Коллектив музея страстно мечтает, чтобы дом Пушкина стал домом поэзии в самом широком значении слова. Он ищет самые разные формы общения с теми, кому дорога поэзия Пушкина, кому дорога культура. Устроили телевизионную передачу из залов музея. И... пошли на другой день москвичи — понесли в подарок старые альманахи, номера журналов, в которых впервые печатались творения Пушкина .

Письма пришли. Стали присылать вещи из других городов.. .

Повторили передачу. И снова подарки — знаки бесконечной любви к Пушкину и уважения к музею. Дарят такие сокровища, что невозможно даже исчислить!

Я думаю, имя Маргариты Владимировны Ямщиковой вы знаете? Она писала увлекательные детские книги и печатала их под псевдонимом Алтаев. Ее дочь, Людмила Ан дреевна Ямщикова Дмитриева, тоже посвятила себя детской литературе. Ее псевдоним — Арт .

Феличе .

Так вот, увидев однажды Музей А. С. Пушкина на телевизионном экране, Людмила Андреевна позвонила Александру Зиновьевичу Крейну и попросила принять от нее в дар музею книги и вещи, принадлежавшие ее матери, — вещи эпохи Пушкина. Ямщиковы связаны с псковской землей, в родстве со знакомцем Пушкина Федором Толстым, которого звали Американцем.. .

И сотрудники привезли от нее старинные игрушки, чернильницы, перовницы, табачницы, сумочки, вышивки, чашки, тарелки, чайник, графин, рецепт тех времен... Три чемодана вещей — сверстников Пушкина!

Подарок не меньшей ценности музей получил от окулиста Антонины Сергеевны Головиной, жившей под Москвою, в Калининграде. Она тоже видела передачу по телевидению и в 1967 году, умирая, завещала Пушкинскому музею коллекцию, которую собирала в продолжение всей своей жизни, — бытовые предметы первой половины прошлого века: хрусталь, бронзу, фарфор, бисерные вышивки, мебель.. .

Так от одного тянется нить к другому, особенно если в дело включается такой мощный инструмент для обнаружения еще неизвестных исторических материалов, как Центральное телевидение! Инструмент, способный и для другого, еще более важного — обнаруживать в телезрителях великое уважение к культуре и качества высокой души .

ВАГОН ИЗ САРАТОВА

После гибели Лермонтова все, что было при нем в Пятигорске, что оставалось в петербургской квартире и в пензенском имении Тарханы, — все его рукописи, картины, рисунки, книги и вещи, — решительно все осталось единственной наследнице и единственно близкому человеку — бабушке, Елизавете Алексеевне Арсеньевой .

Обливаясь слезами, она щедро дарила знакомым листки из его тетрадей, рисунки, картины «на память о Мише». Она немногим пережила своего гениального внука — всего на четыре года .

Наследство перешло к ее брату. Вещи Лермонтова, какие остались, сложили и увезли в Саратовскую губернию, в имение Лесная Неёловка. В этом имении Лермонтов в юные годы гостил, и, по преданию, там все это бережно сохранялось в той комнате, в которой он ночевал .

Сменялись эпохи, владельцы. Зловещее имя утеснителя крестьян министра Столыпина вызывало в народе ненависть. В 1905 году, когда крестьянские восстания прокатились по всей России, поднялись и неёловские крестьяне. И решили столыпинское имение спалить. Но, прослышав, что тут гостил когда то великий поэт, вошли в его комнату, вынесли вещи, зарыли в саду, а усадьбу сожгли .

В 1918 м, после Октябрьской революции, они вернулись сюда, вещи отрыли и передали в Саратовский губисполком. Губисполком погрузил вещи в вагон и послал в Москву, Луначарскому .

Тот вагон до Москвы не дошел. И вещи пропали. Дальше остается догадываться .

Может быть, вагон попал на Урал? По тем временам это было вполне возможно. Отчего я так думаю?

В 1919 году в Уфе, в остатках имущества, брошенного белогвардейцами, был найден набросанный карандашом пейзаж — домик на морском обрыве и подпись: «Рисовал М .

Лермонтов» .

Этот рисунок нашел некий И. Е. Бондаренко и в 1927 году переслал его в Ленинград, в Пушкинский дом, где он с тех пор и хранится. Остается сказать, что Лермонтов изобразил на рисунке морской пейзаж и тот домик, о котором рассказал в своей новелле «Тамань» .

Где найдена эта картинка — об этом написано на ее обороте. А вот первую половину истории — про поступок крестьян из Неёловки — рассказывала известный в Саратове библиотечный работник Дворецкова Клавдия Ивановна .

Давно мечтая восстановить маршрут саратовского вагона, я решил обратиться за помощью к радиослушателям .

Рассказал им эту историю и просил пособить — выяснить, кто такой Бондаренко .

В тот же вечер мне стало известно, кто прислал рисунок Лермонтова в Пушкинский дом .

Оказалось — Илья Евграфович Бондаренко, архитектор, в свое время служивший в Москве в частной опере Саввы Ивановича Мамонтова, замечательного русского мецената .

Бондаренко дружил с художником Константином Коровиным, с Л. В. Собиновым, с Ф. И .

Шаляпиным. И был связан с Уфой — занимался архитектурными реставрациями, в частности в 1927 году. Умер он после войны. Оставил записки, которые его родственник обещает найти .

И все — за один вечер!

На этом дело не стало. В поиски включалась Уфа — работники Башкирской республиканской библиотеки имени Н. К. Крупской и Художественного музея имени М. В .

Нестерова — Н. Н. Барсов и А. А. Алабужев. В «Известиях Уфимского губисполкома» за май 1920 года они отыскали статью, в которой говорится (вероятно, со слов И. Е. Бондаренко), что рисунок Лермонтова находился в «семейном старинном альбоме какой то семьи Петровых» .

Новое дело! Петровы — родственники поэта. Но до сих пор нам было известно, что они жили па Кавказе, в Ставрополе, где в 1837 году у них бывал Лермонтов, а потом в Костромской губернии, — там у них было имение. Стало быть, надо теперь решать не одну задачу, а две — как попал в Уфу и куда девался семейный альбом родных поэта Петровых? И куда девались лермонтовские вещи, хранившиеся у его родственников Столыпиных ив 1918 году отправленные из Саратова в Москву?

А всё — радиотелевидение!

ДАР МЕДИЦИНСКОЙ СЕСТРЫ

Не перечислить советов, указаний, подарков, какие шлют в своих письмах слушатели Всесоюзного радио. Да что «шлют»! Сами иной раз приезжают. И не с пустыми руками, а как Анна Сергеевна Немкова из Серпухова, что под Москвой .

Кто такая Немкова? В прошлом — сестра медицинская, ныне — пенсионерка .

Она приехала в Москву, чтобы передать в какой нибудь из музеев альбомчик с автографом Лермонтова. Не зная, куда пойти, обратилась на радио, в редакцию «Последних известий» .

Сотрудник редакции Юрий Гальперин позвонил мне. Я приехал .

Альбомчик картонный, с изъеденным кожаным корешком, маленький, какой можно было уложить в крошечную дамскую сумочку — ридикюль.

На одном из листков — две строки из стихотворения «Дума»:

И ненавидим мы, и любим мы случайно, Ничем не жертвуя ни злобе, ни любви .

Лерм.. .

Рука Лермонтова .

Стихотворение известное. Отличий от печатного текста нет. Кому принадлежал альбом?

Анна Сергеевна знает одно: альбом подарила ее бабушке княжна Оболенская .

— Какая княжна Оболенская?

— Знаю, — отвечает Анна Сергеевна, —их было две сестры, и у них было семейное горе. Жених старшей посватался к младшей. Тогда обе надели черные рясы и ушли в Кашинский монастырь. Игуменьей в монастыре была Мезенцева.. .

Не больно богатые сведения, но, чтоб добраться до начала истории, оказалось достаточно .

Как начал я выяснять — пошли имена поэтов и публицистов прошлого века. И кашинских монахинь. И нижегородских мастеровых. И убитого народовольцами шефа жандармов. И фрейлин. И кавалерственных дам. И московского сенатора — отца приятеля Лермонтова. И любимого друга поэта — Алексея Лопухина. И его сестры — Варвары Лопухиной, которую Лермонтов любил безнадежно.. .

Да, альбом принадлежал Оболенской — Варваре Сергеевне, с которой Лермонтов встречался в Москве, на Солянке, у однокашника своего, Андрея Оболенского.. .

Этот альбомчик я тоже передал в Пушкинский дом, где хранятся лермонтовские рукописи .

Вот что делает радио!

«Радио хорошо, — скажете вы.— Но чем же нас обогатил этот альбомчик? Ведь строчки из «Думы» мы знали» .

Знали!

Но он открыл нам еще один, пусть капиллярный, ход к Лермонтову .

Подтвердил, как популярно было уже тогда его имя. Как велика слава у современников .

Показал, что сам Лермонтов расценивал строки из «Думы» как афоризмы и вписывал их знакомым в альбомы .

Подарок Анны Сергеевны Немковой свидетельствует о большем. О том, что второе столетие люди из народа хранят реликвии, освященные прикосновением лермонтовской руки .

Что много еще можно найти документов о Лермонтове и вписанных в старинные альбомы лермонтовских стихов. И находить их не в государственных архивах, а на руках. Свидетельствует о том, какую помощь в изучении Лермонтова, в приумножении бессмертной славы его могут оказать такие прекрасные и бескорыстные люди, как медицинская сестра из города Серпухова .

Вот о чем говорит нам альбом! И какую помощь оказывает радиотелевидение!

СЕСТРЫ ХАУФ

Не так давно я получил письмо из редакции «Литературной газеты». Распечатав конверт, обнаружил внутри другой, оклеенный западногерманскими марками, со штемпелем «Штутгарт», адресованный через редакцию мне .

Вот что писала по русски корреспондентка, мне неизвестная .

«Уважаемый господин Ираклий Андроников, — начиналось это письмо.— Может быть, мое сообщение послужит хоть на малую пользу вашему делу — собиранию материалов о великом нашем поэте М. Ю. Лермонтове .

Года полтора тому назад я стала работать в новом бюро. Стала знакомиться с новыми коллегами. Рядом со мной за столом оказалась пожилая, маленькая, черненькая женщина, фройляйн Юлия Хауф. Она сразу же уловила мой иностранный акцент в немецком языке и спросила, кто я такая. Как всегда откровенно, я ответила, что я русская. «И во мне течет русская кровь, — заметила фройляйн Хауф.— Моя прабабка была русская. Ее звали Александра Вере щагина». Я так и привскочила на стуле, поверьте! Только накануне я прочла в одной из газет перепечатанную Вашу статью с сообщением о находках здесь, в Германии, в замках Вартхаузен, около Ульма, и в Хохберг, около Людвигсбурга, неизвестного доселе наследия Лермонтова! Я сейчас же рассказала фройляйн Хауф об этой статье и обо всем, что мне известно о Лермонтове .

На другой день фройляйн Хауф принесла на службу и показала мне акварельный портрет своей прабабки. Он в овальной позолоченной рамке размером приблизительно 20 х 12 см.

На обо ротной стороне есть надпись выцветшими чернилами:

«Александра Михайловна Верещагина, родилась тогда то и там то, венчалась с бароном Карлом фон Хюгель в русской посольской церкви в Париже тогда то...»

Фройляйн Хауф рассказала мне также, что у нее и ее младшей сестры Регины — обе они незамужние и живут вместе — сохранилось еще много вещей от прабабки. При Гитлере их преследовали как противников режима, хотя и пассивных. У них были состояние и дом — вилла в Штутгарте, которая является уменьшенной копией родового замка Вартхаузен. Сестры живут весьма небогато, прирабатывая — одна службой в бюро, другая, со сломанным бедром, шьет .

Я спрашиваю себя: кому достанутся в случае смерти сестер эти наследственные вещи, вывезенные Верещагиной из России? Продадут ли их с молотка за гроши или они вообще исчезнут бесследно, как исчезло уже без следа многое ценное, хранившееся в замке Хюгелей Хохберг?.. Вот что, многоуважаемый господин профессор Андроников, хотела я Вам сообщить» .

И подпись: немецкая фамилия и очень русские имя и отчество .

Некоторое время спустя мне снова представилась возможность посетить Западную Германию.

И я не удивлю вас, если скажу, что в первый же день по приезде в наше посольство в Бонне позвонил своей корреспондентке по ее штутгартскому телефону и услышал живой, взволнованный голос, чистую русскую речь, но уже с немецкими интонационными оборотами:

— Это вы, профессор Андроников? Да? Прошло много времени, и я уже не надеялась на ваш приезд, да? Как мы сможем увидеться, вы дадите ответ? Вы хотели бы побывать в Штутгарте? Я думаю, что мы сможем встретиться в воскресенье и я смогу повести вас к сестрам фройляйн Хауф. Они хотели бы познакомиться: я говорила о вас. Вы будете в машине? Да?. .

Мы условились встретиться с нею в Штутгарте перед ратушей, мы —это сотрудница московского журнала «Иностранная литература» Лидия Александровна Сомова, с которой нам предстояли встречи с немецкими издателями и журналистами, секретарь советского посольства в Бонне Анатолий Иванович Грищенко вместе с женою и я .

Наша заочная знакомая — зовут ее Ольгой Николаевной — явилась минута в минуту .

Это немолодая, интересная дама, еще совсем недавно, я думаю, блистательной красоты. Очень интеллигентная, оживленная встречей... В 30 х годах она вышла замуж за немца и уехала с ним из России .

Она села в нашу машину и, объясняя дорогу, торопливо рассказывала о зданиях, об улицах, по которым мы проезжали, пока мы не повернули на узенькую гористую улочку Штеллинвег и не остановились возле калитки, ведущей в изящный коттедж .

Здесь сестры Хауф получили квартиру после воины .

Живут они... мало сказать — небогато. Фройляйн Юлия Хауф вынуждена работать в бюро, ибо пенсия ее составляет в месяц сумму чуть больше той, которую советский человек, командированный в ФРГ, получает па питание, но не на месяц, а на одни сутки. Фройляйн Юлия Хауф — скульптор реалистической школы, но уже давно не выставляет своих работ: это направление немодно .

В квартирке уютно и чисто. И скромно. Сестры очень радушные, доброжелательные, тонко интеллигентные женщины. По русски не говорят, но одну из них можно принять за русскую .

Беседа вьется вокруг Лермонтова, их прабабки Александры Михайловны Верещагиной, советских литературных музеев, советских читателей, советской литературы, Советской страны, предыдущей моей поездки в ФРГ и лермонтовских реликвий, полученных от профессора Винклера и барона доктора Кёнига .

— Я мог бы познакомиться с вами еще пять лет назад, — говорю я, обращаясь к фройляйн Юлии Хауф.— По мне никто не назвал тогда вашей фамилии .

Обе сестры улыбаются несколько смущенно и снисходительно .

— Наш прадед со стороны отца, — говорят они мне, — автор известных сказок, переведенных на многие языки. Это Вильгельм Хауф, которого у вас, как мы слышали, на зывают не Хауф, а Гауф. Он был воспитателем другого нашего прадеда, Карла фон Хюгеля, и, по преданию, для него и сочинял эти сказки. Но, хотя перед фамилией Хауф и не стоит частичка фон, его имя, по нашему, более знатно, нежели фон Хюгель .

Они полны воспоминаний о родителях, о бабушке Елизабет фон Кёниг, о родных .

Мы рассматриваем семейные альбомы: все фотографии подписаны и датированы. На стенах — виды замков Вартхаузен, Хохберг. Портрет Александры Михайловны Верещагиной в старости. На основании записных книжек бабушки они составили перечень всей русской родни Верещагиной, среди которой я нашел несколько мне неизвестных имен. Но главное — те портреты, о которых говорилось в письме. Ольга Николаевна торопит .

— Вот они!

В золоченой овальной рамке молодой круглолицый немец с серьезным лицом — муж Верещагиной барон фон Хюгель, — тот самый «Югельский барон», о котором, пародируя балладу о Смальгольмском бароне Вальтера Скотта в переводе Жуковского, Лермонтов в шутку писал:

До рассвета поднявшись, перо очинил Знаменитый Югельский барон .

И кусал он, и рвал, и писал, и строчил Письмецо к своей Сашеньке он.. .

В такой же золоченой овальной рамке под выпуклым стеклом старинный портрет — акварель с белилами на слоновой кости, в великолепной сохранности — Александра Михайловна Верещагина Хюгель: лицо миловидное, умное, выразительное. Вот она, чудесная женщина, верный друг Лермонтова, раньше других разгадавшая в нем великий талант, его заботливая советчица, тонкая ценительница его поэзии, знаток его нежной и трудной души!

Оба портрета сделаны, очевидно, сразу же после второго венчания в русской православной церкви в Париже — венчание по лютеранским законам происходило в Берлине. Значит, это 1837 год. Портретам по сто тридцать лет!

— Мы привыкли видеть их с детства, когда впервые стали подниматься в наших кроватках, — говорит фройляйн Юлия Хауф .

— Так мало осталось от прошлого! — продолжает фройляйн Регина.— Эти вещи нам бесконечно дороги .

«Они дороги, конечно, и в материальном своем выражении, — думаю я про себя. — Несколько сот долларов, наверное. Надо попросить разрешения сделать цветные фото. А о покупке можно будет повести переговоры потом, через посольство, когда я вернусь в Москву и, показав фотографии в Министерстве культуры, поговорю обо всем» .

— О, фотографии можно сделать цветные и очень хорошие! — заверяет меня фройляйн Юлия. — У нас есть знакомый фотограф. Он сделает очень точные копии. Только.. .

— Фотография потребует денег, — подсказывает наша посредница.—Это довольно дорого! Сколько? — обращается она к сестрам .

— О, наверное, семьдесят марок. Огромная сумма! Но... Я выкладываю нужную сумму .

— Фотограф вернет все, до последнего пфеннига, сверх тарифа, — заверяет нас фройляйн Хауф.— Но, может быть, он должен выписать счет?. .

— Да, счет нужен .

— Как неудачно! В воскресенье его ателье закрыто. Счет может быть выписан только завтра. Вам придется заехать снова .

— Вы не хотели бы купить эти портреты? Разве нет? — спрашивает Ольга Николаевна, наша посредница.— Я могу поговорить с ними .

— Не надо, — отвечаю я ей, — Я обойдусь пока фотографиями, а позже решим .

— Я могу намекнуть! Это же будет лучше, чем фотографии .

— Надо подумать, — уклончиво отвечаю я eй. На следующий день мы снова встречаемся в прежнем составе в уютной комнатке гостеприимных сестер. Ольга Николаевна тоже здесь — на диванчике, на своем месте. Фотографии готовы. Выполнены отлично. И вставлены в такие же точно рамки. Я готовлюсь принять... Фройляйн Юлия откладывает их .

— Нет, — говорит она.— Мы раздумали. И совсем на другую тему:

— Вчера был незабываемый вечер!

— Мы ведь так мало видим людей, — добавляет фройляйн Регина .

— Четыре часа увлекательнейшей беседы. Столько интересного рассказала нам фрау Сомова. Она пояснила нам многое, о чем мы не знали. И господин Грищенко с его милой женой так были с нами любезны. И ваши рассказы, господин профессор, о Лермонтове, о нашей прабабке, о Москве того времени. И о современной столице .

— О! Мы находимся под большим впечатлением! — вторит сестра .

— Ольга Николаевна намекнула нам, что вы можете приобрести портреты, которые вам так понравились. Нас это очень смутило.. .

Как назначить цену за то, что так дорого сердцу и памяти? Нет, есть вещи, за которые нельзя получать деньги. Это совесть. И то, что особенно дорого душе. Но мысль о том, что мы назначим цену, а она покажется вам слишком высокой и вы вынуждены будете назвать более скромную сумму и это смутит вас, опасение, что мы поставим вас в неловкое положение в благодарность за этот прекрасный вечер, окончательно убедили нас, что мы не должны продавать эти вещи! Мы дарим их вам! Передаем для Лермонтовского музея, который должен открыться в Москве, в доме, где Лермонтов так часто беседовал с нашей прабабкой. Вы говорили вчера, что в музее эти портреты будут видеть тысячи глаз, а мы — только две пожилых женщины. После нас это никому не будет ни интересно, ни дорого. Вы столько знаете про Верещагину, сколько даже мы не знаем о ней .

В вашей стране столько сделано для того, чтобы она заняла свое место в биографии Лермонтова, что ей, по существу, обеспечена ныне бессмертная жизнь. Пусть она вернется в Россию, откуда уехала сто тридцать лет назад. И пусть с ней отправится тот, ради кого она покинула Москву и друзей, потому что слишком любила. Конечно, нам грустно будет без этих портретов. Мы к ним так привыкли. Но мы оставим себе фотографии, а оригиналы вы увезете с собой. Не предлагайте нам денег, не нужно... Когда вы будете в Москве отдавать эти портреты в музей, скажите, что две обыкновенные немецкие женщины просят принять их в знак того, чтобы не было споров между нашими народами. И не было разногласий между нашими государствами. Возьмите!

— Как я завидую ей, — сказала Ольга Николаевна, улыбаясь, но взволнованная до глубины души .

— Завидуете? Кому?

— Верещагиной!

С благодарностью взял я эти золотые портреты и положил в свой портфель, впервые возымев к нему глубокое уважение .

— Счастливого пути этим картинкам, — с улыбкой говорили нам сестры Хауф, прощаясь .

В Бонне я показал подарок послу Семену Константиновичу Царапкину .

— Попросите Константина Александровича Федина, как главу Союза писателей, — посоветовал он мне, — и Екатерину Алексеевну Фурцеву попросите — обратиться с письмами к сестрам Хауф. Вы перешлете их нам, а мы отправим в Штутгарт кого нибудь из наших сотрудников, который им эти письма вручит в присутствии официальных лиц или даже, может быть, прессы. Надо оказать уважение: хорошие женщины!

По приезде в Москву, прежде чем отнести портреты в Литературный музей с условием о передаче их со временем в Музей Лермонтова, я записался на прием к министру культуры СССР .

— Разумеется, мы отправим письмо, — сказала Екатерина Алексеевна Фурцева, выслушав эту историю и очень довольная.— Но этого мало. Раз уж они отказались от денег, надо послать им подарков — побольше, поинтереснее!. .

Чтобы выразить им признательность за щедрое приношение, за добрые чувства, которые они проявили по отношению к нашей стране. И Федина попросите подписать письмо с благодарностью. И не откладывать эту посылку надолго, — говорила она, обращаясь к одному из своих помощников.— Надо послать сейчас же, с группой Большого театра, которая едет на днях!

...Пакет Министерства культуры и оба письма получены в Бонне, отправлены в Штутгарт и вручены .

Об этом пишет мне славный и умный Анатолий Иванович Грищенко, вспоминая наше совместное путешествие в Штутгарт и знакомство с сестрами Хауф .

В те дни обстановка в ФРГ была напряженная. На улицах некоторых городов мы встречали бойких субъектов, которые совали нам в руки предвыборные листовки, призывавшие голосовать за неофашистскую партию. Далее обстановка стала еще сложнее. Но затем произошли важ ные изменения: к руководству в Федеративной республике пришли реальные люди. Явились возможности для заключения договора с нашей страной, для укрепления мира в Европе. Нет, сестры Хауф в этой стране не одни. Есть и другие — благородные и прогрессивные люди .

ЗАКОЛДОВАННОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

ПУТЕШЕСТВИЕ НАЧИНАЕТСЯ

В редакцию Всесоюзного радио пришло письмо. Казалось бы — дело обыкновенное. Но это письмо принадлежало к числу необычных :

«Я прослушал рассказ о том, как ученый отыскивал девушку, которой Лермонтов посвятил стихотворение. Очень похожее на это есть у меня. Оно озаглавлено «Mon Dieu» и подписано — Лермонтов... Вот оно.. .

–  –  –

Первая строчка показалась отдаленно знакомой.

Но дальше в письме шли еще восемь строф интереснейшего стихотворения, которого я в жизни никогда не читал:

–  –  –

В конце письма были указаны адрес и фамилия отправителя: Верховка, Барского района, Винницкой области. Учитель Кушта П. А .

Мне передали это письмо с пачкою других, пришедших в ответ на радиопередачу. Я прочел его, вернувшись домой, во втором часу ночи. А в девять часов утра уже летел на Украину. Стояло жаркое лето, всё стремилось на юг, билет я достал просто чудом .

Разумеется, можно было потерпеть к вылететь, скажем, через неделю. Но я не один .

Есть и другие. Жена отказывалась меня понимать: «Как ты можешь оставаться в неведении? Я — не могу!» Да мне и самому не терпелось знать: да или нет? И я полетел .

Полтора часа комфортабельного безделья, и самолет опустился под Киевом, на аэродроме Борисполь. Схватив такси, я помчался сквозь Киев в Жуляны — оттуда идут самолеты на Винницу .

И опоздал! Конечно, надо было еще из Москвы созвониться с Союзом писателей Украины, попросить позаботиться о билете. А теперь... Сегодня самолетов на Винницу больше не будет .

На завтра — нет билетов. На поезд опоздал тоже.. .

Стал я вздыхать у окошечка кассы, рассказал про альбом... Послали к диспетчеру. Стал у него вздыхать, ему рассказал.. .

Через четверть часа услышал вызов по радио: мне предлагалось приобрести билет и выходить на посадку .

Выхожу — четырехместный самолетик, который называют «воздушным такси». Я вскарабкался на сиденье, рядом со мною сел летчик, надвинул прозрачный колпак, самолетик взревел, разбежался и взмыл. Тут я понял, что до этой минуты летал не на тех самолетах .

Спору нет: летать на наших лайнерах — наслаждение. Можно откинуться, пососать карамель, позавтракать, подремать. Но в круглое окошечко видишь немного, чаще всего застылые облачные сугробы. А тут!.. Со всех сторон окружает тебя сверкающее пространство!

А когда, разворачиваясь, самолетик над самым Киевом лег на крыло, я почувствовал себя как Демон над горами Кавказа! Единственно тревожила красная кнопка перед глазами: «Пожар» .

— Разве бывают пожары? — прокричал я в грохоте самолета .

— Сядем! — прокричал летчик.— А взорвется — не успеем подумать! Так что не бойтесь!

Через сорок минут пошли на посадку — прямо на стадо, которое, закрутив хвосты, расскочилось. Самолет попрыгал, остановился и, только я из него вылез, — исчез .

Я поплелся к аэропорту. Кто то заносил ногу на мотороллер. Не видя другого транспорта, я попросился пустить на багажник, поставил чемоданчик перед собой. И мы помчались быстрее, чем тот самолет. На повороте я чуть не вылетел и схватился за моего возницу .

Он крикнул:

— Будешь хвататься — будешь больше платить!

Нет, я изо всей силы вдавливал мой чемодан в его поясницу!

Примчались в город. Осадили перед зданием областного комитета партии.

Спуская меня с мотороллера, мой благодетель сказал:

— Это я пошутил, что больше платить. Можете совсем не давать, как хотите.. .

ТОВАРИЩ П. И. ВОРОНОВСКИЙ ПУГАЕТ СЕБЯИ МЕНЯ

Очень быстро я поставил Винницкий облисполком в известность, что в Барском районе отыскалось новое стихотворение Лермонтова, и просил машину, чтобы добраться до Бара и до Верховки .

Мне пояснили, что туда более ста километров, идет уборочная, машины в разгоне; может быть, придется несколько обождать. Но я как то ловко сумел намекнуть, что в других областях лермонтовские автографы уже находились, а в Винницкой еще ни разу не находились. Так что Винница в некотором смысле как бы «недовыполнила план по автографам» .

Посмеялись. Решили отдать меня в руки областного радиокомитета: «Раз письмо пришло на радио — радио и помочь должно» .

Вскоре к подъезду подкатил «газик». В нем нашел я поэта Анатолия Бортняка, заведующего литературным вещанием, и Женю Щура—водителя. Ребята живые, культурные, милые. Хорошо было с ними. И путешествие вышло на славу. Еще бы: окрестность какая! За каждым поворотом дороги — новая красота, приветливая, волнующая совершенством линий набегающих друг на друга холмов и какой то задушевной певучестью, скромностью. И август стоит украинский, долгий и светлый вечер!.. Зато дорога мостилась, верно, еще при Чичикове .

И, как написал бы Гоголь, бокам нашего героя досталось порядочно, и он уже начинал ворчать .

До Бара добрались — солнце село. Встречены были редактором местного радиовещания товарищем Вороновским П. И., человеком немолодым, обстоятельным. Впоследствии он еще более усилил приятность нашего путешествия, но вначале меня напугал .

— Нам тут позвонили из Винницы, — сказал он негромко.— Предупредили, что вас интересует учитель Кушта П. А. Мы подняли ведомости отдела народного образования — нет такого в Верховке. Вас разыграли. Есть Кушта — ребенок, пошел в первый класс. А учителя Кушты нет. Так что делайте вывод!

— Ребенок тут ни при чем, — сказал я.— Письмо — со стихами Лермонтова, стихи — с французским заглавием. Писал человек пожилой, что, кстати, и по почерку видно .

— Если не затруднит, — сказал товарищ П. И. Вороновский, — разрешите взглянуть.. .

Так и есть: рука дитячча, нетвердая. И пишет? Ребенок! «Виддилу литературных информации» .

Учитель должен знать, что по русски надо сказать: «отделу» .

— А все таки, — говорю я, — старик .

— Нет, — говорит он, — ребенок .

Тем временем мы уже мчимся по степной дороге в Верховку. Темнеет. Отчетливо проступила луна. Степь окинулась серебристо лиловым светом .

Вскочили в Верховку. Осадили «газик» у сельсовета. Посылаем вопрос:

— Есть у вас в Верховке учитель Кушта П. А.?

— Нет учителя Кушты П. А .

— А какой либо есть у вас Кушта П. А.?

— Есть пенсионер Кушта П. А. До пенсии был учитель. Не в ту ведомость заглянули:

надо бы в ведомость райсобеса — отдела социального обеспечения .

РАЗГОВАРИВАЕМ, СИДЯ ПОД, ЯБЛОНЕЙ

Поехали к Куште. Остановились возле его плетня, у калитки. Луна стояла уже высоко над садами и хатами. Кушта давно уже спал. Его разбудили. В высокой соломенной шляпе он вышел к нам под лунную яблоню .

— Вы сообщили в Москву, в редакцию радио, стихотворение Лермонтова, — извиняясь, говорю я ему.— Нельзя ли мне посмотреть альбом, где это стихотворение?

— Его нет у меня .

— А откуда же стихотворение, простите?

— Из альбумчика. Только он был не мой. Я его возвернул хозяйке .

— Откуда же текст, который вы нам прислали?

— Он был у меня на листочке списан. Только тот листочек пропал ще при Петлюре .

— За столько лет, — говорю я, стараясь скрыть разочарование и мысленно браня себя за опрометчивый вылет, — за целых полвека текст в памяти мог претерпеть изменения... Вряд ли это может быть то, что вы читали в альбоме. Скорей — приблизительный текст.. .

— Да нет, у меня память хорошая, — степенно говорит Павел Алексеевич Кушта.— Я помню точно. Правда, признаюсь, я две строфы позабыл. Я и писать их не стал. А за другие строчки ручаюсь... Спросите меня Шевченка стихи или Пушкина... Я их ребенком учил, а и теперь скажу без ошибки. Что ж вы думаете — я только с печатного помню? Я и с писаного так же хорошо помню .

Не возразишь — убедительно .

— А кому принадлежал тот альбом? — спрашиваю .

— Соболевской Анне Андреевне.. .

И Кушта обстоятельно объясняет. До революции в Верховке служил агроном Игнатий Балтазарович Соболевский. Поляк. Жена у него была украинка — Анна Андреевна Подольская .

Ее сестра работала в Одессе зубным врачом. По словам Павла Алексеевича Кушты, Анна Андреевна «была хороша, как у Рафаэля Мадонна». Детей Соболевских звали Еленой, Казимиром и Антониной — Антосей. Сам Павел Алексеевич, окончив учительскую семинарию в Коростышеве, вернулся в Верховку преподавать. Соболевские пригласили его репетитором к детям. Антосю Кушта отличал более всех: старательная, красивая, стройненькая, умная, похожа на мать .

Однажды Анна Андреевна показала Куште старинный альбомчик. В нем учителю понравилось стихотворение «Mon Dieu» («Мой бог»). Он списал его на листок — альбомчик вернул .

— Кому, — спрашиваю, — принадлежало имение?

— Бибиковой, помещице .

Это сведение показалось мне интересным. Бибиковы состояли с Лермонтовым в родстве .

У одного из Бибиковых хранился лермонтовский альбом со стихами, которые так и остались нам неизвестными — пропали вместе с альбомом .

Спрашиваю:

— Может быть, это Бибиковых альбом?

— Нет, — задумчиво качает головой Кушта.— Не думаю. Я Бибикову, помещицу, знал .

Бибочкой ее звали. Невзрачная была, пигалица, можно сказать. А Соболевская Анна Андреевна — как у Рафаэля Мадонна. Она, как передавала альбом, говорит мне: «Вот, погляди, учитель Павел Алексеевич, какой у меня есть старинный альбумчик». Эти слова не забывают .

Ну, ему видней, чей альбом! Стало быть, Соболевских!

— А куда девались они?

Идет украинская ночь. Идет разговор потихоньку .

— В тысяча девятьсот шестнадцатом году, — рассказывает Кушта не торопясь, — Соболевские купили участок земли тут же, на Винничине, в Могилев Подольском уезде. Из Верховки уехали. Жили они от Могилева Подольского к югу двенадцать верст... Название села... вроде... Садки.. .

— Садова! — подсказывает кто то из моих спутников .

— Нет, не Садова... Садова — двенадцать верст к северу. А это — на юг .

Во время гражданской войны Павел Алексеевич встретил в Могилеве Подольском Антосю. Он пульвзводом командовал, а она служила в военкомате. И все. Больше не знает.. .

Старик провожает нас. Сняв шляпу, дожидается, покуда мы сядем в машину. На чесучовом его пиджаке фестоны лунного света .

ПРОДОЛЖАЕТ СЕРГЕЙ СЕРГЕЕВИЧ СМИРНОВ

В Винницу вернулись под утро, разбитые. Не ложась спать, соорудили по радио передачу, я обратился к жителям области с просьбой сообщить, кто что знает про Соболевских, Подольских и Бибиковых. Просил написать мне в Москву .

Просмотрел картотеку областного адресного стола. Подходящих кандидатов не обнаружил. Подумал было — не поехать ли поискать альбом в Могилев Подольском районе, но тут же эту идею отверг. Уж где где, а на Украине искать полвека спустя альбомчик в радиусе двенадцати километров, когда по этой земле прошли кровавые войны, оккупации, переселения, пожары!.. Это показалось мне нереальным. И я воротился в Москву с пустыми руками, но крайне довольный своим утомительным путешествием .

По врожденной склонности делиться впечатлениями даже тогда, когда меня об этом никто не просит, стал я рассказывать эту историю и очень скоро дорассказывался до автора «Брестской крепости» Сергея Сергеевича Смирнова. Мы уже очень давно дружим с ним, пишем, можно сказать, в одном жанре, при встречах делимся новостями по части раскрытия литературных и исторических тайн, подаем друг другу советы. Кому же, как не ему, было поведать о поездке на Винничину? Но только завел я про альбом, про стихотворение с французским заглавием, как

Смирнов сразу насторожился:

— И куда ж вы поехали?

— Туда, откуда было письмо: в Барский район .

— Боюсь, вам надо было ехать в другое место .

— В какое?

— По моему, в Могилев Подольский район .

— В Могилев Подольский? Позвольте... откуда вы знаете?

— Нет, нет... рассказывайте вы. Я — потом. И как только я дошел до конца и сказал, что

Соболевские поселились под Могилевом Подольским, Сергей Сергеевич воскликнул:

— Боюсь поручиться, но, кажется, я видел этот альбом!

— Вы?

— Да, в сорок четвертом году .

И он рассказал .

Весной сорок четвертого года, когда войска Второго Украинского фронта, совершая бросок от Умани к Бессарабии, шли по весенней распутице без остановок, редакция армейской газеты, в которой работал Смирнов, совершала вместе с частями столь же стремительное движение. Останавливались, ночевали, утром шли дальше. Названий населенных пунктов Смирнов не помнит, и установить их теперь уже трудно. Помнит он точно только одно: это было между Могилевом Подольским и Ямполем. Он в хате. Сидит, обсушенный, на диване, обтянутом парусиной, пьет чай, патефон крутит пластинку «Стелла». И он рассматривает какой то старинный альбом и обращает внимание на неизвестное стихотворение Лермонтова с французским заглавием .

— Как? «Mon Dieu»?

— Я почти в этом уверен! Вам надо ехать сейчас же и начинать поиски между Могилевом Подольским и Ямполем!

Да, это дело другое! Ведь если альбомчик пропал полвека назад, бессмысленно искать его после того, как по украинской земле прокатились сражения гражданской войны и Великой Отечественной. Но если альбом был цел в 1944 году, после того как фашистское войско отброшено было на Запад, а с тех пор никаких «глобальных» событий в этих местах уже не было, — надо ехать искать .

Так врожденная говорливость привела меня к новой поездке .

НЕ ТЕРЯЮ НАДЕЖДЫ

Сразу помчаться в Могилев Подольский район, как я ринулся в Барский, не получилось .

Но зимой, оказавшись на Украине, я решил поиски альбома продолжить, посоветовался в Киеве с управлением «Украэрофлота», по уже изведанной трассе добрался до Винницы, а оттуда на двенадцатиместном «АН» полетел в Могилев Подольский .

Если хотите знать, «АН» не хуже воздушных такси. Снаружи похож на этажерку, притом не очень устойчивую, ползет по аэродрому, покачиваясь, потом пошел подскакивать и сразу повис и уже подбирает под крыло домики и овраги, перелески, поля — диг диг диг... И за час «додигал» до Могилева .

В Могилеве Подольском меня встретили сотрудники районной газеты «Надднистряньска правда» и корреспондент «Литературной Украины» поэт Станислав Тельнюк. Настоящий поэт .

И человек очень милый. И встретил Глыньский И. В., краевед могилев подольский, великолеп ный знаток всего, что относится до украино польских связей. И умница .

Привезли в редакцию «Надднистряньской правды». Я говорю:

— Вам должны были из Киева позвонить, передать мою просьбу подготовить аудиторию, с которой я могу посоветоваться.. .

— Мы покуда не объявляли — не знали, с каким самолетом вас ждать .

— Как же так? Ведь я ненадолго!

— А мы побежим объявим. День выходной, погода хорошая. Солнце. В тринадцать часов можно будет начать .

Минут через сорок сотрудница надднистряньской газеты Майя Г ригорьевна Барановская воротилась .

— Идемте, — говорит, запыхавшись, — в Дом пионеров. Публика уже собирается .

Оказалось, объявили о встрече по радио, городок небольшой — двадцать тысяч, всем близко. И созвать людей — дело, в общем, несложное .

Приходим — уже полный зал. Начал я исполнять рассказы свои. Потом заговорил о поездке в Барский район, о знакомстве с учителем Куштой, о Смирнове Сергее Сергеевиче.. .

Кончил — потянулись на сцену и дети, и люди спелого возраста, и старики, знающие про тех Соболевских, что проживают в Могилеве Подольском, Записал адреса. Взял одно из трех такси, что носятся по улицам города, поехал.. .

Ах, какой городок прелестный! Стояла зима, обильная снегом, с сугробами. Выедешь на окраину — в поле наст серебрится уже по весеннему, за широкой смелой излучиною Днестра поднимаются «заднистряньские кручи». Красиво. Легко. Ветер плотный, как надутое полотно .

Кругом все бело, а попятно, что город летом зеленый и тонет в садах .

Стал объезжать Соболевских. На четвертом адресе кончил. Все знают всех. Но не тех Соболевских. А про Анну Андреевну, про «Антосю» даже не слышали .

Следующий день начался с рассмотрения карты района. Воткнув палец в кружок «Могилев Подольский», я отмерил «двенадцать верст к югу» — попал в точку Садковцы. Это удача! Кушта говорил про Садки. А Садова, как ему помнилось, — к северу. Так и по карте!

Попросил я автобус. В автобус село полгорода. Поехали в Садковцы.

Входим в школу, спрашиваем учителей молодых:

— Как узнать, жили здесь Соболевские или нет?

— Вам надо, — говорят, — старичков пошукать .

— А кто пошукает?

— Ось Дмитро Варзарук, попросить його... А Дмитро Варзарук обернулся:

— Вам якых Соболевських? Антосю?

Выходит, приехали куда надо!

Оказалось, надо расспросить Криворука Прокипа — «вин про их знае богато». Филимона Потолошного надо спросить — «у его зэлэна хата пид бляхою» .

Пошли. Узнаём: Соболевский умер в Садковцах в двадцатых годах. Анна Андреевна — в тридцатых, в соседнем селе Бандышивке, ближе к Ямполю .

В Бандышивке показали нам место, где стояла та хата. Хату во время войны спалили враги. Куда девались пожитки? «То була хата Микиты Волоськи. Жена его Домна вмэрла .

Дивчина Ханна замужем у Ямполе. Явтух був — немае. Олександра була — немае. Може, крывый Мойсов знае?».. .

Кривого Мойсова мы не нашли. Спросили про дочку, Антосю .

— Та ж вона була медсестрою у Могилеви! Воротились в Могилев — п прямо в Торговый техникум. Там идет конференция читателей «Литературной Украины». Дали мне слово. Начал я рассказывать про медсестру Соболевскую — потянулась на сцену очередь:

— Повидайте доктора Бланка. До войны он заведовал районной больницей .

Назвали адресов двадцать .

Идем гурьбой к доктору Бланку. Да, он помнит: была медицинская сестра Антонина Игнатьевна Соболевская. Очень культурная, выдержанная, опытная, очень красивая. На нее всегда можно было положиться спокойно. Но он помнит ее только в начале тридцатых годов .

Куда она девалась потом, не знает .

Не пойму одного: кроме доктора Бланка, никто из медицинских работников города не помнит ее .

— Соболевская? Антонина Гнативна?.. Нет! Так и не нашел я Антонины Игнатьевны. А город весь взбудоражил. Сажусь в ресторане за столик — подходит официантка:

— Пэльмени исты будэтэ?

— Буду .

— Альбум знайшлы?

И радио в дело включил. И в газету статью написал — просил сносить все семейные альбомы в редакцию. Шум поднял такой, что мог бы Чичиков позавидовать. Но так ничего и не обнаружил. И улетел восвояси, провожаемый тучей новых друзей .

Ан нет! Не напрасно обследовал я Могилев Подольский район! Воротился в Москву — вдогонку приходит письмо. Пишет Р. И. Шаткина, учительница, из Могилева Подольского .

«Одна наша девочка, — пишет она, —которая живет за Днестром, пересказала родителям вашу историю. Они говорят, что Казимир Соболевский переехал в Днепродзержинск .

Поезжайте туда» .

В Днепродзержинск я все таки не поехал, а послал в Управление милиции просьбу сообщить мне адрес К. И. Соболевского .

Приходит ответ: Казимир Соболевский в 1934 году переехал из Днепродзержинска в Одессу, работал па судоремонтном заводе, в войну пропал без вести. В Днепродзержинске живет его младший брат, Андрей Соболевский, 1914 года рождения. «Мы пригласили его для беседы. Он сообщил, что в Днепродзержинске по одному адресу с ним проживает его родная сестра, 1903 года рождения, Антонина Игнатьевна Выхрестюк» .

Нашлась все таки! Милая!

Я немедленно ей написал. В ответ пришла коротенькая записка:

«Была бы рада помочь, но в ту пору, о которой вы говорите, я была еще девочкой и, к сожалению, о судьбе альбома ничего сообщить не могу» .

Вероятно, он ушел из рук Соболевских в то время, когда «Антося» была подростком и еще не интересовалась такими вещами. Либо он, как я и думал, принадлежал не Анне Андреевне, а кому то другому. И находился в семье Соболевских временно. В таком случае, С. С. Смирнов видел другой альбом .

Так или иначе, но альбома я не нашел. И все же... был очень доволен!

Я нашел женщину, которая тридцать лет назад вышла замуж, переменила фамилию. И отыскал ее не в том городе и не в той области, а в другом городе, в другой области. И уверенность в том, что можно отыскать все, что захочешь, наполняла душу надеждой .

ПЕРЕЖИВАЮ ПОЗОРНЫЙ ПРОВАЛ!

Позвонил мне в Москве Маршак Самуил Яковлевич, просил приехать к нему. Сидя у него в кожаном кресле, прочел я ему стихотворение «Mon Dieu». Но имени автора не назвал .

Маршак говорит:

— Знаешь, похоже на Лермонтова! Видел Николая Семеновича Тихонова — Тихонову прочел:

— О о! — говорит.—Это манера лермонтовская! И стал вспоминать лермонтовские стихи, напоминающие это бурное заклинание .

Что же касается литературоведов — они привыкли больше верить не ощущениям, а фактам .

— Автограф известен? Нет? И копии нельзя верить? Тогда вероятного мало.. .

Приехал я в Ленинград, завел разговор в Рукописном отделе Пушкинского дома в присутствии известного пушкиниста Николая Васильевича Измайлова — элегантного, высокого, статного, хоть и начал изучать Пушкина лет пятьдесят назад с лишним и немолод уже.

Прочел я это стихотворение ему — он от удивления даже голову в плечи втянул:

— Помилуйте! Какой же это Лермонтов? Это — Рылеев!

Я всполошился:

— Рылеев? Почему вы так думаете?

— Да я не думаю! Я просто знаю! Как стихотворение Рылеева оно было напечатано еще в тысяча восемьсот шестьдесят первом году .

Ужас какой! Оказывается, стихотворение появилось впервые в заграничном издании, в Лейпциге .

Вот так так! Полный провал! Рылеева принял за Лермонтова! Да еще опубликованное стихотворение! Вот где ждал меня бесславный конец! А главное, вырыл себе яму сам, без чьей либо посторонней помощи. И теперь в нее рухнул. Просто профессию надо менять!..

Не пойму:

как же я так обмишурился? Память у меня покуда что крепкая — и вдруг... не узнал рылеевские стихи!

Хватаю томик Рылеева.. .

Нету «Красы природы»!

Другое издание.. .

Нету!

Дореволюционное.. .

Нету!

О счастье! Рано стонать! Не все пропало еще! В издании 1872 года редактор его П. А .

Ефремов в примечании указывает, что стихотворение «Краса природы, совершенство...»

приписано Рылееву без оснований и не включается, в собрание его сочинений, потому что является полной противоположностью нравственным убеждениям Рылеева. И действительно, автор стихотворения «Краса природы...» обещает сокрушить в небе бога, а Рылеев перед смертью пишет жене: «Как спасительно быть христианином» .

На душе стало несколько легче. Значит, с 70 х годов прошлого века это стихотворение рылеевским не считается. Но, увы, на той же странице Ефремов сообщает, что оно приписывалось поэту пушкинской поры Михаилу Деларю .

Прочел стихи Деларю. Не мог он сочинить это стихотворение! Деларю на каждой странице с умилением пишет о боге и об ангелах в «горних высотах», а в стихотворении, присланном Куштой, богу посылается вызов .

Только я успокоился — рано еще! Стихотворение приписывалось поэту H. M. Языкову .

Перечитал Языкова — не Языков! Ничего общего с языковским стилем нет .

Итак: не Рылеев, не Деларю, не Языков. Но ведь это еще не значит, что Лермонтов .

Прежде всего надо выяснить, когда стихотворение написано .

Если оно было известно в 20 х годах, когда Лермонтов стихов еще не писал, Лермонтов отпадает. Наоборот, если стихотворение начинает распространяться в списках в 30 х, шансы, что это Лермонтов, повышаются .

Друзья подают совет: обследовать архивы, изучить все дошедшие до пас списки .

Послушал добрых советов — обследовал:

В Москве — Библиотеку имени Ленина, Центральный государственный архив литературы и искусства СССР, Государственный Литературный музей, Исторический музей на Красной площади. В Киеве — Институт литературы имени Т. Г. Шевченко, Рукописное отделение Киевской Публичной библиотеки. Литературовед Ефим Г ригорьевич Бушканец прислал две копии из казанских хранилищ. Получил сведения из Свердловска .

Обследовал Публичную библиотеку имени Салтыкова Щедрина в Ленинграде, перелистывал рукописные сборники .

Сиднем сидел в Пушкинском доме, в Рукописном отделе.. .

Нашел одиннадцать списков. Все разные. В шести — подпись Рылеева, в одном — Деларю, в двух — Лермонтова. Два — безыменных. Большинство списков поздние — середина 40 х годов, 50 е годы. И все же радоваться нечему. В общем, вопрос можно считать решенным — не Лермонтов .

В Пушкинском доме хранится тетрадка стихотворений Рылеева. В этой тетрадке стихотворение — то самое. Только без первой строфы. Под заглавием «К жене».

А на об ложке тетради каллиграфически выведено:

Альбом стихотворений К. Рылеева С. Петербург .

1825 .

Значит, в 1825 году стихотворение было уже известно? А Лермонтов начал писать стихи в 1828 м .

Ну, надо это дело кончать!.. Только тетрадь какая то странная. Ошибки — чуть не в каждой строке: «Чертоге» вместо «чертога», «непередатель» вместо «не предатель», «состатель», а не «создатель», «против бог», «взглят»... Словно не русский писал. Кроме того, составитель тетрадки приписал Рылееву стихотворение поэта декабриста Федора Глинки, которое Глинка сочинил после смерти Рылеева — в 1827 м. Да и другое стихотворение написал совсем не Рылеев, а Полежаев. И тоже после смерти Рылеева — в 1828 м!

Значит, стихи вписывались после 1825 года? А на обложке — 1825?!

Ничего не пойму!

СТАНОВИТСЯ НЕСКОЛЬКО ЛЕГЧЕ

Откуда взялась тетрадка? Из архива академика А. А. Куника .

Чьей рукой написана? Рукой академика А. А. Куника. Это определил Лев Борисович Модзалевский. А уж он был величайшим специалистом по почеркам. Ошибиться не мог .

Что мы знаем про академика А. А. Куника, кроме того, что он известный историк и этнограф? Где тут словарь?

Академик Куник Эрнст Эдуард, ставший впоследствии Аристом Аристовичем, родился в 1814 году в немецком городе Лигнице, окончил Берлинский университет, в Россию впервые приехал в 1839 году .

Значит, в 1825 году ему было одиннадцать лет. Жил он в Германии и стихи Рылеева в Петербурге в ту пору переписывать не мог. А тетрадь написана его почерком. Стало быть, указанию «С. Петербург. 1825» не верь! Тетрадь начала заполняться не раньше 1839 года .

Что же касается даты, то остается прийти к заключению, что она поставлена, так сказать, в память декабрьского восстания и в обозначение того, что в нее вошли последние стихотво рения Рылеева, — как известно, после 1825 года стихов он уже не писал .

Итак, имя Рылеева под стихотворением «Краса природы» появилось не раньше 40 х годов .

Опять стало легче. Можно снова искать доказательства в пользу того, что эти стихи писал Лермонтов .

Ищу доказательств — нет доказательств!

Ищу доказательств... нашел наконец! Напал на важную рукопись .

В 1905 году некий Н. А. Боровка подарил в Пушкинский дом список поэмы «Демон», который в свое время принадлежал его отцу, майору Африкану Ивановичу Боровке. Список изготовлен в 1857 году. Перелистываю его...

И вдруг перед словами Демона, обращенными к ангелу:

–  –  –

О, это уже картина иная! Выходит, что стихи считались лермонтовскими еще до того, как впервые были напечатаны в Лейпциге с именем К. Ф. Рылеева! И читатели были убеждены, что это — монолог Демона .

Кто же вставил эти стихи в поэму? Сам майор Африкан Иванович Боровка? Или тот, у кого он списал поэму? Или, может быть, автор?

Лермонтов писал «Демона» десять лет. Писал даже в те годы, когда учился в юнкерской школе. Насколько это было опасно, можно понять из того, что воспитанникам запрещалось читать книги литературного содержания. Самим же писать возбранялось тем более. А уж сочинять поэму про «врага небес» Демона!. .

Это могло грозить страшной карой! И вот приятель Лермонтова, однокашник его по юнкерской школе — Меринский, — потом вспоминал, что Лермонтов в монологах Демона уничтожил несколько стихов прекрасных, но слишком смелых .

Но о «Красе» ли «природы» он говорит?

Вполне допустимо .

Но тогда возникает новый вопрос: если уничтожил, то каким образом они могли обращаться в публике да еще под чужим именем?

Ну, это как раз очень просто .

Если Лермонтов уничтожил стихи в поэме, то есть вычеркнул их, то это еще не значит, что он уничтожил их вовсе. Их могли пустить в обращение под видом рылеевских. После казни Рылеева ему постоянно приписывали стихи революционного содержания, которые сочиняли другие. Рылееву они уже не могли повредить, а живому поэту грозили тюрьмой и Сибирью .

«Но неужели, — спросите вы, — Лермонтов выставил под своим сочинением имя Рылеева? Он, пославший такой смелый вызов вельможам, доведшим Пушкина до кровавой могилы!»

Нет, не Лермонтов! Но почему бы не допустить, что это сделал кто нибудь из друзей? И стали стихи размножаться с подписью: К. Рылеев! А иной знал или просто догадывался, кто истинный автор. И другие списки ходили с именем Лермонтова .

Итак, предположение, что это лермонтовские стихи, само по себе смущать не должно, если только они отвечают стилю его поэзии .

Что они похожи — в этом сомнения нет. Вот еще одно место из «Демона»:

–  –  –

И у Лермонтова есть — и царь земной, и воины, и «толпы» с ударением на том же слоге .

II антитезы есть:

«демоны — ангелы», «рай — ад», «святыня — злоба», «архангел—бес». И даже ударение в слове «против»— «против» («против всего отважусь я»). Всё напоминает стиль Лермонтова! Напоминают Лермонтова поэтические афоризмы концовки, такие, как «мир — пустыня», и очень любимый автором стихотворения «Mon Dieu» прием, известный в теории литературы под названием «анафора», когда строки стихотворения начинаются с одного и того же слова. В стихотворении «Mon Dieu» таким зачином анафорой служат «пусть» и «пускай»:

«пускай идут цари земные», «пускай восстанет...», «пускай несутся...», «пусть бог с лазурного чертога...» .

Но и у Лермонтова это любимый прием!

–  –  –

Да это только малая часть совпадений, которые позволяют считать, что стихотворение имеет много общего с поэзией Лермонтова. И разве герой этих строф, бросающий вызов царям земным и небесному, не похож на героя лермонтовских юношеских стихов, который говорит о себе, что он «для мира и небес чужой»? Не мудрено, что Павлу Алексеевичу Куште стихи к Н .

Ф. И., которые он услышал тогда по радио, напомнили стихотворение «Mon Dieu»! Настолько они похожи! И в то же время...

есть в них что то не лермонтовское! Какой то не присущий его поэзии декларативный пафос! И наряду с очень «лермонтовскими» строчками какие то очень на него непохожие:

Что мне снаряды боевые?

Кому? Демону? Нет, тут что то еще неясно!

ОБРАЩАЮСЬ ЗА ПОМОЩЬЮ

В вопросах литературных стилей высший авторитет — выдающийся наш филолог академик Виктор Владимирович Виноградов, блистательный исследователь и знаток стилей русских писателей и целых литературных школ .

Встретились. Показал стихотворение ему.

Как всегда, глядя задумчиво вдаль, мигая медленно и спокойно, Виноградов, обдумав вопрос, обращает глаза ко мне:

— Это в духе поэзии Лермонтова. Но строки «Ее не вырвут у меня» и «Разорвет мое блаженство» для тридцатых годов не характерны. Они ближе к словосочетанию сороковых .

Окончательно трудно сказать — это надо внимательно поглядеть, — но мне думается, что стихотворение написано не Лермонтовым. И даже не при Лермонтове. А позже. На несколько лет .

— Не Лермонтов?!

— Да. Я не думаю .

— А как же другие все элементы стиля? — спрашиваю я.— Почти дословные совпадения?

Излюбленные приемы Лермонтова?

— Это же все атрибуты романтического стиля, — отводит мои доводы Виноградов.— Я не отрицаю сходства с поэтикой Лермонтова. Но после него эти элементы становятся особо распространенными.. .

Да, не обрадовал меня Виктор Владимирович! Но в этих вопросах важны ведь не радости, не огорчения, а факты. С тех пор как, студентом еще, я слушал лекции этого замечательного ученого, я привык считаться с его суждениями, даже и с беглыми. Да что — я! С его словами считаются филологи всего мира! Виноградов с высокой точностью определяет время создания вещи на основании анализа стиля .

— Вам нужно посмотреть поэтов сороковых годов, — советует Виноградов.— Особенно подражателей Лермонтова. И постараться привлечь новые факты .

Привлечь? Каким образом?

Подумал, подумал я и решил перепечатать стихотворение в «Неделе». И обратиться за советом к читателям .

Хотите знать результаты?

Если бы целая бригада выясняла его историю, то и нескольких лет, наверное, было бы не довольно, чтобы узнать, что я узнал из писем и телефонных звонков подписчиков журнала «Неделя» .

«Стихотворение «Краса природы, совершенство» я слышал от своей тетки: она пела его под гитару. Было это в Днепропетровске (тогда еще Екатеринославе) ». (А. М. Шевченко.) «В 1908 году в харьковской больнице крестьянский парень целыми днями распевал песню «Краса природы, совершенство». (Пенсионер И. Сидоров.) «50 лет назад моя мать в Рязани пела это стихотворение. Говорила, что Лермонтов написал .

Отец ворчал:

«В кутузке насидимся из за тебя». (Н. А. Бобров.) «Эту песню с ее бунтарским содержанием я услышал впервые в Одессе от моей покойной жены». (В. А. Чернецкий.) «Эту песню пела мне мама, когда я была девочкой. Ее адрес — Ростов Дон... Если я не перепутала, эту песню пели в тюрьме...» (Е. А. Дудошкина.) «В начало двадцатых годов я видел это стихотворение в альбоме «губернской барышни»

в Семипалатинске». (С. Соколов.) «Моя бабушка — старая москвичка. Ей 80 лет. Она и сейчас помнит эту песню. Я записала для вас мелодию». (Ученица Центральной музыкальной школы Люда Шевченко.) Оказывается, романс «Краса природы, совершенство...» пели в гостиных. Пели на семенных и на студенческих вечеринках. Делали добавления от себя:

–  –  –

Екатеринослав, Харьков, Одесса, Ростов, Рязань, Семипалатинск, Москва, больницы, тюрьмы, гостиные, студенческие и семейные вечеринки — вот где исполнялось это сти хотворение, вот что выяснилось с помощью читателей «Недели» .

Но это еще не все!

«В 1912—1917 годах мой друг служил мальчиком для посылок в «Европейской гостинице» в Киеве. Однажды ему дали конверт с надписью «Прочитай и передай товарищу» .

В нем он нашел «Неизданное стихотворение Лермонтова»:

«Пусть бог с лазурного чертога придет меня с ней разлучить». (Подпись неразборчива.) «Уважаемый товарищ Андроников! В журнале «Сибирский архив» за 1911 год я встретил заметку, которую посылаю вам:

«В 70 х годах прошлого столетия иркутская обывательница княжна Ю. А. Ланская приобрела в Германии лейпцигское издание сочинений М. Ю. Лермонтова. Интересно отметить, что в этом заграничном издании есть строфы, каких нет в русском издании. Например, в «Демоне» были стихи:

–  –  –

К сожалению, сама книжка произведений Лермонтова лейпцигского издания затерялась» .

(В. Русин.) «Перелистайте роман Д. Мережковского про Александра Первого: это стихотворение приводится, по моему, там». (Н. Курасов.) Вот они — новые факты!

СТИХОТВОРЕНИЕ КАЖЕТСЯ ЗАКОЛДОВАННЫМ

Еще письмо — из Казахстана. Из города Темир Тау. От инженера статистика Ольги Дмитриевны Каревой .

«Строки «Краса природы, совершенство» встречались мне, — пишет она, — только давно, в собрании сочинений Н. С. Лескова, — приложении к журналу «Нива», в рассказе «Очарованный странник». Мне помнится, в сноске было указано, что стихотворение принадлежит перу малоизвестного поэта той поры Грубера или Губера. Этого старого издания у меня теперь нет» .

Неслыханно! Новый кандидат в авторы появился — Эдуард Губер!

Пересмотрел все издания Лескова. Вот откуда мне помнилась эта первая строчка: «Краса природы, совершенство...»! Теперь то понятно! Действительно, она варьируется в «Очарованном страннике». Но это и все! Ибо дело вперед не пошло. Никакого примечания в изданиях Лескова нет .

На помощь приходят педагог Г. В. Гончаренко из Минска и заведующая кафедрой иностранных языков Сибирского отделения Академии наук СССР тов. В. Купреянова .

«Я хорошо запомнил замечательное стихотворение «Краса природы», — пишет Г. В .

Гончаренко в ответ на мое обращение в «Неделе».— Я читал его еще семнадцатилетним юношей в журнале «Нива». Помню, в этой подшивке была корреспонденция о закрытии Государственной думы» .

«Часть этого стихотворения я знаю наизусть с детства, — читаю в письме В .

Купреяновой.— Насколько могу припомнить — это было больше сорока лет назад, — я чита ла его в журнале «Нива», в романе «Избалованный» (не то Брешко Брешковского, не то Потапепко, не то Тихонова)» .

Сажусь перелистывать комплекты журнала «Нива» .

Действительно, оба корреспондента правы: в «Ниве» 1912 года напечатаны и заметка о разгоне Государственной думы, и повесть «Избалованный» известного беллетриста тех лет А .

А. Лугового (Тихонова). Видимо, эта повесть смутно помнилась и О. Д. Каревой, потому что именно в ней идет спор о достоинствах стихотворения «Грубера или Губера» «Краса природы, совершенство...» .

Почему Тихонов Луговой решил, что стихотворение это принадлежит Губеру, покуда остается загадкой. Архив Лугового в Пушкинском доме ответа на этот вопрос не дает .

Перечитал всего Губера. Современник Пушкина, сверстник Лермонтова: родился в 1814 году, умер в 1847 м. «Красы природы» среди его напечатанных произведений нет, да и быть, конечно, не может. Если бы он даже и написал этот вызов царям и богу, напечатать его в те времена нечего было и думать .

Современники прочили Губера в преемники Пушкину. Сколь неосновательны были эти надежды, видно уже из того, что ныне имя Губера знают по преимуществу историки русской литературы .

Губер — поэт умелый, но своего «лица», своего ясно выраженного индивидуального стиля у него нет. Когда вошел в славу Лермонтов, Губер стал ему подражать, и многие строчки его стихов кажутся перепевами Лермонтова. Мысль, что Губер — автор стихотворения «Краса природы», была бы не лишена основания, если б не одно неуловимое, но важное обстоятельство .

Стихотворение кажется мне слишком бурным для Губера, слишком увлекательным, энергичным. Слишком талантливым! И тем не менее нельзя отрицать, что в «Прометее», губеровском стихотворении 1844 года, многие строчки сильно похожи на монолог о «красе природы». «Встают ли грозными толпами», «Я вырвал тайну бытия», «Кто дышит злобой на меня», «Я ад и небо подниму», «Когда к небесному чертогу», «Я головы моей не преклоню перед чужим кумиром».. .

Что же? Выходит, что Губер?

Нет, покуда ясно одно: «Краса природы, совершенство...» — стихотворение лермонтовской поэтической школы, при этом удивительное по смелости. Но напрасно станем мы искать его в поэтических сборниках. Оно осталось неизвестным даже самым крупным знатокам русской революционной поэзии. А между тем оно долгие годы читалось и распевалось по всей России, было популярно в различных слоях русского общества. Стало народной песней .

Его переписывали, заучивали с голоса, переделывали, дополняли. В предреволюционную пору оно сыграло свою благородную роль, использовалось в освободительной борьбе. В истории русской революционной поэзии оно должно запять почетное место. А кто автор — поможет выяснить тот из вас, молодых читателей этой книги, кого увлечет история русской поэзии и общественной мысли .

Стихотворение стоит того .

И надо помнить еще, что альбом, который во время войны видел Сергей Сергеевич Смирнов, еще не разыскан!

ТЕТРАДЬ ВАСИЛИЯ ЗАВЕЛЕЙСКОГО

ЧТО БЫЛО В ТЕТРАДИ?

Когда она попала мне в руки, значительного я увидел в ней мало, но без нее, наверное, не отыскал бы того, что удалось обнаружить после, листая архивные дела, старые адрес календари п статистические отчеты. Словом, настоящие поиски начались уже после находки. А находка пришла сама. И тут же пропала... Но лучше вспомнить историю эту сначала. Случилась она в ту пору, когда нынешний Центральный государственный архив литературы и искусства СССР в Москве — ЦГАЛИ — был еще Центральным государственным литературным архивом и соответственно назывался в сокращении ЦГЛА. Так вот, одна из сотрудниц ЦГЛА привезла на мою московскую квартиру толстую тетрадь — страниц 350 с лишним; порыжевшие чернила, тронутые желтизною листы.. .

Ее еще не купили, а только взяли у владелицы посмотреть, стоит ли покупать. А для этого выясняли мнения людей, изучающих литературу прошлого века. Решили узнать и мое. В тот день я листал эту тетрадь... ну, что нибудь вроде минут двадцати, не больше .

На первом листе автор старательно вывел:

ВЫДЕРЖКИ ИЗ МОЕГО ДНЕВНИКА НА ПАМЯТЬ .

ПРОШЛОЕ БЕДНОГО МАКАРА .

Начаты в июне 1865 года в Житомире ВАС. ЗАВЕЛЕЙСКИЙ .

А дальше каллиграфическим почерком, без единой помарки этот «Вас. Завелейский», современник Лермонтова и Пушкина, подробно описывал детство свое, годы учения в Витебске, переезд в Петербург, службу в министерстве финансов — в департаменте внешней торговли.. .

словом, жизнь чиновника 1830 х годов: сослуживцы, протекции, преуспеяния, повышения в чинах, награды к Новому году и к пасхе.. .

Все было бы хорошо — неважно одно: большею частью упоминались малозначительные события.

Правда, иногда попадались литературные имена:

«Я несколько раз видел Пушкина на Невском проспекте в сюртуке шоколадного цвета, с зонтиком под мышкой», — записал Завелейский .

Не много! Но вот и еще о Пушкине:

«Видывал его в лавке купца Барсукова, где иногда по вечерам собирались наши литераторы и пили там чай» .

Встречался автор с Пушкиным в доме известного журналиста Николая Ивановича Греча, где в одной комнате литераторы «курили цигары и трубки, а иные читали свои сочинения и иногда очень горячо спорили, что чаще случалось между господами Сенковским и Булгариным» .

О том, что Пушкин одно время бывал в доме Греча, — это известно. Но что оп посещал чайную лавку купца Барсукова в доме Энгельгардта на Невском, — про это никто никогда не слыхал. Снова мелочь, — а все же о Пушкине. И, наверное, когда нибудь пригодится. И бесспорно значительный факт — страницы о белорусском дворянине Островском, который послужил Пушкину прототипом Дубровского .

«Островский проказничал долго, лет пять, шесть, — пишет о нем Завелейский.— Или его преследовали не так усердно, или он умел вести свои дела, так что его трудно было поймать .

У него, кажется, не было шайки: крал и грабил один. Он был несколько образованный шляхтич, то есть знал грамоту, учился где то в уездном училище и пошел на этот промысел, чуя в себе богатырскую силу и любя свободу, по своим понятиям. Он грабил с разбором: у кого лишнее, он отнимал это лишнее; встретясь в лесу или на дороге с нищим, он делился с ним тем, что сам имел. Поэтому у него было много покровителей, даже между дворянами; ему сочувствовали некоторые даже дамы из помещиц средней руки, начитанные романов» .

Полиция схватила Островского. Завелейский жил тогда в Витебске и видел несколько раз, как его водили на допрос из острога — в цепях, в сером сюртуке, в фуражке набекрень .

Тем, кто занимается Пушкиным, эти страницы окажутся не без пользы .

В Петербурге, уже чиновником, по дороге в свою канцелярию, подходя по Большой Садовой к зданию Публичной библиотеки, Завелейский часто видывал во втором этаже Крылова, который, лежа в окне, иногда без фрака, в одной жилетке, облокотясь на подушке «посматривал на ходящий и езжущий народ и на кучи голубей, которые смело бродили тут и выпархивали из под ног людей и лошадей. Я думаю, — рассуждает мемуарист, — что тут родилась не одна басня дедушки Крылова» .

Однажды Завелейскому удалось даже и познакомиться с Иваном Андреевичем .

Александровская колонна на Дворцовой площади в Петербурге в ту пору еще только строилась и стояла в лесах. И многие петербургские жители подымались на эти леса, чтобы полюбоваться видами города. Все ходили — и Завелейский пошел .

Приближаясь к колонне, он догнал высокого и массивного на вид человека в коричневом сюртуке, с круглою шляпою на голове и толстою палкою, которая лежала у него на самом изгибе талии, а обе руки были заложены за палку .

«Человек этот, поставя ногу на первую ступень лестницы, оглянулся, и я узнал Крылова, — вспоминает наш автор.— Не будучи знаком с ним, я, однако ж, снял почтительно шляпу и поклонился нашему славному поэту. Он так приветливо взглянул на меня, что я влюбился в его ласковую улыбку. Он спросил меня: «И вы тоже наверх?» — Я отвечал: «Да с!»

Тут Завелейский пропустил великого баснописца вперед, и они поднялись до самых верхних подмостов, где, «сидя на стульях перед столиками, два молодых художника что то рисовали на больших листах бумаги, наклеенных на досках. Они встали и тоже почтительно поклонились Крылову» .

Это были — Завелейский не знает! — братья Чернецовы, художники, которым было поручено изобразить панораму Санкт Петербурга. А до этого один из них — Григорий Чернецов — написал картину «Парад на Марсовом поле», где в группе литераторов изобразил и Пушкина, и Крылова .

Полюбовавшись видами Петербурга, Крылов с Завелейским стали спускаться.

По вицмундирному фраку Крылов без труда угадал, в каком министерстве служит его новый знакомый, и заговорил с ним об этом:

«Да с! — с гордостью отвечал Завелейский.— Я служу помощником столоначальника в департаменте внешней торговли» .

«А, я знаю, там славный директор — Бибиков, знаю», — сказал на это Крылов.. .

Тут они оказались уже внизу и простились. Крылов пошел на Невский, а Завелейский поворотил к Адмиралтейскому бульвару, чтобы у Зимнего дворца сесть в ялик и переехать через Неву на Петербургскую сторону .

Дальше листаю.. .

Однажды Завелейский мельком видел поэта и драматурга Нестора Кукольника и оставил в записках довольно точный его портрет. В другой раз возвращался со службы с поэтом Бенедиктовым, имя которого в ту пору гремело... Эпизоды не очень значительные, но все же доносят до нас какие то живые мгновения, живые черты характеров .

Василий Павлович Игнатович Завелейский, автор записок, приходился родным племянником известному Петру Демьяновичу Завелейскому, который несколько лет до этого прослужил на Кавказе в должности грузинского гражданского губернатора и был хорош с Александром Сергеевичем Грибоедовым.. .

Дочитав до этого места, я понял, что в записках будет сообщено что то новое. А подумал я так потому, что незадолго до своей гибели Грибоедов увлек Петра Демьяновича Завелейского, грузинского губернатора, своим колоссальным проектом: создать в Закавказье акционерное общество — «Российскую Закавказскую компанию», чтобы с ее помощью осуществить полное экономическое переустройство закавказских провинций .

Из этого плана так ничего и не получилось. Грибоедову было объявлено о назначении его министром посланником в Персию, и он должен был покинуть пределы Кавказа. Перед отъездом он женился на дочери своего давнего друга замечательного грузинского поэта и генерала русской службы Александра Гарсевановича Чавчавадзе. Две недели спустя, представив записку о «Российской Закавказской компании» главноуправляющему Г рузией фельдмаршалу графу И. Ф. Паскевичу, он уехал. А через три месяца стало известно, что он убит при разгроме русской миссии в Тегеране .

Вскоре в Тифлисе был раскрыт заговор грузинских аристократов, мечтавших о восстановлении грузинского престола и династии грузинских царей. В числе арестованных оказался и Александр Гарсеванович Чавчавадзе. Он не разделял этих замыслов. Но заговорщики открылись ему.

Напрасно уговаривал он их отказаться от этой мысли, находя ее безрассудной:

о заговоре ему стало известно. Поэтому следственная комиссия отнесла его к категории лиц, «кои знали об умысле, но с тем вместе не изъявили на оный согласия». В 1834 году, по окончании дела, за Чавчавадзе установили секретный надзор и сослали его в Тамбов .

Завелейского в это время в Грузии не было. Он находился уже в Петербурге. И вот из мемуаров его племянника, Василия Завелейского, я узнаю, что в 1834 году в Петербурге, в доме своего дяди Петра Демьяновича, он познакомился с князем Александром Гарсевановичем Чавчавадзе!

Как так?! Александр Чавчавадзе в Петербурге, в 1834 году? В то время, как в 1834 году он сослан в Тамбов?

Ничего не понятно! Это какое то новое сведение, неизвестное никому из исследователей!. .

Вот еще раз про Чавчавадзе!.. И еще раз!. .

Одного этого было достаточно, чтобы привлечь интерес к тетради. А тут еще Пушкин, Крылов.. .

Я написал для архива небольшую записку, рекомендовал тетрадь Завелейского приобрести. А сам решил внимательно изучить ее после того, как она поступит в архив .

Возвращая, поинтересовался, кто продает .

— Внучка .

— Сколько просит?

— Немного!

Собеседница назвала какую то ничтожную сумму и, спрятав тетрадь в портфель, удалилась .

ПРЕНЕПРИЯТНЕЙШЕЕ ПИСЬМО

Прошло года два. Получаю письмо. Его автор прочел в моей книге, что Лермонтов в 1837 году встретился в Грузии с Александром Гарсевановичем Чавчавадзе. «Мне очень неприятно, — читаю в письме, — сообщать Вам о допущенной Вами грубой ошибке. По делу о грузинском заговоре 1832 года Чавчавадзе был сослан в Тамбов на четыре года. Выехал в ссылку в начале 1834 го. Значит, вернулся в 1838 м. В 1837 году в Грузии его не было. Следовательно, в 1837 году Лермонтов и Чавчавадзе встретиться не могли. А вы пишете...»

Мой оппонент беспокоился зря. Мне уже удалось найти к этому времени бесспорные доказательства, что осенью 1837 года Чавчавадзе находился в Тифлисе. Что же касается ссылки в Тамбов, то действительно почти во всех биографиях Чавчавадзе можно прочесть про эти четыре года. Правда, в них говорится, что ссылка окончилась раньше. Но объяснить, откуда известно, что ссылка была недолгой, и откуда взялись эти четыре года, я не могу. Из документов это не видно .

В Тбилиси, в Историческом архиве Грузии, хранится утвержденный царем приговор:

«Чавчавадзе князь Александр... Выслать на жительство в Тамбов» .

Про четыре года не сказано!

Видимо, для того чтоб решить этот вопрос окончательно, надо обратиться в тамбовский архив. Наверное, туда никто никогда не писал .

Пишу. Получаю ответ: Чавчавадзе прибыл в Тамбов 18 февраля 1834 года, выехал оттуда в самом начале мая того же, 1834 года .

Куда выехал?

В Петербург .

На каком основании?

По велению царя .

Оказывается, поэт написал в Варшаву фельдмаршалу графу Паскевичу, которого знал по Кавказу, — просил помочь в облегчении его, Чавчавадзе, участи. Паскевич обратился к царю. Николай, ценивший Паскевича едва ли не выше всех сановников в государстве, просьбу его исполнил. Чавчавадзе был вызван в столицу для свидания с царем и больше в Тамбов не вернулся .

Значит... тамбовская ссылка длилась совсем не четыре года, а всего два с половиной месяца! Но тогда возникает новый вопрос: где находился Чавчавадзе с мая 1834 года до середины 1837 го?

Вот тут то и вспомнил я о тетради Василия Завелейского .

МЕЛОЧИ ИЛИ НЕ МЕЛОЧИ?

Приезжаю в Центральный литературный архив. Вхожу в кабинет начальника. Строчу заявление: «Прошу разрешить ознакомиться... Записки Василия Завелейского...»

— Да их у нас нет. Мы их тогда не купили.. .

— Как — не купили? Там же про Пушкина есть! Про Крылова!

— Так это всё мелочи! Ну, видел на улице Пушкина... Какой в этом толк для науки? А тут ценные документы приносят.. .

— Ну как же так? — говорю. — Ведь иной раз и незначительный факт, если его поставить рядом с другими, становится важным! Вы же спрашивали — я написал: купить .

— У нас как то сложилось другое мнение.. .

— А вот мне теперь эта тетрадь просто до зарезу нужна!

— Этого же мы не могли предвидеть!. .

— Ну, хоть фамилию владелицы помните?.. Которая вам приносила.. .

— Сразу так не скажу... Попробуем выяснить... Внутренний телефон под рукой:

— Тут внучка одна приносила записки... Два года назад... Завелейского... Фамилию ее случайно не записали?.. Жаль!.. Что то похоже на орла? Не Орлова?.. Нет?.. Не Орловская?. .

Орлевич не подойдет?..— Усмехнулся.— Да уж это не «лошадиная» фамилия, а скорей птичья.. .

Ну, добре!. .

И в мою сторону:

— Поищем. Попробуем выяснить.. .

Но ясно, что если никто не помнит сейчас, то потом вспоминать не станут. Надо искать самому. А вот как искать — это надо подумать.. .

РАЗГАДКА «ПТИЧЬЕЙ» ФАМИЛИИ

Завелейского звали Василием. Следовательно, сын или дочь его были Васильевичи .

Посмотрю ка я в каталогах, не писал ли книжек какой нибудь Икс Васильевич Завелейский?

Генеральный каталог Государственной библиотеки имени В. И. Ленина дает ответ положительный. В 1894 году вышла в свет брошюра «Электрический трамваи в Киеве». Автор Игнатович Завелейский Владимир Васильевич. Очевидно, сын «нашего». Вторая брошюра — его же «Помощь утопающим». Киев. Третья работа — «Киевское реальное училище» .

Первый вопрос выяснен: в 90 х годах прошлого века Игнатовичи Завелеиские жили в Киеве. Это хорошо согласуется с пометой в конце тетради Василия Завелейского, я ее тогда выписал: «...1869 год. Киев». Возможно, что и внучка, которая приносила в архив эту тетрадь, тоже из Киева?

Еду в Киев — по другим делам, разумеется. Заодно навожу справки. Узнаю от одного театрала: была в Киеве, только давно, Игнатович, актриса. Потом она выступала в Москве .

Вернулся в Москву — заглянул в ВТО (Всероссийское театральное общество). Решаю посоветоваться с сотрудницами кабинета драматургии. И начинаю выкладывать им эту историю .

А какой то маленький старичок ждет, когда ему наведут справку. Я мешаю ему .

— Я не расслышала, — переспрашивает меня та, что наводит старичку справку, — как вы назвали фамилию?

— Игнатович. Актриса. Играла в Москве .

— Нашли вы ее?

— Я еще не искал .

И вдруг старичок ядовито глядит на меня:

— И, между прочим, никогда не найдете!

— Почему не найду?

— Потому что она никогда не играла под этой фамилией. Ее сценическая фамилия Орлик .

А зовут ее Ольгой Дмитриевной .

— А как мне ее найти?

— Вот уж этого я не знаю!

Взял справку и, приняв горделивый вид, удалился. А я даже не спросил, кто он такой .

Во всяком случае, ясно стало одно: «птичья» фамилия уточнилась .

Еду в адресный стол — нет в Москве Ольги Дмитриевны Орлик!

Состояние привычное, но все таки неприятно .

Тогда я обращаюсь к Ивану Семеновичу Козловскому, нашему замечательному певцу .

Он знает чуть ли не всех старых актеров, с довоенных времен добывает им пенсии, поет на их юбилеях, с готовностью откликается на их нужды... Я ему позвонил. И что же вы думаете?!

Он говорит, что помог устроить Ольгу Дмитриевну Орлик в Ленинградский дом ветеранов сцены .

— Она в переписке с моим секретарем — Саррой Рафаиловной Шехтер, — говорит мне Козловский. — Вы же с ней знакомы. Поговорите... Я сейчас попрошу ее к телефону .

Невероятно! Я слышу голос той самой сотрудницы Центрального литературного архива, которая привозила ко мне на дом тетрадь Завелейского, вскоре ушла с работы, потом поселилась под Москвой где то по Казанской дороге, и адрес ее выяснить было не легче, чем найти тетрадь Завелейского .

Ну конечно... Она в курсе дела: Ольга Дмитриевна писала совсем недавно, что тетрадь по прежнему у нее, что она готова уступить ее в какой нибудь архив за бесценок .

— Она вам охотно отдаст, я совершенно уверена, — говорит Шехтер.— По моему, рада будет .

Хотя Ольга Дмитриевна живет в Ленинграде, а я — в Москве, мне кажется, можно уже успокоиться. Остается сесть в поезд .

ДОМ ВЕТЕРАНОВ СЦЕНЫ

Не так скоро, но случай представился. Я — в Ленинграде. Свиданию с Ольгой Дмитриевной решаю посвятить утро. Покатил на Петровский остров. Красота. Черная вода Малой Невки. Осенний парк. Уютный дом с флигелями и службами. Под окном, на скамейке под голым кустом сирени, — старушка в фетровых ботах, в шляпке, повязанной сверху оренбургским платком .

— Простите, — спрашиваю, — где тут у вас канцелярия?

— Я лучше, чем канцелярия, — отвечает старушка, — я знаю тут всех. Кто вас интересует, скажите?

— Ольга Дмитриевна Орлик .

— Ее комната там... Но... Ольга Дмитриевна скончалась недавно — я должна огорчить вас... Разве вам не известно? Уже две недели.. .

Я действительно огорчился. Тетрадь показалась в эту минуту не столь уж и важной. Кстати, подумал, что сейчас ее получу .

Вхожу в помещение дирекции. Объясняю, что меня привело сюда, выражаю сожаление по поводу смерти старой актрисы. Интересуюсь, нельзя ли получить записки деда ее.

А мне отвечают с досадой:

— Ну что бы вам раньше прийти! Орлик бумаги пожгли!.. Вчера как раз, вечером. Ну скажите!.. Кто знал?! Инспектор соцстраха отложил в сторону — «это, говорит, тетради с ролями... сожгите». А нам какой смысл беречь? Нужен текст роли — возьми «Нору» или Островского и спиши.. .

— Да ведь у нее были записки деда ее! — выкрикиваю я.— Завелейского! Там было про Пушкина, про Крылова! Про грузинского поэта Александра Чавчавадзе ценнейшие сведения!

В огонь? Под плиту? И только вчера? Где же я был? Будь я проклят!. .

Всех огорчил, растревожил весь дом, нарушил порядок и тишину. В канцелярию стали заглядывать с недоумением и даже тревогой: «Где огонь?»

Послали за директором на строительство. Пришел — высокий, статный, с серебряной головой, с благородным и бледным лицом, тонким, умным. В свое время — любимец театрального Петербурга. Партнер знаменитой Комиссаржевской. Прославленный Лаэрт в «Гамлете» — Андрей Андреевич Голубев. Улыбается примирительно.

Хочет успокоить, утешить:

— Погодите огорчаться. Не могли мы сжечь бумаги про Пушкина. Сожгли тетради, не имеющие никакого значения. К архивам наших актеров мы относимся очень бережно. Мы вам целый музей покажем... Берусь вас уверить — это недоразумение. На всякий случай я сейчас попрошу уборщицу еще раз поглядеть па кухне... Голубчик, — говорит он, приоткрывая дверь в коридор, — спросите на кухне, не осталось ли там бумаг из комнаты Орлик?

— Да на них вчера кот сидел, — отвечает голос из коридора, — так повар кота шуганул, а бумагу всю под плиту, на растопку.. .

Директор поморщился, снисходительно улыбается:

— Целая диссертация про кота — совсем ни к чему все это! Попробуем посмотреть в шкафу, где лежат документы Орлик .

Посмотрели: пенсионная книжка, сберегательная книжка, профсоюзная книжка.. .

Завелейского нет!

Директор поворачивает ключ:

— Очевидно, и не было .

— Как—не было! — говорю. — Было! Я уверяю вас! Может быть, тетрадь осталась в комнате Орлик?

— Нет, там ничего не осталось. В ту комнату мы перевели уже другого актера — Василия Ильича Лихачева. Вы не застали его на сцене? Он в Москве, в Незлобинском театре играл ростановского Орленка. О, это было блестяще! Вообще он считался лучшим Орленком не только среди русских актеров, но и среди европейских. Это талант удивительный!

— Я не знал, что Лихачев здесь, — говорю я .

— А что? Вы хотели бы познакомиться?

— Конечно, если это возможно .

— Ну почему же... Если хотите — зайдем. Но я попрошу вас не заводить с ним разговор о тетради. Мы не любим нашим актерам напоминать об утратах. Разве только если он сам заговорит об Ольге Дмитриевне Орлик. Они были дружны .

Идем к Василию Ильичу Лихачеву. Идем по сверкающим паркетам через анфиладу уютнейших гостиных, обставленных старинной мебелью, увешанных полотнами знаменитых художников, фотографиями прославленных артистов. И чуть не каждая — с дарственной надписью. Или на память о посещении Дома. Или в знак старой дружбы. Тут основательница Дома Мария Гавриловна Савина, Шаляпин, Собинов, Давыдов, Варламов.. .

Чайковский с автографом. Бюст Станиславского. Старые афиши. Портреты тех, кто здесь жил, для кого этот Дом стал родным домом... Проходя, Голубев здоровается с артистами. На низеньком диванчике читает книгу знаменитая Снегурочка Виолетта Лакмэ, голос которой не можешь забыть с юных лет. В следующей гостиной над шахматным столиком склонились, задумавшись, знаменитый Вотан из опер Вагнера и знаменитый Кречинский. Знаменитый Швандя из пьесы Тренева следит за игрой. Навстречу, закутанная в пушистый платок, с огненным взором, вышла в коридор знаменитая Настасья Филипповна.. .

Василий Ильич откладывает в сторону газету, очки, учтиво приветствует директора и меня, соединяя спокойное благородство движений с торопливой предупредительностью. На стене над кроватью во весь рост несчастный сын Наполеона Орленок — молодой Василий Ильич Лихачев .

Садимся. Поговорили. Василий Ильич интересуется родом моих занятий. Ах, да: он слышал — Лермонтов, Пушкин, история русской литературы .

— Я посоветую вам, — с оживлением говорит он, — издать записки деда одной нашей актрисы — Ольги Дмитриевны Орлик. Они очень занимательны, интересны, написаны хорошо — она давала мне почитать. Только заключаем условие: когда вы их напечатаете, один оттиск пришлете мне. Это будет «плата» за консультацию!

— Я и сам готов бы издать эту рукопись, — говорю я со вздохом, — но, боюсь, что теперь это трудно.. .

— А почему?

— Есть подозрения, что тетрадь нечаянно сожгли .

— То есть как «сожгли»? — Лихачев встрепенулся .

— На растопку пустили .

— Боже мой! Кто же это мог позволить себе?

— С разрешения инспектора .

— Какого инспектора?

— Из соцстраха .

— Откуда же он возник?

— Пришел описывать имущество, оставшееся после покойной, — поясняет директор .

— Как «покойной»? Я не совсем понимаю... — Лихачев встревожено приподнялся.— Я только вчера получил от нее открытку... Она спрашивает, что ей делать с записками Завелейского.. .

— Кто спрашивает? — Я перевожу глаза нa директора. Директор тоже смотрит с недоумением:

— Простите, Василий Ильич, я тоже отчасти не понимаю... Откуда же может быть открытка?

— Я говорю о Наталье Михайловне Крымовой, — испуганно произносит Лихачев.— Она только что вернулась в Москву с Черноморского побережья и отвечает мне на письмо.. .

Недоразумение выясняется, а с ним вместе и судьба тетради. Записки Завелейского находятся в Москве, у переводчицы, члена Союза писателей Натальи Михайловны Крымовой .

Ольга Дмитриевна Орлик была с ней дружна и незадолго до смерти отправила эти записки ей с просьбой попробовать снова устроить их в какой нибудь литературный архив. Хорошо. Я устрою. В ЦГАЛИ .

ПЛЕМЯННИК И ДЯДЯ

Записки в моих руках. Теперь можно прочесть их внимательно, не спеша и выяснить, много ли нового содержатся в них об Александре Гарсевановиче Чавчавадзе .

Но прежде — два слова о самом Василии Завелейском .

Решительно, заглавие записок сбивает читателя с толку. «Прошлое бедного Макара»

оказывается весьма любопытным, а сам «Макар» вовсе не таким простаком, каким он хочет представить себя. Сначала я было подумал, что это обыкновенный чиновник, интересы которого не выходят за пределы его департамента. И ошибся!

По приезде в Петербург, поступив в канцелярию министра финансов, Василий Завелейский стал посещать университетские лекции и в течение трех лет прослушал полный курс по философско юридическому факультету. Потом решил окончить второй факультет — историко филологический, увлекся лекциями, которые читал историк Н. Устрялов, прошел первый курс.. .

Но в это время произошла важная перемена в его служебных делах: его повысили в должности, назначив столоначальником в департамент внешней торговли. От университетских лекций пришлось отказаться. Случилось это весной 1834 года. Виновником перемены, о которой Василий Завелейский жалел потом целую жизнь, оказался не кто иной, как дядя его Петр Демьянович. Это он позаботился о карьере племянника, а связи у него были огромные. И — получилось .

Так неожиданно, но, в общем, спокойно сложилась судьба племянника. Не в пример драматичнее была биография дяди .

Получив смолоду военное воспитание, Петр Демьянович по влечению интересов своих перешел к «статским делам», поступил в министерство финансов и сразу же «был употреблен к открытию шайки контрабандистов», действовавшей в городе Радзивилове и в местечке Зельвах на западной границе российского государства. Назначенный начальником «секретной экспедиции», он в короткий срок обнаружил контрабандных товаров более чем на два мил лиона рублей. За это таможенные чиновники и купцы, разжившиеся на незаконной торговле, несколько раз пытались его отравить.. .

Остановимся. Вспомним «Мертвые души» Гоголя. Ведь Павел Иванович Чичиков тоже служил по таможенной части и пострадал от секретной экспедиции, посланной в западные губернии .

Сначала все текло гладко. «Ревностно бескорыстная служба» Чичикова стала предметом общего удивления и дошла наконец до внимания начальства. Получив повышение и чин, он решил, что время пришло, и представил проект изловить контрабандистов всех до единого, если дадут ему исполнить этот проект самому. Получив на то разрешение, вступил он с контрабандистами в сговор, и уже миллионы сулило выгод дерзкое предприятие, и бараны ис панские, одетые в двойные тулупчики, пронесли через границу брабантских кружев на огромную сумму, когда тайное сделалось явным. У Чичикова все отобрали. И хотя от суда ему удалось увернуться, но ничего не осталось ему, кроме двух дюжин голландских рубашек, небольшой брички, крепостных Петрушки и Селифана да десятков двух тысчонок, которые были запрятаны у него про черный день .

Впоследствии, когда спрашивали, где он служил, Чичиков больше отделывался общими фразами, что де «претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его» .

Очевидно, Гоголю было хорошо известно это нашумевшее дело о поимке контрабандистов, которым руководил Завелейский .

Но вернемся к воспоминаниям .

Удачное завершение предприятия, за которое Петр Демьянович получил орден и триста тысяч рублей, послужило к быстрому его возвышению. Вот почему уже на другой год его назначили в Грузию — исполняющим должность начальника грузинской казенной экспедиции «Верховного Грузинского правительства», где в полной мере мог проявиться его административный талант .

Чего удалось ему достигнуть на этом посту, племянник не пишет. Но если несколько постараться, то с помощью адрес календарей, картотек и архивов установить это мы можем и без него. И вот, выясняя, чем ознаменовалось пребывание Петра Демьяновича Завелейского в Грузии, я узнал, что сразу же по приезде в Тифлис — это было в начале 1828 года — он познакомил чиновников вверенной ему грузинской казенной экспедиции с проектом, который им предстояло осуществить. Им надлежало составить полное финансовое и статистическое, так называемое камеральное, описание закавказских провинций, произвести изучение их природных ресурсов, перспектив их экономического развития, численности и нужд местного населения. Все это сразу же было поставлено широко, основательно, по деловому. Предпринято это было по распоряжению министра финансов графа Канкрина. Но инициатива принадлежала Александру Сергеевичу Г рибоедову, с которым Петр Демьянович в ту пору снова встретился в Грузии. Еще в Петербурге стали они обмышлять план «Российской Закавказской компании», в Тифлисе решили подробности, Им представлялось, что компания должна начать широкую торговлю русскими и заграничными товарами и открыть в Закавказье первые заводы и фабрики — сахарные, суконные, кожевенные, стекольные, развивать виноградарство, виноделие, шелководство, разводить хлопок, табак, красильные и лекарственные растения. Составители намечали прокладку новых дорог, открытие школ, внедрение в сельское хозяйство новых технических средств и навыков.. .

Для этого правительство должно было отвести компании землю — 120 тысяч десятин — за ничтожно малую арендную плату, предоставить монополию торговли, право свободного мореплавания, отвоевать для компании занятый турками порт Батум... В качестве рабочей силы Грибоедов хотел использовать в Закавказье армянских переселенцев из Персии и русских крестьян, которые получали бы освобождение от крепостной зависимости, но с обязательством, хотя и за плату, работать на компанию 50 лет. Компания рассчитывала получить административные и дипломатические права и для охраны путей к батумскому порту — войска .

Образец выгод, которые будут получены в случае осуществления проекта, Грибоедов и Завелейский видели в процветающей экономике Северо Американских Соединенных Штатов, а одну из важнейших целей компании — в том, чтобы она стала посредницей в мировой торговле между Азией и Европой. Акционерами Грибоедову мыслились закавказские помещики, закавказские купцы и чиновники русские, но без русских фабрикантов и русских купцов .

Другими словами, Грибоедов и Завелейский прежде всего заботились о процветании Закавказского края, о поднятии его производительных сил. Все это было изложено, как говорит современник, «красноречивым и пламенным пером» .

Паскевич отверг этот план. И даже в том случае, если бы Грибоедов остался в живых, это ничего бы не изменило. План Грибоедова противоречил интересам русской буржуазии, всей экономической и политической структуре тогдашней России .

Вместо «Российской Закавказской компании» для торговли русскими товарами в закавказских провинциях и в Персии в 1831 году была учреждена «Закавказская торговая компания», в которой Завелейский недолго числился попечителем. Но это было совершенно не то .

В те же годы, когда создавался этот широкий и смелый план, Петр Демьянович Завелейский познакомился и подружился с Александром Гарсевановичем Чавчавадзе, а некоторое время спустя — после гибели Грибоедова — стал мечтать о женитьбе на его вдове, Нине Александровне, дочери Чавчавадзе. «Это как то расстроилось», — пишет племянник .

Расстроилось, но не отразилось на отношениях с ее отцом, который был о молодом губернаторе самого высокого мнения. «Благородность его души, — писал Чавчавадзе о Завелейском три года спустя, — его благонамеренность, его неусыпная деятельность по многосложным обя занностям, на него возложенным, его смелая справедливость ко всем без различия лицам, особенно верное и скорое постижение вещей для него новых, чрезвычайно нравились мне в нем и час от часу усиливали мою к нему любовь и уверенность. Он имел о Грузии самое точное понятие... Я с ним подружился» .

Те же, кто знал Завелейского, в свою очередь тоже говорили, что и он «очень восхвалял»

Чавчавадзе .

Это неудивительно: Чавчавадзе и Завелейский — люди одного образа мыслей. Теперь уже ни у кого из историков не возникает сомнений в том, что Чавчавадзе разделял многие взгляды зятя своего Грибоедова и, как видим, высоко ценил позицию Завелейского: недаром писал, что думает с ним одинаково .

В должность грузинского губернатора Завелейский вступил в 1829 году, когда ему не было еще и тридцати лет. Это расценивалось как головокружительная карьера. Однако два года спустя последовала внезапная катастрофа: по «высочайшему повелению» его отрешили от должности с преданием суду .

Василию Завелейскому кажется, что причиной тому была ревность, которую губернатор вызвал в сердце одного из кавказских начальников — генерала Панкратьева. Возможно, было и это. По официальная версия выглядит совершенно иначе. Губернатор обвинен в том, что «стеснительное управление» его влияло на «брожение» умов .

В чем же оно заключалось?

Медлил с определением подлинности дворянских грамот. Самочинно повысил земские сборы. Отменил таксы на вино. В 1829 году во время русско турецкой войны объявил сбор грузинского ополчения («милиции»), чем «неосновательно взволновал народ» .

На самом деле начало крушения Завелейского — рапорт, посланный им царю. В этом обстоятельном документе представлена картина упадка экономики Закавказья с 1801 года и предложены благотворные меры. С соображениями Завелейского не согласилась комиссия, присланная царем в Тифлис. Немаловажно и то, что передовой круг грузинского общества относится к Завелейскому как к своему. Уже это одно почитается несовместимым с задачами, которые ставятся перед царским администратором на Кавказе. Зная об отношении царя, новый наместник, барон Г. В. Розен, назначенный в 1831 году на место Паскевича, старается удалить Завелейского с поста губернатора .

Добился! Кавказский период в жизни Петра Демьяновича кончился. Дело пошло в сенат .

Завелейский вернулся в столицу и ждет решения судьбы .

Тем временем в Грузии открывается заговор. Многие из арестованных на допросах с похвалою отзываются о Завелейском. Комиссия утверждает, что большая часть полагала его своим соучастником — «одни вследствие личных им внушений, другие по причине разных правительственных мер, явно клонивших к негодованию и взволнованию народа в самое именно время сильнейшего брожения здешних умов». Барон Розен шлет в Петербург донесения, в которых особо подчеркивает, что Александра Чавчавадзе с Завелейским и покойного Грибоедова объединяли общие взгляды, что они находились «в тесной связи». «Будучи тестем покойного Грибоедова, — пишет Розен о Чавчавадзе, — он имел в нем средство усовершенствоваться в правилах вольнодумства... Завелейский, — продолжает он, — был связан тесной дружбой с тем же Грибоедовым и сохранил до сего времени такую же с Чавчавадзевским» .

Обвинение распространяется дальше. В замышленной Грибоедовым и Завелейским «Российской Закавказской компании» Розен видит связь с открывшимся заговором .

Если бы осуществился проект Грибоедова и Завелейского, пишет Розен, то «тогда были бы здесь Соединенные Американские штаты...— в особенности, если бы правительство отдало им 120 тысяч десятин земли, как они предполагали» .

Вредным почитает он и производившееся камеральное описание края. «К описанию таковому здесь не пришло еще время, — решительно заявляет Розен.— Если бы не было оного, то не произошло бы, может, и случившегося в Грузии» .

Грибоедовский план связан с грузинским заговором. Грибоедов, Чавчавадзе и Завелейский представлены как вдохновители заговорщиков .

Следствие по делу ведется в Тифлисе, Завелейский находится в Петербурге, где судьбою «прикосновенных» к делу, то есть его — П. Д. Завелейского, грузинского царевича Димитрия, служащего в сенате канцеляриста Додаева (Додашвили) и француза Летелье, занимается специ альная комиссия под председательством генерал адъютанта царя — графа Орлова .

Дело окончено. Прямых доказательств причастности Завелейского к делу не найдено. Но так же, как и сосланный в Тамбов Чавчавадзе, он взят под строгий секретный надзор Третьего отделения .

Снова вступив на службу в министерство финансов, Завелейский отправляется обследовать состояние сибирских губерний, женится там на шестнадцатилетней купеческой дочке с огромным приданым, возвращается в 1834 году в Петербург и снимает квартиру «возле церкви Всех скорбящих», другими словами — на углу нынешнего проспекта Чернышевского и нынешней улицы Воинова. Широко принимает гостей. И у него постоянно бывает... Александр Гарсеванович Чавчавадзе!

ТИФЛИССКИЕ СОСЛУЖИВЦЫ

Да, вот это мы узнаем впервые. И узнаем из тетради племянника — Василия Завелейского .

Теперь становится окончательно ясным, что не зря я искал ее, она того стойла! Потому что племянник сообщает много новых и весьма интересных сведений, рассказывая о своих отношениях с дядей и шестнадцатилетнею «теткой» .

«Я, — пишет Завелейский племянник, — стал бывать у них довольно часто, а обедал каждое воскресенье и каждый праздник. У них я познакомился с некоторыми лицами, значительными в нашей администрации, и аристократами. Здесь, — продолжает мемуарист, — я познакомился с князем Александром Гарсевановичем Чавчавадзе, грузином, генерал лейтенантом и владетелем Кахетии, с Василием Семеновичем Легкобытовым и с Николаем, по отчеству забыл, Калиновским и некоторыми другими лицами, которые служили или так были знакомы дяде, когда он был грузинским губернатором» .

И снова — через тридцать страниц — вспоминает, что дядя познакомил его с «несколькими хорошими людьми». Кто же эти хорошие люди?

Тот же Александр Гарсеванович Чавчавадзе, Василий Семенович Легкобытов, тот же

Калиновский, «который был при дяде в Грузии вице губернатором». И два новых имени:

сочинитель Григорьев и Лысенко, «который был у дяди правителем канцелярии» .

Фамилия Чавчавадзе не нуждается здесь в пояснениях. Поэтому начнем с Легкобытова .

Василий Семенович Легкобытов смолоду служил в министерстве финансов, потом был отправлен в Г рузию к Завелейскому — советником грузинской казенной экспедиции. Занимался описанием восточных провинций Закавказья и по возвращении в Петербург на основе тех материалов, что были собраны им и его товарищами, написал четырехтомное исследование «Обозрение российских владений за Кавказом в статистическом, этнографическом, топо графическом и финансовом отношениях», обозначив долю участия каждого в этом общем труде .

Все четыре тома вышли в 1836 году. Вернулся Легкобытов в столицу в 1834 м. Стало быть, в то самое время, когда его встречает Завелейский Василий, он трудится над составлением этого описания, которое в продолжение многих десятилетий будет считаться «самым обстоятельным трудом» по экономике Закавказья .

Иван Николаевич Калиновский — старый сослуживец П. Д. Завелейского по министерству финансов. Они вместе участвовали в поимке контрабандистов, вместе отправи лись в Грузию, где Калиновский возглавлял после Петра Демьяновича грузинскую казенную экспедицию и в отсутствие Завелейского постоянно заменял его на посту губернатора. В 1833 году по неудовольствию барона Розена освобожден от должности и возвратился в столицу .

А кто такой литератор Г ригорьев?

Тоже сослуживец по Грузии, кстати — лицо в литературе небезызвестное .

По окончании петербургской гимназии Василий Никифорович Григорьев увлекся литературой и познакомился с Кондратием Федоровичем Рылеевым — будущим руководителем Северного общества декабристов. Стал часто бывать у него, «оставался с ним наедине, толкуя о современной литературе» .

В ту пору Григорьев писал стихи в рылеевском духе и печатал их в «Полярной звезде», альманахе Рылеева и Бестужева .

Вскоре Рылеев рекомендовал молодого литератора в члены «Вольного общества любителей российской словесности». Тут, на заседаниях Общества, Григорьев встречал будущих участников декабрьского восстания Александра и Николая Бестужевых, Федора Глинку, Александра Корниловича... Этим его литературные знакомства не ограничивались. Григорьев знал Пушкина, Языкова, Сомова, Дельвига, знал Грибоедова. Знакомство с Грибоедовым продолжилось на Кавказе, когда Григорьев был послан из Петербурга на службу в Грузию, к Завелейскому. В Тифлисе встречал он и Чавчавадзе и был позван на бал по случаю свадьбы Грибоедова и дочери Чавчавадзе Нины. Это в разговоре с Григорьевым Грибоедов назвал «самой пиитической принадлежностию Тифлиса» монастырь святого Давида, в ограде которого хотел найти последний приют. Так случилось, что именно он, Григорьев, первый из русских встретил «бренные останки Грибоедова у Аракса, на самой нашей границе», когда гроб с телом великого драматурга везли из Тегерана в Тифлис. Описание этой печальной встречи Григорьев послал в Петербург, и оно появилось в «Сыне отечества» .

Кроме того, в петербургских журналах в те годы печатались его грузинские очерки:

«Грузинская свадьба», «Алавердский праздник», «Встреча с англичанами в Кахетии» .

Содержание очерков объясняется тем, что Григорьев занимался камеральным описанием Кахетии и заодно побывал в гостях в Цинандали — кахетинском имении А. Г. Чавчавадзе, где был принят Ниной Александровной очень радушно .

Однажды — это было в Тифлисе — Г ригорьев обедал у военного губернатора Стрекалова, — в комнату ввели людей, только что доставленных из Сибири. Это были декабристы Владимир Толстой и Александр Бестужев Марлинский, «сгорбленный, с мрачной физиономией» .

«Может ли быть! — вскричал Бестужев, узнав в молодом чиновнике юношу, коего некогда встречал в Петербурге на заседаниях «ученой республики», как называли «Вольное общество любителей российской словесности».— «Вы ли это, Григорьев?»

Вспоминал об этом Григорьев в старости, когда от революционного пыла в ном уже ничего не осталось и о своих [Декабристских симпатиях он говорит неохотно и как то вскользь.

Тем не менее, описав эту встречу, он добавляет:

«Я раз, навестив его, нашел в нем прежнего Александра Бестужева. Остроты по прежнему так и сыпались... В обществе он был при всей колкости своей очень занимательный собеседник, душа у него была добрая...»

«Нашел прежнего Бестужева!» Значит, знал его близко! Бестужев в его присутствии разговаривает с непринужденностью.. .

Становится ясным, что их знакомство было более коротким, а встречи — более частыми, нежели Григорьев собирался представить это в своих записках: в Тифлисе они встречались, и, можно думать, не один раз. Потом Григорьева послали в Нахичевань. Вернувшись в столицу, в прежний свой департамент, он выпустил книгу «Статистическое описание Нахичеванской провинции». Об этой книге Пушкин в своем «Современнике» 1836 года напечатал очень похвальный отзыв .

Что касается упомянутого Василием Завелейским Дмитрия Степановича Лысенко (или Лисенкова), то он действительно был в Г рузии правителем канцелярии при Петре Демьяновиче Завелейском и к этому времени тоже вернулся в столицу .

Вот, оказывается, кого встречал автор воспоминаний в доме своего дяди. Его старого друга А. Г. Чавчавадзе и прежних дядиных сослуживцев, которые стали друзьями обоих — и Завелейского, и Чавчавадзе. Это — Калиновский, Легкобытов, Григорьев и Лысенко, удаленные из Грузии по соображениям политического порядка. Розен не доверяет им. Он предписал местным начальникам, какие должно давать им сведения, как учинить за ними надзор .

Розен достиг своего. Министерство финансов вынуждено было отозвать с Кавказа этих способных чиновников, не успевших завершить порученную работу, ибо Розен продолжал настаивать на том, что разыскания о состоянии жителей закавказских провинций «должны были породить недоверчивость, а потом и негодование» .

«Нерешительность, — писал Легкобытов в предисловии к своей книге, подразумевая наместника Розена, — нерешительность думала видеть препятствия... в то уже время, когда важнейшая и большая часть владений были осмотрены... Невозможность существовала только в воображении и представлялась тому только, кому характер обитателей Закавказья вовсе был не известен, кто не желал или не был в состоянии видеть слишком ясной пользы этого предприя тия» .

ОБЩЕЖИТЕЛЬСТВО НА ФОНТАНКЕ

Итак: Чавчавадзе и Завелейский, состоящие под секретным надзором Третьего отделения, и друзья обоих — чиновники из грузинской казенной экспедиции — это кружок .

Кружок «кавказцев», людей, очень близких между собою: четверо из них даже живут сообща, одним домом. Столуются вместе. Вот что узнаем мы — и тоже впервые — из рассказа Василия

Завелейского:

«Чавчавадзе, Легкобытов, Калиновский и мой меньшой дядя, Михаила, жили в доме купца Яковлева у Семеновского моста и сходились обедать вместе в квартире Чавчавадзе; кажется, все они держали общий стол, хоть повар был князя Чавчавадзе. Я обедал у них часто, а праздники и воскресенье в особенности я проводил у них. Здесь после вкусного обеда и кахетинского чавчавадзевского вина мы говорили, шутили, смеялись и читали новости политические и литературные. Читали или Легкобытов или я; а Миша с Калиновским дурачились. Последний, хотя статский советник и бывший уже вице губернатор, небольшого росту, толстяк — был очень веселый и смешливый человек; редко, бывало, не хохочет. А был очень неглуп и человек с состоянием» .

Далее следует портрет Александра Гарсевановича Чавчавадзе, которого мемуарист запомнил в его излюбленной позе:

«...курит себе сигару да лежит на кушетке, задравши ноги, но всегда в сюртуке и в эполетах .

Говорили, что он был владетельный князь Кахетии и был с нашими войсками в Отечественную войну в Париже, вероятно очень еще молодым. Он был стройный, тонкий в стане и красивый очень мужчина и казался еще молодым, лет 33 х, не больше. Кажется, он шнуровался, но волосы у него были не подкрашенные черные и движения еще молодые. Он, помнится, нигде уже не служил тогда, но носил эполеты и саблю. Вероятно, он числился по кавалерии. Сын его Давыд, молодой гвардейский уланский юнкер, приходил к нему из школы подпрапорщиков каждую субботу и обедал на другой день с нами, но всегда за другим, маленьким столом, в своем толстом мундире. Почтительность к отцу у него была удивительная: бывало, отец скажет: «Давыд». И он тотчас же отвечает из другой комнаты: «Батоно?» Но в этом ответе по интонации голоса так и звучит: «Батюшка! слушаюсь, что прикажете?»

Первое, что надо отметить в этом рассказе, — чтение вслух новостей литературных и политических. Нетрудно представить себе, что за чтением должно было следовать их обсуждение. Приятели Чавчавадзе — люди с образованием и с интересами. Легкобытов окончил Московский университетский Благородный пансион (в котором после него учился Лермонтов). Калиновский — воспитанник Харьковского университета. У Григорьева — гимназическое образование. Александра Чавчавадзе Григорьев рекомендует как человека «весьма начитанного». Это мы и без него знаем. Но, видимо, в Петербурге Григорьев имел возможность и сам убедиться в этом .

Поэтому совершенно ясно: журналы и газеты читаются не ради времяпрепровождения, а из интереса всей этой компании к политике и литературе. Много смеются. Главные по этой части — Калиновский и «меньшой дядя Михайла Завелейский». Кто такой? Тоже чиновник, только почтового ведомства .

Теперь давайте попробуем выяснить, что это за дом возле Семеновского моста, в котором они живут. Возьмем старый план.Дом купца Яковлева у Семеновского моста числится тут под №. 58 по Гороховой улице и № 64 по Фонтанке. Если же открыть «Книгу адресов С. Петербурга на 1837 год», то нетрудно узнать, что в доме «по Гороховой № 58 и по Фонтанке № 64» жил «Чивковадзи князь Алексей Иванович, генерал майор, состоящий при Отдельном Кавказском корпусе». То ли тугое ухо было у квартального надзирателя, то ли рука нечеткая, но только при «прописке» Александр Иванович Чавчавадзе превратился в Алексея Ивановича Чивковадзи .

Вы спросите: почему же «Иванович»? Не будем слишком строги по отношению к квартальному .

Ивановичем величал Чавчавадзе даже добрый его знакомец — помянутый нами поэт Василии Григорьев .

Ныне этот старинный дом — угол улицы Дзержинского и Фонтанки — возле Семеновского моста значится под номером 85/59. Как видим, Василий Завелейский не оши бается: все верно!

Вот сюда, на Фонтанку, и приходил сын Чавчавадзе Давид. Он приехал к отцу из Грузии и поступил в Петербурге в школу подпрапорщиков и юнкеров в тот самый год, о котором идет речь в мемуарах Василия Завелейского, — в 1834 м, когда эту школу кончает Лермонтов .

Зачислен Давид Чавчавадзе в лейб гвардейский Уланский полк — все верно! Что память у Василия Завелейского хорошая — неудивительно, поскольку записки представляют выдержки из его дневника. Неточности есть, но они небольшие: написание фамилии — Чавчавадзе, Чевчевадзе.. .

Требуют уточнения слова о корсете. Шнуруется не один Чавчавадзе. Шнуруются все .

Шнуруется император. И еще одна мелочь: в те годы Чавчавадзе был генерал майором, в генерал лейтенанты его произвели позднее, уже по возвращении в Грузию. В описании же его внешнего вида также нет никаких оснований не верить Василию Завелейскому, что грузинский поэт выглядел гораздо моложе своих 48—49 лет. Интересны подробности, что в Петербурге Чавчавадзе держит своего повара и в избытке получает из Цинандали (разумеется, в бурдюках) свое «чавчавадзевское» вино. Но по существу то об Александре Чавчавадзе Василий За велейский знает очень немного .

Чавчавадзе не просто владетельный князь. Он сын грузинского посла в Петербурге, убежденного сторонника объединения Грузии и России. В Петербурге он и родился. Крещен Екатериной II. Воспитывался в Петербурге, в частном пансионе. Потом отправился в Грузию .

Шестнадцати лет вовлечен в заговор грузинского царевича Парнаоза. Сослан в Тамбов (куда его потом сослали вторично). Прощен. Поступает в Петербурге в Пажеский корпус. Окончил .

Зачислен в лейб гусарский полк, расквартированный в Царском Селе (в нем потом служит Лермонтов). Участвует в войне 1813—1814 годов. Ранен. Вступает с русскими войсками в Париж, состоя в должности адъютанта Барклая де Толли. Вернулся в столицу и в полк. Пе реведен в Грузию. Служит в Кахетии, в Нижегородском драгунском полку, и одно время командует им (в этот полк сошлют потом Лермонтова). Ушел из полка, произведен в генерал майоры. Состоит при Отдельном Кавказском корпусе. Принимает участие в персидской войне;

после взятия Эривани назначен начальником Армянской области. С началом военных действий против Турции командует отрядом и одерживает несколько блестящих побед. «Покорение»

Баязетского пашалыка навсегда останется связанным с именем Чавчавадзе .

Василий Завелейский не знает, что Чавчавадзе принадлежит к числу замечательных грузинских поэтов. Впрочем, этому найти объяснение можно. Стихов своих генерал Чавчавадзе не печатает, об их переводах па русский язык в ту пору никто и не помышляет, и понятно, почему из современников его поэзию знают только грузины. Да и то в списках: на грузинском языке нет в те годы ни газет, ни журналов .

Розен не ошибается: Чавчавадзе действительно вольнодумец. То же самое думает император. Он считает, что «генерал майор князь Чавчавадзе был всему известен и, кажется, играл в сем деле роль, сходную с Михайлою Орловым по делу 14 го декабря». Другими словами, так же, как декабрист Михаил Орлов, который вначале входил в тайное общество, был в нем одной из самых видных фигур и, хотя потом отошел от движения, намечался после победы восстания на важный государственный пост .

Считается, что, сократив Чавчавадзе срок ссылки, Николай I «обласкал» его. Тем не менее три года Чавчавадзе живет в Петербурге, а не в Тифлисе. Очевидно, Николай выжидает: должно пройти время, для того чтобы поэт мог возвратиться в Г рузию. Надо, чтобы события отошли в прошлое. А еще вернее — суть заключается в том, что в столице за Чавчавадзе присматривать куда легче, нежели в далеком Тифлисе .

Чем вызвано это стойкое недоверие?

Оно вызвано дружескими связями Чавчавадзе с передовыми людьми. Сперва — это служба в одном полку с выдающимся мыслителем Чаадаевым. Потом — знакомство с поэтом декабристом Кюхельбекером. Долголетняя дружба и родство с Г рибоедовым. Тесная связь с кружком прогрессивно мыслящих офицеров, служивших в Грузии у генерала А. П. Ермолова .

Дружеское отношение к участникам декабрьского восстания, отбывавшим ссылку в полках, расквартированных на Кавказе и в Грузии. Впрочем, выдержки из дневника Василия Завелейского и по этой части сообщают нам новые данные и косвенно подтверждают связи с декабристским кругом и Чавчавадзе и Завелейского и их компании. Но сначала хочу обратить внимание, что в эти годы Чавчавадзе не разлучается с Завелейскими даже и летом .

1835 год. Михаил Завелейский снимает дачу под Петербургом, в Лесном, где у него собираются и постоянно обедают «почти все кавказцы» — то есть знакомые «старшего дяди» .

Кто же такие?

«Князь Чавчавадзе, Калиновский, Легкобытов...»

Впрочем, тут появляется фамилия новая — Вышеславцев, который тоже «иногда, бывал у дяди Михаила Демьяновича» .

Можно уже предвидеть: Вышеславцев Павел Сергеевич — чиновник грузинской казенной экспедиции. Так и есть: он составлял описание Тифлиса. Это тоже один из соавторов «Обозрения российских владений за Кавказом», еще один из петербургского окружения Чавчавадзе .

Но гораздо важнее, что в Тифлисе Вышеславцев встречался с писателем декабристом Александром Бестужевым и близко сошелся с братом его, Павлом Бестужевым, и братом другого декабриста, Титова, — литератором Николаем Титовым. Эта дружба — Вышеславцева, Николая Титова и Павла Бестужева, которые в разговорах о сосланных декабристах называли их «нашими», — встревожила присланных на Кавказ жандармов и вселила им сильные подозрения, не возникло ли в Тифлисе новое тайное общество и не являются ли они его членами?

После этого нас уже не должно удивлять, что «Вас. Завелейский» дважды встречает в Петербурге, у дяди Михаила Демьяновича на даче в Лесном, Павла Бестужева .

Но тут следует рассказать о Бестужеве хотя бы немного, иначе важный смысл этих встреч окажется не вполне понятным .

БРАТ ДЕКАБРИСТОВ

Павел Александрович Бестужев, младший брат знаменитого декабриста Александра Бестужева Марлинского и декабристов Николая Бестужева, Петра и Михаила Бестужевых, воспитывался в Петербурге, в артиллерийском училище, и был уже в офицерском классе, когда произошло декабрьское восстание, в котором приняли участие четверо братьев его. Все четверо арестованы. Спустя несколько месяцев арестован и Павел Бестужев. Предлогом послужила найденная у него книжка «Полярной звезды», альманаха, который издавали брат его Александр Бестужев Марлинский вместе с Рылеевым. Семнадцатилетнего юношу заключают в Бобруйскую крепость, а через год переводят юнкером на Кавказ, где он сражается с отличною храбростью в персидском и в турецком походах и, между прочим, участвует во взятии Арзрума .

Под Карсом Павел встречается с братом Петром, тоже сосланным на Кавказ. Под Ахалцихом судьба разлучает их снова. И снова они встречаются — в Тифлисе, у Грибоедова. Вскоре к ним присоединяется брат Александр, которого перевели на Кавказ из Сибири .

После окончания походов в Тифлисе оказались одновременно, кроме братьев Бестужевых, и другие участники декабрьского восстания — Михаил Пущин, Оржицкий, Мусин Пушкин (моряк) и граф Мусин Пушкин, Кожевников, Вишневский, Гангеблов, которые проживают тут законно и незаконно. К их компании примыкают гвардейские офицеры, прикомандированные к кавказским полкам. Они постоянно видятся с Чавчавадзе, дом которого всегда открыт для гостей, каждого встречает здесь радушный прием. Но тут начальство опомнилось. Декабристов рассылают по гарнизонам .

Даже в кавказской ссылке Бестужевы не оставляют литературных занятий. Не говорю о Марлинском. Он навсегда прославил себя в истории своими блистательными романтическими рассказами о кавказской войне и о горцах. Но пишет и Петр Бестужев. И Павел, который напечатает потом в Петербурге страстную полемическую статью в защиту народов Кавказа .

Проявился его талант и в другом: Павел Александрович Бестужев изобрел прицел к пушкам, который был введен во всей артиллерии под наименованием «бестужевского прицела» .

Это дало ему чин поручика, орден и разрешение вернуться в Россию. Но по приказу царя за ним учрежден самый строгий надзор. В Петербурге Бестужев фактически стал редактором «Журнала для чтения воспитанников военно учебных заведений» и в год смерти Пушкина перепечатал на страницах этого органа отрывок из пушкинского «Путешествия в Арзрум», а еще раньше — статью о военных действиях на территории азиатской Турции в 1828 — 1829 годах, автор которой с похвалою упоминает имя генерала А. Г. Чавчавадзе .

Вот что пишет Василии Завелейский о встречах с Павлом Бестужевым:

«Павел был молодой человек — высокий, тонкий, красивый собою и большой остряк;

мы валялись (от смеха) по коврам, постланным в саду, где почти всегда обедали; его остроты были очень милы, никого не кололи, но заставляли хохотать до слез. Он был тогда возвращен, по просьбе своей матери, из за Кавказа, где он служил юнкером Куринского егерского полка .

Кажется, он был сослан туда вместе с декабристами. Помню, что во время этих обедов иногда пели и плясали цыганки. Веселое было время!»

К сведениям нашим о Павле Бестужеве эти строки прибавляют немногое. Но самый факт, отмеченный Василием Завелейским, важен. Он служит подтверждением тех коротких дружеских отношений, которые установились с декабристами, и прежде всего с Бестужевым, у Чавчавадзе и у этих русских людей еще тогда на Кавказе, в Тифлисе .

Теперь уже нетрудно сделать окончательный вывод, что интересы и взгляды этих «кавказцев», собиравшихся у Петра и Михаила Демьяновичей, отвечали интересам и взглядам самого Чавчавадзе. Иначе не стал бы он с ними так неразлучно дружить. Более того: близкие отношения его с сотрудниками Петра Завелейского могут только служить подтверждением их прогрессивных взглядов .

Итак, отношения, завязавшиеся с ними у Чавчавадзе в Тифлисе, продолжены в Петербурге, куда к 1834 году возвратились почти все чиновники Завелейского, служившие в грузинской казенной экспедиции. Правда, в Тифлисе остался Зубарев — фигура достаточно интересная. Из вольноотпущенных крестьян родом, Дмитрий Елисеев сын Зубарев в 1812 году, как сказано в его формуляре, вступил «в московскую военную силу рядовым» и «за отличие под Бородиным произведен в унтер офицеры» (десятилетним ребенком!). Впоследствии он окончил Московский университет по словесному отделению, печатался в столичных журналах .

Потом послан в Грузию, где зачислен в казенную экспедицию, и занимается камеральными описаниями. Ныне имя его вспоминается только в связи с историей комедии Грибоедова «Горе от ума». Ибо прежде чем эта пьеса была представлена на московской и петербургской сценах, ее разыграли любители сперва эриванские, а потом и тифлисские. Тифлисский спектакль состоялся в январе 1832 года в доме брата прославленного полководца Багратиона — Романа Ивановича. Зубарев играл Чацкого. После спектакля в газете «Тифлисские ведомости» появил ся отчет, подписанный псевдонимом «Гаретубанский пустынник». «Гаретубанский пустынник»

— это тот же Дмитрий Елисеевич Зубарев. Напечатать отчет о спектакле ему было тем проще, что в 1832 году он был одним из редакторов этой газеты. А главную роль в тот год играл в ней Григорий Гордеев — Гордеев, который напечатал в газете записку Грибоедова о «Российской Закавказской компании» и назвал этот план «исполинским», который помещал под буквами «А. Б.» произведения опального Александра Бестужева. Гордеев, который выступил в «Тифлисских ведомостях» с опровержением клевет на Г рузию и грузинский народ, напечатанных в столичном журнале. Теперь остается добавить, что Григорий Гордеев тоже чиновник грузинской казенной экспедиции, тоже один из соавторов «Обозрения российских владений за Кавказом» .

Если еще назвать имена Александра Яновского и Николая Флеровского, то нам уже будет известен весь «авторский коллектив» этого капитального экономического труда .

Однако познания друзей Чавчавадзе и Завелейского, приобретенные в годы их службы в Грузии, не ограничились в Петербурге участием в этом важном коллективном издании. Можно пойти несколько дальше и заглянуть в «Энциклопедический лексикон» .

«ЛЕКСИКОН» ПЛЮШАРА В 1834 году петербургский издатель Адольф Плюшар задумал выпустить многотомный «Энциклопедический лексикон». К участию в этой первой русской энциклопедии решено было пригласить лучшие научные и литературные силы России. Главным редактором на общем собрании сотрудников был выбран Николай Иванович Греч. Первый том вышел в 1835 году .

Особое внимание редакция обращала на русскую часть издания — на статьи по русской словесности, русской истории, законоведению русскому, по географии России, ее экономике, много места отводилось жизнеописаниям русских людей .

Рекомендуя географические статьи «Лексикона», редакция заверяла, что «каждая часть России обработана в сем отношении сотрудниками, бывшими на местах, ими описываемых.. .

статьи о Кавказе...»

Остановимся, чтобы обратить внимание на две знакомые нам фамилии:

«...Статьи о Кавказе сообщены В. Н. Григорьевым и В. С. Легкобытовым, занимавшимися исследованием и описанием Кавказа по поручению начальства» .

Если же заглянуть в перечень подписчиков, то мы без труда обнаружим еще одно знакомое имя: «Генерал майор князь А. Г. Чавчавадзев» .

Статьи о Кавказе для «Лексикона» Плюшара пишутся в годы, когда А. Г. Чавчавадзе — знаток Кавказа, высокообразованный человек, владеющий грузинским, русским, иностранными языками, — живет в Петербурге общим хозяйством с В. С. Легкобытовым, когда они вместе читают; газеты, обсуждают все новости. И, естественно, говорят о статьях, предназначенных для печати. Может ли быть сомнение в том, что Чавчавадзе просматривает эти статьи, подает советы друзьям.. .

ДАВАЙТЕ ПОДУМАЕМ!

Если Василий Завелейский, скромный министерский столоначальник, по протекции дяди мог попадать на литературные вечера в доме Греча, мог ли прославленный генерал, тесть Грибоедова, крупный поэт А. Г. Чавчавадзе, живя в Петербурге целых три года — половину 1834 го, 1835 й, 1836 и, половину 1837 года, — мог ли он не видеть никого из писателей?

Нет! Это просто еще не исследовано: поверить в это нельзя!

Вспомним: именно в 1836 году, когда Чавчавадзе находится в Петербурге, Пушкин печатает в «Современнике» свое «Путешествие в Арзрум». А в предисловии к нему упоминается генерал Чавчавадзе. II вот мы должны уверить себя, что за три года Чавчавадзе ни разу не встретился в Петербурге с Пушкиным. Даже если бы они были незнакомы между собою, три года — очень значительный срок. Но ведь имеются веские основания считать, что они и прежде были знакомы. Они могли и должны были встретиться в 1829 году, когда Пушкин, совершая путешествие в Арзрум, на две недели останавливался в Тифлисе и, как он пишет, «познакомился с тамошним обществом» .

Пушкин не называет имен, но мы то знаем, кто был виднейшим лицом в тогдашнем тифлисском обществе!

А. Г. Чавчавадзе .

На обратном пути Пушкин снова останавливался в Тифлисе. И его приглашали в гости наперебой. «Здесь остался я несколько дней, — пишет Пушкин, — в любезном и веселом обществе. Несколько вечеров провел я в садах, при звуке музыки и песен грузинских» .

Это было две недели спустя после похорон Грибоедова. И Чавчавадзе в те дни находился в Тифлисе. Это уж нам точно известно. Правда, тогда над его домом тяготел траур, но именно потому Пушкину, хорошему знакомому Грибоедова, надлежало нанести визит его вдове и его тестю и выразить им сочувствие. Если бы он даже и не был с ними знаком — этого требовало уважение к грузинским обычаям и дружеские чувства к убитому. Это соображение высказал наш великолепный поэт — покойный Г. Н. Леонидзе. Пушкин восхищался умом Грибоедова, писал о нем как о человеке необыкновенном и выдающемся деятеле государственном. Имя его Пушкин ставил среди первых поэтов .

Тифлис в ту пору — маленький город, если сравнивать его с современным: около двадцати тысяч жителей. Известно, что Пушкин в Тифлисе обедал у Прасковьи Николаевны Ахвердовой, ближайшего друга этой семьи. Чавчавадзе жили вместе с ней в ее доме в продолжение пятнадцати лет. Это она воспитала Нину, сосватала ее с Грибоедовым. Сопоставляя все эти данные, думаешь: Пушкин должен был познакомиться с Чавчавадзе, даже если бы раньше и не был знаком! Но ведь они могли встречаться и раньше — еще в ту пору, когда Пушкин учился в Царскосельском лицее, а Чавчавадзе служил в царскосельских гусарах вместе с П. Я .

Чаадаевым, П. П. Кавериным, к которым Пушкин убегал, чтобы провести время в пылких беседах. Чавчавадзе перевел на грузинский язык пушкинские стихи — «Цветок», «Пробуждение», «Анчар», «Обвал», вступление к «Медному всаднику»... Нет. Просто еще не найдены прямые доказательства знакомства Чавчавадзе с Пушкиным! Но ведь и не все еще обнаружено, не все исследовано, прочтено — мемуары и письма людей того времени, которые могли знать поэтов. Нашлись же записки Василия Завелейского. И другие найдутся! Уверен!

Сколько в одних государственных наших архивах лежит еще не прочитанных писем — тысячи, десятки тысяч и сотни, а изучена лишь малая часть... А сколько существует семейных архивов, неизученных воспоминаний и дневников!. .

Кстати: в то самое время, когда в Петербурге живет Чавчавадзе, туда чуть не каждый день приезжает из Царского Села Лермонтов. Лермонтов бывает у своей тетки Прасковьи Николаевны Ахвердовой. В 1830 году она переехала в Петербург (это стало понятно, когда я попал в Актюбинск и нашлось неизвестное лермонтовское письмо). На петербургский адрес Ахвердовой поступают из Тифлиса письма для Чавчавадзе. Лермонтов в 1836 году собирался с бабушкой поселиться в ее петербургской квартире. Как утверждать после этого, что Чавчавадзе в Петербурге не мог встретиться с Пушкиным, с Лермонтовым? Можно ли нам успокоиться и отказаться от поисков? Разумеется, нет! Но.. .

Выдержки из дневника Василия Завелейского кончились. И на этом должен сегодня окончиться наш рассказ!

НОВЫЙ ПОИСК. ШВЕЙЦАРИЯ

Для того чтобы рассказать, зачем я доехав в Швейцарию, придется начать издалека .

Вы знаете: в 90 х годах прошлого века идеологи либерального народничества, любившие называть себя друзьями народа, печатали в «Русском богатстве» одну за другой статьи, в которых искажали учение Маркса, в неверном свете представляли взгляды русской социал демократии .

И вот приехавший из Самары двадцатитрехлетний Владимир Ильич Ульянов, войдя в один из петербургских марксистских кружков и вскоре став признанным руководителем петербургских марксистов, проанализировал серию статей народников Михайловского, Кривенко и Южакова, стал развивать положения, о которых уже докладывал в самарском кружке, и в 1894 году написал глубочайший труд, где подверг резкой критике народников, всю совокупность их идейных и экономических взглядов. Вы знаете эту ленинскую работу. Она называется «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал демократов?» Ленин показал в этом труде, что будущее России принадлежит рабочему классу, и впервые провозгласил неизбежность в России победоносной коммунистической революции .

Работа состояла из трех частей: в первой Ленин выступал с критикой статей Михайловского, вторая часть заключала полемику с Южаковым, третья опровергала писания Кривенко .

Решено было распространить этот труд. Но как? За дело взялся студент Петербургского технологического института Алексей Александрович Ганшин вместе со своими московскими друзьями и родственниками — студентами Масленниковыми. Ленин передал Ганшину рукопись .

Ее перепечатали на машинке, — изготовили из нее три тетрадки в половину писчего листа. А затем размножили этот машинописный текст на автокопиисте или мимеографе. Работа осуществлялась во Владимирской губернии, в имении отца Ганшина — Горках (ныне это Ярославская область), а позже — в Москве. Но изготовлены были тогда только два выпуска, содержащие полемику с Михайловским и Южаковым. Третий остался ненапечатанным .

Одновременно в Петербурге шло размножение той же работы на гектографе .

Петербургские копии заключали в себе уже все три выпуска. В общей сложности первый выпуск, по мнению специалистов, насчитывал около двухсот семидесяти пяти экземпляров, второй, считается, около ста пятидесяти, а вот третий был оттиснут только в пятидесяти. Чтобы сбить полицию с толку, на обложке этих петербургских оттисков было указано: «Издание провинциальной группы социал демократов» .

Напечатаны были эти тетрадочки на желтоватой бумаге. И в среде социал демократов — первых читателей этой работы Ленина — назывались «желтенькими тетрадками» .

Поскольку полиция зорко следила за выпуском нелегальных изданий, передавались эти тетрадки из рук в руки с соблюдением всевозможных предосторожностей. И только проверенным людям. Хранить эту литературу было опасно. С конца 90 х годов эти тетрадки полностью исчезли из обращения. Когда после Октябрьской революции. стали искать эту ленинскую работу, оказалось, что ни рукописи нет, ни одной копии до нас не дошло. В конце 1922 года были найдены первая и третья части из тех, что были изготовлены на гектографе .

Вторая же часть, с критикой народника Южакова, исчезла. Впоследствии еще два раза были обнаружены «желтенькие тетрадки», и снова — первая и третья части. А вторая так и не найдена. До сих пор. Возникли даже сомнения: был ли переведен на гектограф второй выпуск замечательного ленинского труда?

Эти сомнения поддерживаются тем обстоятельством, что из пятидесяти экземпляров третьего выпуска найдены три, а второй, коего изготовлено было, как считается, почти полтораста, не обнаружен ни разу. Так был ли он издан тогда?

Но тут следует обратить внимание на то, что эти сомнения зародились несколько десятилетий спустя с того времени, когда размножался текст ленинского труда. И что до этого ни у кого из сподвижников Ленина не возникало даже сомнения в том, что работа была размножена целиком и содержала в себе все три части .

С каждой новой находкой первой и третьей тетрадей возрастает сомнение в существовании второй. Психологически это совершенно понятно. Но в тексте и первой части и заключительной Ленин неоднократно ссылается на вторую; без нее труд был бы неполон. И достаточных основа ний считать, что в 1894 году размножались только фрагменты этого основополагающего ленинского труда, а не весь его текст целиком, — таких оснований нет. При этом важно иметь в виду, что из оттисков, изготовленных Ганшиным и Масленниковыми во владимирских Горках и в Москве, до нас не дошла не только вторая часть, но и первая. И если бы не было параллельных петербургских оттисков на гектографе, то и первая часть ленинского труда осталась бы нам неизвестной. Это, однако, не означало бы, что первого выпуска не существовало в природе .

И поэтому есть все основания не соглашаться с темп, кто сомневается в существовании копии второй части, направленной Лениным против политико экономических взглядов народника Южакова. Тем более что, по всему судя, вторая тетрадь из тех, что были размножены на гектографе, была известна жандармам. Вот почему с особой настойчивостью надо продолжать поиски второй части, равно как до сих пор не разысканного ленинского автографа .

С того времени, как я впервые прочел ленинскую работу «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал демократов?» и, заглянув в примечания, узнал, что текст второго выпуска не обнаружен, я никогда об этом не забывал. Знал, что собиратели ленинского архива ищут это утерянное звено, что существует целая литература о том, когда писалась и как распространялась работа и каково было содержание утерянной части. Но дело это требует не только весьма тонких соображений. Оно требует больших специальных познаний. И я не включался в него .

Но вот однажды зимой, в Кисловодске, в санаторий «Красные камни», где я лечился, приехал из Орджоникидзе, чтобы меня повидать, старый мой друг, талантливый исследователь лермонтовской поэзии Девлет Азаматович Гиреев. Родная тетка его живет в Кисловодске, Гиреев предложил мне ее навестить .

— Она говорила, что твой отец был известным петербургским адвокатом до революции .

Она, оказывается, знала его, слышала его речи. Пойдем на полчасика!

Пошли. Купили коробку конфет .

Тетушка Девлета Гиреева — Вера Георгиевна Пеховская — милая, живая, радушная .

Интересная собеседница. Ну... отец был, конечно, много лучше меня, — этого она скрыть не могла, — и внешне был презентабельнее, и гораздо моложе, чем я теперь. Она знала его совсем юной девушкой, когда жила в Петербурге, встречала в доме Юрия Макаровича Тищенко, с дочерью которого была очень дружна .

— А вы что? Жили у Тищенко? — спрашиваю .

— Нет, — сказала Вера Георгиевна.— Я воспитывалась в семье Южакова .

— Южакова?

— Да, Сергея Николаевича .

— Он к «Русскому богатству» отношение имел?

— Самое близкое. В большой дружбе был с Короленко .

— А умер когда? В девятьсот десятом году? — говорю .

— Да, в девятьсот десятом!

И тут у меня в мозгу что то зажглось: ведь в южаковской библиотеке могла находиться та часть гектографированного издания ленинского труда, которая была направлена как раз против него, Южакова. Социал демократов преследовали, им хранить тетрадки, призывавшие к революции, было опасно. А Южаков предлагал добиваться у правительства легальных реформ .

Он мог не опасаться жандармов, ему не страшен был обыск, он мог безопасно хранить у себя направленную против него ленинскую работу .

— А библиотека его, — спрашиваю, — куда девалась, не знаете?

— О, библиотека была у него огромная! Он ведь издавал энциклопедический лексикон, был всесторонне образованным человеком. Библиотека перешла к его сыну Николаю Сергеевичу. А когда Николай Сергеевич переехал в Швейцарию, библиотеку увез с собой .

— Когда это было?

— Да вскоре после смерти отца, Сергея Николаевича, еще до той мировой войны .

— И что, в Россию Николай Сергеевич не возвращался?

— Нет, он остался в Швейцарии. А уж после революции я точных сведений о нем не имела .

...С того дня Швейцария застряла в моей голове. И стремление найти утраченную часть ленинского труда крепло во мне все больше и больше .

Я обратился в Союз писателей. Обратился в Институт марксизма ленинизма при ЦК КПСС. Меня поддержали. В институте напомнили, что вторую часть «Друзей народа» ищут давно, что насчет ее гектографированного экземпляра существуют сомнения. Однако все обсудили, признали, что поиски южаковской библиотеки следует обязательно предпринять .

Конечно, мало вероятия было рассчитывать на встречу в Швейцарии с человеком, покинувшим Россию почти шестьдесят лет назад, и притом в зрелом возрасте. Естественнее было бы допустить, что его нет на свете, не говоря о том, что еще раньше он мог и покинуть Швейцарию, мог уступить свою библиотеку другому, распродать ее, наконец. Сложность этого поиска и в том еще заключается, что на «желтеньких тетрадках» нет имени автора, только название «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал демократов?». Но, увы, это название ничего не может сказать тому, кто не читал Ленина, а тем более не знает русского языка. Словом, сложностей можно было представить себе достаточно .

Пятнадцатого ноября 1969 года я вылетел по маршруту Москва — Вена — Цюрих вместе с Зинаидой Алексеевной Левиной. Она работает в Институте марксизма ленинизма более тридцати лет, специальность ее — биография Ленина .

В Швейцарии бывала уже. Под ее редакцией вышла книга «Ленин в Женеве», подготовлена к печати книга «Ленин в Берне и Цюрихе». Я понимал, что это спутник неза менимый, способный на месте, без книг и без консультаций, решить любой из вопросов, которые могли возникнуть у меня в ходе поисков. Но сверх того она оказалась еще очень контактным и умным, энергичным, милым и жизнерадостным человеком. Работать и путешествовать с ней необыкновенно легко .

В продолжение двадцати трех дней впервые знакомился я со страной, известной мне дотоле по изображениям и книгам. Порой, однако, казалось, что я ношу ее в памяти. В Кларане, высоко над Женевским озером, Чайковский инструментовал «Евгения Онегина», здесь же, в Кларане;

написал свой знаменитый скрипичный концерт. В Цюрихе жил Рихард Вагнер. Близ Люцерна рождалось его «Кольцо Нибелунгов». Пребывание в Швейцарии побудило Льва Николаевича Толстого написать свой «Люцерн» .

Неподалеку от Люцерна — вилла, где жил и творил Рахманинов. В Лугано похоронен дирижер Бруно Вальтер. В Женеве родился великий Руссо, побывал Байрон. Замок Шильон на Женевском озере вдохновил его на создание поэмы про шильонского узника. Рядом, в Веве, — вилла Чаплина. На вилле «Ольга» в Вильнёв трудился Ромен Роллан. Мы знаем Швейцарию по книгам швейцарских писателей начиная от Конрада Фердинанда Майера до Дюрренматта, по романам Хемингуэя, Томаса Манна и Федина. И, конечно, всегда вспоминаем о том, что именно здесь, в Женеве, с 1865 года выходил «Колокол», который издавали Герцен и Огарев, что здесь была их «Вольная русская типография». Что именно тут зародилась и потом стала печататься «Искра», которую редактировал Ленин. Что здесь, в Швейцарии, в общей сложности он провел около семи лет .

Представление о Ленине «там, в эмиграции», превращается тут в «здесь, в Женеве», на старинной и узкой Гранд Рю, в «Сосиете де Лектюр» — в «Обществе любителей чтения», где он занимался, делал выписки, снимал книги с этих вот полок, сидел за этим столом, распи сывался в этой книге.. .

И без всяких усилий воображения Ленин является перед вашим мысленным взором живой, совершенно живой, в различных поворотах, — стремительный и спокойный, сосредоточенный и общительный, бесконечно деликатный и скромный и в то же время страстно непримиримый к врагам и ко всем, кто словами о революции и народе маскирует леность мысли, нерешительность, неискренность, половинчатость, трусость. В Цюрихе жаль уходить от дома на Шпигельгассе, 14, где у сапожника Каммерера Ленин и Крупская снимали комнату в последний период своего пребывания в Швейцарии. В 1928 году этот дом был отмечен мемориальной доской. Переулочек узкий, крутой, но перед ленинским домом — ровное место и маленькая квадратная площадь. Дома почти все старинные — XV век, XVII. На многих — мемориальные доски. В соседнем в 1837 году скончался Георг Бюхнер, юный писатель, что создал «Общество человеческих прав» и бежал из Германии, сочинив воззвание к крестьянам, слова из которого: «Мир хижинам, война дворцам», — стали навсегда революционным призывом .

В XVIII веке чуть дальше, в этом же переулке, жил знаменитый Лафатер, физиономист, вошедший в историю с легендой о том, что по чертам лица мог предсказывать судьбу человека .

Тут гостил H. M. Карамзин, рассказавший об этом в «Письмах русского путешественника» .

На доме, замыкающем переулок, доска в память великого педагога Иоганна Генриха Песталоцци; наискосок — кабаре «Вольтер», где в годы первой мировой войны собирались художники и писатели «дадаисты», представлявшие модное декадентское течение тех лет. А вообще старый Цюрих — район рабочих, мастеровых, мелких служащих, мелких торговцев, людей недостаточных. Здесь Ленину было проще жить — и по средствам, и люди его окружали простые, люди труда .

Тут — в Женеве, в Берне, в Цюрихе, в Лозанне — обнимаешь в представлении своем подвиг жизни Ленина, жизни вдали от России, ради нее, ради ее великой судьбы, ради будущего, ради тех, чьим трудом живет человечество, у кого украдены достижения трудов. С ясностью думаешь о подвиге этом ради идеи, овладевшей им с юных лет .

И Швейцария становится в нашем представлении еще более значительной, ибо особое красноречие обретают для нас ее города, ее улицы, ее дома, названия, маршруты, ландшафты .

Целые периоды ленинской жизни и истории выпестованной им партии обретают здесь удивительную конкретность и воплощаются для нас не только во времени, но и в пространстве .

Поиск наш осложняется тем, что Швейцария состоит из двадцати двух кантонов. И в каждом — свой архив, свой учет и своя кантональная библиотека. Правда, федеральная полиция тоже ведет учет населения, но архивы свои хранит в течение двадцати лет. Поэтому с ее помощью можно выяснить только одно: находился ли Южаков в Швейцарии с сорок девятого по шестьдесят девятый год, Или не находился. Обо всем этом я узнал в Берне, в федеральном полицейском управлении, куда меня привез наш вице консул Владимир Михайлович Карсов .

Выражая ему благодарность, хочу тут же добавить: при словах «мы», «мы с Левиной» — каждый раз надо иметь в виду помощь наших дипломатических работников — посла Анатолия Семеновича Чистякова, Зои Васильевны Мироновой, возглавляющей в Женеве Советское представительство при ООН, второго секретаря посольства Костикова Анатолия Сергеевича, сотрудника представительства Вячеслава Вадимовича Жаркова — «Вячвада», как называли мы его сокращенно, сотрудника посольства Виктора Киселева. И переводчицу «Интуриста»

Марину Эразмовну Павчинскую надо поблагодарить от души .

Начать поиск решено было с Женевы. Именно в этой — романской — части Швейцарии селилась, по преимуществу, русская дореволюционная эмиграция .

Наши расспросы о Южакове вызвали интерес у очень многих людей, которые согласились помочь нам и делали это, не жалея времени, — щедро, с охотой. Сейчас еще рано называть имена. Нам помогали без расчета попасть в газету. Это надо было бы каждый раз оговаривать особо: опасаясь повредить поиску, мы не делали этого. Ограничусь тем, что скажу: мы побывали в Женеве, Лозанне, Берне, Цюрихе, Базеле, Нёвшателе, Люцерне, Лугано, Монтрё, Веве, Кларане, Швице, Интерлакене, Мюррене.. .

В библиотеках Швейцарии мы просмотрели адресные книги наиболее крупных городов за годы 1914 и 1920 — искали Николая Сергеевича Южакова во всех возможных вариантах начертания его трудного имени и в немецкой и во французской транскрипциях. Мы обращались в адресные столы. Нам помогали библиофилы, книготорговцы, библиотекари, ученые историки, литераторы, музейные работники, архивисты, переводчики из ООН, рабочие, деловые люди, врачи, адвокаты, банковские чиновники, педагоги, полицейские чиновники и даже служители православной церкви. И, разумеется, люди из среды старой, дореволюционной эмиграции, которые могли знать Южакова. Нам давали советы, ради нас наши новые знакомые связывались по телефону с другими городами и странами, чтобы выяснить, не ушла ли южаковская библиотека туда. От одного нить тянулась к другому. Иной раз нам сообщали, что кто то интересуется Южаковым: оказывалось — мы .

Однажды нас вызвали из Берна в Женеву. Известный адвокат сообщил нашей знакомой, что отец его — русский священник — знает что то о судьбе рубакинского наследия и о судьбе южаковских книг. Примчались. Историю узнали печальную. Но сперва уясним, при чем тут Рубакин?

Знаменитый библиофил просветитель Николай Александрович Рубакин, высланный царским правительством из России, владел уникальной библиотекой — около 100 тысяч книг .

Это была его вторая библиотека. Первая, которую он подарил в Петербурге «Лиге образования», насчитывала 130 тысяч томов. Вторую библиотеку он перевез в Швейцарию, где его книгами пользовался и Владимир Ильич. Ленин высоко ценил просветительскую деятельность Рубакина и в 1914 году написал рецензию на его труд «Среди книг» .

Рубакин так и остался в Швейцарии, умер в Лозанне в 1946 году. Но прах его покоится в Москве, на Новодевичьем кладбище. Библиотеку свою и большую часть архива он завещал Ленинской библиотеке в Москве. И они поступили туда. Другая часть архива — это уже рассказывал мне настоятель — была подарена Рубакиным секретарше — мадемуазель Мари Бетманн. Эта часть оставалась в Кларане. Мадемуазель Бетманн — Рубакин, очевидно, об этом не знал — состояла членом религиозной секты и завещала этой секте драгоценные рубакинскне бумаги. Несколько лет назад Бетманн умерла, а секта вскоре перебралась па Кубу .

Оттуда — в Испанию, в Барселону, и, не желая таскать за собой написанное на непонятном им языке, члены секты сожгли рубакинское наследие... Может быть, там были материалы из южаковской библиотеки?

Я спрашивал в Лозанне Юрия Николаевича Рубакина, сына замечательного библиофила .

Нет, книг там, кажется, не было. Брат его, Александр Николаевич Рубакин, живущий в Москве, уже описал эту историю. Оснований считать, что в погибшей части рубакинского собрания было что то от Южакова, у нас пока нет .

Искали мы, однако, не одного Южакова. Искали неизвестные материалы о пребывании в Швейцарии Ленина и людей, его окружавших. Искали ленинские автографы .

Нам удалось побывать в одном доме и вести переговоры о передаче в Институт марксизма ленинизма в Москве, ленинских материалов. Нам показали их. Среди них — неизвестное письмо Ленина, оригинал .

В другом месте мы посетили дочь человека, в годы эмиграции очень близкого к Ленину .

Владимир Ильич и Надежда Константиновна Крупская очень любили его и его семью. Мы видели подлинное, еще неизвестное ленинское письмо. Так же бережно хранит дочь странички, исписанные рукою Ленина, неизвестный рисунок с натуры, сделанный в 1915 году, — Ленин с газетой в руках. Можете представить себе, что мы испытывали, разглядывая ленинские материалы, расспрашивая интереснейшую собеседницу нашу, слушая ее талантливые, живые рассказы о Ленине. Да, все, что она хранит, она обещала передать нам, нашей стране .

Наши швейцарские друзья подарили нам четырнадцать фотографий — копии ленинских автографов, некоторые из них исследователям были еще неизвестны .

Мой старый знакомый профессор Мартин Винклер, от которого несколько лет назад я получил автографы и рисунки Лермонтова, переехал из Федеративной Республики Германии в итальянскую Швейцарию и поселился в Лугано. Мы повидались и с ним .

— В Асконе, на берегу Лаго Маджиоре, живет фрау Висс, — сказал он.— Ее муж близко знал Ленина и очень любил его. Поезжайте в Аскону. У нее могут быть письма .

Мы позвонили в Аскону .

— Мой муж, — отвечала нам фрау Висс, — давно оставил меня. Впоследствии он женился на Хильди Гуртнер. Он умер. Но архив у нее. Живет она в Бернском кантоне, в городе Мюррен .

Вам следует увидеться с ней .

Вернулись в Берн, соединяемся с Мюрреном. Взволнованно и, как показалось нам, радостно нас приветствует та, к которой нас направляли. Она приглашает нас приехать к ней в Мюррен. Ехать надо через Тун, Интерлакен. Потом подняться по двум канатным дорогам .

Мюррен — это напротив Юнгфрау, почти 1700 метров над уровнем моря. Она встретит нас на верхней площадке. Но пообедать просит внизу .

— Я буду в русском платке, — предупреждает она .

Едем втроем — с нами Марина Павчинская. Обедаем в Штехельберге .

Здесь сурово. Невольно сравниваю горы с Кавказом. Похожего мало. Но если Луганское озеро и удивительной красоты городок, стеснившийся в чаще гор, отдаленно напоминают озеро Рица, то здешнее ущелье — теснины Баксана .

Колесико бежит вверх по канату, кабина покачивается, иногда запинается. Долина уходит вниз, набегает туман. Пересадка. В новой кабине мы должны перепрыгнуть на противоположную стену .

Звонки. Приближается верхняя станция. Нас встречает женщина, пожилая, с пронзительным взглядом, с каким то, я бы сказал, знойным цветом лица: Хильди Гуртнер или Хильди Висс. Она — в русском платке, в куртке в брюках, с натруженными руками. Ведет нас... не знаю, как лучше сказать: по улицам городка? местечка? поселка? Две церкви, триста пятьдесят жителей. Глубокий снег. Зима. Все окутано легким туманом. Фрау Висс дорогой рассказывает: сдает летом комнаты — наезжают туристы А сейчас закончила ремонт крыши — пришлось заменить всю дранку, старая совершенно сгнила. На это ушли двадцатилетние сбережения. Зато старой дранкой можно будет топить и сэкономить на топливе .

В доме холодно. Но радушие, искренность, доброта этой женщины удивительны. Она говорит о муже. Еще отец его отказался от частицы «фон» — Висс. Отто последовал его примеру. Потом вступил в партию. Ленина встречал в Цюрихе, будучи совсем молодым. С первой женой развелся давно. В 1929 году уехал в Москву. Он — юрист, читал в Московском университете курс права. Полюбил чудесную женщину — Валентину. В 1937 году вернулся в Швейцарию, в Мюррен. Был убит разлукой с Москвой. Потерял волю к жизни. Она, Хильди Гуртнер, его утешала. Время прошло — поженились. Он занимался литературой — переводил на немецкий язык русских классиков и советских писателей. В 1960 году ездили оба в Москву .

Он мечтая вернуться на Красную площадь. И, увидев ее, зарыдал. Она показывает мне его записную книжку, где отмечено все, что они тогда видели.

Последняя запись:

Я другой такой страны не знаю, Где так вольно дышит человек.. .

Вскоре он умер .

Хильди Висс любит музыку, играет на пианино. Так, для себя. И поет. Чаще всего — песни Брамса. Сейчас она выбирает для нас пластинку — Второй концерт Брамса в исполнении Рихтера .

За окном падает снег — медленный, крупный. Смеркается. Звучит полное глубокого покоя и мысли брамсовское и рихтеровское анданте. На столе — фрукты и русские пирожки, которые мы захватили с собой. Напротив нас — женщина большой скромности и прекрасной души .

К ней приезжала из Москвы Валентина .

— Мы пригласили Маргарет Висс из Асконы. Мы любим друг друга. Мы — самые близкие люди. И нам необходимо встречаться втроем. Мы так хорошо вспоминаем его. Но теперь, когда на крышу ушли последние сбережения.. .

Поздно. Надо спускаться.

Она смотрит на нас с тоской прекрасными, добрыми и пронзительными глазами:

— Вас трое. Вы будете разговаривать. А что буду делать я со своими впечатлениями, когда останусь одна? Что же я буду делать?. .

Я говорю ей:

— Мы не нашли у вас писем Ленина. Но мы счастливы, что повидали и успели полюбить вас. Она возражает:

— Писем Ленина вы не нашли — это правда. Но ведь да этой высоте как друзей свел нас Ленин!

И она старается обхватить нас, всех троих сразу, и прижать к своему сердцу .

Вернемся к «Друзьям народа» .

Библиотека Южакова в Швейцарии пока не разыскана. Этого имени не помнят ни в Женеве, ни в Берне, ни в Лозанне, ни в Цюрихе, ни в других городах даже те, кто более полувека занят книжной торговлей и знает в стране каждого крупного библиофила. Может быть (как знать!), у Южакова была дочь, библиотека перешла к ней, а она замужем за швейцарцем, фамилия которого остается нам неизвестной. А возможно, Южаков давно переехал — во Францию, в Германию, в Соединенные Штаты и умер там? Сомнений у меня нет — следы библиотеки найдутся. Не могут кануть бесследно тысячи книг. И сегодня я обращаюсь ко всем, кто прочтет эти строки: если вам известно что нибудь про Николая Сергеевича Южакова или про библиотеку его — сообщите это сведение в редакцию «Литературной газеты». Это к тем, кто живет за границей .

Но почему нам ограничивать поиски заграницей? Ведь оттисков второго выпуска ленинской работы было, как уже сказано, около ста пятидесяти, во всяком случае, не менее ста. Хоть один то из них мог уцелеть у нас, в нашей стране?! А кроме того, известно: ленинскую работу усердно переписывали от руки. И трудно представить, что оттиски и копии пропали бесследно, все до единого. Может быть, и лежит еще более от времени пожелтевшая «желтенькая тетрадка» среди старых книг? Или заложена в книгу? Или затерялась среди старых бумаг, которые принадлежали когда то участникам нелегальных кружков, грамотным рабочим, студентам, курсантам? Может быть, она затерялась у ваших знакомых? А может быть, лежит у вас, в вашем доме? Напомню; эту работу читали тогда в Москве, Петербурге, Тифлисе, Владимире, Пензе, Чернигове, Киеве, Томске, Полтаве, в Вильно, в Ростове. Это известно точно. Вероятно, читали в Самаре. Из сообщений полиции и охранки известно, что в 90 е годы сочинения Ленина нелегально распространялись в Казани, Баку, Тифлисе, Одессе, Екатеринбурге (ныне Свердловске), в Архангельске, Новгороде, Перми, Красноярске, Иркутске, Кронштадте, Воронеже, Вологде, Барнауле... Утраченный выпуск может лежать в архиве вашего города .

Может обнаружиться в вашей публичной библиотеке, вплетенный в старую книгу. Надо искать среди брошюр, оттисков, вырезок из журналов. Есть сведения, что в 1925 году извест ный книговед и оценщик букинистических редкостей Алексей Иванович Кудрявцев в Петроградском книжном фонде обнаружил и тогда же передал в Публичную библиотеку тетрадь, заключавшую прокламации петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», сшитые вместе со вторым выпуском работы «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал демократов?» Искали. Пока что по этим указаниям не обнаружили. Но эта тетрадь ведь может еще и найтись!

Поверьте: никто не решится категорически утверждать, что часть вторая ленинского труда исчезла бесследно и навсегда. Надо искать! Искать одновременно и в Советском Союзе, и за границей.

А параллельно и рукопись этой работы Ленина! Я предлагаю: примемся вместе за дело! Попадутся на глаза старые бумаги, сложенные в углу старые книги — вспомните:

желтенькая тетрадка, в половину листа. На обложке — крупные машинописные буквы «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал демократов?». И сверху римская цифра — II .

Начнем этот поиск с помощью Всесоюзного радио!

ДАВАЙТЕ ИСКАТЬ ВМЕСТЕ!

Когда в конце 1969 года я отправился в Швейцарию вместе с научной сотрудницей Института марксизма ленинизма Зинаидою Алексеевной Левиной, мы имели в виду широкие поиски ленинских документов, но, конечно, в первую очередь следов южаковской библиотеки .

Скажем прямо: я не очень рассчитывал на то, чтобы по прошествии почти шестидесяти лет так сразу обнаружить следы Южакова и его книг. План заключался в том, чтобы, начав поиски, рассказать о них в печати и по радио, втянуть в эти поиски читателей газеты и радиослушателей и, обратившись за помощью к ним, посвятить во все сложности. И искать дальше — следы уже не одного экземпляра, а всех. И не одному, а вместе с огромным «акти вом». Убежден, и в этом убеждении пребуду, что только при помощи радиослушателей, читателей, телезрителей можно поиск такой превратить в повсеместный и массовый и рассчитывать на результат .

Расчет оправдался. В ответ на статьи в «Литературной газете» и на обращение по радио пришло множество откликов. И среди них много таких, в которых сообщаются ценнейшие сведения и подаются квалифицированные советы .

Прежде всего — два слова о Южакове, сыне народника. Он действительно уехал в Швейцарию — жил в Женеве, давал уроки племянникам председателя Государственной Думы Родзянко. Иногда приезжал в Россию. Революция застала его в Петрограде, откуда он перебрался в Курск, а с 1920 года обосновался в селе Ракитном на Белгородщине, где стал заведовать советской трудовой школой и создал великолепный педагогический коллектив .

Написала мне обо всем этом ракитянская учительница Мария Петровна Сидорова, которая в те времена только еще начинала преподавать .

В Ракитном у Южакова было пять стеллажей книг и еще целый шкаф. Он привез с собою в Ракитное самые ценные из библиотеки отца .

В 1926 году он заболел и отправился в Ленинград, где ему сделали операцию, но спасти не смогли .

Книги свои он завещал ракитянской школе. Но остались они у Ирины Даниловны Федутенко, которая служила в школе уборщицей и вела у Южакова хозяйство. «И хорошо сделала, что хранила, — пишет Мария Петровна Сидорова, — потому что во время войны от школы ничего не осталось» .

Когда сын Ирины Даниловны — Семен Федутенко окончил в Москве институт, мать переехала жить к нему, книги взяла с собой .

Федутенко Семен погиб на фронте в Отечественную войну. Федутенко мать живет в Шацке — в доме престарелых. Вдова Семена прислала письмо: все книги погибли во время войны. Уцелел только шкаф .

Что касается сведений о Н. С. Южакове, их подтвердил ленинградский актер Владимир Викторович Усков. Он хорошо помнит его: с Южаковым был дружен его — Ускова — отец .

Советы и сведения присылают не только в адрес «Литературной газеты» и Радио, пишут в адрес Института марксизма ленинизма и по моему домашнему адресу. Подают советы по телефону, при встречах — как искать? где искать? Но всего более — в письмах .

Вот, например, сообщение из Томска. Там в 1904— 1905 годах в доме врача Грацианова существовала нелегальная типография, в которой собирались печатать труд Ленина «Что такое «друзья народа». Это издание не состоялось. Через несколько лет помещение типографии, вырытое под домом, обрушилось, и все имущество типографское арестовала полиция. В Томском архиве есть протокол, где перечислены взятые тогда вещи. «Так нет ли в этом архиве и той желтой тетради, которую собирались перепечатывать и которую теперь ищете вы?» — задает вопрос автор письма, к сожалению, не сообщивший своего имени .

Другое письмо. «В годы гражданской войны, — пишет радиослушательница Перетнельева, — в Акше Читинской области по рукам ходили тетрадки ленинского труда «Что такое «друзья народа». Попросите Читинский архив поискать в своих фондах» .

«Напишите Шишову Александру Николаевичу, — предлагает пермский профессор Иван Степанович Богословский.— В 1911—1915 годах Шишов хранил в Перми подпольную социал демократическую библиотеку. Ныне он живет в Омске» .

Вера Леопольдовна Штюрмер, жившая долгие годы в Перми, советует искать в городах Верхней Камы — в Усолье, в Чердыни, Березниках, где были крупные социал демократические организации. «В Чердыни, — пишет она, — исторический архив хранится в старой церкви, в подвале. Может быть, поискать ленинскую работу там?»

Из Кашина Калининской области советы подает М. Кнышинский, считает, что надо искать библиотеку не одного Южакова, но и других народников, с которыми полемизирует Ленин .

Надо искать архивы сотрудников журнала «Русское богатство»; с ним был связан не один Южаков, но и Кривенко, и Михайловский, и другие народники публицисты .

На это могу ответить. Проверил. Иные архивы не сохранились, другие дошли до нас и хранятся в порядке. Но в них следов утраченного второго выпуска покуда не обнаружено. А вопрос поставлен в письме г. Кнышинского правильно: так, только так, если использовать самомалейшие способы к отысканию желтой тетрадки, дело сможет увенчаться успехом .

Известный литературовед профессор Владимир Николаевич Орлов посоветовал обратить внимание сугубо на Библиотеку Академии Наук СССР в Ленинграде. Именно там в дореволюционные годы академик Шахматов, великий русский филолог, скрывал от жандармских глаз документы партийного социал демократического архива .

Разумеется, я побывал в Ленинграде, беседовал в дирекции Библиотеки. Попытки найти ленинскую работу уже делались. Тем не менее дирекция снова дала указания проверить старые фонды. То же самое обещали предпринять в Публичной библиотеке имени Салтыкова Щедрина .

Искали не раз. Но в настоящее время идет описание хранящихся в библиотеке листовок и революционных воззваний, заканчивается разборка неописанных фондов. Это — остатки.. .

Но, понятно, будет сделано все.. .

На ленинградских архивах и книжных собраниях советовал сосредоточить внимание и историк Г. С. Жуйков, долгие годы занимавшийся разысканием ленинских документов .

Безусловно, Ленинград—направление поисков очень важное. В Петербурге гектографировался ленинский труд, переписывался от руки, изучался внимательно, переда вался из рук в руки. Не могли исчезнуть все экземпляры! Хоть один то должен был уцелеть! В Ленинграде надо искать непременно .

«Поищите в фондах Русского заграничного исторического архива, находящегося в Москве, в Центральном государственном архиве Октябрьской революции, — подает совет из Оренбурга писатель Леонид Большаков.— Этот фонд долгие годы находился за рубежом, изучен еще недостаточно» .

Ольга Алексеевна Эдиэт — она живет в Подмосковье — рекомендует прочесть статью профессора Б. А. Бялика. Оказывается, подпольные издания начала века, среди них листовки нижегородской и саратовской социал демократических организаций, и даже работы Ленина, были найдены в 1956 году в Арзамасе Горьковской области .

Обращаюсь к известному исследователю творчества Горького — Борису Ароновичу Бялику. Это тем легче мне сделать, что мы с ним друзья. «Да, — подтверждает он, — в этом смысле Арзамас — весьма перспективный город. Вслед за нечаянной находкой планомерные разыскания могут привести к результатам еще более важным» .

Но это, так сказать, советы характера общего .

А вот стопка писем, и в них — указания, где искать архивы людей, имевших непосредственное отношение к распространению интересующего нас ленинского труда .

Конверт из города Вязники Владимирской области от Хворостухина Павла Ивановича .

Узнаю, что Алексей Александрович Ганшин, тот, который в 1894 году в имении Горки Владимирской области размножал ленинский труд, все свое имущество и библиотеку впоследствии перевез на фабрику «Свобода» в Бельково. После него все имущество перешло к его сыну. А с этим сыном Хворостухин вместе работал на фабрике. Так вот: искал ли кто нибудь ленинскую тетрадь в Белькове?

К письму Хворостухина примыкает сообщение москвича Константина Сергеевича Волкова. Волков рассказывает со слов своего соседа. А сосед его — Алексей Сергеевич Ганшин, состоящий в дальнем родстве с Ганшиным Алексеем Александровичем. Волков сообщает: дома Ганшиных находились в Юрьеве Польском. Следы «желтых тетрадок» следует искать там .

Действительно: кажется, ни Бельково, ни Юрьев Польской в сферу планомерных поисков ленинского труда еще не включались .

В годы гражданской войны в городе Вольске Саратовской области жила семья Куликовых .

И у Надежды Ивановны Куликовой хранились тщательно переписанные от руки все три тетрадки ленинского труда с пометой «Июль 1894 года». Куликова их давала читать Федору Ивановичу Панферову, впоследствии ставшему известным писателем. Об этих тетрадках он рассказал в своей автобиографической повести «Недавнее прошлое», напечатанной в 1956 году в «Новом мире» .

«В Куйбышеве надо искать! — заявляет Антонина Ивановна Петрищева, — в Областной библиотеке, где лежат «штабеля необысканных книг». Случай был: в книгу по пчеловодству был вплетен «Коммунистический манифест» .

И второе сообщение в том же письме: до революции в Куйбышеве (бывшей Самаре) был закопан железный ящик с нелегальной литературой. Закопал его самарский революционер Арцыбушев. Клад не найден, хотя его долго искали и в раскопках принимал участие сын Арцыбушева. Правда, в ту пору этот сын был подростком, но ездил зарывать ящик вместе со взрослыми. Не может ли в этом ящике находиться ленинская тетрадь?

Такие предположения есть. В ящик были уложены письма Ленина к Глебу Максимилиановичу Кржижановскому, уложены документы самарского партийного архива .

Закопал Василий Петрович Арцыбушев этот оцинкованный ящик на одном из волжских островов напротив Самары. Закопал будто бы под «красивой сосной» .

Поиски велись еще до войны, когда был жив Глеб Максимилианович Кржижановский. И пока что не привели ни к чему. Институт марксизма ленинизма при ЦК КПСС в курсе всех этих дел .

Идею продолжения поисков самарского клада страстно поддерживают проживающий в Куйбышеве Сергей Владимирович Ильин и московский художник Ильин Евгений Владимирович, его брат. Но рассказывают они историю клада несколько иначе .

«В нашем доме в Самаре, — пишет Ильин художник, — находилось Восточное бюро ЦК РСДРП, которым руководил Василий Петрович Арцыбушев. С ним работала моя бабушка — Ильина Евгения Яковлевна, ныне покойная. Она и мой дед были дружны с Глебом Максимилиановичем Кржижановским. Ожидая ареста, Кржижановский передал бабке свою переписку с Лениным в ящике, где, как предполагают, была рукопись «Что такое «друзья народа» .

При личном свидании, художник Ильин показал мне свою переписку с братом и посвятил в свои планы, как надо вести дальнейшие розыски. Оба они просто одержимы стремлением отыскать ленинский клад! Я тоже думаю, что поиски надо возобновить .

До сих пор мы, однако, говорили о письмах, излагающих сведения о существовании второй части «Друзей народа», идущие, как говорится, от третьих лиц. А есть ли прямые свидетели?

Люди, державшие эту тетрадь в руках? Видевшие ее своими глазами?

Да, Любовь Николаевна Лобанова утверждает, что видела. Одно время она была связана с ленинградским Политехническим институтом, где хранится библиотека идейного противника Ленина Петра Бернгардовича Струве. «В 1946—47 учебном году, — пишет Лобанова, — я работала в кабинете марксизма ленинизма и видела там несколько экземпляров «Что такое «друзья народа». И там находилась среди них серо желтая тетрадь, напечатанная очень бледным шрифтом. Ручаться, что это вторая часть, не могу, но кажется, что она» .

Снова отправляюсь в Ленинград. В фундаментальной библиотеке Института подтверждают: библиотека Струве хранится у них, передана сюда в 1919 году по распоряжению Владимира Ильича Ленина. Показывают документ, адресованный заведующему Петроградским библиотечным отделом Кудрявцеву .

«Охраните от расхищения библиотеку Струве, находящуюся в Политехническом институте, — пишет Владимир Ильич. — Передайте особо ценное в Публичную библиотеку, остальное Политехническому институту». И — характерная ленинская черта: ничего не упускать из виду. «Портрет Герда, работа Ярошенко, — продолжает Владимир Ильич, — подлежит передаче Нине Александровне Струве через дирекцию Политехнического института .

Исполнение телеграфируйте .

Предсовнаркома Ленин» .

Все поражает здесь: забота о сохранении ценнейшей библиотеки, и предложение целесообразно ее использовать, и указание, чтобы портрет выдающегося русского педагога Герда был возвращен его дочери — бывшей жене Струве. И требование телеграфировать об исполнении .

Интересуюсь библиотекой Струве. Хранится она вместе с другими книгами. Специальной описи тогда не составили. Гектографированные тетрадки ленинского труда в генеральном каталоге не значатся. В кабинете марксизма ленинизма, где их видела Любовь Николаевна Лобанова, их тоже нет. Правда, с тех пор проходили проверки фондов... Но ведь это же ленинская работа!

Напоминаю: работа ленинская, по имени Ленина на этих тетрадках нет: только название, номер и дата — римская цифра II, сентябрь 1894 года, «Издание провинциальной группы социал демократов» (последнее, как уже сказано, — для того, чтобы сбить с толку охранку) .

Может быть, тетрадь приняли за номер журнала, поскольку есть номер, месяц и год?

— Нет, это сомнительно, — считают в библиотеке, — тем более что и среди периодических изданий этой тетради нет. Очевидно, и не было .

Но Лобанова утверждает: «лежала слева, в нижнем шкафу» .

Оценивая все эти данные, следует помнить, что тот самый А. И. Кудрявцев, которому адресовано ленинское письмо, утверждал, что шесть лет спустя он нашел вторую часть работы Ленина «Что такое «друзья народа» в Петроградском книжном фонде и передал эту тетрадь в Публичную библиотеку, где, к сожалению, обнаружить ее не удалось до сих пор. А коли так, то трудно допустить, что от внимания Кудрявцева могла ускользнуть такая же тетрадь в библиотеке Политехнического института. Впрочем, может быть, библиотеку Струве он не обследовал?

Но это еще не все!

Из Чувашии, из города Шумерля, пишет Н. Новиков, член КПСС с 1917 года. Вскоре после Октябрьской революции он был направлен в Тверь па работу. Разбирая там жандармский архив, он обнаружил фотографию Ленина с описанием примет и изложением биографических данных. «Тут же, — пикет товарищ Новиков, — была пришита эта желтенькая тетрадка. Я об этом поделился с товарищем Мальковым. А вскоре к нам на работу прибыл товарищ Шибаев .

Весь архив я передал ему» .

Институт марксизма ленинизма послал запрос в Калининский партийный архив—ответ отрицательный .

Прислал письмо москвич — доцент Модест Евгеньевич Афанасьев. В Егорьевске, — тогда это был городок Рязанской губернии — имелась подпольная социал демократическая библиотека. С 1906 года, после жандармского погрома, она хранилась у матери Афанасьева .

Потом книги находились в Рязани. А перед Великой Отечественной войной остатки этой библиотеки отдали Модесту Евгеньевичу, и они хранились у него дома в Москве, в квартире, где он тогда проживал: на Верхней улице. Гектографированные тетрадки ленинского труда были вложены в тома сочинений Ленина .

В октябре 1941 года, когда Афанасьев находился в рядах Красной Армии, а соседи его эвакуировались из Москвы, комнатой завладел гражданин, истребивший афанасьевскую библиотеку. Из подпольных егорьевских книг уцелели случайно «18 брюмера Луи Бонапарта», «История французской революции» Минье, Блосс — «Революция 1848 года», «Эрфуртская программа» Каутского, еще несколько книг и... (это —главное и веское подтверждение слов Афанасьева) — «Экономические этюды и статьи» Владимира Ильича, изданные в 1899 году в Петербурге. Мерзавец, истребивший ленинские труды, не знал, что Владимир Ильин — тоже Ленин. Эта книга Владимира Ильича — издание редчайшее, которого нет даже в очень крупных библиотеках, хотя первоначальный тираж его был по тем временам очень высок: 1200 экзем пляров .

Находясь в ссылке, в Сибири, Ленин изданию этой книги придавал большое значение .

Это был первый сборник его работ, первое собрание статей, примыкавших по содержанию к работе «Что такое «друзья народа». «К характеристике экономического романтизма» — называется первая статья в сборнике. Дальше идет: «Перлы народнического прожектерства»

— острейшая критика того самого Южакова, с которым ведется полемика в «Друзьях народа», во втором, утраченном выпуске .

Появление этого сборника составило целое событие в жизни Владимира Ильича, о чем рассказывает в одном из своих сибирских писем Надежда Константиновна Крупская .

Эта книга сохранилась у Модеста Евгеньевича Афанасьева. Он вручает ее мне с просьбой передать в Центральный музей В. И. Ленина как подарок его к ленинским дням .

Просьба исполнена .

Итак, есть свидетели, которые утверждают, что видели гектографированные оттиски «Что такое «друзья народа» .

Видел Новиков «желтенькую тетрадь» .

Видел и хранил у себя Афанасьев «экземпляры такого издания» .

Лобанова видела и, полагает, что это была вторая часть ленинского труда .

Панферов пишет, что получил от Куликовой, прочел и вернул ей потом переписанные от руки все три тетрадки .

Это пока не находка. Но, если так пойдет дальше, уверен, что обнаружим .

Надо искать в библиотеках среди неразобранных книг. Среди конволют — то есть переплетенных вместе брошюр, оттисков, тоненьких книжек. Искать в архивах, особенно тех городов, где в свое время по рукам ходили «желтенькие тетрадки». Искать в личных архивах и в личных библиотеках. Второй выпуск был! Если еще могут возникнуть сомнения в том, успел ли его изготовить Ганшин в Горках, в Москве, то ведь петербургское гектографированное издание сомнению не подлежит! Был второй выпуск! О трех тетрадках вспоминает Надежда Константиновна Крупская. Вспоминает Анна Ильинична Елизарова — сестра Владимира Ильича. Мартов говорит о трех выпусках, то есть о полном тексте ленинского труда .

Давайте докажем, что если будем искать все вместе, — найдем!

О НОВОМ ЖАНРЕ

Летом 1937 года мы ехали с Беном Ивантером, с его женой и двенадцатилетней дочкой в Грузию. Я поселил семью возле Сурами — в Квишхетах. Они решили ехать со мной .

Для всех, кто его знал, имя Беньямина Абрамовича, Бена, или Боба Ивантера, будет всегда ассоциироваться с «Пионером», который он создал и редактировал более десяти лет. Этот журнал пользовался в те годы необыкновенным успехом. Цветную обложку его переворачивали торопливо и дети и взрослые и, пробежав оглавление, принимались просматривать, а потом читать повести, рассказы и очерки — про школу, про события в Испании, про большевиков на Северном полюсе, про летчиков и танкистов, про легендарные походы гражданской войны, про подвиги мифического Геракла, про путешествия вокруг света, про «университет неотложных дел», вплоть до задач, кроссвордов, фокусов и загадок. Было в этом журнале что то заразительно интересное, увлекательное, масса выдумки, изобретательности, простых и умных решений, острое чувство времени, понимание величия совершающихся вокруг тебя дел, педагогический и журналистский талант людей, выпускавших этот журнал. Ивантер работал в «Пионере» с увлечением, с азартом .

В 1941 году вышла книжка его рассказов, которую он озаглавил «Моя знакомая». В ней, в этой книжке, чувствуется та героическая романтика, которая бушует в рассказах друга Ивантера — Аркадия Гайдара .

Война унесла обоих. Гайдар погиб четыре месяца спустя после начала войны, Ивантер был убит 5 июля 1942 года на Калининском фронте, где он работал специальным корреспондентом в армейской газете .

Он погиб, не достигнув тридцативосьмилетнего возраста. И хотя курчавая голова его давно уже стала седой, во всем его облике — в светлых, ясных глазах, в его смуглом славном лице, в заразительной и застенчивой, словно удивленной, улыбке, во всей его складной и сильной фигу ре, в громком и бодром разговоре — было очень много шумной, неугомонной юности. И ходил он быстро и легко. И с ним легко было говорить о самом веселом и о самом серьезном .

О серьезном и о веселом говорили мы с ним и тогда, в вагоне, уносившем нас из Москвы в Закавказье. На лице Ивантера то и дело вспыхивало изумление — таким новым, необычным и увлекательным было для него все, что можно было придумать для журнала, рассказать, исследовать, найти. В конце 1936 года я принес в журнал несколько фотографий с вещей, стоявших на письменном столе Пушкина, — каждая была снабжена небольшой подписью .

Картинки напечатали. После этого мы познакомились с Ивантером ближе. И вот теперь, на досуге, в купе, он пристрастно расспрашивал меня, что я делаю .

Занятия мои отношения к «Пионеру» иметь не могли. Я, начинающий в ту пору историк литературы, мечтал об академической репутации, принимал участие в подготовке нового издания Лермонтова и только что закончил расшифровку таинственных инициалов некоей Н. Ф. И., которые Лермонтов выставил в заглавии нескольких юношеских своих стихотворений. Я с увлечением рассказывал Ивантеру, с каким трудом удалось выяснить мне, что под этими буквами влюбленный Лермонтов скрыл, следуя романтической традиции, имя юной московской красави цы Наталии Федоровны Ивановой, как мне удалось отыскать в Москве внучку Ивановой, у которой хранился портрет Н. Ф. И., как напал я на след старинного семейного альбома, а в альбоме оказались еще не известные лермонтовские стихи, и—о счастье! — обращенные к той же самой... Н. Ф. Ивановой... На эту тему я уже написал статью .

— Все эти подробности, разумеется, в статью не вошли, —горделиво заявил я Ивантеру .

— В ней сообщаются одни результаты поисков .

— Ты с ума сошел! — вскричал Ивантер.— Ты академическим стилем задурил себе голову! Это же детективная повесть! Если ты не можешь ее написать так, как ты ее рассказал, мы пригласим в редакцию ребят и посадим стенографистку. А потом ты обработаешь запись, и мы дадим ее в февральский номер. Назвать это надо как нибудь вроде ««Одна из загадок Лермонтова»... Нет! Лучше— «Лермонтовская загадка»... Или... постой: «Тайна Н. Ф .

Ивановой». Или, может быть, лучше — «Загадка Н. Ф. И.»?.. Да ты не спорь, ты сперва напиши.. .

Когда мы возвратились в Москву, Ивантер сдержал обещание, пригласил в редакцию стенографистку и посадил передо мною ребят. А потом выкорчевывал из текста рассказа наукообразные рассуждения и обороты. В одной из ближайших книжек журнала «Загадка Н .

Ф. И.» была напечатана. На заглавие я согласился не без некоторых колебаний. Очень уж оно казалось мне ненаучным, я боялся, что это скомпрометирует меня в академических сферах .

Хотелось назвать построже, что нибудь похожее на обычное «К биографии Лермонтова» .

— От этого можно лопнуть! — выкрикивал Ивантер с хохотом.— Ну и что из того, что ты уже писал на эту тему статью? История поисков и статья — вещи совершенно различные.. .

Тогда мне хотелось, чтобы различие это ощущалось не очень. Теперь я согласен: между статьей и описанием истории поисков существует принципиальная разница .

Статья, даже самая увлекательная, излагает итоги исследования. Ход мысли ученого, его догадки, сомнения, поиски, заблуждения, находки, неукротимое стремление добыть неопровержимые доказательства своей правоты, распаляемое часами, месяцами, а иногда и годами напряженного систематического труда, горение ума и сердца — все это обычно не находит отражения в статье. А между тем какой исследователь не знал этих мучительно сладо стных ощущений: поэзия научного поиска, «романтика» научной работы известны даже самым спокойным, самым бесстрастным. Не говорю уже о творцах новых направлений в науке. Один из величайших ученых нашего века, основоположник ядерно экспериментальной физики Эрнест Резерфорд, считал, что «истинная побудительная причина», заставляющая экспериментатора с величайшей настойчивостью вести свои поиски, «связана с захватывающей увлекательностью проникновения в одну из глубочайших тайн природы» .

Но именно эти захватывающие и побудительные причины чаще всего и не находят отражения в ученых трудах .

В нашей литературе мало помалу утверждается жанр, материал которому дают поиски исследователей, ведущие к разгадкам исторических или научных тайн. Речь идет о книгах, в которых показаны не только результаты исследования, но самая последовательность научного труда и научного мышления. Появление у нас этого жанра предвидел Алексей Максимович Горький. Еще в 1933 году он писал: «Прежде всего наша книга о достижениях науки и техники должна не только давать конечные результаты человеческой мысли и опыта, но вводить читателя в самый процесс исследовательской работы, показывая постепенно преодоление трудностей и поиски верного метода» .

С каждым годом мы все более убеждаемся в прозорливости Горького и видим, как возникает жанр, как велика потребность в подобных книгах, в которых писатель исследователь, распутывая тайну, повторяя ход своей мысли, вслух анализируя факты, делает читателя соучастником в раскрытии исторических и научных загадок. И тот успех, которым пользуются у самых разных читателей труд академика И. Ю. Крачковского, увлекательнейшие книги по геологии академика А. Е. Ферсмана, — доказательство жизнеспособности этого жанра, его ёмкости, значительности его перспектив .

С детских лет мир казался Ферсману полным загадок и тайн, а среди них самой большой, самой интересной была тайна камня. Страсть к открытиям сделала Ферсмана ученым мирового класса, выдающимся геологом и геохимиком, географом путешественником, организатором крупнейших промышленных предприятий в СССР по переработке химического сырья. Его книги — это воспоминания о том, как ему приходилось решать минералогические загадки, как раскрывались перед ним постепенно тайны природных богатств. Ферсмана читаешь с интере сом, с необыкновенным волнением, — поле деятельности ученого становится все Шире и шире, разгадка одной тайны ведет к разгадке других. А в итоге эти разгадки внесли огромный вклад в наше социалистическое строительство. Первая книга А. Е. Ферсмана в этом жанре — «За нимательная минералогия». Потом появились «Воспоминания о камне», «Занимательная геохимия», «Путешествия за камнем». Не много написано книг, которые с таким блеском служили бы пропаганде науки, вызывали бы у читателя такое же страстное желание приобщиться к науке — к труду, полному романтики, сулящему множество еще не открытых тайн .

В мыслях академика И. Ю. Крачковского, когда он приступал к своей книге, вместо камней всегда стояли рукописи. Это его собственные слова. И мы видим, как загадка, возникшая перед замечательным востоковедом в 1910 году в библиотеке аль Азхара в Каире, проясняется несколько лет спустя в зале университетской библиотеки в Лейдене, а решение ее приходит в результате упорных трудов только в 1932 году на Васильевском острове в Ленинграде. Таких историй в книге Крачковского множество. В предисловии он поясняет, что «писал воспоминания не о себе, а... о рукописях» и что прежде всего «хотел показать, что переживает ученый в своей работе над рукописями, немного приоткрыть те чувства, которые его волнуют и о которых он никогда не говорит в своих специальных трудах, излагая добытые научные выводы» .

Надо ли напоминать «Путешествие на «Кон Тики» Тура Хейердала, предпринявшего это полное опасностей, увлекательнейшее само по себе путешествие на плоту через просторы Тихого океана с одной целью — доказать связь между памятниками материальной культуры на островах Полинезии и культурой древнего племени, жившего на территории Перу! В памяти у читателей сюжет и второй его книги — «Аку Аку»: ход мыслей исследователя, которому предстоит постигнуть тайну — каким образом жители острова Пасхи без всяких технических приспособлений переправляли на десятки километров и устанавливали гигантские памятники из каменных глыб величиною в железнодорожный вагон?

И все же это книги, обращенные учеными не к специалисту, а к массовому читателю. Но с не меньшим напряжением читаются строго научные статьи, в которых сохраняется «история мысли» исследователя. Академик И. Э. Грабарь в специальном сборнике «Вопросы рестав рации» напечатал работу, в которой доказывает, что обнаруженная в Нижнем Тагиле «Мадонна»

принадлежит Рафаэлю .

От этой статьи нельзя оторваться! Это роман, в котором действуют папы и кардиналы, императоры, короли, шарлатаны, знатоки искусства, спекулянты, а героиней является прекрасная женщина, созданная кистью художника. Шаг за шагом движется исследователь, решая один за другим вопросы: когда, через кого и откуда попала картина в Нижний Тагил?

Каковы основания считать, что она писана в XVI веке? Где доказательства, что она принадлежит кисти самого Рафаэля, а не ученику его школы? Какие изменения претерпела фактура картины в связи с реставрациями, которым она не раз подвергалась на протяжении четырехсот с лишним лет?

Грабарь пришел к выводу, что это подлинный Рафаэль. У других искусствоведов на этот счет возникают сомнения. Я говорю сейчас не об этом. Специальная статья читается как «роман тайн» .

Другой пример подобного рода — сообщение профессора М. А. Гуковского о «Джоконде»

Леонардо да Винчи. С незапамятных времен хранящийся в Лувре портрет немолодой флорентинки с лицом, исполненным глубокой значительности, с загадочной усмешкой на устах считался изображением Моны Лизы, жены Франческо дель Джокондо. В 1911 году эта картина исчезла из Лувра. Через два года ее нашли. Дважды ее пытались сознательно уничтожить .

Сотни авторов стремились разгадать тайну улыбки, изображенной на полотне. Не много картин на свете, которые могли бы оспаривать славу «Джоконды». Но вот в последнее время возникли сомнения. Мона Лиза Джоконда, когда ее писал Леонардо да Винчи, было около двадцати лет, муж ее благополучно здравствовал, а на луврском полотне изображена не очень молодая вдова .

Сохранились сведения, что луврский портрет был заказан не мужем Моны Лизы, а человеком, который ее никогда не видел. На основании целого ряда соображений современные итальянские искусствоведы пришли к заключению, что находящийся в Лувре портрет изображает не Мону Лизу, а какую то другую модель Леонардо да Винчи .

Но существовал ли вообще портрет Моны Лизы? Да, отвечает профессор Гуковский, существовал! Со слов ближайшего друга и любимого ученика Леонардо — Франческо Мельци — известно, что великий художник писал Мону Лизу, изобразив ее в костюме Весны. И Гуковский обращает внимание на полотно, приписываемое кисти Леонардо да Винчи, уже более ста лет составляющее собственность ленинградского Эрмитажа, — на портрет юной женщины, одетой в костюм Весны, украшенной цветами и зеленью. Слегка улыбаясь, она держит в руке полевой цветок «коломбину», от которого пошло и название картины, ставшее как бы именем неизвестной красавицы. В тетрадях Леонардо сохранились наброски головы «Коломбины».. .

Высказывается предположение, что произведение докопчено учеником великого мастера — Мельци. Биограф художников Возрождения, знаменитый Джордже Вазари писал в середине XVI столетия, что Леонардо да Винчи создал «для Франческо дель Джоконде портрет Моны Лизы, жены его, и, потрудившись над ним четыре года, оставил его недовершенным» .

Исследователь бросил новый и сильный свет на малоизвестное полотно Эрмитажа .

Отныне искусствоведы и художники всего мира будут решать вопрос: Коломбина или Джоконда?

Но творческая история парижской картины окутывается отныне покровом тайны. Кто же та женщина, которую более четырехсот лет считали Джокондой? Нет никаких сомнений, что творческая история этих двух картин Леонардо да Винчи уже и сейчас составляет один из самых заманчивых и увлекательных сюжетов в жанре научного поиска. И что сюжет этот в равной степени интересен и специалисту искусствоведу и рядовому читателю .

Загадки, гипотезы, поиски доказательств, неожиданные препятствия, пафос открытия — все это может составить увлекательный сюжет независимо от того, в какой области науки ведется исследование: ищет ли ученый ключ к азбуке вымершего народа, обнаруживает ли образцы ценных горных пород, выясняет ли автора старинной картины, адресата пушкинских или некрасовских стихов, идет ли дело об открытии нового лекарства или загадках космоса — история работы будет все равно интересной. Доктор геологических наук Р. Ф. Геккер рассказал на страницах академического сборника, как он искал в Ленинграде коллекцию А. Ф. Фольберта — палеонтолога прошлого века. Что ж! Еще одно. доказательство, что дело не в исследуемой проблеме, а в приобщении читателя к поискам .

Еще пример подобного рода — из области антропологии .

Б. Ф. Поршнев — ученый широкого диапазона, доктор исторических и доктор философских наук, работавший также в области этнографии, антропологии, биологии, пси хологии, долгие годы занимался проблемой: существует ли на земле в настоящее время «снежный человек» или троглодит — существо, представляющее переходное звено от обезьяны к «разумному человеку»? Уверенный, что проблема скомпрометирована поверхностными суждениями и скороспелыми выводами, исследователь многие годы доказывал, что в самых разных районах земного шара — в Непале и в Китае, в Монголии и Северо Западной Аме рике, а в СССР — в Прибайкалье и в Саянах, в Казахстане и среднеазиатских республиках, в Якутии и на Кавказе — видели троглодитов. И не когда нибудь в древние времена, а недавно, люди здравствующие, с которыми беседовали Поршнев с помощниками. Троглодит осторожен, обитает в почти недоступных местах. Нужно вести, утверждает ученый, долгие и планомерные поиски .

Тема эта — далеко за пределами моей специальности, и по существу ее я ничего сказать не могу. Но о том, что эта «Борьба за троглодитов» напечатана в четырех номерах литературного журнала «Простор» (1968) и что достать эти номера в библиотеках почти невозможно, — это я сказать должен. Напечатан же труд профессора Поршнева в литературном журнале потому, что трудно найти чтение столь увлекательное!

Известный советский филолог академик М. П. Алексеев два летних месяца 1961 года провел во Франции. Он знакомился с тем, как изучают русский язык и литературу в высших и средних школах, беседовал с выдающимися лингвистами, а кроме того, использовал свое пре бывание для розысков затерянных рукописей И. С. Тургенева, выявление которых превратилось в неотложную задачу советских текстологов, особенно после того, как Академия наук СССР предприняла издание нового многотомного собрания тургеневских сочинений и писем .

Вернувшись в Ленинград, ученый напечатал отчет о поездке под заглавием «По следам рукописей И. С. Тургенева во Франции», в котором рассказал о посещении библиотек и архивов и о визитах своих к потомкам тех лиц, с которыми был связан Тургенев. Повествование ведется очень свободно. Является необходимость вспомнить предшественников в деле изучения тургеневских рукописей — следует экскурс в историю публикации текстов. Живо, легко рисует автор портреты друзей и знакомых Тургенева, тут же, в тексте статьи, публикует и комментирует обнаруженные новые записки и письма... Статья напечатана в «Русской литературе» (1963, № 2) —журнале сугубо научном, выходящем под грифом Академии наук СССР И, естественно, .

вполне отвечает требованиям самым строгим, которые предъявляются к научным отчетам. Но тон повествования непринужденный, естественный, приближенный к разговорной речи, рассказано все очень просто, словно за круглым столом, и адресовано, кажется, не только специалистам, по весьма широкому кругу людей, заинтересованных в судьбах культурных цен ностей. Как достигнуто это? Способом довольно простым!

Рукописи существуют во Франции не вообще и не вообще должны быть обнаружены для науки кем то: их ищет автор. В его распоряжении два месяца. Работы — край непочатый .

Получение рукописей связано с трудностями. И факты, имеющие интерес главным образом чисто академический, обретают другой интерес: речь идет уже не просто о документах, а о судьбе документов; речь идет об успехе дела. А это уже увлекательно и равно интересно и литературоведу, и человеку, не связанному с наукой .

Ученый приходит к внучке Полины Виардо — женщины, которую Тургенев любил и в семье которой прожил долгие годы. Ей, Виардо, достался архив Тургенева. А после смерти ее, в 1910 году, он перешел к потомкам великой певицы. Их много, — генеалогия семьи Виардо русским исследователям известна еще недостаточно. М. П. Алексеев решает обратиться к прямым наследникам. И вот получает приглашение от родной внучки П. Виардо, г жи Анри Болье, посетить ее на ее парижской квартире .

«В назначенный день я явился к ней с визитом, — пишет ученый.— Г жа Болье живет на авеню Моцарта, в одном из тихих и живописных кварталов Парижа, где многие улицы носят имена прославленных музыкантов, а дома, скрытые за большими деревьями, растущими на затемненных тротуарах, сохранили все признаки давности своей постройки. Поместительная, красивая квартира, в которой г жа Белье живет вместе с дочерью м llе Мишель Болье, научной сотрудницей Лувра, находится на первом этаже, с выходом непосредственно из столовой в небольшой сад, окруженный высокой стеной, густо заросшей плющом...»

Хозяйка показывает гостю портреты, украшающие стены ее гостиной, вручает ему для просмотра большой альбом, начатый в 1847 году и наполненный большей частью рисунками Полины Виардо: среди них портреты композиторов Гуно и Сен Санса, три карандашных портрета Тургенева, из которых опубликован покуда только один... Разговор многократно возвращается к Тургеневу. Г жа Болье помнит его только по семейным преданиям, хотя великий писатель стоял у ее колыбели и был ее восприемником. Но когда он скончался, г же Болье исполнился от роду только год.. .

Наконец разговор коснулся того, что привело академика па авеню Моцарта: нет ли среди семейных реликвий писем Тургенева?

« — О, вы спрашиваете меня о том, что не заслуживает вашего внимания, — тотчас же ответила мне г жа Болье, и я, — говорит М. П. Алексеев, — почувствовал в ее голосе ту жесткость и непреклонность, которую трудно было ожидать после веселых и радостных интонаций, сопровождавших ее рассказы о житье бытье семьи Виардо в те годы, когда заполнялся рисунками лежавший перед нами альбом. — У нас есть кое какие письма Тургенева и к моей бабушке и к моей матери, — продолжала г жа Болье, —но это короткие деловые записки или письма, посвященные личным делам; они не заключают в себе ничего такого, что представляло бы общественный интерес, и никогда изданы не будут» .

«Грустно было услышать этот решительный ответ, — пишет М. П. Алексеев, — бесполезно было излагать напрашивавшуюся просьбу — предоставить их для печати для полного собрания писем Тургенева...»

Мне кажется, что достаточно этих строк, чтобы воспринять как нечто весьма увлекательное все, что связано с поисками писем Тургенева во французских частных архивах, в библиотеках Парижа, Понтарлье, Безансона. Искусное перо академика М. П. Алексеева уничтожает переборку между «академическим» изложением и жанром, популяризирующим науку. Его статья — это и та и даугое. Это увлекательно и серьезно, строго и объективно .

Каждый раз, когда ученый — арабист, геолог, искусствовед, историк литературы — приоткрывает кулисы своей работы, она становится для неподготовленного читателя и увлекательной и доступной .

Число примеров растет. Поэт Ираклий Абашидзе, действительный член Академии наук Грузии, вместе с академиками А. Шаттидзе и Г. Церетели побывал в научной командировке в Иерусалиме. Цель путешествия заключалась в проверке легенды, согласно которой на одном из столбов, поддерживающих своды древнего грузинского храма св. Креста, сохранилось изображение Шота Руставели .

По возвращении на родину Ираклий Абашидзе напечатал свой «Палестинский дневник», где рассказал о политических сложностях, которые возникли перед учеными, и о том, что храм был обновлен и никакого изображения Шота они не нашли.

Не добившись помощи рестав раторов, ученые сами размыли краску и обнаружили под ней древнюю фреску:

коленопреклоненного седобородого старца в пурпурном одеянии и грузинскую надпись: Шота Руставели .

На основе замечательного открытия грузинских ученых появилась не только проза — «Палестинский дневник»; родился цикл стихов Ираклия Абашидзе «Палестина, Палестина», написанных от лица Руставели .

Великолепный исследователь творчества Пушкина Илья Фейнберг рассказал о пушкинском дневнике. Он считает, что дошедшие до нас дневниковые записи за 1833—1835 годы—тетрадь, на которой стоит цифра «2», — это рукопись беловая, заключающая только часть того дневника, который Пушкин вел в Петербурге с 1831 года по 1837 й. Фейнберг уверен, что существовал большой дневник, по некоторым сведениям объемом в 1100 страниц, который в настоящее время, скорее всего, находится в руках зарубежных потомков Пушкина. Возникает вопрос: чем можно было бы объяснить, что эти потомки до сих пор скрывают драгоценнейший документ, который должен пролить новый свет на последние годы жизни. Пушкина и на причины, приведшие его к трагической гибели?

Исследователь видит причину в том, что поскольку внучка Пушкина вышла замуж за внука императора Николая I, то нынешние потомки поэта одновременно являются и потомками русских царей. И если обнародование дневника было бы вкладом в наши представления о Пушкине, то, с другой стороны, появление его в печати может дискредитировать гонителя Пушкина — Николая. А интересы последнего, рассуждает исследователь, ближе аристократической зарубежной родне поэта, чем интересы русской, да и не только русской, культуры, не говоря уж о том, что, по аристократическим представлениям, публикация личных писем и дневников даже и поминовении полутора веков представляется не только нежелатель ной — невозможной .

...Дневник был. Исчез. Местонахождение в точности неизвестно. Цел ли он? Верить ли тем, кто говорил о существовании его, или это выдумка неуравновешенной женщины — одной из внучек поэта? Нет! И помимо нее факты заставляют ученого предполагать, что дневник существует. Фейнберг призывает искать. Надо ли удивляться тому, что это сообщение читается, как детективный рассказ?!

Как отыскалась глава «Мертвых душ» — подлинный текст знаменитой «Повести о капитане Копейкине»? Как был расшифрован рисунок Лермонтова на полях черновой рукописи «Смерти Поэта»? Сжег ли Пушкин свои «Записки» после декабрьского восстания или нашел способ их сохранить, включив куски их в другие произведения, и мы частично их знаем? Как отыскался, был разгадан как пушкинское произведение и ныне осмыслен неизвестный труд Пушкина о Петре? И хотя в своей книге «История одной рукописи» Илья Фейнберг описывает не приключения свои, а излагает лишь историю рукописей — это все равно увлекательно .

Здесь снова идет речь о судьбе, имен но о судьбе творений гениев русской литературы — творений запрещенных, затерянных, неразгаданных. А раз есть загадка, исчезновение, находка, выяснение тайны, о которых говорит нам ученый, — читатель не просто следит за его рассуждениями, он соучаствует в этой работе, а ученый при нем как бы вслух мыслит, как бы ведет с ним доверительную беседу. И даже такой капитальный труд И. Л. Фейнберга, как «Незавершенные работы Пушкина» — исследование глубокое и более специальное, коль скоро речь в нем идет о новонайденном манускрипте, а в новонайденном манускрипте неизвестного пушкинского творения, — об «отточенных кусках высокой пушкинской прозы», — этот труд обретает острую занимательность. Что ж удивляться тому, что перед нами пятое за короткий срок издание литературоведческого труда, случай едва ли не исключительный!

А с каким интересом читалась напечатанная в «Новом мире» (1966, № 11) статья С. Г .

Энгель «Где письма Наталии Николаевны Пушкиной?»! Еще бы: автор рассказывает, что они были переданы на хранение в Румянцевскую библиотеку и изъяты оттуда уже после Великой Октябрьской революции. В статье фигурируют и вырванные листы, и перемеченные страницы, долженствующие уничтожить следы этой пропажи, и подозрения, которые падают на конкретных людей. Правда, решающих доказательств в пользу этих предположений пока не имеется, а встречные возражения хранителей Рукописного отдела Библиотеки имени В. И .

Ленина во многом обоснованны и серьезны, но от этого статья не становится менее «сюжетной»

и увлекательной. Я хочу подчеркнуть другое: никому уже не кажется странным, что литературовед излагает проблему архивную, по существу весьма специальную, адресуя рассказ десяткам тысяч читателей .

И причина тут не только во все возрастающей культуре советских людей, в непрестанном расширении сферы их интересов, но и в том, по моему глубокому убеждению, влиянии, которое оказывают на читателя книги и статьи, написанные в жанре «научного поиска», которые приучают и уже приучили к тому, что книги об исторических и литературных поисках относятся к числу увлекательных. В известной мере этим следует объяснить, как мне кажется, и тот огромный успех, который сопутствует очеркам «Парижские находки» Ильи Зильберштейпа .

Три года подряд рассказывает он о том, что было им найдено, и гораздо меньше о том, как было найдено, у кого и при каких обстоятельствах он обнаружил свои находки, каким путем следовал. Но жанр, о котором мы говорим, уже приучил верить в увлекательность и важность находки, — тут уже видно влияние его на популярность научного очерка. И все же определяющий признак жанра — сюжет. Не результат, а процесс. Не находка, а поиск. Хороший пример тому — очерк «Геленджик» А. Никольской .

Ученый палеограф А. Б. Никольская в 1930 году побывала в Геленджике и в местном музее обратила внимание на письмо, в котором современник Лермонтова сообщал кому то из знакомых своих о смерти поэта; тело его автор письма видел еще на месте дуэли. При этом письмо содержало подробности, специалистам еще неизвестные .

Сняв с письма копию, Никольская отвезла ее в Ленинград и вручила научному сотруднику Пушкинского дома Академии наук СССР Б. И. Коплану. Надо же было случиться такому!

Оригинал письма во время Великой Отечественной войны погиб в Геленджике, а копия — с архивом Коплана в блокированном Ленинграде. После долгих и тщательных поисков, потеряв надежду найти текст письма, ученая печатает воспоминание о том, что содержалось в нем, дополняя свое сообщение подробностями, которые запомнили те из жителей геленджикских, которым в 1930 х годах директор музея, во время экскурсий, читал письмо вслух. И что же? По существу результата нет, но вас держит напряженный сюжет, увлекает новый аспект самого поиска!

В 1860 году в майской книжке журнала «Библиотека для чтения» появились «Записки черкеса», три рассказа, подписанные псевдонимом «Каламбий» — «Владеющий пером» .

Великолепным русским языком, в лучших традициях русской реалистической прозы, с тончайшим знанием истории, нравов, обычаев адыгских народов, решительно отказавшись от романтически приподнятого изображения Кавказа, автор описывал молодого горца, получившего образование в России и вернувшегося на родину, чтобы нести просвещение черкесам. Кто был автором этих рассказов, оставалось неизвестным более ста лет, покуда в 1963 году в журнале «Дружба народов» не появилась статья молодого литературоведа из Майкопа Людмилы Голубевой, заявившей, что их написал Адиль Гирей Кешев. В ставропольском архиве, затем в ленинградских архивах, в Москве, в Орджоникидзе Голубева обнаружила никому не известные документы и выяснила, что Кешев — «сын абазинского князя» — учился в ставропольской гимназии, по окончании уехал в столицу и полтора года учился в петербургском университете на факультете восточных языков. За участие в студенческом движении был выслан на родину, а затем в продолжение четырех лет редактировал выходившую во Владикавказе газету «Терские ведомости», которая ставила в те годы острые вопросы, касавшиеся общественной и экономической жизни горцев, печатала обзоры литературы о Кавказе и многие статьи своих авторов сопровождала обстоятельными коммента риями от редакции, но без подписи .

Путем остроумного анализа Л. Голубева установила, что эти обзоры и комментарии мог написать только образованный человек, абазин по рождению, знавший языки абазинский, русский, татарский и различные диалекты адыгского языка — кабардинский, абадзехский, шапсугский, знаток жизненного уклада и терминологии адыгов, постоянно проводивший в анонимных статьях адыгские параллели. Таким человеком был во Владикавказе в то время только Адиль Гирей Кешев. Так Голубевой удалось обнаружить неизвестные произведения открытого ею писателя, воссоздать биографию выдающегося адыгского просветителя (он умер в 1872 году, в возрасте тридцати двух лет) .

Дело, однако, не в том, что работа Голубевой составила вклад в историю литературы народов Северного Кавказа: не меньшее значение имеет тот факт, что изложенная на восьми журнальных страницах статья читается с увлечением даже теми, кто ничего ровно не знает об истории адыгской литературы и ошибочно отождествляет понятие «черкес» с понятием «горец» .

В статье Л. Голубевой отразился весь ход ее упорных и увлекательных поисков. Факт за фактом строится биография. Голубева сводит воедино все то, что сумела собрать об этом талантливом человеке, и, можно сказать, воскрешает его на наших глазах. На гладкой странице истории все отчетливее начинают проступать контуры забытых людей, отошедших событий, и, наконец, мы знакомимся с драматической судьбой одного из тех, кто в прошлом веке в неимоверно трудных условиях созидал основу культур угнетенных, а ныне братских народов .

Драматическую судьбу... Все дело в этом! Располагая материал в том порядке, в котором он был обнаружен или изучен, — другими словами, восстанавливая ход своей мысли (если только значительна самая тема и автор столкнулся с трудноразрешимой загадкой), исследователь строит собственную драматургию. И тут вступают в силу законы жанра: читатель, захваченный интересом к тому, как было открыто, без труда постигает, что было открыто .

Представлением о ходе работы, знаниями, понадобившимися для того, чтобы осуществить ее, и добытыми результатами он овладевает как бы шутя, невзначай. И, поставленный в положение, равноправное с автором, он может судить о его работе, может сомневаться, может верить, советовать, обнаруживать изъяны в цепи доказательств. И помогать .

И неправ, по моему, Георгий Пантелеймонович Макогоненко, когда в статье «Роман тическое литературоведение» говорит о жанре научного поиска иронически. Он выступает против новой концепции, изложенной в книге «Потаённый Радищев» писателя историка Георгия Петровича Шторма. Шторм утверждает, что четыре строфы оды «Вольность» Радищева и поэма «Творение мира» не вошли в первое издание «Путешествия из Петербурга в Москву»

(1790) не потому, что Радищев отбросил их, а потому, что они были написаны им долгое время спустя, уже по возвращении из ссылки. Концепция действительно новая: перед нами не сломленный ссылкой писатель, а прежний Радищев, — но Радищев, прибегнувший к конспирации. Макогоненко держится прежнего взгляда, Шторм развивает новую точку зрения .

Но при чем же тут жанр? Жанр научного поиска, к которому относится новая (и строго научная) работа Георгия Шторма, позволяет читателю, даже не занимавшемуся изучением Радищева, следить за ходом исследования — автор излагает весь путь умозаключений своих, все мате риалы, все доводы, в том числе и гипотезы, без которых истинная наука не может существовать .

Если бы Шторм написал сухой, архиакадемический труд, Макогоненко все равно не согласился бы с ним — они разошлись в истолковании, в оценке фактов. И в данном случае от того, к какому жанру относится книга Шторма, ровно ничего не меняется. А для читателя вопрос о жанре немаловажный. От этого зависит, возьмет ли он книгу в руки и не отложит ли после третьей страницы. Нисколько не желая умалить высокий авторитет Г. П. Макогоненко, считаю, что достоинства жанра доказаны еще раз появлением великолепной книги. И если я не берусь пересказать здесь ее содержание, то потому лишь, чтобы не огрубить тончайшей обработки научных деталей, не упростить пройденный автором путь сложнейших умозаключений, дога док и многолетних — изо дня в день — просмотров никем никогда не читанных архивных источников, сотен и тысяч дел, хранящихся и в помещениях старых церквей, и в новых архивных зданиях, чтобы не потерять важных доказательных звеньев, рассказывая о путешествиях Шторма из архива в архив, из города в город .

Скажу только: началось все с надписи на списке «Путешествия из Петербурга в Москву»

— это список, давно известный, хранящийся в Пушкинском доме Академии наук СССР в Ленинграде. И румынская надпись на нем тоже давно известна: прежние исследователи объявили ее «малограмотной» и «по содержанию своему не представляющей интереса». А Шторм, прочтя эту надпись, разгадал сокращенные слова, заключавшие в себе особый — тайный, опасный в ту пору — смысл, с этого все и пошло .

В записи упомянут Саровский монастырь. Но так как надпись румынская, то все, кто прежде держал в руках список, предполагали, что надо искать этот Саровский монастырь в Бессарабии. А в Бессарабии его нет. Есть знаменитая Саровская пустынь в Темниковском уезде Тамбовской губернии. Один из ученых даже подумал о ней и тут же отверг эту мысль. Она показалась невероятной: при чем тут Румыния? А Шторм не отверг. И выяснил — Саровскую пустынь посещал отец Радищева, Николай Афанасьевич. И пошла распутываться нить, раскры ваться то, что великий писатель хотел утаить от внимания царских соглядатаев, но сохранить для нас, — «для будущих веков дар» .

Не буду рассказывать, как связывались в одно целое разрозненные и, казалось, не имеющие между собой ничего общего названия, имена, факты. Как от Клинского уезда, Московской губернии, откуда список попал в Москву, к известному собирателю М. Н .

Лонгинову, от Саровской пустыни нить потянулась в Арзамасский уезд, Нижегородской губернии, потом в Москву — на Пречистенку, оттуда в Саранск — нынешнюю столицу Мордовской республики, снова в Москву — в «приход Георгия Победоносца на Всполье», в Дорогобужский уезд, на Смоленщину, в сельцо Котлино, где находилась штаб квартира заговорщиков, готовивших покушение на императора Павла I. Великая страсть научного следопытства привела Шторма к таким открытиям, выявила такое количество фактов, нам не известных, продемонстрировала такую филигранную технику исторических разысканий, что — я уверен — книга его еще удостоится самых высоких похвал и будет служить примером .

Блестящий сплав науки с литературой — исследование читается как увлекательнейший роман, и при этом автор в своих разысканиях предельно терпелив, скрупулезен и обстоятелен! Приобре тает или теряет наука от развития этого жанра? Не компрометирует ли такое соседство «строгий» научный стиль? Иные исследователи не видят особого прока в подобной литературе и относятся к ней снисходительно, другие, как мы уже видели, говорят о ней иронически .

Нет! Наука приобретает не только читателей. Беру в свидетели автора великолепной книги «Стекло» — члена корреспондента Академии наук СССР, ныне покойного Н. Н. Качалова .

«Студенты не проиграют, —пишет он, — если вместо описания какой нибудь реакции, которое можно найти в любом учебнике, рассказать им о полных вдохновения творческих переживаниях, которые их ожидают... когда они будут преследовать ускользающую от них истину и окружать ее по всем правилам научной стратегии... Когда же они наконец поймают эту истину... когда разоблаченная ими тайна уже не будет тайной, а станет новым знанием... они испытают... чувство такого глубокого удовлетворения, перед которым поблекнет все...»

Силу воздействия такого рассказа ученый знает по своему, опыту: такой рассказ вербует в науку новых людей, способных зажигаться и проявлять чудеса настойчивости .

Всякий раз, когда научное исследование переплетается с поисками «клада» и с приключениями, книге, даже академической по изложению, обеспечен самый широкий успех .

Хороший пример — выпущенная Издательством Академии наук СССР книга И. Д. Амусина «Рукописи Мертвого моря» .

Если бы речь в этом труде шла только о том, что некоторые важные постулаты христианского вероучения были сформулированы за много лет до н. э. отшельниками так называемой Кумранской общины, то, несмотря на всю важность этих фактов, в новой связи опровергающих оригинальность известных положений христианства, а следовательно и их «божественное» происхождение, книгу прочли бы главным образом те, кто интересуется исто рией социальных и религиозпо философских течений. Что же касается читателей более широкого круга, эти сведения дошли бы до них при посредстве популярных журналов или в устных, часто очень убедительных, пересказах. Но погодите!. .

Книга «Рукописи Мертвого моря» начинается с рассказа о том, как в 1945 году молодой пастух бедуин из племени таамире Мухаммед эд Диб обнаружил в пустынной пещере в двух километрах от берега Мертвого моря глиняный сосуд, а в этом сосуде — кусок свернутой кожи .

Как благодаря счастливой случайности этот кусок уцелел, а впоследствии выяснилось, что это — свиток, покрытый древнееврейскими письменами, возраст которого превышает две тысячи лет .

Когда в соседних пещерах обнаружились новые свитки, весь мир заговорил о находках .

Начались поиски и археологические раскопки. И в результате в гористой пустыне Вади Кумран открылись новые тайники, где хранились рукописи на коже, пергаменте, папирусе, на медных таблицах, писанные на разных языках и представляющие, как сейчас уже выяснено, остатки шестисот книг, созданных в период с III века до н. э. по VIII век н. э .

Это — огромное событие в науке. Но особый интерес к себе читающей публики оно привлекло именно потому, что связано с кладоискательством, потому, что в силу напряженной политической ситуации, разделившей Иерусалим границей между двумя государствами, профессор эксперт знакомится с древними свитками на нейтральной территории, ночью, при свете карманного фонаря; потому, что возраст свитков проверяется потом по распаду ра диоактивного углерода; хранятся свитки в сейфе нью йоркского банка, публикацию об их продаже помещает «Уолл стрит джорнэл», а в поиски новых включается наряду с учеными разных стран римский папа. Особый интерес вызывает эта книга и потому, что ореол тайны окружает не только историю открытия, но и содержание свитков, в которых трактуются и хозяйственные дела общины, и ее идеологические основы; потому, что читателя не оставляет надежда на новые находки, которые внесут ясность в загадки, возникающие в процессе осмысления найденных манускриптов. Потому, наконец, что он, так называемый широкий читатель, вовлечен в сферу исследования и разделяет страсть ученого, быть может не по дозревавшего даже, что его книга вызовет такой гулкий отзыв .

Интересно, легко написанная, но адресованная специалисту, книга академика Б. А .

Рыбакова «Древняя Русь», казалось бы, никакого отношения к жанру приключений и поисков не имеет. Ученый сопоставляет известные всем былины с летописными текстами. Мало помалу становится ясным, что многие из былин, в которых авторитетные фольклористы не видят ничего, кроме воплощения народной фантазии, измыслившей и сюжетную канву и героев, на самом деле основаны на конкретных событиях, а многие из былинных имен восходят к именам историческим .

Всех догадок Б. А. Рыбакова, тончайших сопоставлений, бесспорных и убедительных доказательств не перечислить. Поэтому остановлюсь на одной — знаменитой — былине: про Вольгу и Микулу .

Историческую подоплеку ее пытались разгадывать и раньше, но связывали при этом имя Вольги с именем Вещего Олега, а то и с именем Волха, как именовали полоцкого князя Всеслава .

Однако в былинах Вольга называется Святославичем. И Б. А. Рыбаков предлагает учесть эту устойчивую и существенную деталь, которую сохранила народная память, — отчество .

Такое отчество носил Олег Святославич Черниговский .

Но тот Олег не имел отношения к древлянской земле. Между тем в былине о Вольге упоминаются, по мнению Б. А. Рыбакова, древлянские города—Вруч, или Овруч, Искоростень и Олевск, за тысячу лет в устно поэтическом бытовании превратившиеся в Гурчевец, Крестьяновец в Ореховец. Подтверждение этой своей догадки ученый видит в названиях городов, соседних с древлянской землей, которые упоминаются в былинах о Вольге Святославиче; былинный Туринск, говорит он, — это исторический Туров, былинный Вольгагород — исторический «Ольгин город», или Вышгород. Все это позволяет связать былину о Вольге с древлянской землей. Б. А. Рыбаков напоминает, что когда то на древлянское происхождение былины о Вольге и Микуле указывал академик А. А. Шахматов, но его замечание забыто .



Pages:     | 1 | 2 || 4 |



Похожие работы:

«НОВОСИБИРСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АГРАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИНЖЕНЕРНЫЙ ИНСТИТУТ СЕЯЛКА ЗЕРНОТУКОВАЯ РЯДОВАЯ Методические указания по выполнению лабораторной работы Новосибирск 2010 УДК: 633.331.5 ББК: 40.724.1 С 337 Кафедра сельскохозяйственных машин Рецен...»

«МИНИСТЕРСТВО СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА РФ ФГБОУ ВО "ДАГЕСТАНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АГРАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ имени М.М. ДЖАМБУЛАТОВА" Факультет агротехнологии и землеустройства НАУЧНЫЕ ОСНОВЫ РАЗВИТИЯ СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННОГО ПРОИЗВОДСТВА В РОССИИ Всероссийская научно-практическая конференции посвященной 85-летию...»

«Труды МАИ. Выпуск №84 www.mai.ru/science/trudy/ УДК 519.71 Об одном семействе критериев качества в задаче стабилизации движения в окрестности коллинеарной точки либрации Шмыров А.С.*,...»

«СТАРОДУБЦЕВ АРТЁМ МИХАЙЛОВИЧ ОЦЕНКА ПЕРСПЕКТИВНЫХ КЛОНОВ ПОДВОЯ М9 В ПИТОМНИКЕ ПРИКУБАНСКОИ ЗОНЫ КРАСНОДАРСКОГО КРАЯ Специальность 06.01.07 -плодоводство, виноградарство АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата сельскохозяйственных наук Краснодар 2009 Работа выполнена в Государственном научном учрежден...»

«Страна: КЫРГЫЗСТАН Название проекта: Усиление потенциала в национальной оценке и мониторинге лесных и древесных ресурсов TCP/KYR/3102 (D) Номер проекта: Сентябрь 2007 Дата начала: Апрель 2009 Дата завершения: Министерство, ответств...»

«УТВЕРЖДАЮ Дата введения % число-месяц-год ПОЛОЖЕНИЕ об архиве ФГБОУ ВО Мичуринский ГАУ Экземпляр № Y Министерство сельского хозяйства Российской Федерации федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования "Мичуринский государственный аграрный университет" Разрешил Разработал...»

«Документ предоставлен КонсультантПлюс Зарегистрировано в Минюсте России 25 февраля 2016 г. N 41210 МИНИСТЕРСТВО СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ПРИКАЗ от 18 декабря 2015 г. N 646 ОБ УТВЕРЖДЕ...»

«МИНИСТЕРСТВО СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ПРИКАЗ от 18 декабря 2015 года N 648 Об утверждении Перечня подконтрольных товаров, подлежащих сопровождению ветеринарными сопроводительными документами В соответствии со статьей 2.3 Закона Российской Федерации от 14 мая 1993 года N 4979-1 О ветеринарии (Ведомости Съезда народных деп...»

«18 20-я Международная сельскохозяйственная выставка и конференция 8-10 мая 2018, Израиль, Тель-Авивский выставочный центр www.agritechisrael.org Agritech Where necessity meets 2018 innovative agro-technology ОБРАЩЕНИЕ ОРГАНИЗАТОРОВ ВЫСТАВКИ "АГРИТЕХ 2018" Дорогие друзь...»

«МИНИСТЕРСТВО СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования "КУБАНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АГРАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" Кафе...»

«О.Е. Иванова Информационно-поисковая система "Образный инструментарий русской лирики". Материал и потенциал1 1. Вводные замечания. Статья посвящена ряду общих вопросов, раскрывающих содержание, устройство и потенциальные информ...»

«Гортензия древовидная "Annabelle" Декоративный цветущий кустарник с разбросанными ветвями, достигает 1-1,5м выс. Листья светло-зеленые, цветки кремовобелые, собраны в большие щитковидные соцветия. Растет в защищенных солнечных и затененных местах. Молодые, быстро рас...»

«_ 1 Каган Н.Б., Кауфман В.Г., Пронько М.Г., Яневский Г.Д. Электротермическое оборудование для сельскохозяйственного производства. – М.: Энергия, 1980 . – 192 с. 2 Кешуов С.А., Алдибеков И....»

«Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования "Горно-Алтайский государственный университет" МЕТОДИЧЕСКИЕ УКАЗАНИЯ для обучающихся по освоению дисциплины: Садоводство Горного Алтая уровень основной образовательной програм...»

«Зинаида Миркина ЗЕРНО ПОКОЯ Избранные стихотворения В основном 1991 1993 гг. Москва Агенство ДОК НЕЗРИМОЕ ПРИСУТСТВИЕ *** Скала крутая посредине вод С внезапно обрывающимся краем. Огромный замок над водой встает Извечно пуст и вечно обитаем Незримый шаг впечатался в плато, Беззвучный голос раздался в просторе, Огромный замок, гд...»

«БЕРЕЗНЯК Ольге Мы войдём в березняк, в кислородный сквозняк его острый, В звоны горлышек птиц и гортаней ручьёв и листвы – Чтобы голос любви наполнял этот праздничный остров Посреди пустырей, на невзрачных задворках Москвы. Друг мой светлый, о чём мы с тобою в слезах горевали – Там, гд...»

«Утверждаю Заместитель Министра путей сообщения Российской Федерации С.А.ГРИШИН 9 октября 2000 г. N ЦМ-787 Первый заместитель Министра сельского хозяйства Российской Федерации С.А.ДАНКВЕРТ 4 октября 2000 г. N 13-8-01/7100 ИНСТРУКЦИЯ ПО ВЕТЕРИНАРНО-САНИТАРНОЙ ОБРАБОТКЕ ВАГОНОВ ПОСЛЕ ПЕРЕВОЗКИ Ж...»

«г вНнИПИг Беседа 38 Вторичный суд синедриона над Иисусом И как настал день, собрались старейшины народа, первосвященники и книжники, и ввели Его в свой синедрион и сказали: Ты ли Христос? скажи нам. Он сказал им: ес...»

«Научный журнал Российского НИИ проблем мелиорации, № 1(21), 2016 г., [113–133] УДК 551.573:631.67 А. А. Черемисинов, А. Ю. Черемисинов Воронежский государственный аграрный университет имени императора Петра I, В...»

«ПРАВИТЕЛЬСТВО НИЖЕГОРОДСКОЙ ОБЛАСТИ ПОСТАНОВЛЕНИЕ от 5 мая 2012 г. N 257 О ПАМЯТНИКЕ ПРИРОДЫ РЕГИОНАЛЬНОГО ЗНАЧЕНИЯ ТЕРРИТОРИЯ ЖЕЛНИНО ПУШКИНО СЕЙМА (в ред. постановления Правительства Нижегородской области от 30.11.2012 N 867) В соответствии со ст...»

«ТИПОВАЯ ТЕХНОЛОГИЧЕСКАЯ КАРТА (ТТК) УКРЕПЛЕНИЕ ОТКОСОВ МОНОЛИТНЫМИ ЖЕЛЕЗОБЕТОННЫМИ ПЛИТАМИ I. Область применения Технологическая карта разработана на укрепление откосов земляного полотна монолитными железобетонными плитами размерами 5х5х0,15 м.В состав работ входят: устройство траншеи у основания...»







 
2018 www.lit.i-docx.ru - «Бесплатная электронная библиотека - различные публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.