WWW.LIT.I-DOCX.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - различные публикации
 


Pages:     | 1 || 3 |

«Андреи Дементьев Сошли солдаты с пьедесталов В ту ночь сошли солдаты с пьедесталов. Дорогами родимой стороны они шагали молча и устало по всей земле, как в дни войны. По той ...»

-- [ Страница 2 ] --

Юлия Александровна широко раскрывает глаза, совсем широко, чтобы наконец видеть только эту комнату и этого человека, который сидит перед нею. В конце концов она пришла сюда ради своего сына, а не ради приятных или неприятных воспоминаний… — Почему-то я решила… Кто-то ведь должен знать, а мне не хотелось идти в школу .

Виктор мне не простил бы, если бы я пошла в школу или к этой девочке — Рыжова, кажется, ее фамилия… И тогда я пришла сюда… В самом деле, не простил бы. Школа, девочка, фамилию которой она помнила с самого первого дня, учительница Анна Николаевна, и другие учителя, и другие девочки и мальчики — были его жизнь. Все в поселке была жизнь его или Сергея Ивановича. Все, кроме вот этого седого и грузного человека .

Чего она от него хотела, кстати? Только узнать, что произошло в школе?

Утром она представляла себе это именно так, а сейчас она, кажется, сидит, выспрашивает и выспрашивает. Выспрашивает снисхождения Виктору, себе, даже Сергею Ивановичу Антонову, поблагодарил бы он ее, узнав об этом разговоре. Тем более что разговор катится куда-то совсем не по тем рельсам, какие определила ему утром Юлия Александровна .

— …Я тоже не знаю, что именно произошло, и не уверен, что в школе, — говорит Алексей Михайлович и сводит и разводит сомкнутые пальцы рук. — Хотя… произошло .

Например, он мог вплотную увидеть какую-то подлость, и в таких размерах, о которых не подозревал… — Может быть, с квартирой… — невольно вырывается у Юлии Александровны .

— Может быть, — подтверждает Алексей Михайлович и кивает сам себе. — Хотя о квартире Виктор знает не первый день .

— К тому же мы решили отказаться от этой затеи… — Юлия Александровна собрала все свои силы, чтобы «мы» прозвучало убедительно, достойно. — «Мы» — Сергей Иванович и я. Наша семья. — В каждой семье бывают свои неприятности, ошибки. Те, в которых виноват Антонов, Юлия Александровна берет также и на себя, вовсе не собираясь выставлять его к позорному столбу перед кем бы то ни было. «Мы решили отказаться» .

Юлия Александровна смотрит таким отсекающим взглядом — навстречу насмешке, навстречу недоверию, навстречу чему угодно. Потому что она и сама понимает, как это звучит: «Мы!», «решили!», «отказаться!». Каждое слово будто нарочно выбрано из самых неудачных .

— Решили отказаться? — переспрашивает Алексей Михайлович. И в его голосе ей слышится сомнение. Кажется, сейчас, сию минуту, он может продолжить: «По-моему, это называется несколько иначе, — это называется: нам пришлось отказаться от затеи с квартирой, не так ли, Юленька?»

Юлия Александровна опускает веки и чувствует, как что-то противно бьется в ресницах, мелко-мелко, как ночная бабочка. Юлии Александровне не хочется поднимать глаз, не хочется видеть торжество во взгляде Алексея Михайловича. Торжество и насмешку .

Но в то же время Юлии Александровне не до обид. Ее сын решил уехать, сбежать из дому, бросив школу, отправиться работать проводником — или как это там у них называется — в те самые горы, которые и в обычное время она воспринимала без всякого восторга. Она не может допустить, чтоб состоялись горы, уж не говоря об опасности, о всех пропастях и «стенках», достаточно она о них наслышалась. Она просто не в состоянии допустить, чтоб за месяц до аттестата… Нет, ей решительно не до обид. Ей сейчас, немедленно нужна помощь Алексея Михайловича, до того, как он скажет ей все колючие, припасенные за столько лет слова .

Юлия Александровна так и говорит:





— Виктор не через месяц намерен уезжать — он хочет немедленно, завтра сбежать на свой Кавказ. Если бы я знала, что его преследует… Я думаю, кто-нибудь знает… — Во всяком случае, не я .

А Юлии Александровне кажется: говорит он торопливо, стараясь быстрее покончить с разговором .

— Но пропадет год, если он за месяц до аттестата, бросив все, помчится к своим кострам из-за глупого мальчишества, ведь уладить можно и на месте, что там случилось, я думаю… — Юлия Александровна не спрашивает, скорее просит. Она сама не в состоянии втолковать сыну, как безрассуден его поступок, как несерьезен он и какие последствия., .

Юлия Александровна не в состоянии втолковать, так, может быть, кто-нибудь поможет ей?. .

Теперь она пристально смотрит на Алексея Михайловича, на его руки, широкие, с желтыми от табака пальцами, на его выпуклый лоб. Морщин не так уж много, но они резкие, глубокие, и эта седина… А глаза просто внимательны, просто печальны, и никакого злого торжества, никакой насмешки в них нет да и не могло быть. «Пахарь, — вспоминает Юлия Александровна чьи-то слова, сказанные давно, более двадцати лет назад. — Лешка такой «пахарь» .

— Из-за мальчишества? — переспрашивает Алексей Михайлович, сбивая пепел о край жестяной банки, наполненной окурками. — Не такое уж это мальчишество, когда одни прыгают с парашютом, другие перебираются через пропасти и тоже рискуют жизнью… Виктор берет на плечи поступок, который влечет ответственность, а ответственность — хорошая вещь, когда ее взвалишь на плечи. Так что год не пропадет, может быть, без этого года больше пропало бы… Алексей Михайлович смотрит вопросительно, глаза его мягки — он не хочет причинять ей лишнюю боль, обижать ее, — и в то же время что-то собранное, что-то давно определившееся в этих глазах .

«Пропадет год? — еще раз спрашивают они у Юлии Александровны. — А тебя не пугает, как будет, если он останется? На сегодня, на завтра, на сто лет?»

Алексей Михайлович делает такое движение, будто собирается тронуть ее за руку — разбудить, увериться, что она слышит его незаданный вопрос, потребовать немедленного ответа… Или утешить?

…Двадцать пять лет назад он был совсем простой паренек в фуражечке, в маечке со шнуровкой. Они бродили по солнечным пятнам между деревьев и статуй, шелушащихся голубыми пластами штукатурки. Во время войны статуи перестали подбеливать, и стало коегде видно голое бетонное тело. У футболиста колени почернели, и прутья арматуры проглядывали сквозь съеденный сыростью бетон .

Потом она приходила одна к этим статуям: все-таки они были свидетелями. Даже больше — они были товарищами, из которых каждый что-то знал. В институте все меньше и меньше оставалось тех, кто что-то знал о них с Алексеем .

Потом пришла повестка о без вести пропавшем, а уж после повестки появился, пришел с войны Антонов. Он был такой живой. Такой неистребимо живой по сравнению с этими статуями, по сравнению с повесткой, извещавшей о без вести пропавшем .

— …Дети всегда уходят из дому, Юленька. Беда не в том… Да, она отлично знает: беда, если не хотят брать с собой главного, на чем держался дом. Или, может быть, счастье? В данном случае, может быть, счастье? Ведь не кафелем же было набивать Виктору рюкзак .

Алексей Михайлович тушит папиросу долго, тяжело. Ему не к чему видеть смятение Юлии Александровны. Поэтому он тушит папиросу с таким видом, будто для него сейчас самое главное — потушить эту папиросу, придавить, уничтожить и следы ее. Или он хочет придавить, уничтожить свои сомнения? Например, сомнения насчет того, стоит ли продолжать разговор, который все равно, так или иначе, причинит боль, обидит?

Но, очевидно, стоит продолжать .

— Почему ты считаешь, что его спугнул один какой-то факт? Может быть, он увидел, куда ведет вся система? — - произносит наконец Алексей Михайлович, поднимая голову .

«Пахарь», «пашет» — теперь снова в обиход вошли эти слова, она слышала их от сына. И даже Антонов как-то, придя с работы, сказал: «Так пахал — спина гудит». Хотя Антонов никогда не был пахарем. Он всегда считал себя полководцем на поле… Юлия Александровна морщится: мало ли кто кем себя считает… Считала же и она себя способной пойти на фронт, скакать на коне, ползти по влажной, примятой траве в разведку… И другие считали ее похожей на ту парашютистку, распустившую свои г стропы, на девчонку с высокими бетонными ногами… …Юлия Александровна идет к проходной по территории завода. У Юлии Александровны ноги и сейчас стройны, и стройность их еще увеличивают новые туфли, неизвестно по какому поводу надетые именно сегодня. Туфли на злых, жалящих каблуках… Сейчас Юлия Александровна отлично понимает, зачем приходила на завод. Наверное, не признаваясь себе самой, понимала она это и утром. Юлии Александровне надо было прикоснуться к своей юности, хоть на минуту встретиться с прошлым… Встреча произошла не совсем так, как могла предполагать Юлия Александровна. Вернее, совсем не так… Но Юлия Александровна не жалеет… Хрустят посыпанные гравием дорожки. Наивные листья калачиков пробиваются везде, где земля не залита бетоном, не потоптана сотнями спешащих подошв. Навстречу Юлии Александровне опять попадаются парни, похожие на Виктора, только чуть старше его и в спецовках… Юлия Александровна скользит взглядом по их открытым мальчишеским лицам; будто ей необходимо отыскать что-то очень важное… Взгляд ее беспокоен и быстр, а кровь стучит в висках, еще торопя и подталкивая… Юлия Александровна идет к проходной. Мимо наивных калачиков, мимо старой бочки с раствором, мимо кучи щебня и каких-то рельсов. И справа ее сопровождает отвесный легкий и летучий, как парус, бетон новых корпусов нового завода .

…Да, сыновья всегда уходят из дому — то ли продолжать нашу жизнь, то ли совсем в другую сторону… Юлия Александровна знает о себе, что все-таки будет плакать, хватать за плечи, приводить доводы… Юлия Александровна мучительно прикладывает пальцы к вискам: так трудно, так неисполнимо и так нужно ей хоть на минутку приблизиться к той Юльке, которой, может, и вправду подходило прыгать с парашютом, скакать на коне и уползать по холодной траве в кромешную ночь, осыпающуюся пулями… Которая не стала бы плакать, хватать за плечи, приводить доводы .

— Не каждый может прожить жизнь, как твой друг, этот Шагалов, о котором так любят повторять в поселке, — сказала она несколько минут *назад, уже поднявшись со стула, уже направляясь к двери. — - Человек имеет право на слабость .

И услышала ответ:

— После усилий. Сначала надо их приложить. Как показывает история, иногда удается самого себя приподнять за шиворот. Придвинуться, если не к Ивану, то хотя бы… Он не назвал имен, но она наверняка знает первое, какое Алексей Михайлович хотел бы произнести. Имя той девочки с широко расставленными светлыми глазами и решительным, будто всегда подставленным ветру лбом… …Юлия Александровна идет по территории завода. А навстречу ей, торопливо дожевывая булку, или просто разговаривая, или толкаясь плечами, идут ребята, такие, как Виктор, и чуть старше его… И что-то светлое лежит на их лицах, будто они не просто залиты солнцем, будто солнечные зайчики, отраженные рекой, скользят по их легким мальчишеским щекам .

г. Симферополь,

–  –  –

НЕВЫДУМАННЫЕ РАССКАЗЫ

НАРИСУЙ МНЕ КОСМОНАВТА

Однажды мы с сынишкой сидели за столом. Он рисовал, а я смотрел, как на белом листе бумаги появлялись неуклюжие танки, самолеты и крючочки, отдаленно напоминающие бегущих людей .

На какое-то мгновение сынишка задумался, затем спросил:

— Папа, разве обязательно, чтобы на войне людей убивали? Я ответил, что да .

Сережка опять замолчал, видимо, переваривал услышанное .

— Значит, там страшно, да?

— Нарисуй мне лучше космонавта, — оставил я вопрос сына без ответа .

Не ответил я ему потому, что сам не знаю, как бывает на войне. Я ее не видел. Я все начал понимать позже, когда война закончилась .

— Нарисуй космонавта, сынок, — повторил я, — а наверху, вот в этом углу, нарисуй большое-пребольшое солнце!

Сын рисовал, а я смотрел на его ручонки и думал: «Ведь настанет же такое время, когда никто не сможет сказать, как бывает на войне и что такое послевоенное время» .

ПОЧЕМУ УБИВАЮТ ПАП?

В то время мы жили на рабочей окраине, в длинных и низких бараках, построенных наспех после освобождения города .

По вечерам мы собирались на своем излюбленном месте, на единственном высоком крыльце одного из бараков .

У четверых из нас отцов уже не было. У пятерых они еще воевали .

Шел последний год войны .

Однажды к нам на крыльцо прибежал Ленька Лопухов и вытащил из-за пазухи отцовской рубахи небольшой треугольничек .

— Вот, у мамки утащил, батя и для меня написал .

Он бережно развернул письмо и срывающимся от волнения голосом начал читать:

— «Сынок, скоро-скоро я приеду к вам. Тебе с сестренками, ты так и скажи им, осталось ждать совсем недолго. Леонид, вам трудно без меня, я знаю. Но вы крепитесь и, особенно прошу, помогайте маме. Дома ей трудней, чем мне на фронте» .

Мы, те, у кого уже не было отцов, низко опустили головы. Ленька заметил это .

Сложил письмо и сунул его за пазуху. Но глаза, наполненные радостью, он спрятать не мог .

Посидев с нами для приличия, он встал и неторопливо зашагал домой… Как-то вечером мы сидели на крыльце опять. Строгали из дерева шпаги. Увлеченные, не заметили, как к нам подошел Ленька. И только когда он присел на нижнюю ступеньку, обратили на него внимание. Лицо его было зареванным .

— Лень, чего ты? — поинтересовался Витька Галан. — Дома кушать нечего?

Ленька ничего не ответил. Он долго сидел молча, уткнув лицо в худые коленки .

Отложив ножи в сторону, мы уставились на него.

Наконец он поднял голову, обвел нас каким-то странным взглядом и спросил:

— Почему убивают пап?

ВОТ КТО УБИВАЕТ ПАП

Дядя Ганс был военнопленным. И Хенке тоже. Но дядю Ганса мы не боялись. У него было доброе лицо и белая как снег голова.

Он часто вытаскивал из кармана кителя пожелтевшую, завернутую в русскую газету фотографию и, почему-то все время сморкаясь, говорил:

— Майне киндер Лизхен, Эрих, Людвиг, Герта унд майне фрау .

На фотографии возле домика, какие мы видели в истории для старших классов, сидела женщина и четверо ребят. Они смешно таращили глаза и глядели прямо на нас .

Мы не боялись дядю Ганса, хотя он и был немец. Он делал нам бумажных голубей и, запуская их, смеялся вместе с нами, что-то говоря по-своему .

А Хенке мы боялись. Он всегда смотрел на нас сердито.

И, если не было поблизости старших, шипел, как гусак:

— У-у, руссише швайне .

Однажды, когда он назвал нас так, Гарька Гордеев крикнул в ответ:

— Сам швайне, понял?

С тех пор Хенке мы окрестили Швайне .

Оба немца работали на строительстве клуба. Его строили в самом конце поселка, против разрушенного дома с надписью на стене: «МИН НЕТ. ПРОВЕРЕНО 27/7 — 44 ГОДА» .

В тот день дядя Ганс и Швайне работали на крыше. Дядя Ганс поднимал веревкой серые листы шифера и подавал Швайне, а тот растаскивал их по местам .

Заметив нас, добрый немец приветливо махнул рукой и закричал:

— Ребьята, Гитлер капут… их… ту-ту нах хаузе. Он радовался скорому возвращению домой .

Задрав головы, мы улыбались ему и следили за работой .

Вот дядя Ганс поднял очередной лист, отвязал его и подал Швайне. Какое-то мгновение они держатся за черепицу с обеих сторон, и в*друг… Швайне оттолкнул от себя шифер .

— Майн гот! (Мой бог!) — вскрикнул дядя Ганс и наклонился назад. Он упал с большой высоты на кучу строительного мусора .

Со стороны могло показаться, будто немец оступился и упал. Но мы видели, ясно видели, как Швайне оттолкнул от себя шифер .

Первым опомнился Гарька. Он схватил камень и запустил в сидящего на краю крыши ненавистного немца.

И тут же закричала Оля Кучеренко:

— Вот кто убивает пап! Швайне убивает всех пап!

ЖЕРТВА ВОЙНЫ

Когда не кричит Ленькина мать, то слышно, как кто-нибудь скажет: — Еще одна жертва войны… Надо ж, а? А когда Ленькина мать кричит, то стоящим поблизости слышно, как канючат Ленькины сестрички .

— Не кричи, мама. Леню разбудишь, — скажут и боязливо смотрят, не проснулся ли брат .

Не доходит до них, глупых, что их братик уже никогда не проснется. Лежит ведь он не в кровати, а… в гробу. А гроб стоит возле барака на двух табуретках, и мы, его товарищи, пришли попрощаться с ним .

Тот, кто не знает Леньку, и не подумает, что это Ленька. Старикашка, и все .

Болел Леня недолго… Кушать дома было нечего. То, что оставила мама, уходя на работу, давно съедено .

Ленька и крошки в рот не брал Все отдавал сестренкам. Слишком мало мама оставляла .

Больше у нее и не было .

Сидит, бывало, Ленька, а в животе так пусто, что даже и не бурчит. Будто и нет живота совсем .

Трехлетняя Женька сказки про колобок слушать не хочет .

— Дай катошки и леба, — просит она. А остальные молча сглатывают слюни .

Ленька знает, где достать картошки. Но это значит — лезть в чужой огород. Нет, он не боится, что его поймают. Стыдно воровать .

— Леня, животик болит, — сказала Вера и заплакала. Ее поддержали Клава и Таня .

«Может, в огороде есть кто, — думает Ленька, — попрошу». И срывается с места .

В огороде никого нет. А уйти от изгороди он не может. «Животик болит, и головка тоже… Леня, дай кушать…» Можно подумать, что сестры стоят за спиной .

Нет, не может он уйти домой с пустыми руками… Пока добежал до барака, не заметил, как сгрыз три сырых картофелины .

Ночью вызвали «Скорую помощь» .

…Нет, «.кажется, что лежит не Ленька Лопухов, товарищ наш, а какой-то знакомый дедушка .

Мы стоим рядом с красным гробом, прощаемся с ним и не можем понять, почему он жертва войны. Война уже закончилась, и Леньку не убили на фронте, как его папу. Так почему же он жертва войны?

СЛОВО ЗА НАМИ

Недавно я побывал там, где проходило мое детство, и не узнал ничего. На месте облупившихся барачных строений стояли каменные дома. Навострив свои уши-антенны, они с любопытством разглядывали окружающий их мир. И оттого, что мир прекрасен, они пели песни широко раскрытыми ртами балконов. А рядом, точно свидетели прошлого, шумели листвой посаженные нами маленькие когда-то деревья .

Орава мальчишек спешила на занятия, и я пошел следом. Школу заметил не сразу .

Она спряталась в саду — большая и красивая школа, о какой мы и не мечтали в свое время .

Побродив по коридору, поднялся на третий этаж и остановился возле окна .

В полукилометре отсюда, как и двадцать лет назад, бежали рельсы железной дороги .

«Чугунка» ничуть не изменилась, разве насыпь стала ниже. Или это так показалось, потому что вырос я?

Глядя на поблескивающие рельсы, я мысленно перекинулся в далекое прошлое и тут же подумал: «Нет, изменилась». Тогда редкий поезд прогромыхнет в ночи, и все. Рельсы, почти не тронутые колесами, тускнели и ржавели. Теперь здесь, отбивая дробь, пробегают вереницы вагонов. И рельсы счастливо сияют на солнце .

И вспомнил вдруг я, смотря на эти счастливо сияющие рельсы, как мы однажды спросили своего учителя:

— Скажите, когда будет хорошая жизнь? Он улыбнулся:

— Будет, ребята, будет. Мы свое сделали — войну задушили. Теперь дело за вами .

Почему дело за нами — мы не поняли, а спросить постеснялись .

…Рядом с уже обжитыми домами возводились новые. Их строили мои ровесники. И я, вспомнив слова старого учителя, понял их смысл. Старшее поколение свое сделало, теперь слово за нами .

ФОТОГРАФИЯ МОЕГО ВЗВОДА…

Когда я вернулся с работы, жены уже дома не было. Она ушла на занятия в вечерний техникум. В коридоре на столике лежала записка-приказ: «Сережку гулять не пускай. Он простужен. Кушайте…» Открыв дверь комнаты, я остановился в недоумении. Такого беспорядка у нас никогда не бывало. Верхние ящики комода выдвинуты; белье, бумаги, книги вытряхнуты на пол, стол, стулья. Посреди всего этого на полу восседает мой Сережка и рассматривает фотографии .

Заметив меня, он засиял и, протягивая один из снимков, закричал:

— Па, смотри, ты солдат!

В воспитательных целях мне нужно было бы на него накричать, чтобы не лазил, куда не следует, но… Меня обезоружила улыбающаяся Сережкина физиономия, и, опустившись рядом с ним на корточки, я взял фотографию и принялся разглядывать ее. На меня, вытянувшись по стойке «смирно», смотрели мои одногодки .

Фотография была десятилетней давности. Батальонный фотограф Владимир Куров снял нас во время принятия присяги .

— Ого, как много солдатов! — Сережка восторженно тыкал пальцем в застывшую шеренгу моих однополчан .

— Нас, сына, еще больше! На одной фотокарточке всех и не поместишь .

— А почему ты сейчас не солдат? — вдруг поинтересовался Сережка .

— Солдат я, Сережка, солдат. Только ты не поймешь этого!

— А где тогда твой автомат? — не унимался сын .

Я улыбнулся. Ну что ему ответить? Что сейчас я солдат в запасе? Так разве поймет он!

А он сидел и ждал ответа .

— Сейчас я, Сережа, солдат в спецовке. И автомат мне не нужен, — скорее для себя, чем для сына, сказал я, продолжая рассматривать фотографии моего взвода. — Но если потребуется, возьму… Мы все возьмем автоматы! Понял?.. А теперь давай убирать. Влетит нам от мамы за твои проделки .

— Эх ты-ы, — протянул Сережка, — солдаты никого не боятся! Его слова заставили меня задуматься, как бы оглянуться назад, на годы службы, на то, что я знаю о своих ровесниках .

— Это точно, — наконец сказал я, — солдаты ничего не боятся, если они настоящие, если в груди у них сердце Данко. Помнишь, я о нем рассказывал?

Когда жена пришла с занятий, в комнате был порядок. Мы с Сережкой спали .

г. Севастополь .

Рассказы, которые вы сейчас прочли, были присланы в редакцию по почте.

К ним было приложено следующее письмо:

«Здравствуй, «Юность»!

Посылаю свои рассказы. Почему я написал на эту тему? У меня растут два мальчугана, и я не хочу, чтобы ТО было опять. А потому делаю посильное — напоминаю тем, во Вьетнаме, зачем они заставляют жить детей ТОП жизнью, и даже более трудной .

Сам я работаю слесарем. Мне двадцать девять. В свободное время пишу .

С уважением Владимир ЧУБАРЬ» .

–  –  –

*

Такою отмечен я долей бедовой:

Была уже мать на последней неделе .

Сгребала сенцо на опушке еловой, Минута пришла — далеко до постели .

И та закрепилась за мною отметка, Я с детства подробности эти усвоил .

Как с поля меня доставляла соседка С налипшей на мне прошлогоднею хвоей .

–  –  –

Увы, без вниманья к породе особой;

Что хвойные те означали иголки, С великой охотой, С отменною злобой Едят меня всякие серые волки .

Едят, но недаром же я из-под ели:

Отнюдь не сказать, чтобы так-таки съели .

* — В живых-то меня уже нету .

Забытой старушки такой, Считай, в отпуску с того свету .

Зато благодать и покой .

Куда торопиться! Не худо Погреться на солнышке всласть .

А кто не мечтал бы оттуда Сюда на побывку попасть!

На отдыхе житель вчерашний,

Все пройдено, сам посуди:

Мне даже и смерти не страшно, Она, как и жизнь, позади .

Как будто казенную дачу Сняла — ни забот, ни хлопот .

И денег почти что не трачу, А пенсийка тоже идет .

* Я сам дознаюсь, доищусь До всех моих просчетов .

Я их припомню наизусть, — Не по готовым нотам .

Мне проку нет — я сам большой В смешной самозащите .

Не стойте только над душой .

Над ухом не дышите .

* Спасибо за утро такое .

За чудные эти часы Лесного — не сна, а покоя, Безмолвной морозной красы .

Когда над изгибом тропинки С разлатых недвижных ветвей Снежинки, одной порошинки Стряхнуть опасается ель .

За тихое, легкое счастье — Не знаю, чему иль кому, — Спасибо, но, может, отчасти Сегодня — себе самому .

Варлам Шаламов * Не старость, нет, — все та же юность Кидает лодку в валуны И кружит в кружеве бурунов На гребне выгнутой волны .

И развевающийся парус .

Как крылья чайки, волны бьет, И прежней молодости ярость Меня бросает все вперед .

И сохраняющая смелость И гнев галерного раба — Такой сейчас вступает в зрелость Моя горячая судьба .

Ее и годы не остудят, И не остудят горы льда .

У ней и старости не будет, По-видимому, никогда…

Инструмент

До чего же примитивен

Инструмент нехитрый наш:

Десть бумаги в десять гривен .

Торопливый карандаш — Вот и все, что людям нужно .

Чтобы выстроить любой Замок, истинно воздушный .

Над житейскою судьбой .

Все, что Данту было надо Для постройки тех ворот, Что ведут к воронке ада .

Упирающейся в лед .

Наверх

В пути на горную вершину, В пути почти на небеса Вертятся вслед автомашине И в облака плывут леса .

И через горные пороги .

Вводя нас молча в дом земной, Ландшафты грозные дорога Передвигает предо мной .

Хребты сгибающая тяжесть На горы брошенных небес .

Где тучи пепельные вяжут И опоясывают лес .

Скелеты чудищ допотопных, Шестисотлетних тополей .

Стоят толпой скалоподобной Костей обветренных белей .

Во мгле белеющие складки Гофрированной коры Годятся нам для плащ-палатки На случай грозовой поры .

Все вдруг закроется пожаром .

Огня дрожащего стеной .

Или густым болотным паром .

Или тумана пеленой .

И, наконец, на повороте Такая хлынет синева, Обнимет нас такое что-то, Чему не найдены слова .

Что называем снизу небом .

Кому в лицо сейчас глядим .

Глядим восторженно и слепо, И скалы стелются под ним .

О горный кряж, что под ногами Могильной кажется плитой, Он вправду склеп, в нем каждый камень Унижен неба высотой .

* Больного сердца голос властный Мне повторяет сотый раз .

Что я живу не понапрасну .

Когда пытаюсь жить для вас .

Я как пчела у Метерлинка, Трудолюбивая пчела .

Которой вовсе не в новинку Людские скорбные дела .

Я до рассвета собираю .

Коплю по капле слезный мед И пытке той конца не знаю, И не отбиться от хлопот .

И чем согласней, чем тревожней К бумаге просятся слова .

Тем я живу неосторожней И горячее голова .

Устье ручья

Безвестный ручей .

Безымянный, ненужный .

Для наших ночей Недостаточно южный, Где чаек полет И полярное лето .

Светящийся лед Изумрудного цвета, Забытый зимой В равнодушном ущелье, Зимою самой На моем новоселье .

Где прямо вперед Через лед трехметровый Летит водомет .

От заката багровый, И темной реки Замедляя теченье .

Бегут пузырьки Огневого свеченья .

* Не удержал усилием пера Всего, что было, кажется, вчера .

Я думал так: какие пустяки!

В любое время напишу стихи .

Запаса чувства хватит на сто лет, И на душе неизгладимый след .

Едва настанет подходящий час — Воскреснет все, как на сетчатке глаз .

Но прошлое, лежащее у ног, t Просыпано сквозь пальцы, как песок .

И быль живая поросла быльем, Беспамятством, забвеньем, забытьм… * Мне горы златые — плохая опора, Когда высота такова .

Что страшно любого в пути разговора И кружится голова .

И что мне погода, приличья и мода, Когда высота такова, Что мне не хватает глотка кислорода, Чтоб ясно звучали слова!

И колют мне грудь, угрожая простудой .

Весенние сквозняки .

И я вечерами, как будто на чудо, Гляжу на чужие стихи .

*

–  –  –

ПИРЛ-ХАРБОР

ПОВЕСТЬ

«Мы стараемся сильнее» — было кокетливо написано на эмалированном жетоне, приколотом к лацкану представительницы компании по аренде автомобилей «Авиз». В своей изящной красной униформе девушка была похожа на тоненькую струйку томатного сока. С ее ман-даринно-просвечивающих мочек свешивались на длинных нитках два позолоченных шарика, приблизительно такого размера, как для тинг-понга. Девушка старалась .

— Не тяжело? — спросил Гриве, сдавая ключ от машины .

Девушка сначала не поняла, к чему относится вопрос; затем, сообразив, легонько тряхнула головой, отчего шарики заплясали на нитках .

— Они пустые, сэр… — А… — сказал Гриве. — Конечно же, они пустые… Девушку несколько задело это «конечно же», однако, бросив взгляд на мутные глаза клиента, неповоротливо ищущие что-то в зале аэропорта (видимо, вывеску бара), она не уловила в них не только ни малейшей насмешки, по и вообще ни малейшего интереса, что, впрочем, задело ее еще больше .

«Конечно же, они пустые…» — мысленно передразнила девушка Гривса. Откуда он мог знать, этот тип, явно не пришедший в себя после вчерашнего пьянства, а теперь, наверно, только и думающий, как бы надраться снова, что внутри каждого из этих шариков (кстати, по двадцать долларов штука!) лежало по маленькой беспомощной надежде обратить на себя внимание представителя конкурирующей компании «Херц» — вежливонеприступного Берта, который отгородился учебником арабского языка от позолоченных позывных .

«Да, Мэгги была права, — подумала девушка. — Никому «ет ни до кого дела» .

Девушка выписала Гриве у квитанцию и, видя, что он все еще рыскает глазами по залу, сказала с некоторой сухостью, подчеркнув ее равнодушием профессионально отработанной улыбки:

— Бар налево, cap… Собственно говоря, это было несколько оскорбительное превышение сервиса — ведь клиент-ни о чем не спрашивал .

«Очевидно, у меня лицо пьяницы, — подумал Гриве. — Ну что ж, рано или поздно все проступает на лице. А я ее, кажется, чем-то обидел, эту девочку. Она вся прямо-таки сжалась под своей красной униформочкой. Ах, да, я ей что-то сказал про ее позолоченные шарики. Она, бедная, наверно, возлагает на них какие-то надежды» .

— Пойдемте, выпьем чего-нибудь… — сказал Гриве неожиданно для самого себя. — До моего самолета еще уйма времени .

— Я на работе, сэр… — с отчужденным достоинством заметила девушка и тщательно занялась определенно ненужными бумажками. Однако за долю секунды до этого ее взгляд успел уже с другим отношением смерить Гривса: лицо, хотя и помятое, но все-таки человеческое — не то что у многих, которые пристают с подобными предложениями, а коричневый в елочку костюм (хотя синий галстук явно не в тон к нему), по-видимому, не из магазина готового платья. Тронутые сединой виски внушали доверие. «Да, Мэгги трава — в седине есть нечто благородное» .

Девушка скосила глаза на представителя конкурирующей компании «Херц» и заметила, что Берт исподволь, поверх учебника арабского языка, наблюдает за ней и клиентом .

«Что ж, тем лучше», — подумали позолоченные шарики .

Гриве все еще стоял у стойки оффиса компании «Авиз», ожидая .

«А почему бы и нет?» — с некоторой язвительностью, направленной в сторону Берта, решили позолоченные шарики, и управляемая ими рука сняла телефонную трубку .

— Хэлло, шеф… У клиента претензии к машине, и он хочет предъявить счет за ремонт. Что-то с задним мостом, шеф. Но я думаю, что уговорю клиента. Пришлите Мэгги, чтобы она заменила меня. О'кей, шеф, мы стараемся сильнее… Девушка опустила телефонную трубку, бросила снисходительный взгляд на Берта, немедленно уткнувшегося в учебник, и вышла из-за стойки оффиса .

— Если говорить правду, то барахлило зажигание, — усмехнулся Гриве, направляясь с девушкой в бар .

А представитель компании «Херц», прекрасно понявший разыгранный на его глазах скетч с задним мостом, ядовито подумал, что компания «Авиз» всегда будет на втором месте, ибо ее руководители слишком легкомысленно относятся к подбору служащих .

— Шампанского! — сказал Гриве бармену, который скучающе крутил проводок от старомодного слухового аппарата .

Брови девушки на мгновение взлетели. Она взглянула на свои руки и подумала, что напрасно не сделала вчера маникюр. Но тут же ее лицо приняло такое выражение, как будто она каждый день пила именно шампанское, а не виски-соду и джин-тоник, которыми ее обычно угощали .

— Какого, сэр? — склонился бармен, поправляя слуховой аппарат. V,.. _ \ — Холодного, — сказал Гриве. — Америка — это страна холодного чая и теплого шампанского .

— Я спрашиваю о марке, сэр — натянуто улыбнулся бармен, невесело соображая, что, кажется, действительно в холодильнике нет шампанского .

— «Клико», — сказал Гриве. — А если нет, то какого-нибудь другого французского .

Девушка, взглянув «а свое отражение в зеркальной стене, подумала, что в парикмахерскую вчера тоже не мешало бы зайти .

— Вы не американец? — спросила девушка .

— С чего вы взяли? — удивился Гриве. — У меня — что, акцент?

— Вы сказали об Америке, как о чужой стране. И, кроме того, вы любите шампанское .

— Говорить о собственной стране, как о чужой, иногда полезно. А насчет шампанского… — Гриве усмехнулся. — Это, наверно, от неосознанного желания хоть чемнибудь выделяться. Для вас — позолоченные шарики, для меня — шампанское… Бармен, кряхтя, полез головой в огромный, как айсберг, холодильник. Мрачно захлопывая дверцу, он прищемил проводок слухового аппарата. Слуховой аппарат сорвался с волосатого, в свекольных прожилках уха. Пытаясь высвободить проводок, бармен снова открыл холодильник, а когда захлопнул его, раздался жалобный треск попавшего под дверцу слухового аппарата .

Бармен, однако, был волевой человек .

— Я очень сожалею, сэр, но холодного шампанского нет, — сказал он Гривсу, напрягая мускулы лица. — А французского нет вообще .

— Ладно, давайте любое… — сказал Гриве .

— Простите, я не понял, сэр… — с плохо скрываемым недружелюбием сказал бармен, и Гриве сообразил, что бармен теперь ничего не слышит .

«Любое», — написал на бумажной салфетке Гриве .

Бармен взял стоявшую на стойке бутылку калифорнийского и начал открывать ее .

Пробка не поддавалась .

— Дайте мне, — видя его бесплодные усилия, сделал знак Гриве .

Но бармен угрюмо продолжал свое дело. Наконец пробка поддалась, и пенная струя теплого шампанского вырвалась из горлышка прямо на свеженькую униформу представительницы компании «Авиз» .

«Сейчас она еще заплачет…» — с унынием подумал Гриве. Но, к его удивлению, девушка не растерялась и, молниеносно схватив со стойки солонку, обсыпала солью костюмчик .

— Через десять минут — никаких следов, — пояснила девушка .

«Практичное поколение!» — с оттенком неприязни подумал Гриве и попытался сострить:

— Теперь остается вас немножко поперчить, помазать горчицей, и вами можно будет закусывать .

Девушка, однако, не рассмеялась. Она с неловкой смущенностью отвела взгляд от бармена, неуклюже собиравшего на полу осколки разбитого слухового аппарата .

И вдруг у Гривса буквально засосало под ложечкой от зависти к этой девушке. «Она еще что-то может чувствовать — - ну, хотя бы пожалеть этого бармена. А во мне все очерствело. Я покрылся какой-то жесткой, непробиваемой коркой. Проклятая война, неужели это она из меня совершенно вышибла душу? Я ведь раньше не был таким. В прошлом году, когда жена вбежала в комнату с телеграммой о смерти моей матери, я делал приседания с гантелями. «Твоя мать умерла!» — сказала жена и заплакала. В сущности, моя мать была для нее чужим человеком (как, впрочем, и я), но она все-таки заплакала. Может быть, она просто считала должным выразить сочувствие, но она все-таки заплакала. А я продолжал делать приседания. «Твоя мать умерла!» — повторила жена, глядя на меня с ужасом. Но я продолжал делать приседания. Я выполнил весь мой утренний комплекс, прежде чем до меня что-то дошло. Но когда дошло, я тоже почти ничего не почувствовал. Я стал холодной бронированной сволочью…»

Гриве разлил по бокалам шампанское .

— Кипяченое, — сказал он, попробовав. — Ваш тост, мисс Мы Стараемся Сильнее!

— Я не умею говорить тостов, сэр, — растерянно сказала девушка. Ей было не по себе .

«Господи, зачем я потащил ее с собой? — подумал Гриве. — Мало того, что я отравляю настроение самому себе, так мне еще надо отравлять настроение другим!»

Гриве, однако, не оставил девушку в покое:

— Ну, а все-таки, за что?

— За счастье… — сказала девушка, краснея под цвет униформы и неуверенно поднимая бокал .

— А что такое счастье, как вы думаете? — был безжалостен Гриве .

— Ну, это… это, когда тебе хорошо… — запинаясь, как на экзамене, сказала девушка. Ей хотелось удрать. ¦ — А как же насчет других? — прищурился Гриве .

— И когда другим тоже хорошо… — совсем смутилась девушка .

— А разве возможно, чтобы хорошо1 было сразу всем? — не отставал от «ее Гриве .

— Мир держится на том, что когда хорошо одним, то плохо другим. Вот, например, девиз вашей компании: «Мы стараемся сильнее». Вы хотите, чтобы вам было хорошо. Но если вам будет хорошо, то будет плохо компании «Херц». И наоборот .

Позолоченные шарики молчали. «Что я к ней пристал?» — со злостью на самого себя подумал Гриве.

Но его неудержимо несло:

— Предположим, вам нравится какой-нибудь парень. Но одновременно он нравится и другой девушке. Вы, -конечно, стараетесь сильнее. Но и у нее есть право стараться сильнее, чем вы. Вы, скажем, надеваете позолоченные шарики в этой напряженной борьбе и побеждаете при их помощи. Вам будет хорошо. Но той девушке — плохо. А что, если она вооружится хрустальными шариками, наполненными светящимся газом, и победит вас?

Закон конкуренции жесток. Все стараются сильнее… — Надо любить друг друга и не портить друг другу жизнь. Тогда асем будет хорошо, — сказала девушка с неожиданной твердостью. Позолоченные шарики даже вздрогнули — так решительно она это сказала .

— Надо, но трудно… — сказал Гриве. — Во всяком случае, давайте выпьем за это .

После первого глотка Гривсу сразу стало легче. Очертания предметов приобрели приятную туманную размытость, и тонкое покалывание пузырьков в язык знакомо успокоило .

— Знаете, за что я люблю шампанское? — спросил Гриве. — За пузырьки. Они бегут и бегут со дна к поверхности, как будто твои собственные мысли, и так же тихонько лопаются. Когда пьешь шампанское, как будто пьешь собственные воспоминания. Это и грустно и горько, а в то же время оторваться от этого невозможно, и хочется пить и лить… «Красиво, — подумала девушка. — А он, наверно, пьяница. Мэгги была права, пьянство — это трагедия Америки» .

— Да, в общем, я пьяница, — продолжал Гриве, как будто угадав ее мысли. — Но не алкоголик. Вы знаете, в чем разница между алкоголиком и пьяницей? У алкоголика потребность выпить физическая, а у пьяницы духовная. Но, может быть, это придумано пьяницами для самооправдания… И Гриве налил себе и девушке еще по бокалу .

К стойке подошел человек в темных очках, в тирольской шляпе с игривым перышком. Прежде всего он аккуратно повесил на край стойки костюм в дорожном целлофановом чехле, -затем водрузился на стул .

— Дайкири! — сказал человек бармену, развертывая «Нью-Йорк тайме» и погружаясь в изучение международной обстановки .

Бармен, решив, что понял заказ, принес коктейль. Не отрываясь от газеты, человек отхлебнул из рюмки и недоуменно поморщился .

— Это мартини, а я просил дайкири. Вы что, не слышите?

— Он действительно не слышит, сэр, — сказал Гриве. — Напишите ему на бумажке .

— На какой еще бумажке? — оторопело повернулся к Гривсу человек в тирольской шляпе. — Вы что, издеваетесь надо мной?

— Никто над вами не издевается, сэр, — терпеливо сказал Гриве. — Он разбил слуховой аппарат и теперь ничего не слышит .

Бармен, поняв, что совершил ошибку, попытался извинительно улыбнуться. Но его улыбка была больше похожа на медленную судорогу .

— Война, сэр… — тихо сказал бармен, показывая на ухо. — Фауст-патрон… Контузия… — Какое мне дело до вашего фауст-патрона, когда я хочу дайкири, а не мартини! — вскипел человек в тирольской шляпе. — Если вы глухой, то вам надо стричь газоны, а не работать в баре .

И вдруг что-то пронзило жесткую корку, которой был покрыт Гриве. Что-то моментально соединило части его разобранного сознания, как поутру сигнал тревоги, когда смертельно хотелось спать, но надо было вскакивать, хватать автомат, нахлобучивать каску и воевать. Конечно, он ненавидит войну за то, что она отобрала у него молодость, но, может быть, на войне и была настоящая жизнь?

«Вставай, парень…» — как когда-то в палатке, услышал Гриве хриплый голос рыжего сержанта О'Келли, большого любителя запускать бумажных змеев в свободные от войны часы. (Ему разнесло голову миной за два часа до конца войны,- когда он клеил из старых нацистских газет какого-то особенно великолепного бумажного змея.) И Гриве встал, выполняя приказ сержанта .

Девушка, видя, как сузились глаза Гривса, поняла: сейчас что-то произойдет, и почему-то стряхнула соль с костюмчика .

— Снимите очки! — жестко сказал Гриве человеку в тирольской шляпе .

— Собственно, зачем? — нахохлилось перышко на шляпе .

— Я хочу видеть ваши глаза, — сказал Гриве .

Пожимая плечами, человек снял очки. Его маленькие, бесцветные глазки с белой слизью в уголках испуганно и непонимающе уставились на Гривса. Человек в тирольской шляпе даже не понял всей мерзости сказанного им бармену .

Короткое движение правой — и тирольская шляпа полетела в один угол, а ее обладатель — в другой .

«Я еще не совсем потерял форму», — подумал Гриве. Он подобрал шляпу, с силой надел ее на скользкую от бриолина голову обладателя, поднял его с пола и швырнул к двери .

— Это — хулиганство! — завопил, еле придя в себя, человек в тирольской шляпе. — Я вызову полицию!

Дев!ушка сняла с края стойки целлофановый чехол с костюмом и, держа за крючок одним пальцем, поднесла к двери. Позолоченные шарики покачивались с угрожающей презрительностью .

— Ваш костюм, сэр… Кстати, я официальный представитель компании «Авиз» и могу подтвердить полиции, что вы в моем присутствии оскорбили ветерана войны .

И девушка внушительно поправила жетон с надписью «Мы стараемся сильнее» .

— Тут какая-то корпорация гангстеров!.. Правильно пишут газеты… — что-то еще пытался выкрикнуть человек в тирольской шляпе, но попятился и исчез в двери .

— Браво, малыш! — сказал Гриве девушке. — По этому случаю надо еще выпить .

— Здорово вы его отделали! — восхищенно сказала девушка. «Будет что рассказать Мэгги, — подумала она и тут же с тайным злорадством усмехнулась. — Нет, Берт на это неспособен. Он слишком дорожит своей репутацией» .

— Приличный удар, сэр, — пожал руку Гривсу бармен. — Хоть я и глух, но кое-что понял из вашего разговора. Разрешите мне угостить вас. Ло шампанское, как вы знаете, только теплое .

«Водки», — написал Гриве. Бармен налил три стопки .

— Я не дошел до Эльбы, — сказал бармен, показывая на ухо. — Вот где было знатно выпито водки — ребята рассказывали… «Ваш тост», — написал Гриве .

— Я, правда, не мастак насчет тостов, сэр… — сказал бармен. — Но если уж так, то за всех парней, которые все-таки вытянули эту войну, черт бы ее подрал… Они выпили .

— Начинается посадка в самолет Сан-Франциско — Гонолулу… — раздался мелодичный женский голос как раз в то время, когда Гривсу захотелось пропустить по второй .

— Это мой самолет, — сказал Гриве, вынимая бумажник. — Жаль с вами расставаться после такой удачной боевой операции .

— Вы мне ничего не должны, сэр, — сказал бармен, отстраняя деньги. — Заплатите в следующий раз, если, конечно, шампанское будет холодным. А куда вы летите?

«В Пирл-Харбор», — написал Гриве .

— Да, скоро двадцать пятая годовщина с того дня, — сказал бармен, собирая рюмки .

— Кажется, что это было в какой-то другой жизни… «В тот день я был там», — написал Гриве .

— Да, это был большой бейсбол. Но не в нашу пользу, — сказал бармен. — Шампанское будет ждать вас в холодильнике, сэр. Французское .

— До свиданья, мисс Мы Стараемся Сильнее! — улыбнулся Гриве, щелкнув по жетону на красном лацкане .

— Вас проводить к самолету? — спросила девушка .

— Спасибо, не стоит. Можете сказать, что я не буду предъявлять счет за ремонт заднего моста. Но, говоря между нами, зажигание все-таки барахлило… — И Гриве вышел .

Девушку немножко обидело, что он даже не спросил, как ее зовут, но в то же время ей это понравилось .

— Вы всего не поймете… — сказал бармен. — Те, кто воевал, — это совсем другие люди .

… — Вы забыли пристегнуться ремнями, сэр, — сказала тщательно выточенная, как статуэтка, стюардесса. С ее мочек свешивались на длинных нитках два позолоченных шарика, уже известных Гривсу .

«Бедная мисс Мы Стараемся Сильнее, — грустно улыбнулся Гриве. — В век стандартизации трудно выделиться» .

Стюардесса вручила Гривсу крохотные наушники в прозрачном пакетике с фирменными знаками .

— По вашему желанию вы сможете прослушать любую из наших трех программ музыкальной звукозаписи, сэр. Переключатель вот здесь. Позднее будет показан кинофильм .

— Нельзя ли чего-нибудь выпить? — перешел к делу Гриве .

— В воздухе, сэр, в воздухе… — И стюардесса, слегка покачиваясь, как умеют только стюардессы, поплыла по проходу .

Вздохнув, Гриве надел наушники, включил их в сеть и сразу вляпался в чей-то визг, похожий на свист шрапнели. Гриве, чертыхнувшись, повернул переключатель, и ласковы^ волны какой-то безымянно-знакомой ему музыки взяли его и закачали на себе. Гриве закрыл глаза и даже не почувствовал, как самолет отделился от земли и полетел по направлению к Гавайским островам, по направлению к Пирл-Харбору… … — Надеюсь, флот сделает то, чего не смог сделать я, — научит тебя уму-разуму!

— ворчливо говорил Гривсу его отец, незадачливый владелец медленно прогорающего консервного заводика в Техасе, провожая восемнадцатилетнего сына на службу .

Гривса мало интересовало консервное дело: он хотел стать художником .

Его увлечение определялось отцом кратко и безапелляционно: «Дурь!»

Сентиментальная мать, воспитанная в годы колледжа на американской литературе, разоблачающей капитализм (Синклер Льюис, Фрэнк Норрис, Теодор Драйзер), тайком сочувствовала сыну и, провожая его на флот, плакала .

Юный Гриве, однако, не был расстроен предстоящей службой. В посмертно опубликованных письмах одного великого художника он вычитал фразу: «Чем больше жизнь выкручивает нам руки, тем уверенней должна быть наша кисть» — и воспринял ее как лозунг всей своей будущей жизни. Когда он очутился в команде линкора «Аризона», рук ему, правда, никто не выкручивал, но муштра была суровая: помимо строевой и технической подготовки, приходилось и драить полы и чистить гальюны. Но Гриве помнил, как Том Сойер красил забор, и, используя опыт знаменитого соотечественника, самую неприятную работу старался делать с удовольствием, насвистывая какой-нибудь веселый мотивчик, даже если ломило поясницу и все кружилось в глазах .

А главное, улучая каждую свободную минуту, Гриве рисовал. Он не расставался с альбомом и карандашом и делал наброски палубных матросов, кочегаров, артиллеристов, позаров, офицеров. Пейзажи его не особенно интересовали. Лицо мира в его понимании состояло из человеческих лиц. Но Гриве не любил, чтобы ему позировали. Гриве предпочитал подсматривать .

Сначала его даже побаивались, но потом привыкли и перестали обращать внимание на матросика с карандашом наготове .

Гриве знал: характеры не всегда лежат на поверхности лиц. Он хищно выжидал, когда характер мелькнет в прищуре глаз, в простодушной улыбке, в кривой ухмылке, в движении морщин на лбу, в неожиданном повороте головы или в непридуманной позе всего тела. И когда Гривсу удавалось увидеть лишь секундный промельк характера, он буквально вцеплялся в него зубами и вытаскивал наружу, швыряя на лист бумаги. Или если характер не поддавался, Гриве нырял за ним в глубину чьего-то лица и плыл там, разгребая мешавшие водоросли деталей, к светящейся на дне раковине .

В одни лица Гриве влюблялся, другие презирал, третьи ненавидел, к четвертым относился с загадочным для самого себя смешанным чувством, но ни к одному лицу он не был равнодушен .

Во время редких увольнений на берег, когда его товарищи с «Аризоны» направлялись на экскурсию по злачным местам Гонолулу, Гриве покидал сослуживцев и бродил один с альбомом и карандашом, воруя у города лица торговок креветками, грузчиков, туристов, сутенеров, портовых люмпенов, священников, продавцов газет, проституток, детишек и просто прохожих, занятия которых было трудно определить .

По вечерам Гонолулу искрился и мерцал, как наполненный разноцветным коктейлем из самых различных рас бокал, на край которого был надет надрезанный ломтик луны .

Но внутренние линии, соединявшие и разъединявшие лица канаков, китайцев, японцев, латиноамериканцев, австралийцев, итальянцев, французов, немцев, англичан, евреев и, наконец, более или менее чистых американцев (понятие относительное), проходили вне зависимости от той или иной национальности. Гриве чувствовал это всей кожей, но не знал, как пластически выразить свои наблюдения .

Он готовил себя к будущей большой картине маслом. Про себя он условно называл ее «Человечество». По его замыслу, множество разбросанных по холсту лиц должно было переливаться одно в другое, переполняться одно другим, иногда разрывать друг друга. Весь этот кажущийся хаос лиц должен был складываться в гармонию единого лица — лица человечества. Но для того, чтобы написать такую картину, нужно было искать и искать лица .

И Гриве искал… …Гриве открыл глаза и приник к окну .

Седое крыло самолета со светлыми каплями на заклепках неподвижно висело над стремительно летящими назад неестественно белыми от напряжения облаками, в разрывах которых виднелся темно-зеленый, пластмассово-застывший океан .

Стюардесса тем временем, надев спасательный надувной нагрудник, с милой улыбкой демонстрировала способ применения порошка против акул .

— Мы уже в воздухе, — сказал Гриве. — Как насчет выпить?

— Мы еще не достигли высоты, достойной напитков, сэр… — ласково утихомирила его стюардесса .

Гриве не оценил ее остроумия и с тоской подумал, что нет ничего хуже, чем недопить. Разве что перепить .

— Если позволите, сэр, я могу вам предложить кое-что, — раздался голос справа с чуть заметным акцентом .

Гриве обернулся и впервые заметил, что рядом с ним сидит немолодой японец, аккуратненький, как все японцы, и, как все японцы, в очках. Такое мнение о японцах было, во всяком случае, у Гривса, хотя оно и противоречило теории соединяющих и разъединяющих линий. Но с некоторого времени отношение к японцам было у Гривса особым, помимо его собственной воли. Он считал их всех одинаковыми .

Сухонькая шафранная рука японца нырнула в черный элегантный саквояж и появилась из его недр с двумя небольшими консервными банками, испещренными иероглифами .

— Это сакэ, — сказал японец .

— А, рисовая водка. Ничего более отвратительного не изобретало человечество, — буркнул Гриве, однако, оживившись. — Чем же мы откроем эту отраву?

— Не беспокойтесь, — вежливо ответил японец. — К каждой банке прикреплены два специальных ключика .

«У нас научились, черти…» — подумал Гриве со странным чувством недоброжелательства и удовлетворения. Он повернул оба ключика, и на крышке тоявились два треугольных отверстия .

«Да, мы, конечно, стараемся, но и они стараются сильнее, — вспомнил Гриве жетон на красном лацкане. — Так было до войны. Так и теперь…»

— По-моему, лучше не ставить в неудобное положение стюардессу и не просить рюмок, — сказал японец. — У вас в Америке запрещено пить в самолетах принесенные с собой напитки .

«Все знают про нас, — зло подумал Гриве. — При Пирл-Харборе они тоже знали все .

А мы, американцы, никогда ничего не знаем и только бахвалимся…»

Гриве презрительно покосился на то, как японец тянет маленькими, деликатными глотками сакэ, и с постыдным чувством национального превосходства одним махом опорожнил банку .

Содержимое бачки показалось Гривсу мизерным .

«Наверно, у него в саквояже еще полным-полно этого сакэ…» — подумал Гриве, но из гордости интересоваться не стал и, воткнув музыку в уши, откинулся назад и снова закрыл глаза… …За день до нападения японцев на Пирл-Харбор он получил увольнительную вместе с несколькими товарищами .

— Хватит строить из себя гения! — весело сказал Билл Люерс, нескладный верзила с руками чуть ли не до колен, лидер корабельной футбольной команды. — Сегодня ты пойдешь с нами. Отобрать у него орудия гениальности, ребята!

Парни с хохотом навалились на Гривса и действительно отобрали у него альбом и карандаши. Но они не знали секрета Гривса; он умел рисовать и без карандаша. И, когда в штатских пестрых рубашках, расписанных пагодами и пальмами, моряки шумной оравой ввалились в город, Гриве продолжал пополнять коллекцию лиц, выхватывая их из вечерней толпы цепкими, напряженными глазами .

Гриве давно уже чувствовал, что в его коллекции чего-то недостает — может быть, ноты изумления перед чьим-то лицом. Но такое лицо еще не появилось в его жизни, и Гриве не представлял себе, каким оно может быть .

Моряки завалились в полинезийский бар, где обычно было много свободных и недорогих девочек, и вскоре все, за исключением Гривса, обросли веселыми, хохочущими существами, сразу заслонившими своими длинными наклеенными ресницами серые флотские будни .

В отличие от товарищей Гриве первый раз был в этом баре и почувствовал себя так, как будто невидимая Алиса ввела его за руку в страну чудес .

Стены бара были из пальмовых мохнатых стволов, а на них висели рассохшиеся пироги, причудливо разрисованные деревянные щиты, луки и колчаны, панцири слоновых черепах, змеиные шкуры и морские звезды. Настольными лампами служили кокосовые орехи с просверленными в них дырочками, составлявшими светящийся узор. Стулья из плетеного тростника были с высокими спинками, как троны. Из углов, скрестив руки на груди, за публикой наблюдали деревянные идолы с вывороченными губами .

И вдруг в глубине бара Гриве увидел необыкновенное лицо .

Лицо смугло мерцало внутри окружавших его привольно стекавших на плечи черных волос. В волосах пронзительно белел тропический цветок. Лицо было с красноватым канакским отливом, чуть широкоскулое, и на него небрежно роскошной рукой природы были слегка асимметрично брошены огромные темные глаза. Глаза шевелились и вздрагивали, словно махаоны, случайно присевшие на лицо и собиравшиеся улететь. Что-то еле уловимо гогеновское было в лице и что-то от деревянных идолов, застывших в углах .

Девушка сидела одна за стойкой cjapa и пила сквозь соломинку напиток с лиловыми листьями мяты. На маленькой ноге, опущенной на металлическое полукружье у основания вращающегося стула, возле щиколотки, виднелась родинка, такая же темная, как глаза. Как будто для того, чтобы не упала родинка, щиколотка была перехвачена тоненькой серебряной цепочкой… … — Теперь мы уже на должной высоте, сэр… — сказала Гривсу стюардесса, остановив около столик на колесиках, позвякивающий бутылками .

«Все, что угодно, только не сакэ», — подумал Гриве, косясь на японца и ощущая резкий перегар во рту .

— Нет ли у вас шампанского?

— Конечно, есть, сэр… — Стюардесса даже обиделась на вопрос .

— Холодное? — недоверчиво уточнил Гриве .

— Разумеется, — еще более обиделась стюардесса. Действительно, шампанское оказалось холодным — даже зубы заломило .

— Единственное место в Америке, где подают холодное шампанское, — это самолеты, — сказал Гриве японцу и тут же пожалел, что сказал: все-таки это был японец .

Японец, отказавшийся от предложенного ему Гривсом шампанского, снова потихоньку от стюардессы вытащил из саквояжа баночку сакэ .

— Повышенная кислотность! — пояснил он. — Единственное, что мне разрешено врачом из алкогольных напитков, — это сакэ. Поэтому я и вожу его с собой .

«Ясно, что ты возишь сакэ вовсе не для того, чтобы угощать им других, — подумал Гриве. — Врач, конечно, тоже был японец. А если бы врач был немец, он прописал бы только шнапс» .

— Вы в первый раз летите на Гавайи? — поинтересовался японец .

— Второй, — ответил Гриве .

— И я второй, — сказал японец. — Правда, тогда я летел на военном самолете. Это было двадцать пять лет назад .

Гриве вздрогнул:

— Пирл-Харбор?

— Да, Пирл-Харбор, — кивнул японец. — Я очень сожалею, но так оно было .

Его тон показался Гривсу оскорбительным. «Он-то сожалеет, но какое дело до его сожаления тем парням, которые погибли. Сожалением их не воскресить. Их нет, а японец сидит себе в первом классе и попивает свое сакэ» .

Когда Гриве служил в оккупационных войсках в Берлине, он просто диву давался при разговорах с немцами: буквально все они тоже сожалели. Чуть ли не все они, оказывается, были антифашистами в душе. А что было бы, если бы немцы и японцы выиграли войну?

Интересно, сожалели бы они тогда или нет? А я еще пил его сакэ, Н'ерт бы его побрал! Если я его спрошу, что он чувствовал при Пирл-Харборе, он, конечно, ответит что-нибудь вроде:

«Я был солдатом. Приказ есть приказ» .

Но Гриве все-таки спросил .

— Что я тогда чувствовал? Собственное величие, — грустно улыбнулся японец. — Пожалуй, самое опасное, когда люди начинают преисполняться чувством собственного величия. Это всегда означает, что они на ложном пути, а иногда и на преступном .

— А сейчас в Японии нет микробов этой болезни? — закинул удон'ку Гриве .

— Где их нет? — вздохнул японец. — Разве их нет в Америке? Они есть не только в каждой стране, но и в каждом человеке. Все дело в степени развития микробов. Нужна постоянная профилактика. Деятельность нашего комитета посвящена именно этому .

«Проклятый английский, — подумал японец. — Я не могу пробиться сквозь слова и в глазах этого человека, наверно, выгляжу сухарем» .

— Какого комитета? — хмуро спросил Гриве, раздраженный обстоятельностью рассуждений японца .

Но японец как будто не замечал раздраженности Гриве а .

— Я один из членов Японского комитета мира. Сейчас я лечу в Пирл-Харбор, чтобы произнести речь по случаю годовщины… «Какие это все деревянные слова! Но, может быть, по-японски я тоже так говорю и только не замечаю?»

— Перед войной тоже было много болтовни о дружбе между народами. Однако война все-таки случилась. Неужели вы думаете, что так называемая борьба за мир чему-то помогает? — нападал Гриве .

— Я не идеализирую наших усилий, — сказал японец. — Но надо что-то делать. Мы стараемся… «Постоянные речи сделали из меня ходячую газету, а газеты сегодня никого не убеждают…»

— Вы стараетесь, но кто-то старается сильнее, — желчно заметил Гриве. — Война — это большой бизнес. Но, как я наблюдаю, для некоторых людей борьба за мир — тоже своего рода бизнес. Во время войны вы ведь не боролись за мир, это было куда более опасно… К огорчению Гривса, японец, кажется, не обиделся и промолчал .

Стюардесса поставила на столики пластмассовые подносы с обедом .

— К сожалению, я почти ничего не могу есть из этого, — сказал японец, поковыряв вилкой пищу. — Тюрьма подарила мне на память язву .

«Ага, он был осужден как военный преступник. А теперь стал борцом за мир», — злорадно подумал Гриве, стараясь позвучней жевать бифштекс, чтобы японцу стало завидно .

— Я был в бригаде камикадзэ, и вместе с несколькими товарищами мы отказались выполнить приказ, — продолжал японец .

— Жизнь показалась вам дороже славы? — подколол его Гриве .

— Не совсем так. Просто мы перестали чувствовать свое величие. Мы поняли, что война бессмысленна. Нас не расстреляли. Нас хотели наказать общественным позором .

«Я совсем не знаю его, а словно бы оправдываюсь перед ним. Я для него человек, который бомбил Пирл-Харбор, и только. Я же не могу сделать так, чтобы он увидел ту улицу, по которой нас когда-то вели…»

…Трое бывших камикадзэ шли посередине улицы, оставляя босыми ногами вмятины на плавящемся от жары асфальте .

Мокрые гимнастерки с содранными погонами прилипли к их телам. Пот градом катился по лицам, но его невозможно было стереть: в руки вцепились наручники .

На груди у каждого висел лист фанеры с иероглифом трусости .

— Тру-сы! Тру-сы! — надрывалась толпа, похожая на одну разинутую, брызгающую слюной глотку, пытаясь прорвать цепь еле сдерживающих напор полицейских в рубашках с темными от пота подмышками .

— Пустите меня! Я вырежу им это слово на спинах! — визжал какой-то очумевший старик, размахивая вытащенной из нафталина самурайской саблей .

Молодящаяся дама в ярком не по возрасту кимоно, у которой по лицу, жирному от выступившего крема, ручьями стекали румяна, проскользнула под сцепленными руками полицейских и подбежала к летчикам. Она сняла чэта с ноги и стала бить каблуком тогда еще совсем юного Кимуру, вобравшего голову в плечи. Удовлетворенно глядя на достойные действия патриотки, с витрины галантерейного магазина улыбался император .

Даму еле оттащили, а Кимура разрыдался .

— Может быть, мы действительно трусы, Макотасан? — спросил он, захлебываясь слезами, у самого старшего из летчиков, презрительно глядевшего на взбесившуюся толпу .

— Нет, — ответил Макота. — Это они трусы .

Со всех сторон в предателей родины летели гнилые бананы, камни, бутылки. Какойто особенно усердствующий патриот перегнулся через руки полицейских и, собрав всю слюну, с восторженной ненавистью харкнул в лицо Макоте. Макота сделал непроизвольное движение, пытаясь выдрать руки из наручников, чтобы стереть плевок. Жирный плевок повис на щеке, медленно сползая вместе с потом. Макота нагнул голову вбок, стараясь достать щекой плечо, но подбородок уперся в лист фанеры с иероглифом трусости. Толпа радостно гоготала.

И вдруг раздался хриплый возглас:

— Пропустите инвалида Цусимы!

— Пропустите инвалида Цусимы, пропустите! — подхватили в толпе. — Он им покажет!

Полицейские расступились, пропуская махонького, тощего старика на костылях, в кожаном фартуке сапожника и с молотком, засунутым за фартук .

— Дай им костылем, старик! — завизжали в толпе. Старик подковылял к Макоте и вынул молоток из-за фартука .

— Нет, он молотком — это покрепче. Правильно, старик! Дай ему по глазам! — неистовствовали в толпе .

Желваки резко обозначились на скулах Макоты. Гордо вскинув подбородок, Макота закрыл глаза .

Но старик неожиданно сунул молоток в карман. Узловатыми, кривыми пальцами он развязал тесемки на своем фартуке, снял его и вытер изнанкой фартука лицо Макоты .

Кимура подумал, что люди сейчас разорвут старика, но толпа застыла и онемела .

А старик надел снова фартук, завязал тесемки, сунул на прежнее место молоток и заковылял, опираясь на костыли, назад. Толпа безмолвно расступилась перед ним, и он растворился в ней… Но об этом японец ничего не оказал Гривсу. Японец ограничился лишь упоминанием, что был в тюрьме .

«Кто его знает, может быть, он врет, — подумал Гриве. — И, кроме того, он все-таки бомбил Пирл-Харбор…»

…Гриве шел с девушкой по ночному пляжу мимо пустых шезлонгов .

Девушка сняла туфли, и серебряная цепочка на щиколотке то ныряла в песок, то выныривала из него, поблескивая в лунном свете. Рядом вздыхал и ворочался океан, пересыпанный звездами. Вдали, как хрустальный башмачок, медленно плыл крошечный светящийся пароход .

— Я никогда не плавала на пароходах, — сказала девушка. — Я жила в деревне и плавала только на лодках .

— А я служу на «Аризоне», — оказал Гриве. — И еще я рисую .

— Я рисовала только прутиком на песке, — улыбнулась девушка, и ее зубы так и плеснули белизной .

— А что ты рисовала? — спросил Гриве .

— Я рисовала солнце и молилась ему, когда рыбаки были в море. Но однажды случился большой ураган, и мой отец утонул .

— А как ты попала в Гонолулу? — спросил Гриве .

— Моя мать осталась с пятью дочерьми. Я была самая старшая. Надо было зарабатывать, — тихо ответила девушка .

Гриве ее больше ни о чем не спрашивал. Какое, собственно говоря, имел право спрашивать он, никогда не знавший нужды! Конечно, его отец постоянно сетовал на денежные неприятности, но холодильник был всегда полон .

— Давай купаться! — предложил Гриве .

— Хорошо, — покорно согласилась девушка .

Она сняла через голову платье и, сложив руки на груди, совсем как деревянные идолы в баре, стала медленно входить в воду .

Гриве догнал девушку, когда она лежала на волнах, раскинув руки. Из воды высовывалось только ее лицо на тонком стебельке шеи .

В воде девушка не стеснялась Гривса. Она как будто чувствовала себя неотъемлемой частью бесконечности океана и бесконечности неба, прогибавшегося от крупных подрагивающих звезд .

Гриве лег на спину с ней рядом, отыскал в воде ее тоненькую руку, и так они долго лежали, покачиваясь вместе с океаном и небом и ничего друг другу не говоря .

В отношениях с девушками опыт Гривса был очень ограничен: случайные встречи, поцелуи да иной раз украдкой тисканье на вечеринках и в кинотеатрах. От дальнейшего его удерживало что-то стыдное, пугающе поднимавшееся в нем помимо чувств .

Сентиментальное воспитание по материнской линии давало себя знать, и Гриве мучился оттого, что ни разу не испытал ничего похожего на любовь .

Но сейчас его охватил какой-то пробирающий до костей озноб, и голова кружилась, когда он видел рядом это покачивающееся необыкновенное лицо с огромными темными глазами и чувствовал бедром легкое, как сгустившаяся волна, тело .

Они поплыли к берегу, продолжая держать друг друга за руки. Когда ноги нащупали песок, девушка снова сложила руки на груди, собираясь выходить из воды. Но Гриве медленно отвел ее руки. Не то чтобы он приблизился к ней или она приблизилась к нему, — это сделал за них океан, и Гриве почувствовал ладонью ее влажные острые позвонки, а гдето внизу, под водой, нечаянно наступив на маленькую ногу, ощутил холодящую шершавость серебряной цепочки .

— Я люблю тебя! — хрипло сказал Гриве, не узнавая собственного голоса. И он стал целовать ее твердые соленые груди, жилку, вздрагивающую на стебельке шеи, спутанные волосы, пахнущие океаном, .

Белая полоска зубов внутри ее чуть вывороченных губ медленно растворилась ему навстречу, и все вокруг исчезло, кроме теплой глубины ее рта и огромных глаз, казалось, разлившихся по всему ее лицу .

Потом они снова шли по пляжу, изредка обдаваемые блуждающим голубым лучом прожектора,.и Гриве лихорадочно говорил:

— Ты должна бросить все. Я кончу службу и женюсь на тебе. Мы уплывем на большом пароходе. Хочешь?

Девушка с испугом слушала то, что говорил Гриве, и безропотно кивала .

Он был непохож на других, и ей было с ним хорошо. Она, конечно, не верила тому, что он говорил, но не хотела его огорчать и кивала .

— Через неделю я получу увольнительную. Мы увидимся здесь, на пляже, ровно в восемь вечера, — говорил Гриве .

И она опять кивала .

Гриве обнял ее и, запинаясь, сказал:

— Пожалуйста, возьми у меня денег… — и, залившись краской, пояснил: — Я имею в виду деньги на такси… Девушка отрицательно покачала головой. Нет, она не могла взять от него денег. С ним она испытала там, в воде, то, чего не испытывала раньше ни с кем. Нет, она не могла… Девушка поцеловала Привса сжатыми губами и надела туфли .

— Я тебя провожу… — сказал Гриве .

Девушка снова отрицательно покачала головой .

— Ты меня любишь? — спросил Гриве .

— Да, — сказала девушка. Ей хотелось, чтобы он был счастлив .

Она поцеловала его еще раз, повернулась и стала подниматься по каменной лестнице, ведущей с пляжа в город .

— Если она обернется, она любит меня… — по-детски загадал Гриве. Ему было всего восемнадцать лет .

Девушка обернулась и через мгновение, опустив голову, исчезла в огнях города .

Гриве сжал ладонями виски и, как ему показалось, прошептал:

— Мама, я люблю ее… Но, очевидно, он это не прошептал, потому что с песка поднялась чья-то взлохмаченная голова и пробурчала:

— Люби себе на здоровье, но нет ли у тебя чего-нибудь смочить глотку?

Послышался кашель, смачное отхаркивание, и перед Гривсом выросла колоритная фигура: обросшее седой щетиной распухшее лицо, медальон со святым Христофором на косматой груди, лезущей сквозь растерзан'нукэ рубаху, спадающие выцветшие штаны, являвшие собой причудливое сочетание всевозможных пятен, и веревочные сандалии на босу ногу. Глаза смотрели из-под кустистых седых бровей с пьяным дружелюбием .

— К сожалению, у меня нет ничего с собой, сэр… — сказал Гриве. — Но я могу вас пригласить, если вы, конечно, свободны .

Гриве был настолько счастлив, что ему хотелось обнять и расцеловать все человечество, частью которого являлся этот живописный незнакомец .

Незнакомец подтянул спадавшие штаны и хлопнул Гривса по плечу медной от загара ручищей, на которой было выколото: «Джим любит Нэнси» .

— А ты мне нравишься, парень. Обычно матерей вспоминают, когда подыхают. А ты вспомнил мать, когда втюрился… Ладно, принимаю приглашение. Только я сегодня не в смокинге .

Гриве со своим новым знакомым отправился на поиски какого-нибудь теплого местечка, но бары уже закрывались, и из дверей выходили усталые музыканты с инструментами в футлярах. Гриве посмотрел на часы и с ужасом понял, что сейчас четыре утра, а увольнительная истекла в два. Но теперь ему было все равно .

— Я знаю один полинезийский бар, — сказал Гриве. — Может быть, там еще открыто .

— Полинезийский так полинезийский,.. — сказал Джим. — Я интернационалист .

Полинезийский бар был, действительно, еще открыт, и из его дверей доносились звуки банджо .

Швейцар, разинув рот, воззрился на колоритную фигуру Джима и сделал вежливо преграждающее движение рукой. Но всунутые Гривсом в его руку пять долларов умерили ее административную бдительность .

Они вошли в бар, и вдруг Гриве замер, схватив за рукав воспрянувшего при виде галереи бутылок Джима .

У стойки на металлическом полукружье он увидел маленькую ногу с родинкой, перехваченной серебряной цепочкой .

Рядом с девушкой сидел толстенький, с масляно-лоснящимся лицом человек в белом чесучовом костюме и подливал ей виски. Его пухлая, коротенькая рука с туристским эбеновым перстнем — крошечной копией деревянных идолов — хозяйски гладила девушку по спине .

Гриве сжался, как будто его наотмашь ударили по щеке, и попятился к выходу .

Джим нагнал его, когда Гриве, пошатываясь, брел по улице, тупо глядя на окурки под ногами, апельсиновые очистки, цветные обертки от мороженого, смятые бумажные стаканчики и обрывки газет .

Гриве покачивал головой и что-то мычал .

Ведь она сказала, что любит его, ведь они договорились встретиться, ведь она обернулась прежде, чем уйти,.. Неужели никому нельзя верить?

— Выпивка — лучшее лекарство, — сказал Джим, но допытываясь, что случилось с Гривсом, но будучи уверенным, что выпить сейчас еще более необходимо .

Они все-таки разыскали какую-то китайскую харчевню в порту и напились .

Гриве плакал, и могучая ручища с наколкой «Джим любит Нэнси» успокаивала его, грубовато поглаживая по плечу .

— Нет, ты скажи: можно кому-нибудь верить? — схватил Джима за рубаху Гриве .

— Нет, — мрачно сказал Джим. — Никому нельзя верить. Только бутылке .

Гриве вцепился в руку официанта-китайца со сморщенным, как печеное яблоко, лицом .

— Можно кому-нибудь верить?

— Лучше не стоит, сэр… — ласково высвободил руку китаец, сметая со стола осколки разбитой Гривсом рюмки .

— Можно кому-нибудь верить? — бросился Гриве к соседнему столику, где сидела беззубая старуха гаваянка и сосала большую шкиперскую трубку, прихлебывая портер .

— Верить? — насмешливо раздалось шамканье из черного провала рта. — Верить? — И лохмотья старухи затряслись от хихиканья .

Когда Джим вывел еле держащегося на ногах Гривса из харчевни, уже рассвело, и океанская голубизна больно хлестнула Гривса по глазам .

— Вот солнцу, пожалуй, можно верить, — сказал Джим, подтягивая штаны, — Что бы ни случилось, оно всегда встает вовремя… Джим оказался добрым малым. Он дотащил Гривса до контрольно-пропускного пункта в Пирл-Харборе .

— Эй, сержант, принимай сослуживца! — крикнул Джим часовому, углубленно изучавшему прыщ на носу при помощи кругленького дамского зеркальца .

Испуганно вздрогнув, сержант молниеносно спрятал зеркальце в нагрудный карман, нахлобучил поглубже белую каску, словно стараясь в ее тени спрятать злосчастный прыщ, и принял недоступный вид .

Несмотря на общую затуманенность сознания, Гриве узнал в нем парня, которого он однажды рисовал по его личной просьбе для подарка толстощекой Эвелин — кассирше из городского кинотеатра. Правда, тогда на носу у него не было прыща .

— Документы! — сурово сказал сержант, видимо, уязвленный, что его застали с зеркальцем .

— Это я, Гриве. Ты что, не узнаешь меня?

— Документы! — повторил сержант тем же тоном .

Гриве протянул увольнительную, поняв, что сержанту бесполезно напоминать об их знакомстве .

Сержант просмотрел увольнительную и взглянул на часы .

— Увольнительная истекла в два ноль-ноль, — безжалостно сказал сержант. — А сейчас семь часов сорок две минуты. Я должен доложить начальству, прежде чем пропустить тебя .

— Слушай, старина… — просительно сказал Гриве. — Ты знаешь, что мне здорово влетит. А так бы я тихонько пробрался на «Аризону» как раз к воскресному богослужению .

Ребята не выдадут .

— С кем не бывает, сержант, — примирительно сказал Джим. — Ну, выпил малость… Ну, девочка… Я тоже, когда служил в армии, бывало… Сержант, становясь все более величественным, несгибаемо уперся подбородком в ремешок каски и надменно обозрел Джима. Под пронзительным взглядом сержанта Джим машинально начал застегивать давно не существующие пуговицы на рубашке .

— А вы, собственно говоря, почему пытаетесь проникнуть на военную базу? — делая шаг вперед, спросил сержант Джима. — Ваши документы!

— Никуда я не пытаюсь проникнуть, сержант. Я просто проводил друга. А документы, какие у меня документы! Единственная печать — это вот… — И Джим хлопнул себя по выглядывающему из-под рубахи голому пупку .

— Если он ваш друг, то как его имя? — спросил сержант у Гривса .

— Джим, — понуро ответил Гриве. Его мутило. Джим торопливо сунул наколку под прыщ на носу сержанта:

— Джим любит Нэнси… Все точно, сержант .

— Я спрашиваю полное имя! — продолжал допрос сержант .

— Пошел ты к черту, сержант! Я не знаю… — тоскливо сказал Гриве .

— В таком случае вы задержаны как подозрительная личность, — объявил сержант Джиму и, обращаясь к Гривсу, добавил: — А вам не мешало бы поосмотрительней выбирать друзей, тем более если вы служите на флоте .

— Сволочь ты, сержант!.. — сказал Гриве .

— Опоздание, появление с подозрительной личностью плюс оскорбление часового на посту! — с желчным удовольствием констатировал сержант. Он подошел к телефону, висящему у ворот, и снял трубку .

И вдруг со стороны океана послышалось все нарастающее и нарастающее гудение .

Все трое подняли головы, глядя на небо. На небе ничего еще не было видно, но гудение приближалось. Где-то оглушительно взвыли сирены .

— Пахнет жареным, сержант, — засопел Джим .

— Без паники! — одернул его сержант, держа в руке забытую телефонную трубку и не отрываясь глазами от неба. — Это, наверно, маневры .

И вдруг в небе показались самолеты — десятки, сотни самолетов. Выныривая один за другим из облаков, как будто притягиваемые гигантским магнитом, самолеты целеустремленно и неостановимо шли на Пирл-Харбор .

Сержант вспомнил, что телефонная трубка у него в руке .

— Что это? — закричал сержант в трубку .

— Откуда я знаю?! — заорал кто-то из трубки. Воздух содрогнулся от взрывов .

Еще сильнее завыли сирены. С внутренней стороны к воротам подлетел «виллис» с сидящим за рулем голым до пояса человеком в офицерской фуражке. На его трясущихся щеках белели клочья крема для бритья .

— Шлагбаум! — заревел человек сержанту.. Сержант бросился поднимать шлагбаум .

— Что случилось? — отчаянию крикнул сержант .

— Скажи это мне! — раздалось ему в ответ, и «виллис», зарычав, прыг;нул из ворот .

С внешней стороны подъехал грузовик с кузовом, заваленным прямоугольными картонными коробками .

— Что за чертовщина, сержант? — высунулся из кабины шофер с обалдевшими глазами .

Но сержант помнил одно-: что бы ни происходило, он на посту .

— Пропуск! — сказал сержант, пытаясь придать голосу железную твердость, и потыкал винтовкой коробки. — Что везешь?

— Библии… — ответил шофер, протягивая пропуск и вздрагивая от взрывов .

— Пропусти меня, сержант! — взмолился Гриве .

— Будь человеком, сержант! — вступился Джим. — Видишь, что делается… Сержант пытался вчитаться в пропуск, протянутый шофером, но неподчинявшиеся глаза блуждали по небу, которое буквально кишело самолетами. Со всех сторон раздавались взрывы бомб, орудийные выстрелы и трескотня пулеметов .

Однако просьба Гривса привела сержанта в себя .

— Я должен сначала доложить начальству… — тупо пробормотал сержант, сжимая винтовку, кажущуюся игрушечной под черной лавиной пикирующих бомбардировщиков .

Разъяренный шофер вырвал у сержанта пропуск и нажал на газ. Тогда Гриве в два прыжка догнал грузовик и повис, зацепившись за борт кузова .

— Стой! Стрелять буду! — завизжал потерявший рассудок сержант, вскидывая винтовку. Грохот бомб, видимо, расширил границы инструкций в понимании сержанта .

— Ты что, с ума сошел! — И мощные ручищи Джима перехватили винтовку .

В этот момент раздался оглушительный взрыв .

Гриве очнулся, выплевывая землю изо рта, заваленный картонными коробками .

Рядом лежал на боку опрокинутый грузовик. Его колеса еще медленно вращались в воздухе .

Из распоротой коробки, придавившей Гривса, одна за другой медленно падали карманные солдатские библии .

Гриве выкарабкался из-под библий, машинально взяв одну из них. Прижимая библию к груди, Гриве огляделся .

Все вокруг было затянуто дымом. В дыму мелькали кажущиеся нереальными человеческие фигуры с пожарными шлангами, с носилками .

Около сорванных ворот, скрученных взрывом, как бумага от шоколада, неподвижно лежали сержант и Джим. Смерть соединила их. «Джим любит Нэнси» виднелось на могучей руке, обнимающей сержанта. Из нагрудного кармана сержанта вывалилось зеркальце .

Зеркальца теперь можно было не стесняться .

Гриве побрел к берегу .

Гриве не мог понять, продолжается ли бомбежка, ибо, оглушенный взрывом, он ничего не слышал. Но бомбежка продолжалась — только беззвучно. Беззвучно пикировали самолеты. Беззвучно взметались к небу столбы огня и земли. Беззвучно кричали раненые .

Гриве подошел к бухте .

Среди плавающих на воде обугленных остовов самолетов и горящих кораблей Гриве увидел «Аризону». «Аризона» пылала. В воде виднелись головы тех, кому удалось спастись .

Из воды вышел, а вернее, выполз, военный священник. Лицо священника было черно от копоти. Глаза непонимающе озирались. Священник неверными шагами подошел к застывшему Гривсу и вынул из его прижатых к груди рук библию. Священник раскрыл библию и стал что-то читать, покачивая головой. Но его слова были беззвучны… …Наполеон в обтягивающих жирные ляжки лосинах величественно обозревал выстроившиеся войска в подзорную трубу. Серый в яблоках конь императора нетерпеливо перебирал ногами. Наполеон, довольный своими орлами, отнял подзорную трубу от глаз и сделал властное движение рукой. К ослепительно голубому небу вознеслись медные трубы, начищенные до золотого блеска. Торжественно застучали палочки по белоснежным барабанам. Сверкая надраенными пуговицами, браво вскидывая ноги и геометрически соблюдая строй, императорские пехотинцы двинулись на неприятельские редуты. В руках прославленных усачей-кавалергардов, как синие молнии, заполыхали клинки, поднятые над высокими щегольскими киверами. На мужественных скулах, побронзовевших з Египте, играли отблески солнца Аустерлица… … — Какая была изящная война, — грустно улыбнулся японец. — В Хиросиме было не так красиво .

— В Пирл-Харборе тоже, — буркнул Гриве. — Но и та война, наверно, не была такой. Боюсь, что наша война покажется потомкам тоже изящной, когда они будут ее сравнивать со своей .

— А вы уверены, что будет война? — спросил японец .

— Я не пророк, — ответил Гриве. — Но никто никому не верит — в этом вся штука .

Русские не верят нам, мы не верим русским, а другие — ни нам, ни русским, и так далее. И все стараются сильнее. А потом получается война… — Кстати, в этом самолете летит русский, — сказал японец. — Я не помню его фамилии, но это какой-то поэт. Видите, контакты все-таки развиваются… — А, контакты!.. Что они решают? Когда кто-нибудь нажмет кнопку на пульте, вот тогда и будет решающий контакт, — отмахнулся Гриве, но тем не менее с интересом посмотрел в ту сторону, где сидел русский .

Гриве узнал его лицо по фотографиям, хотя не помнил его трудновыговариваемую фамилию. До этого Гриве видел русских только в военной форме. Те были совсем другие… …Гривс плыл по Эльбе .

Ему приходилось работать только одной рукой, так как в другой он крепко держал бутылку настоящего бурбонского виски, доставшуюся ему от убитого рыжего О'Келли .

Вода была холодная, но Гривсу было все равно, как было все равно сотням американцев и русских, плывших друг к другу. Война сдохла, черт бы ее подрал! И наконецто можно было обняться и выпить на костях этой стервы .

На том и на другом берегу восторженно стреляли в воздух и швыряли пилотки в чистое от самолетов небо .

Навстречу Гривсу плыл старый кузов от грузовика. В нем сидело несколько русских, подгребая прикладами. Русские втащили Гривса в кузов, исколов его небритыми щеками .

— Америка, ребята, как цить дать Америка! — восхищенно щупал Гривса курносый солдатик с гармошкой. — Ну чего ж тебе сыграть, Америка?

— Замерз, однако, паря… — накинул на Гривса свою шинель пожилой старшина, похожий на техасского фермера, и протянул Гривсу фляжку: — Согрей нутро, браток… Гриве отхлебнул и поперхнулся: это был чистый спирт. Русские захохотали, колотя его по спине кулаками. Гриве с трудом перевел дыхание и тоже засмеялся, протянув старшине виски .

Старшина взял бутылку, с интересом провел рукой по ней, изучая:

— Ишь ты… И пробочка отвинчивается… Техника!.. Бутылка виски пошла по рукам .

— Самогонкой отдает… — утирая усы, сказал сержант. — Супротив нашего спирта, однако, слаба .

— Нет, а ты мне скажи, ты капиталист, Америка? Капиталист? — тыкал Гривса в грудь курносый солдатик .

«Америка» и «капиталист» — это были единственные слова, которые понял Гриве. От радости, что он хоть что-то понял, Гриве счастливо закивал головой .

— Да, да. Америка. Капиталист… — Капиталист,.. — с тревожным изумлением отшатнулся от Гривса курносый солдатик .

— Нет, нет… Не капиталист! — отчаянно замотал головой Гриве, увидев, что его неправильно поняли. — Я художник .

Гриве полез в карман за блокнотом, но увидел, что блокнот промок.

Тогда Гриве потянулся к планшету молоденького лейтенанта в новенькой форме:

— Бумагу. Дайте мне бумагу .

— Что он лезет к моему планшету? — недоверчиво отодвинулся лейтенант .

— Я понимаю, бумага ему требуется, товарищ лейтенант. Написать, видно, фамилию хочет… — объяснил старшина .

Получив лист бумаги и карандаш, Гриве в одно мгновение сделал набросок со старшины и протянул ему .

— Вроде я… — удивился старшина. — Ишь ты, американец, а рисует… — Ага, значит, никакой он не капиталист, а безработный, — смекнул курносый солдатик .

— Это почему ж безработный? — спросил старшина .

— А как же, у них в Америке одни безработные и капиталисты… — объяснил курносый солдатик .

— Будя врать-то… — умерил его пыл старшина. — Кто ж у них машины-то делает и хлеб сеет? А знатные у него ботиночки, однако! Товар добрый. — И старшина уважительно постучал по желтым высоким ботинкам Гривса .

Гриве посмотрел на ноги старшины и увидел разбитые кирзовые сапоги. Подошва одного из сапог явно просила каши и была прикручена медной проволокой .

Гриве быстро поставил свою ногу рядом с ногой старшины — размеры совпадали — и стал торопливо расшнуровывать ботинки .

— Товарищ старшина, он подумал, что вы просите его обменяться с ним, — строго сказал молоденький лейтенант. — Не роняйте достоинства Красной Армии .

— Да он от души, товарищ лейтенант, — успокаивающе сказал старшина, однако остановил руку Гривса, уже снимавшую ботинок. — Не положено, браток, по форме не положено. Души у нас, может, и сходные, только у вас ботинки, а у нас, значит, сапоги .

Курносый солдатик развернул гармошку и запел, по-бабьи подвизгивая и шало подмигивая Гривсу;

–  –  –

И желтые ботинки Гривса и кирзовые сапоги старшины, обметанные проволокой, притопывали в такт… …Нет, русский, который сидел в первом классе воздушного лайнера Сан-Франциско — Гонолулу, не был похож на тех солдат. Ботинки у него были замшевые. Одет он был вполне по-европейски, даже, точнее сказать, по-американски, если учитывать не слишком выдержанное сочетание галстука и пиджака .

Русский был худощав, длиннонос, как Пиноккио из итальянской сказки, в его нервносамоуверенных глазах было что-то еще совсем мальчишеское. Он чувствовал себя на американском самолете как рыба в воде. Он курил «Кент» и весьма вольно шутил со стюардессой на чудовищном английском языке .

— Он еще мальчишка, — сказал Гриве японцу. — Что он знает о войне!

— Они потеряли двадцать миллионов, — сказал японец. — Даже дети в их стране знают о войне больше, чем многие взрослые в Америке .

Гривсу не особенно понравилось то, что японец задел Америку, но в то же время он подумал, что японец был в чем-то прав. Пирл-Харбор видели своими глазами не многие американцы. В сущности, война не побывала у американцев дома. Может быть, поэтому коекто в Америке не понимает, как опасно играть с войной .

— Вы правы, — нехотя признал Гриве. — Мир спасли русские. Но мы все-таки тоже кое-что сделали .

Гривсу вдруг страшно захотелось поговорить с русским. Конечно, он был мальчишка, но все-таки русский .

Гриве взял бокал с шампанским и подошел к русскому .

Русский дружелюбно вскинул на него быстрые голубые глаза .

«Наверно, думает, что я сейчас буду рассыпаться в комплиментах и просить автограф, — подумал Гриве. — А я даже фамилии его не помню. Ну, да, в общем, это неважно…»

— За Эльбу! — сказал Гриве, протягивая бокал .

— Давайте! — сказал русский. — Мы помним Эльбу .

Это «Мы помним Эльбу» показалось Гривсу несколько высокопарным. Что он может помнить, этот мальчишка, не нюхавший пороху? На Эльбе были другие люди, годящиеся ему в отцы. Но молодость все же сама по себе не вина.

Гриве чокнулся с русским и спросил, злясь на себя за тупость своего вопроса:

— А что вы думаете о нас, об американцах? Русский улыбнулся. Наверно, он много раз слышал этот вопрос .

— В детстве я ненавидел американцев .

«Ага… — про себя отметил Гриве. — Их приучали к этому, как с некоторых пор нас приучали ненавидеть русских. Все стараются сильнее…»

— Я жил во время войны в Сибири, — сказал русский. — Из Америки присылали тушенку и бекон, а с нашего фронта — похоронки. Все ждали второго фронта, а он не открывался. Получалось так: американские консервы и русская кровь… Гриве мог напомнить ему про Пирл-Харбор. Гриве мог возразить ему, что американцы воевали на других фронтах. Гриве мог рассказать, как погиб рыжий О' Келли, делая одного из своих самых великолепных бумажных змеев. Гриве мог добавить, как гибли американские транспорты, шедшие к Мурманску. Но всего этого Гриве не сказал, а вспомнил, как во время войны пошло в гору консервное дело его отца. И Гриве почувствовал себя виноватым. Нет, не перед этим мальчишкой, а перед тем старшиной в кирзовых сапогах, обмотанных проволокой .

— Да, второй фронт мы могли открыть раньше, — сказал Гриве. — У нас многие так думали .

— А сейчас я понимаю, что нет вообще американцев и вообще русских или, скажем, вообще японцев; ваш сосед, кажется, японец? — продолжал русский. — Если я знаю, что кто-то сволочь, какая мне разница, какой он национальности? Мы только думаем, что живем в разных странах. На самом деле границы проходят не между странами, а между людьми… «Проклятый английский!, — подумал русский. — Но, может быть, дело не в английском, а я просто слишком заболтался на пресс-конференциях? С какой стати я читаю ему лекции? Он, наверно, воевал и все сам прекрасно понимает лучше меня…»

Но глаза русского сохраняли самоуверенность .

И вдруг Гриве заметил на лацкане у русского жетон с надписью «Мы стараемся сильнее», точно такой, как у девушки с позолоченными шариками .

— Откуда у вас этот жетон? — спросил Гриве. Русский засмеялся .

— Кто-то мне нацепил, я уж не помню. Мне показалось это забавным .

— Если вдуматься, то это не так уж забавно, — сказал Гриве. — Не надо стараться сильнее. От этого все беды. Маленький человек становится Наполеоном. А потом бывает Бородино. Может быть, я сбивчиво говорю и вы меня не понимаете, но мне пришло это в голову с утра, когда я увидел такой жетон у одной девчонки .

«Что я его поучаю, как пастор! — подумал Гриве. — Никто на этом свете ни в чем не уверен, и в то же время все хотят казаться как можно увереннее и поучают друг друга. И в конце концов все стараются сильнее» .

— Я вас понял, однако, — сказал русский и отцепил жетон с лацкана .

— Прошу пассажиров занять свои места. Самолет идет на посадку, — сказала стюардесса .

Гриве сел рядом с японцем, чувствуя, что" чего-то главного не сказал русскому и что русский чего-то главного не сказал ему. Но было уже поздно .

Самолет снижался, и на Гривса наплывал снизу рассыпавший белые здания по зеленым склонам город его юности — Гонолулу .

Гриве сошел по трапу и сразу взмок: ггак было жарко .

Русского окружили студенты-гавайцы, державшие в руках книжки с его трудновыговариваемой фамилией. Смуглые девушки с раскосыми глазами надевали русскому на его худую, длинную шею традиционные гавайские венки, и корреспонденты, припадая на колени, стреляли вспышками .

Японца встречали несколько офицеров американского флота, почтительно козыряя ему .

Не то чтобы Гривсу стало завидно, но все-таки было немного грустно оттого, что его никто не встречал .

Гривсу не надо было дожидаться багажа: с ним ничего не было. Первый раз в этот день Гриве вспомнил, что, в сущности, он бежал из дома, поссорившись с женой, и теперь, кажется, навсегда. Кто из них виноват, не было важно. Они просто перестали понимать друг друга. Они оба слишком старались быть независимыми, и каждый старался сильнее. И вот он один в Гонолулу. Гриве арендовал «плимут» в компании «Авиз», к которой он ощущал какое-то родственное чувство, несмотря на активное неприятие ее девиза, и направился в город .

Скользя в потоке разноцветных автомобилей по обсаженным пальмами улицам, Гриве невесело вспоминал, как когда-то он искал здесь с карандашом и альбомом лица для будущей картины под названием «Человечество». Жизнь его сложилась, однако, по-другому .

Когда Гриве демобилизовался, отец предложил ему место управляющего на консервном заводе, превратившемся за годы войны в процветающего гиганта. Но Гривса раздражало то, что отец разбогател в то время, когда люди погибали. Гриве ушел из дому, решив жить самостоятельно. Долгое время он обивал пороги иллюстрированных журналов, пытаясь продать военные зарисовки. Но война кончилась, и редакторы морщили носы: зачем напоминать людям о перенесенных страданиях? Им нужен был конструктивный оптимизм .

Отчаявшись, Гриве устроился художником на фабрику тканей. Он отдался этому делу с рвением, и вначале ему доставляло удовольствие встречать на улицах платья и рубашки с узорами, придуманными им. Люди хотели празднично одеваться и поменьше думать о войне. Бойкие искорки, цветные четкие линии под Мондриана, чуть асимметричные квадратики под Поля Кле, фантастические инфузории лод Миро, и ткани здорово шли. Через несколько лет Гриве женился на дочери хозяина и стал его компаньоном, подыскав на место художника молодого способного парнишку. Теперь у Гривса стало больше свободного времени, и он пытался заняться живописью, возвращаясь к довоенным замыслам. Но рука была слишком набита «а бездумных узорах. Рука разучилась мыслить. Жена посмеивалась над увлечением мужа, считая это странным для человека с положением в деловом мире, и Гриве стал тайно ее ненавидеть, как будто она была причиной его бессилия. Они становились совсем чужими. Постепенно Гриве начал пить .

Однажды новый художник — парнишка с такими же нервно-самоуверенными глазами, как у того русского в самолете, — пригласил Гривса к себе домой.

Художник вытащил на середину комнаты большой холст и деловито спросил:

— Не блестит?

Гриве подавленно молчал. На холсте было разбросано множество лиц. Они переливались одно в другое, переполнялись одно другим и разрывали друг друга. И весь этот кажущийся хаос складывался в гармонию единого лица — лица человечества .

Гриве подавленно молчал. Все было правильно: кто-то должен был написать такую картину, и для искусства было неважно, кто именно. Просто Гриве опоздал. С того дня он выбросил краски и холсты и стал пить еще больше… …Воспоминания о юношеских надеждах и сознание, что они так и остались неосуществленными, не слишком веселили Гривса, ведущего авизовский «плимут» по Гонолулу. Он вдруг почувствовал тяжесть рук, тяжесть лица, уже начинавшего дрябнуть, свинцовую тяжесть в мыслях и подумал, что хотя он и сделал отчаянный побег из внешне удачной, а на самом деле неудавшейся жизни, этот побег запоздал .

Гриве снял номер в «Хилтоне», содрал с себя одежду, бухнулся в постель и заснул под равномерный шум «эр-кондишена» .

«На кой черт я приехал сюда? — была первая мысль, с которой он проснулся. — Да, я приехал взглянуть на Пирл-Харбор. Но что толку смотреть на кладбище собственной юности?»

И все же он должен был увидеть Пирл-Харбор .

Гриве спустился вниз, неприветливо покосившись на мистера Хилтона, розовощеко сиявшего из позолоченной рамы в холле .

Публика, сновавшая в холле, была в основном пожилая: дохлые леди с искусственными цветами на шляпках, в драгоценных колье, тщетно прикрывавших морщинистые шеи, и такие же апоплексические джентльмены в шортах, обнажавших волосатые икры с солевыми отложениями. У всех были напряженные улыбки, похожие на рекламу зубной пасты (судя по зубам, весьма низкого качества). Они из кожи лезли, чтобы показать друг другу, как они счастливы тем, что отдыхают на Гаваях, хотя им, наверно, было разрешено есть лишь протертые супы и находиться на пляже лишь полчаса, да и то под тентами .

«Не посмеивайся, — сказал себе Гриве. — Еще немного, и ты тоже будешь таким» .

Гриве зашел в магазинчик, находившийся в холле, чтобы купить бритвенные принадлежности, кое-какие мелочи и рубашку. Он выбрал себе точно такую же рубашку, какую носил когда-то во время увольнительных, — расписанную пагодами и пальмами .

Когда, побрившись и переодевшись, Гриве подъехал на «плимуте» к стоянке катера, перевозившего посетителей к памятнику жертвам Пирл-Харбора, он увидел японца .

— Ну как, вы уже произнесли свою речь? — спросил Гриве .

— Еще нет, — сказал японец. — Торжественное собрание будет сегодня вечером. Я приглашаю вас, если, конечно, вам интересно .

«Как бы не так!» — подумал Гриве, ненавидевший все на свете торжественные собрания .

Катер двинулся, чуть подпрыгивая на волнах .

Морячок в ослепительно белой шапочке, похожей на кремовую блямбу, и в брюках клеш, выутюженных, наверно, под матрасом, как это делал Гриве во время службы, предупредил пассажиров, что фотографировать запрещается. Это вызвало недовольство среди некоторых туристов: им так хотелось сняться на фоне знаменитой бухты, чтобы потом показывать карточки знакомым!

— Ну как, узнаете? — спросил Гриве японца, окидывая взглядом бухту .

— Нет, с самолета все было по-другому. Тогда я видел только военнв1е объекты. А сейчас я вижу лица людей, чаек, волны, пальмы .

Гриве не узнавал бухты. В ней не было «Аризоны», а без «Аризоны» все выглядело по-другому .

Катер мягко стукнулся о старые автомобильные покрышки, и пассажиры стали выходить, сразу попадая в беломраморные стены небольшого музея, стоящего над водой .

Местный гид — еще свеженький старичок с сетью красных прожилок на лице, создававших впечатление румянца, — одернул морской китель, горделиво задрал подбородок со следами порезов от тупой бритвы и поднял руку, призывая к тишине, чтобы все осознали значительность момента .

— Леди и джентльмены, вы находитесь на том историческом месте, где… — начал он с равнодушной патетикой, как будто включил внутри себя заигранную пластинку .

Гриве отделился от толпы и стал рассматривать фотографии, висевшие на стенах. Он увидел пылающую «Аризону», пикирующие японские бомбардировщики, но это была история лишь в общих чертах. На фотографиях не было ни библий, медленно падающих из распоротой картонной коробки, ни руки с наколкой «Джим любит Нэнси», обнимающей сержанта, у которого вывалилось зеркальце из нагрудного кармана, ни священника с черным от копоти лицом, беззвучно шевелящего губами. Детали исчезли, хотя, может быть, детали и есть история. Гриве пошел дальше и, встав на открытом мраморном помосте, увидел торчащие из воды части затопленной «Аризоны», покрытые зеленоватой плесенью. Музей находился непосредственно над лежащим на дне уже двадцать пять лет линкором .

— Пусть вздрогнет сердце каждого из вас, леди и джентльмены… — вторгся в сознание Гривса свистящий фальцет гида. — Под вами, внутри «Аризоны», до сих пор находится более тысячи американских моряков, геройски погибших, защищая человечество .

Родной корабль стал для них вечной обителью… И Гривсу стало страшно, как будто это он сам, еще молодой и на что-то надеющийся, лежал там, внутри «Аризоны», а здесь, на мраморном помосте, стоял не он, а какой-то совершенно чужой ему человек .

Гриве подошел к стене, у которой мерцали венки с такими же искусственными цветами, как на шляпках у пожилых леди в «Хилтоне», и стал читать фамилии, врезанные в мрамор .

Многих из них он знал лично и даже рисовал .

Вон тот был из Чикаго, поляк по происхождению, и забавно исполнял разные веселые мелодии на гребенке, обернутой папиросной бумагой .

Вон тот был из Алабамы, толстый добродушный негр с незакрывающимся, как у Щелкунчика, ртом, из которого, выставленные вперед, торчали великолепные белые зубы .

Про него шутили, что он гонится за собственными зубами .

А это Билл Люерс, который одолжил Гривсу в ту памятную ночь двадцать долларов, и долг теперь навсегда остался за Гривсом. «Смотри, не опоздай, старина… — сказал Билл Гривсу, оставляя его с той девушкой, и поощрительно подмигнул. — Впрочем, если ты не опоздаешь, я перестану тебя уважать…» — И, грохочуще захохотав, Билл пошел по улице в обнимку со своей девчонкой, шикарно подметая асфальт клешами и не зная, что уходит от Гривса навсегда .

У стены с именами погибших Гриве увидел долговязого русского. Русский был серьезен, даже выглядел старше, и его глаза не были такими самоуверенными, как в самолете .

— Я надеюсь, что Пирл-Харбор не повторится, — тихо сказал русский, узнав Гривса .

— А, все повторяется!.. — махнул рукой Гриве .

Когда посетители снова сели в катер, японец, слышавший обмен фразами с русским, сказал Гривсу:

— Теория повторяемости — ложная теория. Как говорили древние, нельзя войти в одну и ту же воду дважды .

— Основной состав воды — это НгО, как и основной состав человеческой психологии — это стараться сильнее, — сказал Гриве. — Сколько было прекрасных идей, и все они разбивались о психологию. В ней изменяются только примеси, но не НгО .

— Напрасно вы так думаете, — возразил японец. — Например, многие методы угнетения, которые когда-то считались сами собой разумеющимися, сейчас кажутся нам позорными .

— Угнетение просто переоделось в более современный костюм и научилось приятно улыбаться, — сказал Гриве. ' — Согласен, но все-таки его руки не так свободны, как прежде… — настаивал японец. — А насчет возможности новой мировой войны… что же, я думаю, что прошедшая война нас кое-чему все-таки научила. Мы, может быть, как никогда, почувствовали себя человечеством, а не отдельными нациями. Этому, как ни странно, способствует само существование нового страшного оружия. Это оружие мешает какой-либо нации обманчиво почувствовать себя самой великой .

— Предпочитаю быть пессимистом и обмануться, чем обмануться, будучи оптимистом, — сказал Гриве, глядя, как очкастая лохматая девчонка в джинсах прикрепляла к рубашке русского жетон с надписью «Делайте любовь, не делайте войну» .

— Надеюсь, вы ничего не имеете против этого девиза? — спросил Гривса русский, у которого в глазах снова появилась некоторая самоуверенность .

— Нет, — сказал Гриве. — Правда, делать любовь — это не спасение от войны. У меня есть кое-какой опыт .

— Ага… — сказал русский, сделав вид, что понял некий тайный смысл, содержавшийся в фразе Гривса .

— Я могу вам предложить свой «плимут», — сказал Гриве японцу, когда они сошли с катера .

— Вы знаете, я арендовал «мерседес», — развел руками японец .

— В какой компании? — осведомился Гриве .

— У «Херца». Это ведь, кажется, лучшая компания?

— А я у «Авиз», — сказал Гриве и процитировал рекламу: — Мы, конечно, номер два, но мы стараемся сильнее… — У меня есть предложение, — сказал японец. — Мне рассказывали, что здесь есть какое-то сногсшибательное представление с дрессированными дельфинами. Может быть, мы поедем посмотреть, а после пообедаем вместе?

— Идет, — сказал Гриве. — Значит, мы поедем на машинах конкурирующих компаний?

— Значит, так… — улыбнулся японец .

Гриве сел в «плимут», японец — в «мерседес», и дни покатили рядом по шоссе .

Машины были открытые, и им было удобно переговариваться .

— Что-то ваш «мерседес» тащится, как старая кляча… — сказал Гриве, обгоняя японца на полкорпуса .

— Я просто придерживал поводья моего арабского скакуна из уважения к дряхлым костям вашего ослика, сэр, — показал зубы японец, а вслед за ними — багажник «мерседеса» .

— Мы, конечно, номер два, но… — усмехнулся Гриве, нажимая на газ и снова обходя японца .

— Наши конкуренты сами признают, что они номер два. Что же, мы с этим согласны… — смеясь, процитировал японец рекламу фирмы «Херц» и вырвался вперед .

— Но мы стараемся сильнее! — крикнул Гриве и вогнал педаль газа до упора .

В этот момент со строительства, мимо которого они проезжали, неожиданно вылез гигантский «додж» с прицепом, груженным стальными балками, и перегородил шоссе .

Гриве отчаянно нажал на тормоз, чувствуя, как лобовое стекло «плимута»

неотвратимо летит прямо на торчащие, как бивни, стальные балки .

Рядом пронзительно завизжали тормоза «мерседеса» .

Машины остановились. Стальные балки почти касались лобового стекла «плимута», а радиатор «мерседеса» был всего в нескольких дюймах от слоновьей морды «доджа» .

Гриве и японец перевели дух .

— Еще немного, и мы оказались бы новыми жертвами Пирл-Харбора, — сказал Гриве .

— Вы были правы, — сказал японец. — Не надо стараться сильнее. Мы оба дураки .

Молоденький шофер «доджа», видимо, опасаясь, как бы они не стали обвинять его, начал обвинять их, размахивая руками .

— Не надо, мальчик, — сказал Гриве. — Ты разве не слышал, что дядя сказал? «Не надо стараться сильнее» .

Херцевский «мерседес» и ав-изовский «плимут», уже больше не соревнуясь, мирно докатили до места представления .

Гриве и японец сели на деревянной трибуне, заполненной детьми, с нетерпением таращившими глаза на бассейн с морской водой, где должны были появиться волшебные дельфины .

На трамплин для прыжков вышла девица в купальном костюме, волоча за собой микрофон на шнуре. Следом вышел узкобедрый молодой канак в плавках и поставил у ее напедикюренных ног с серебряными ногтями эмалированный тазик с рыбой .

— Гавайский институт ихтиологии показывает уникальное представление: «Дельфин — друг человека», — объявила девица. — Первым номером программы будет наша общая любимица — Ширли!

Канак поднял решетку, отделявшую бассейн от дельфиньей артистической, и оттуда появилась Ширли. Шумно отфыркиваясь, она хлестала хвостом по воде .

— Голос, Ширли! — приказала девица в микрофон. Ширли высунула морду из воды и страдальчески запищала .

Дети зааплодировали .

— Хорошая девочка. Она слушается старших, — сказала девица и наградила Ширли рыбой. — А теперь, Ширли, покажи, как ты красиво прыгаешь!

Обтекаемое, как ракета, тело Ширли вылетело из воды и проскользнуло сквозь обруч, подставленный девицей .

— Хорошая девочка, — сказала девица. — Она прыгает так высоко, потому что вовремя ест. А теперь, Ширли, покажи, как ты крутишь хула-хуп .

Девица бросила в воду обруч, и Ширли, просунувшись в обруч мордой, стала крутить его .

— Хорошая девочка, — сказала девица. — Ширли хочет, чтобы у нее была прекрасная фигура, как у настоящей американки. А для этого нужно заниматься гимнастикой .

— Мне всегда бывает не по себе, когда я вижу дрессированных животных, — сказал Гриве японцу. — Жила бы эта Ширли в океане и наслаждалась бы жизнью. А тут крути хула-хуп. Мы, люди, тоже, впрочем, дрессированные животные. Нам тоже приходится выделывать разные штуки, чтобы заполучить рыбу. Но истинное счастье, когда тобой никто не управляет .

— У вас мания аналогий, — сказал японец .

Канак надел ласты, акваланг, нырнул в воду и неподвижно лег на дне, имитируя утопленника .

— Помоги человеку, Ширли, — приказала девица .

Ширли устремилась к канаку, зацепила его зубами за пояс и вытащила на поверхность воды .

— Хорошая девочка, — сказала девица. — Она всегда приходит на помощь в беде, потому что слушает воскресные проповеди. 1 — А знаете, дельфины будут прекрасными подводными камикадзэ, — сказал Гриве японцу. — Небольшая мина достаточной взрывной силы, привязанная к брюху, и они пс приказу пойдут на любое военное судно. Все достижения науки в конце концов используются для войны .

— Вы ужасный человек, — сказал японец. — Вы совершенно не умеете наслаждаться жизнью. Вас все время разъедают мысли о войне. Будьте проще. Видите, как радуются дети?

Радуйтесь и вы… «Я мог бы посоветовать это и сам себе… — подумал японец. — Я тоже разучился радоваться» .

Японец вспомнил одно древнее стихотворение и с грустной улыбкой процитировал его по-английски:

–  –  –

— По-английски это, наверно, не так красиво звучит, как по-японски… — смущенно сказал японец. — Извините меня за перевод .

— Нет, и по-английски это здорово, — сказал Гриве. — Ну-ка, прочитайте еще раз .

Японец повторил:

–  –  –

— Поздно, — сказал Гриве .

«Поздно для всех», — подумал японец, но не сказал этого вслух .

Когда они возвращались, разыскивая ресторан, где бы можно было прилично пообедать, Гриве обратился к японцу из своего «плимута»:

— Взгляните направо. Какой чудесный дельфин!

Японец увидел стоявшую в центре площади среди ярких тропических цветов рэкету, уткнувшуюся острой мордой в небо .

— Вы занимаетесь самоистязанием, — покачал головой японец. — Надо бороться, а не растравлять себе душу .

— Борьба — это уже не свобода, — сказал Гриве. — Кроме того, можно впутаться в такую борьбу за мир, которая на самом деле будет борьбой за войну. Взгляните повнимательней на ракету .

Японец взглянул еще раз и увидел, что на белом боку ракеты была надпись: «Мы боремся за мир» .

— Да, мы боремся за мир и будем бороться за него до конца, пока в мире камня на камне не останется, — ядовито привел Гриве известную шутку и тряхнул головой. — Нет, я предпочитаю свободу .

Они уселись в открытом ресторане под пальмами, рядом с журчащим искусственным водопадом .

— Что-нибудь отварное, — сказал японец официанту. — Пить я буду только содовую .

— Устриц, — сказал Гриве. — И бутылку «Клико». А где же ваше сакэ?

— Оно здесь, — улыбнулся японец, похлопав по уже известному саквояжу. — Опять придется пить украдкой. У вас в ресторанах жесткие правила .

Официант принес бутылку «Клико» с ржавой этикеткой. Когда он открыл бутылку, из горлышка не раздалось даже легкого шипения .

— Без всякого признака моих любимых пузырьков, — сказал Гриве, посмотрев бокал на свет. — Сдается, что под видом шампанского мне предложили доброкачественный уксус .

Гриве пригубил и убедился, что это так. Официант в панике помчался за другой бутылкой .

— В Америке почти не пьют шампанского, — сказал Гриве. — Я стараюсь привить отечеству культуру выпивки, «о безрезультатно… Официант принес вторую бутылку с еще более ржавой этикеткой .

Пересохшая пробка сразу сломалась. Официант, потея от натуги, вытащил остатки пробки штопором, изображавшим писающего мальчика. Но и это шампанское отдавало уксусом .

В ресторане произошел небольшой переполох .

— Пардон, месье… — подошел сконфуженный метрдотель-француз. — Транспортировка по воде… Тяжелые климатические условия .

— Ладно, давайте водку, — сказал Гриве с безнадежностью в голосе. — Только не рюмку, а сразу бутылку .

Потрясенный заказом, метрдотель раскрыл рот:

— Пардон, месье — русский?

— Месье — пьяница, — ответил Гриве .

— А не слишком ли вы много пьете? — осторожно спросил японец, когда Гриве залпом хлопнул фужер водки .

— Один человек мне когда-то сказал, что можно верить лишь этому, — и Гриве постучал по бутылке. — Его звали Джим. Но это долго рассказывать .

— Вам нужно вступить в организацию борцов за мир. Я имею в виду, конечно, честную организацию, — сказал японец, наливая под столом сакэ в бокал. — Тогда у вас появится цель в жизни и вы не будете столько пить .

— Что такое честная организация? — спросил Гриве. — Уже в самом понятии «организация» есть что-то нечестное. Нет, я патологически боюсь любых организаций. В любой из них — правой или левой — свои вожди, свои бюрократы, свои подхалимы, своя дисциплина. А я устал подчиняться командам. Мне бы вон туда!

И Гриве показал на маленькую хижину из бамбука, возвышавшуюся на сваях над искусственным водопадом .

— Что это? — спросил японец .

— Это своего рода местная достопримечательность — ресторан для двоих. Только он и она, и больше никого и ничего. Сидят там, наверно, сейчас двое голубков, воркуют, а на все остальное им наплевать. Завидую, — и Гриве снова приложился к водке .

В это время к ресторану для двоих подошло несколько молодых американских летчиков, изрядно подвыпивших, судя по некоторой некоординированное™ их движений .

— Сэм! — закричал один из них. — Ты что, заснул? Дверь хижины приоткрылась, и из нее показался Сэм — симпатичный веснушчатый летчик, совсем еще мальчик, измазанный губной помадой и с потусторонними глазами .

— Мы улетаем в Сайгон через час. Ты что, забыл? — напомнил ему товарищ .

— Сотри живопись с морды! — с хохотом добавил другой .

Глаза Сэма возвратились в реальный мир .

— О'кэй! — сделал успокаивающее движение рукой Сэм и скрылся в хижине .

Его товарищи, держась за животы, покатывались со смеху .

— Ну и Сэм! Ну и уморил! У него даже на ушах помада!

Вскоре Сэм появился снова — уже без помады на ушах, причесавшийся и подтянувшийся. С подчеркнутой вежливостью он вывел из хижины девчонку с седыми волосами и в несколько помятом платьице выше колен .

Девчонка на ходу записывала свой телефон помадой на бумажке. Летчики с ироническим почтением козырнули ей .

— Позвони, если обратно полетишь через Гонолулу, — сказала девчонка .

Видно было, что Сэм ей нравится и с ним жалко расставаться.

Сэм что-то хотел ей сказать, но ничего не смог выдавить из себя и с натянутой бодростью пробормотал, засовывая листок с записанным номером телефона в карман:

— Война .

Товарищи подхватили его и втолкнули в ожидавший у ворот «виллис», весело помахав девчонке .

— Вот вам и ресторан для двоих, — резюмировал японец. — От жизни никуда не убежишь. Если мы прячемся, она поддевает нас и выволакивает вилкой, как вы устриц из раковин. Разве существует свобода от жизни?

Крыть было нечем .

Но вступать в организацию борцов за мир тоже не хотелось .

Японец уехал произносить речь на торжественном собрании, а Гриве пошел бродить пешком по Гонолулу .

Он размышлял о том, что в бегстве от жизни — пусть даже временном, — может быть, и есть единственное счастье. Конечно, потом наступает отрезвление, но испытанного уже никто и ничто не отнимет. Та гаваянка когда-то обманула его, видимо, не поверив ему (мало ли кто, выпив, начинает сентиментальничать!). Но главное было не в том, что она его обманула. Все равно никто у него никогда не отнимет то, как они рядом лежали на сонно покачивающейся воде, как звездное небо наклонялось над ними, как где-то вдали медленно плыл, словно хрустальный башмачок, крошечный светящийся пароход и как он, Гриве, целовал ее твердые соленые груди .

«Все-таки хорошо, что я вернулся сюда!» — впервые подумал Гриве .

Уже смеркалось, и улицы обросли огнями, а Гриве все бродил и бродил по Гонолулу, заходя то в один бар, то в другой, и всюду пил водку, уже не надеясь найти в Америке нормальное шампанское .

Сколько он выпил, Гриве уже не помнил .

В нем сместились прошлое и настоящее, и когда его взгляд падал на собственную рубашку, расписанную пагодами и пальмами, ему казалось, что он все тот же матросик с «Аризоны», получивший короткую увольнительную. «Как глупо, что ребята с «Аризоны»

отняли у меня сегодня альбом и карандаш!» — думал Гриве, видя измученное лицо неграчистильщика, упершего, словно роденовский «Мыслитель», подбородок в сапожную щетку, или радостные лица голопузых детишек, которые, зажмурившись, сосали по очереди яркоалый леденец на палочке .

Вдруг Гриве увидел, что рядом с босыми лимонными ногами детишек прямо на асфальте сидел рыжий О'Келли и делал для них бумажного змея из газеты, в которой была напечатана речь японца на торжественном собрании по поводу годовщины Пирл-Харбора .

Глухой бармен с искаженным лицом пытался высвободить проводок от старомодного слухового аппарата, запутавшийся вокруг ракеты, стоявшей среди тропических цветов. На ракете была надпись: «Делайте войну, не делайте любовь». Ракета запищала дельфиньим голоском, и представительница компании «Авиз» с позолоченными шариками бросила ей из эмалированного тазика вместо рыбы серебристую от холода бутылку французского шампанского. Ракета взмыла в небо, а на ней верхом сидел голый до пояса человек в офицерской фуражке с клочьями крема на трясущихся щеках .

— Что случилось? — подъезжая на «додже», закричал бармену Берт из херцевского оффиса с туристским эбеновым перстнем — крошечной копией деревянных идолов — на руке .

— Напишите на бумажке! — сказал бармен. — Я ничего не слышу .

Прижавшись к стене с именами погибших при Пирл-Харборе, стоял долговязый русский, но уже не в замшевых башмаках, а в кирзовых разбитых сапогах, обмотанных медной проволокой. Отец Гривса обеими руками запихивал русскому в рот консервную банку. Человек в тирольской шляпе, на котором была сержантская гимнастерка с высовывавшимся из нагрудного кармана зеркальцем, помогал отцу Гривса, вдалбливая консервную банку прикладом в глотку русскому .

Парнишка-художник с фабрики тканей делал последние мазки на картине «Человечество», вписывая туда лицо старшины, похожего на техасского фермера. Сходство увеличивалось сейчас еще тем, что на старшине была техасская шляпа.

Старшина вышел из холста, однако продолжая оставаться на нем, и сказал, удивленно оглядев картину:

— Ишь ты… Американец, а рисует .

К картине подбежали молодые подвыпившие летчики, спешившие в Сайгон, с малярными кистями, ведрами и стали замазывать картину известью .

Девчонка Сэма, еле держа огромную, как отбойный молоток, помаду, стала выводить ею поверх бывшей картины номер своего телефона .

Священник с черным от копоти лицом пикировал на «Аризону» в японском бомбардировщике, а японец выполз из воды со своим саквояжем, достал из него вместо сакэ библию и стал читать, беззвучно шевеля губами. Гриве перегнулся через плечо японца и увидел, что на страницах библии было крупными буквами выведено: «Мы стараемся сильнее… Мы стараемся сильнее…» — и ничего больше .

Рядом другой Гриве лежал мертвый с наколкой «Джим любит Нэнси» на руке, обнимающей сержанта, а его худенькая мать в бигуди, накрученных на жидкие седые волосы, равномерно делала приседания с гантелями в руках .

Гривсу стало страшно .

Гриве встряхнул головой, стараясь избавиться от лезущей чертовщины, и увидел, что находится перед знакомым ему полинезийским баром, совершенно неизменившимся .

Из бара вышел рослый моряк, обнимая девчонку и шикарно подметая асфальт клешами .

— Билл! — закричал Гриве, бросаясь к нему .

— Вы, кажется, перехватили, сэр! — добродушно сказал моряк .

Гриве зашел в бар, охваченный каким-то странным предчувствием .

Деревянные идолы со скрещенными на груди руками равнодушно взглянули на него, не узнавая .

У стойки бара Гриве увидел на металлическом полукружье маленькую ногу с серебряной цепочкой. Правда, не было родинки, но на лице шевелились и вздрагивали такие же огромные глаза. В черных волосах так же пронзительно белел тропический цветок .

— Здравствуй… — подошел Гриве к девушке. — Ты ждала меня?

— Да, сэр, — ответила она .

— Ты совершенно не изменилась, — сказал Гриве. — А ведь прошло двадцать пять лет. Только куда ты спрятала свою родинку?

Девушка привыкла ко всему и ничему не удивлялась .

— Ты спрятала ее до моего возвращения? — ласково улыбнулся Гриве. — А потом ты достанешь ее и положишь на прежнее место. Хорошо?

— Да, сэр .

— Пойдем отсюда, — сказал Гриве, беря ее за руку. — Тот пароход все еще ждет нас .

Хорошо?

— Да, сэр, — покорно ответила девушка .

— Сними, пожалуйста, туфли, — сказал Гриве, когда они пришли на пустынный ночной пляж. — Я хочу, чтобы все было, как тогда .

— Может быть, мы лучше пойдем в отель, сэр? Здесь бывает полиция, — сказала девушка .

— Нет, нет! Здесь лучше. Разве ты не помнишь? — счастливо улыбаясь, сказал Гриве .

— Почему же ты не снимаешь туфли?

Девушка сняла туфли, и серебряная цепочка на щиколотке то ныряла в песок, то выныривала из него, поблескивая в лунном свете. Рядом вздыхал и ворочался океан, пересыпанный звездами. Вдали медленно плыл, словно хрустальный башмачок, крошечный светящийся пароход .

Они легли на песок около сваленных в кучу облупленных серф-бордов — досок для балансирования на воде .

— Когда мы были здесь первый раз, еще не придумали серф-бордов, — сказал Гриве .

«Черт его знает, может быть, я действительно с ним когда-то здесь была, — подумала девушка. — Но мне кажется, что серф-борды были всегда» .

Однако она ответила:

— ; Да, сэр, тогда еще не было серф-бордов. — Исходя из своего опыта, она знала, что мужчинам лучше всего поддакивать. Особенно пьяным .

— Ты любишь меня? — спросил Гриве .

— Да, — ответила она .

Белая полоска зубов внутри ее чуть вывороченных губ медленно растворилась навстречу ему, и все вокруг исчезло, кроме теплой глубины ее рта и огромных глаз, казалось, растекшихся по всему %е лицу .

Потом Гриве держал ее руку в своей и невнятно говорил:

— Я тебя любил всю жизнь, понимаешь? Я простил, что ты обманула меня: ведь у тебя были мать и сестры, и их надо было кормить. Но сейчас ты возьмешь у меня денег, чтобы тебе не надо было обманывать меня снова. — Гриве вытащил толстую пачку долларов и стал запихивать ей в сумочку дрожавшими руками .

Девушка испугалась. Она никогда не видела столько денег .

«Черт его знает, что за этим кроется! — мелькнуло в ее голове — Мэри однажды накололась на фальшивомонетчика. А может быть, он из полиции?»

— Нет, нет, сэр… Мне не надо денег! — торопливо сказала она, вставая .

— Возьми, — просил Гриве .

— Нет, нет! — мотала она головой, пятясь .

— Но ты не уйдешь от меня? — хватал Гриве ее за руки .

— Я должна идти, сэр, — пыталась высвободиться девушка .

— Я провожу тебя, — не отставал Гриве .

— Не надо, сэр, — отстраняла его девушка, продолжая пятиться .

— Я тебя увижу завтра? Хочешь в восемь часов здесь, на пляже? И ты принесешь с собой родинку? Хорошо?

— Да, сэр… — сказала она, чтобы хоть как-нибудь отделаться от этого странного человека .

— А потом мы с тобой уедем, обязательно уедем. Куда-нибудь. Я разведусь и женюсь на тебе. Я хочу тебя рисовать. Быть может, я не совсем разучился. Мы не станем с тобой расставаться всю жизнь. Конечно, я постарел за эти двадцать пять лет, а ты осталась такой же, как и была, и тебе будет трудно со мной, но ты только люби меня, и я тоже тогда снова буду молодым… — задыхаясь, бессвязно бормотал Гриве .

Девушка вырвалась и убежала вверх по той же самой каменной лестнице. Гриве остался один .

Но внезапно из-под серф-бордов вылез Джим с бутылкой в руке и, постучав желтым обломанным ногтем по стеклу, мрачно сказал:

— Никому нельзя верить. Только бутылке… — Неужели никому? — медленно спросил Гриве. По лунной серебряной дорожке, скача на волнах, скользил серф-борд. На нем, балансируя, стоял официант-китаец с морщинистым, как печеное яблоко, лицом, держа в руках поднос с маленькой ракетой, направленной в звездное небо .

— Лучше не стоит, сэр… — ласково покачал головой китаец .

В полосатом шезлонге сидела старуха гаваянка и сосала большую шкиперскую трубку, прихлебывая французское шампанское .

— Верить? — раздалось из черного провала ее рта .

— Верить?0 — И драгоценное колье, точно такое же, как на почтенных леди из «Хилтона», затряслось от хихиканья над лохмотьями .

Гриве бросился за девушкой, но ее и след простыл .

Гриве шел по улицам, как лунатик, не замечая прохожих и машин. Он знал, куда ему надо было идти .

Крадучись, Гриве подошел к полинезийскому бару .

Нет, на этот раз он не вошел через парадную дверь. Гриве перепрыгнул через невысокую чугунную изгородь и оказался в саду, таинственно мерцавшем от лампочек, подсвечивавших листву снизу. Гриве подошел к распахнутому в сад окну бара и, медленномедленно выдвигая голову из-за ветвей магнолии, заглянул в окно .

Вдали, за безучастным профилем деревянного идола, Гриве увидел серебряную цепочку на маленькой ноге. Девушка сидела за стойкой, и чья-то рука хозяйски гладила ее по спине .

И тогда Гриве засмеялся .

Он шел по улицам и продолжал смеяться, и люди отшатывались от него… …«Мы стараемся сильнее» — было кокетливо написано на эмалированном жетоне, приколотом к лацкану представительницы компании «Авиз», которой Гриве сдавал ключ от машины в аэропорту Гонолулу .

В своей изящной красной униформе девушка был? похожа на тоненькую струйку томатного сока. С ее мандаринно-просвечивающих мочек свешивались на длинных нитках два хрустальных шарика, наполненных светящимся газом .

Девушка старалась. Ее соперница из Сан-Франциско была побеждена .

— Вы пробыли здесь только два дня. Это — преступление, сэр… — обаятельно укоряла Гривса девушка .

— Бизнес… — усмехнувшись, пожал плечами Гриве. — Большой бизнес .

У Гривса отчаянно болела голова, и он озирался по залу в поисках бара .

Напротив Гриве увидел японца, сдававшего ключ от «мерседеса» в оффис конкурирующей компании «Херц» .

«Японец заблуждается… — подумал Гриве. — Человеческая психология остается такой же. И пока она остается такой же, все может повториться. И Пирл-Харбор тоже» .

— Ну как, вы произнесли вашу речь? — спросил Гриве, подходя к японцу .

— Произнес, — вздохнул японец. — Была довольно пошлая обстановка. Дамы пришли демонстрировать туалеты, мужчины — патриотизм. Мне показалось, что все забыли, чем был на самом деле Пирл-Харбор. Знаете, по совести говоря, мне иногда кажется, что я зря занимаюсь всеми этими поездками и выступлениями. Но надо что-то делать .

Да, надо было что-то делать, но, что и как, Гриве не знал. И все-таки жить стоило хотя бы для того, чтобы давать по морде таким, как тот, в тирольской шляпе .

— У вас есть еще сакэ? — спросил Гриве японца. Японец встряхнул свой неразлучный саквояж .

— Кажется, еще что-то осталось… — грустно улыбнулся он .

Нет, теперь Гриве не спутал бы его ни с каким другим японцем. Так грустно улыбался только он .

«Все-таки зря мы бросили на них бомбу в Хиросиме», — подумал Гриве и вспомнил вслух:

–  –  –

— Закурим? — спросил Гриве и щелкнул зажигалкой, купленной в «Хилтоне» .

Протягивая ровный язычок газового пламени к сигарете японца, Гриве вдруг заметил, что на зажигалке было выгравировано: «Помни Пирл-Харбор!» .

— У меня тоже есть такая зажигалка, — сказал японец .

Пирл-Харбор — Москва. 1966 — 1967 гг .

ФИЛЬМ «СИБИРЬЮ ПЛЕНЕННЫЕ» ВЫХОДИТ НА СОВЕТСКИЕ ЭКРАНЫ

В № 3 журнала «Юность» за этот год была помещена статья чешского журналиста Иржи Плахетка о новом советском документальном кинофильме «Сибирью плененные», созданном режиссером-оператором Иваном Галиным. Редакция «Юности» просмотрела фильм и поставила вопрос о том, чтобы эта замечательная картина, сделанная для заграницы, была выпущена и на советские экраны .

Заместитель председателя Комитета по делам кинематографии при Совете Министров СССР тов. В. Е.

Баскаков принял корреспондента «Юности» и сообщил ему по поводу этого фильма следующее:

— Фильм «Сибирью плененные» совершенно правильно был оценен в журнале «Юность» как одно из интереснейших произведений советской документальной кинематографии. Комитетом приняты меры к тому, чтобы как можно скорее выпустить копии этого фильма с русскими текстами. Сейчас работа по копированию заканчивается, и скоро советский зритель увидит этот фильм на советских экранах .

К 75-летию со дня рождения К. Г. Паустовского

Константину Георгиевичу Паустовскому исполняется семьдесят пять лет. Свыше полувека его редкий писательский талант служит людям верно и беззаветно .

Паустовский — истинный мастер. Его часто называют поэтом в прозе, и это верно, если иметь в виду проникновенный лиризм, красоту и музыкальность стиля, пронизывающие его книги. Но самое дорогое для нас, читателей Паустовского, та гражданская и нравственная позиция, которая одухотворяет все произведения писателя, его неумолчный призыв к людям быть добрее, лучше, честнее, ибо без этого невозможно ни подлинное понимание, ни коммунистическое преобразование нашего мира .

Произведения Паустовского с юности входят в нашу жизнь. Кто не увлекался его ранними романтичесними книгами, пронизанными жаждой ветра и странствий. Кто не перечитывал «Кара-Бугаз», повесть, которая блестяще подтверждает, что и чисто производственный материал (освоение пустыни и строительство комбината) под пером талантливого писателя может превратиться в художественное произведение большой силы .

Кто не помнит «Колхиды», «Повести о лесах», автобиографических книг Паустовского, кто не зачитывался его тонкими, прозрачными рассказами о любви, о разлуках, о русской природе, о встречах с неумирающим искусством — о нас с вами… Паустовский учит нас любить Родину, землю, по которой мы ходим; его талант патриотичен в самом подлинном значении этого слова .

«Я пишу, превращаясь в книги, я даю себя всем» — в этих словах весь Паустовский с его необыкновенной душевной щедростью, с его бескорыстным стремлением поделиться с нами всем тем, к чему прикоснулась истина и красота .

В автобиографической книге «Начало неведомого века» герой так размышляет о жизни, о своем призвании:

«В который раз я представил себе свою жизнь… Может быть, будущее отберет из этой жизни, из множества пережитого все, что освещено и согрето подлинной человечностью и поэзией, и поможет мне соединить эти отрывочные звенья моей жизни в цельный рассказ. Кто знает, может быть, этот рассказ будет нужен людям, а не только мне самому…»

Мечта молодого Паустовского сбылась. Его книгам, согретым поэзией и человечностью, суждена долгая жизнь, потому что, пока существуют человечность и поэзия, они всегда будут нужны людям. И особенно юным читателям, только вступившим на тот сложный, тернистый путь, который Флобер назвал когда-то «воспитанием чувств» .

Сегодня мы публикуем статью писателя Бориса Балтера, раскрывающую еще одну важную грань писательского и человеческого таланта Константина Паустовского. Речь пойдет о Паустовском-педагоге, воспитавшем немало прозаиков, имена которых хорошо известны нашим читателям .

«Юность» поздравляет Константина Георгиевича с семидесятипятилетием, желает ему доброго здоровья и новых творческих свершений!

–  –  –

Многих из тех, о ком говорил Бабель («В Одессе каждый юноша»…), сегодня нет .

Нет и самого Бабеля. Время не щадило «и таланты, ни жизни. Константину Георгиевичу повезло: время сохранило его. Но годы не прибавляют «и сил, ни здоровья .

В такой статье принято славословить юбиляра, перечислять в превосходных тонах все, что он сделал. А в это время писатель думает о том, чего еще не успел сделать, и не знает, успеет ли. Поэтому в торжественности юбилейных дат всегда присутствует привкус горечи, который пытаются приглушить хрустальным перезвоном бокалов. Я не могу и не хочу этого делать. Виноват в этом не я, а вы, дорогой Константин Георгиевич. Вы никогда не терпели фальши. Правда всегда горьковата. Я благодарен вам за то, что люблю этот привкус .

Кто-то из участников вашего творческого семинара, не помню кто, читал главу из своей повести .

В ту пору перед советскими литераторами стояла задача: создать яркий образ партийного работника, наделенного деловыми качествами и подлинной человечностью. В прочитанной главе был эпизод. После трудного дня, проведенного в разъездах по району, секретарь райкома возвращается домой. Дома его ждут люди. Им необходимо решить чрезвычайно важные вопросы. Не снимая дождевика, он проходит в комнату сына .

Ожидающие с почтительным умилением смотрят, как через некоторое время секретарь, пятясь спиной, выходит из комнаты на цыпочках, приложив палец к губам, идет к письменному столу… Почти все выступавшие говорили об этом эпизоде. Большинство отозвалось о нем как об авторской находке. С нетерпеливым интересом мы ждали, что скажет Паустовский. Он, как обычно, слушал, прикрывая глаза рукой, и время от времени что-то коротко записывал, низко приблизив лицо к листу бумаги .

— Вы никогда не пили подслащенную воду? — спросил он. И так как мы молчали, продолжал: — Ее противно пить. Чем больше вас мучит жажда, тем противнее пить подслащенную воду. Любовь к своему ребенку — совершенно естественное чувство человека. Если писатель нарочито подчеркивает, что это чувство — исключительное достоинство его героя, он тем самым обращает наше внимание на бесчеловечность окружающих. Вы это хотели сказать?

Вопрос был обращен к автору, и поэтому мы молчали. Но молчал и автор. Он, конечно, хотел сказать не это и был не только растерян, но и испуган. Мы тоже были растеряны и думали о многих книгах, которые в то время признавались эталонами художественной прозы .

Оглушающая быстротечность времени. То, что двадцать лет назад воспринималось порой как ошеломляющее открытие, — сегодня тривиальная истина, известная каждому литературному новичку .

В то время много шума было поднято вокруг одной книги. Шум был хвалебным. Мы спросили, что думает о книге Константин Георгиевич .

— Я отношусь недоверчиво к писателям, которые восторженно изумляются каждому построенному заводу, новой доменной печи или электростанции. Мы живем в высокоразвитой, индустриальной стране, и нет ничего удивительного, что мы много строим .

Я подозреваю, что за таким односторонним изображением жизни, за таким, по сути, ложным пафосом скрывается или полное равнодушие к судьбам людей, или творческая несостоятельность писателя .

Такие разговоры возникали всегда по конкретному поводу. Мы невольно задумывались о судьбе многих книг. О судьбе всей советской литературы, с которой связали свою жизнь .

«Писательство не профессия, а призвание», — говорил Паустовский. Его семинар в Литературном институте считался самым трудным, не все выдерживали его высокие требования. Но те, кто выдержал, остались в литературе .

«Писательство не профессия, а призвание» — этой фразой Константин Георгиевич начинал новый учебный год. Для тех, кто ее уже слышал, она каждый раз приобретала новый, углубленный смысл, а те, кто слышал ее впервые, задумывались об избранной ими судьбе .

Педагогический дар Паустовского такой же редкий, как его писательский талант. Он не учил, как писать. Этому научить просто нельзя. Он делился с нами своим опытом. Он не стеснялся говорить, что всякий раз, начиная новую вещь, чувствует себя так, как будто впервые берется за перо. Паустовский никогда ничего не навязывал. Он просто раскрывал, помогал осуществиться тому, что было заложено в самом даровании писателя. И, когда молодой писатель начинал находить себя, предъявлял к нему суровые профессиональные требования. Но судил он при этом по законам самого писателя, продолжая оберегать зарождение индивидуальности .

Помню такой разговор между автором одного рассказа и Паустовским. В рассказе было много непроясненного. Паустовский обратил на это внимание при разборе. Автор возразил, что все неясное прояснит, что много деталей он просто приберег для другого рассказа .

— Такая расчетливость делает честь хорошему хозяйственнику, но не писателю, — сказал Паустовский. — Каждую вещь надо писать так, как будто она последняя в вашей жизни. Поэтому вкладывать в нее надо все, ничего не оставляя про запас .

И он заговорил с нами о писательской щедрости. О том, что, отдавая, писатель становится богаче, потому что взамен отданных накапливаются новые впечатления. Обо всем этом Константин Георгиевич написал в «Золотой розе». Это удивительная по откровенности книга о писательском труде. В ней же Константин Георгиевич говорит, что не знает более прекрасного труда, чем труд художника. Это не вся правда о писательстве. К этому можно добавить, что наступает момент, когда сказанное больше не принадлежит тебе, а взамен ничего не приходит. Эта трагическая неизбежность, которую раньше или позже переживает каждый хороший писатель. Все дело в душевном богатстве и остроте восприятия.

Помните, у Блока:

И все уж не мое, а наше .

И с миром утвердилась связь .

И только с грустною улыбкой Порою будешь вспоминать О детской той мечте, о зыбкой, Что счастием привыкли звать .

Я слышал, что физиологи измеряют затраты труда у лиц разных профессий. Я не знаю, существуют ли приборы, которые могли бы зафиксировать труд художника. Но если такой эксперимент возможен, я уверен, что труд художника окажется одним из самых изнурительных .

Ю. Казаков в «Литературной газете» писал о мужестве писателя. По-моему, мужество писателя — еще и в щедрости, с которой он отдает лучшее, что у него есть, тем самым опустошая себя, истощая воображение .

О книгах Паустовского писалось немало. За последние годы вышла серьезная монография Л. Левицкого, написано точное предисловие В. Солоухина к «Избранному», и в прошлом году была опубликована в «Известиях» интересная статья Н. Атарова. Можно еще и еще раз говорить о языке Паустовского, о его сверкающем воображении. Без этого удивительного таланта не было бы и самого Паустовского. Но его бы не было и без огромного труда, щедрой самоотдачи .

Паустовский открыл читателям Страну, которая не обозначена ни на одной географической карте. Мы узнаем ее сразу, как только начинаем листать страницы его книг .

Страна Паустовского населена чистыми и добрыми людьми, она дышит раскаленным зноем пустыни и соленой прохладой моря, в ней шумят леса и ливневые дожди, в ней много пахнущих грибной сыростью, заглохших лесных дорог и много живого тепла натопленных печей в старых домах со скрипучими половицами. В Стране Паустовского «Мимолетный Париж» — это его Париж. «Ильинский омут» — его омут. И все это наше, потому что, читая книги Паустовского, мы научились смотреть глазами Паустовского, а его глаза устроены так, что видят то, чего никто до него не видел .

Для Паустовского талант писателя неотделим от его нравственного облика. Многие слушатели его семинара — сегодня известные писатели, и каждый из них идет своим путем .

Но при всей своей непохожести у них есть одно общее: чуткая гражданская совесть .

Традиции великой русской литературы сложились так, что большой талант — это не просто большой писатель, но и высокий нравственный авторитет. Этот авторитет выстрадан Паустовским за многие годы бескорыстного служения литературе, народу .

Паустовскому исполнилось семьдесят пять лет. Все, кто знает его книги, могут со спокойной совестью подтвердить: через всю свою жизнь Паустовский пронес нелегкую должность русского писателя .

–  –  –

Артистизм Прославляю актерство — Парик, декорацию, грим… Как я жил, как я терся По кулисам, актерство, твоим!

…Вот галоши разули, Разделись, в карман номерок… И уже в вестибюле Мы слышим: гремит монолог!

Как в колодце костела Органа стотрубная медь, — В том величье актера .

Чтоб мрачно с подмостков греметь .

Скажут: — Бросьте, забава-с!. .

Но мы аплодируем с мест За лукавство, за пафос .

За все разрешающий жест… Как энергией тола .

Когда дотлевает запал, Вдруг улыбкой актера Застывший взрывается зал .

Пусть не громкого роста .

Пусть меч слишком тяжек и щит, Верим мы в благородство Того, кто с эстрады кричит .

Нам, пожившим, матерым, И то не без пользы подчас, Коль назвался актером, — Учи!.. Мы подремлем, учась… Прославляю за эти Слова, что подчас пламенят!

И за то, что в буфете В антракте я пил лимонад .

За твои водевили Тебя не забуду по гроб!

Ноги мне отдавили .

Когда я бежал в гардероб!

При цилиндре, при трости .

Монокль и наследственный тик!. .

Прославляю притворство Притворщиков главных твоих!

Только искра запала, И вот уж и все ремесло!. .

Семя в детстве упало, И семя, смотри, проросло!

Привставал я из ложи, И действие я прерывал… Прославляю за слезы .

Которые я проливал!

…Ждет весь месяц зарплаты!. .

При муторном свете кулис Снимет тогу и латы, — Да он же потаскан и лыс!

Красен нос его, право!

Да ведь не святой же он, чать!

Так какое же право Дано ему всех обучать!!

Верить всякому вздору!!

Но я возраженья сниму:

Коль не верить актеру .

Тогда уже верить кому!. .

Мы уверуем сами В восторг риторический твой!

Засыпай нас словами, — Словами засыпь с головой!

…Бог поэзии с лирой, А около девять сестер… Жизнь идет, — декламируй .

На то же ведь ты и актер!

Расщепленным фальцетом Руби наступившую тишь… Декламируй, — подцепим Мыслишку какую, глядишь!

К нарисованной ране Притронься — и сразу же в дрожь!

На немыслимой грани, Где сходится правда и ложь!

Кровью всей искупая .

Что это всего лишь игра!. .

Чтоб слезинка скупая По глупому гриму текла .

Чтобы краскою синей Подглазья, а рот чтобы — ал… Сатанинской гордыней Чтоб зрителя профиль пугал!

Горло стиснет незримо Рыданий твоих мастерство!. .

Убедительней грима, Быть может, и нет ничего!

И не ртом уж, а пастью… Накинутый плащ на плечо!

Искаженное страстью Актер к нам выносит лицо .

Если ж слово вдруг мимо Просвищет, как будто копье .

Ничего: пантомима Тут сделает дело свое!

Для чего же словами!

И жестом все можно создать!

Да одними бровями Ты зал приневолишь рыдать!

То, как корчась на дыбе .

То, словно вбегая на луг, — Сколько мысли в изгибе Причудливо вскинутых рук!

Как деревья и травы .

Так гнется пред публикой мим .

Были б гибки суставы, — Что надо изобразим!

Зритель крикнет: — Умора!

Иль вздрогнет, наоборот… …Словно кратер, — актера Дымится трагический рот…

–  –  –

В декабре прошлого года к пятьсот восемьдесят третьей школе столицы с утра шли люди. Они приехали из Алма-Аты и Улан-Удэ, Евпатории и Риги, Саратова и Благовещенска. Сейчас они живут, разделенные тысячами километров. Двадцать пять лет назад они были вместе… Двадцать пять лет назад эшелоны 32-й Краснознаменной дивизии спешили с Дальнего Востока к Москве. Семь тысяч километров «зеленой улицы». Короткие остановки, чтобы сменить паровоз, — и снова в путь. Москву огибали по кольцевой и мчались на Звенигород, на Дорохово, на Можайск. Едва кончали разгружаться, занимали позиции. Это была одна из дивизий, которой предстояло преградить путь врагу на спешно организованной можайской линии обороны .

В середине октября на Бородинском поле встретились сибиряки-дальневосточники с фашистскими полками. Поредели ряды дивизии, но устояли сибиряки .

Не только устояли — пошли вперед: отсюда, с полей Подмосковья, от исторического Бородина, и начался славный боевой путь дивизии, получившей впоследствии название: 29-я гвардейская .

Теперь ветераны войны, прошедшие от Бородина до берегов Балтики, собрались в стенах московской школы. Здесь бывший начальник политотдела полковник Яков Иванович Ефимов, командир артиллерийского полка Чевгус. Здесь и Федор Яковлевич Чихман. Его батарея стояла на том же месте, где за сто тридцать лет перед этим пушки Раевского отражали наполеоновских кирасир. Комсомолец Федя Чихман, оставшись один, вел огонь по вражеским танкам. Взрывом снаряда Феде оторвало руку. Залитый кровью, стиснув от боли зубы, он продолжал прямой наводкой бить по вплотную подошедшим к батарее танкам… Нот среди ветеранов комдива Виктора Ивановича Полосухина: выстрелом немецкого снайпера он был убит на передовой. Но в слове собравшихся вновь оживает этот обаятельный человек .

Всего нескольких дней не дожил до решительного контрнаступления под Москвой комиссар 17-го стрелкового полка Михайлов. Под градом пуль и осколков похоронили его солдаты в.том же окопе, где настигла комиссара фашистская пуля. А потом, после войны, перенесли прах на высоту, откуда широко видны окрестные поля .

Настоящие герои не любят громких слов — это я еще раз почувствовала в день встречи, о которой рассказываю. Герои любят говорить о своих товарищах, но редко говорят о себе. Быть может, потому ребята из Благовещенска и не знают, что в их городе живет человек большого мужества — Федор Яковлевич Чихман. А вот московская 583-я школа знает это .

Три года готовились ребята к этой встрече. Они исходили все места подмосковных боев 32-й стрелковой дивизии, спускались в заросшие травой окопы и, пересыпая в пальцах землю, думали о том, сколько солдатской крови она впитала в себя… Они собирали документы, редкие снимки фронтовых лет, воспоминания очевидцев. Они научились любить людей, которых не знали, и мечтать о встрече с теми, кого никогда не видели. Они ждали этой встречи и боялись: а вдруг не приедут?

Восьмиклассница Галя Алексанина сказала потом:

— Напрасно мы боялись. Нам верили и поэтому к нам приехали. Верили, что эта встреча действительно нужна и дорога нам, родившимся десять лет спустя после войны .

А вот что сказал десятилетний мальчишка:

— Когда внесли боевое знамя, я весь похолодел….Тревожно как-то стало. Ведь мы в первый раз видели настоящее боевое знамя… И еще одно впечатление — на этот раз директора школы Елены Яковлевны

Усольцевой:

— Честно говоря, я ожидала увидеть пожилых, быть может, усталых людей. А в зал, печатая шаг, вошла гвардия с гордо поднятой головой и молодыми глазами. И мы как-то все внутренне подтянулись…

Мне запомнились слова одного из ветеранов:

— Конечно, приятно, что нас вспомнили. Но вдвойне приятно не за себя, а за ребят .

За то, что они воспитываются настоящими патриотами .

В последний вечер, прощаясь со школой, ветераны говорили: «Отныне здесь наш штаб, здесь наше сердце» .

Они были обыкновенными

Мне кажется, что не надо говорить ни в первом классе, ни в восьмом: — Ребята!

Давайте будем все похожими на Олега Кошевого .

Ведь ясно же, что никогда не смогут ребята во всем быть похожими на Олега. Можно воспитывать в себе хорошие качества, которые были присущи Олегу, но зачем же подражать ему во всем?

Нам с первого класса говорят о Зое Космодемьянской, Александре Матросове, о героях-панфиловцах. И так говорят об их подвигах и смерти, что постепенно как-то подсознательно складывается отношение к ним как к совершенно, необыкновенным людям из другого, особого мира. Но были-то они обыкновенными, и хотелось им того же, чего хочется каждому человеку .

Отчаянная Люба Шевцова спускалась ночью по водосточной трубе из школы на любовное свидание. Как часто не хватало серьезности Лизе Чайкиной, твердости — Ане Морозовой, а когда на пыльной улице Краснодона появлялся Сережка Тюлений с рогаткой в руках, то у жителей тут же возникало опасение за целость своих окон. Все это роднит героев с нами, людьми обыкновенными .

Но в трудное время они нашли в себе главное: силу бороться, не жалея жизни .

Не надо делать из героя далекую и яркую звезду. Звезду, которая светит, не грея .

Если герой понят всем сердцем, он становится близким другом, твоей совестью и в трудную минуту помогает проверить себя .

…В 312-й московской школе все началось с того, что один из отрядов стал называться именем Сергея Тюленина. Прочли «Молодую гвардию», выучили биографию Сергея. И успокоились: чего же больше? А летом классный руководитель Тамара Александровна Кисничан предложила поехать в Краснодон .

Согласились. Правда, без особого энтузиазма .

На нескладный самодеятельный концерт школьников за пять-шесть километров пришли родители молодогвардейцев. Пришли пожилые, больные люди. Впервые тринадцатилетние подростки увидели, как доверяют им взрослые, с какой серьезностью и заинтересованностью разговаривает с ними мать их любимого Сережки Тюленина. Их приглашали домой, просили рассказать что-нибудь новое, а они со стыдом признались себе, что знают лишь известное всем. Ребята были взволнованы, потрясены… И тогда родилась мечта: создать музей, который смог бы рассказать людям о жизни молодогвардейцев — и об известном и о том, что было не ведомо никому .

Почти каждое лето они ездили в Краснодон. Завязали переписку со всеми музеями «Молодой гвардии», с оставшимися в живых членами организации. И уже не только для музея, но и лично для себя ребята старались узнать как можно больше о молодогвардейцах, потому что они почувствовали духовное родство с теми, кто погиб четверть века назад .

В 1958 году они только-только начали собирать материалы, главным образом воспоминания. Ездили по поселкам, заходили к родителям молодогвардейцев и почти в каждом доме видели на стене портрет Виктора Третьякевича. Ребята недоумевали: «Как же так, ведь говорили, что он предатель?»

А им отвечали: «Пишут, что предатель. А мы сами знали Витю… Не мог такой человек быть предателем» .

Родители погибших молодогвардейцев не хотели верить в виновность Виктора .

Когда готовилось постановление о его реабилитации, ребята помчались в Краснодон .

Но после войны никого из семьи Третьякевичей в городе не осталось: отец погиб, мать Виктора вместе с сыновьями уехала в Луганск. Но у Шевцовых ребятам сказали, что кто-то из родственников Третьякевичей вернулся. Тихо подошли пионеры к старому, наполовину вросшему в землю дому. Постучали. Дверь открыла седая, бледная женщина с болезненной синевой под глазами .

— Здравствуйте! Кого можно видеть из семьи Третьякевичей ?

Женщина долго молчала, потом прошептала:

— Я мать Виктора, — и вдруг упала на колени. — Дети, расскажите мне правду о сыне!

В этот миг, рассказывали мне потом ребята, они по-настоящему глубоко поняли, что такое правда, как дорога и как нужна она людям. И тогда они дали себе клятву — нести людям правду. Они сказали себе: люди узнали, что Виктор Третьякевич, входивший в штаб руководства «Молодой гвардии», не был предателем. Но этого мало. Нужно, чтобы люди поняли, что он достоин той же любви и того же уважения, как и его товарищи по организации .

Сейчас у ребят новая боль: Иван Туркенич. Они глубоко убеждены, что он должен носить звание Героя Советского Союза. Они резки и категоричны в своих выводах. Они говорят: «Иван Туркенич стоял у руководства организации, он создал штаб, в который вошел Олег Кошевой. До 1944 года был политруком в Красной Армии, мстил за своих погибших друзей. Он геройски погиб в 1944 году в Польше» .

«Хотят ли русские войны!»

Белая табличка над дверью, за которой в большой комнате на стендах — оружие, документы, карты походов ребят. Многие экспонаты (как-то непривычно!) не под стеклом .

Но я видела, как бережно хранятся эти добытые в долгих и трудных походах документы войны, и думала, что здесь стеклянные музейные преграды, пожалуй, и ни к чему… У ржавой простреленной каски стоят двое ребят .

— …Ты понимаешь, — говорит один из них, — тогда мы шли по местам боев Волховского фронта. Болота, грязь, мы ужасно устали и, честно говоря, думали только об отдыхе. И вдруг — маленькое сухое пространство в пяти шагах от железной дороги Чудово — Волховстрой. Видим — гнилые деревянные столбы, в траве — ржавая, спутанная проволока, а на ней останки девятнадцати наших солдат. В тех же позах, как погибли .

Двадцать лет их никто не видел… Мальчики вышли.

Этот рассказ продолжил Юробич (так зовут ребята руководителя музея Юрия Робертовича Барановского):

— Так вот, эти девятнадцать… Я воевал, на моих глазах гибли многие, но это было страшно. Я смотрел на ребят: как воспримут это они, видевшие смерть лишь в кино? Долго стояли молча. Так внезапно, так страшно в жизнь ребят вошла война. Потом мальчишки стали молча рыть могилу, девчонки собирали цветы для венка и украдкой вытирали слезы… Мы похоронили их, и так больно было, что никто, кроме нас, не знает об этих девятнадцати!

С тех пор ребята твердо решили рассказывать людям о неизвестных героях, подвиги которых ушли в историю под названием «массовый героизм» .

…По селам Белоруссии ходили легенды о советском офицере, бежавшем из плена, вступившем в партизанский отряд. Взлетали на воздух немецкие машины и поезда, гибли сотни гитлеровцев, партизаны же были неуловимы. Люди хранят память об отважном рядовом этого отряда Иване Грунине. Люди рассказывают детям о его мужестве, о том, как он погиб, не склонив головы. Люди помнили его, а родители партизана не знали о сыне ничего, считали его пропавшим без вести .

Но вот однажды детский голос рассказывал по радио о Грунине, легендарном партизане, и об этом услышала мать героя. Письмо из Сызрани, написанное дрожащей, старческой рукой, хранят ребята московской школы как самую дорогую реликвию музея .

Их первые шаги

Веснушчатая девчонка на мой вопрос о музее пожала плечами: не знаю. Две молоденькие учительницы, которых я остановила в вестибюле 33-й школы, тоже очень удивились. И лишь в кабинете завуча меня успокоили: «Да, «Комната боевой славы» у нас действительно есть» .

Комната большая, светлая, чистая. В ней тихо. И ни одного человека. На стене — портреты выпускников школы военного, 41-го года. Я беру один из толстых красивых альбомов. Пытаюсь раскрыть — тщетно. На помощь приходит завуч. Раздвинув обложки, он показывает исписанный детской рукой листок: «Моя бабушка была горничной у богатого барина. Однажды 1 Мая она увидела на крыше соседнего дома красный флаг…» Далее следует коротенький рассказ о том, как бабушка ушла от барина. Какое отношение все это имеет к «Комнате боевой славы»?

Я разговаривала с ребятами. Они рассказали:

— В начале второй четверти к нам пришла пионервожатая и спросила, кто хочет поехать по двум адресам к участникам обороны Москвы. Мы впервые видели эти адреса .

Естественно, о людях мы ничего не знали. Но все же двое соглахились .

— Вам было интересно?

— Так, ничего… — А поехали бы вы еще раз к ним?

— Нет, далеко это, на другом конце Москвы… А сверстники этих ребят ездили в Белоруссию только для того, чтобы достать воспоминания друзей о погибшем партизане. А пионеры 752-й школы создали музей о Бухенвальде, и один из них ездил в международный лагерь в Германскую Демократическую Республику .

Я написала — «их сверстники». Какие уж там сверстники! Совсем малыши, ученики третьего класса 54-й школы, начали создавать первый в Москве школьный музей Гайдара. В пятом классе они ходили в трехнедельный поход. Были в Каневе, в Лепляве. Встречались с друзьями писателя. Ездили на слет гайдаровцев в Ленинград. В их музее масса подлинников и никакой показной красивости. Все сделано только самими ребятами. И именно поэтому каждый экспонат им бесконечно дорог: с ним ведь связан и большой труд и радость открытия .

Так почему же неинтересно ребятам 33-й школы? Почему такой холодный и казенный у них музей? Быть может, потому, что они не смогли выйти за рамки одного из официальных школьных соревнований? Потому, что у ребят не воспитали подлинной заинтересованности, подлинной любви к тем, о ком должен рассказать их музей?

Вожатая сетует на то, что в 13 — 14 лет человек несерьезен, что он многого не понимает. Неправда это .

Я вспоминаю ребят из московских школ, которые делом доказали, что юные вовсе не равнодушны к подвигу и что ссылки на возраст неосновательны, когда речь идет о героической истории Родины .

Пусть ребята встречаются с ветеранами, пусть идут в трудные походы, пусть учатся «слушать историю». Потому что история — это не только отдаленное прошлое. Героика прошлого пронизывает и наше настоящее и определяет наше будущее, она заставляет нас быть достойными своих отцов и старших братьев. И порой окопы, заросшие травой, и проржавевшие гильзы говорят больше, чем страницы самого лучшего учебника по истории .

–  –  –

И восклицает вдруг по-детски .

Хоть развита не по годам:

— Ах, вы Москва! Союз Советский!

Вы были в космосе, мадам!

На букву «Л»

Не удивляйтесь: я влюблен, Хотя и сам я удивлен .

Понять не в состояньи, В каком я состояньи .

Влюбленный, удивленный .

Хожу я за Аленой, За шапочкой зеленой .

Я с ней недавно во дворе Случайно рядом сел, И вот ищу я в словаре Слова на букву «Л» .

Любовь .

Любить .

Любимым быть .

Словарь меня не подведет .

Сижу, склонясь над ним, И узнаю: «Любимый тот .

Кто кем-нибудь любим» .

Я изучаю вновь и вновь:

«Любить — испытывать любовь» .

Нет, я, по правде говоря, И начитавшись словаря, Понять не в состояньи, В каком я состояньи .

Влюбленный, удивленный .

Хожу я за Аленой, За шапочкой зеленой .

Я была в стране Суоми Я была в стране Суоми, Там, где лыжи в каждом доме .

Где стремглав слетают с вышки Шестилетние мальчишки .

Мчится лыжник лет шести — Коренастый Тойво, Не успел он подрасти, Но пока еще в пути Не догнал никто его .

Прыгнул раз .

Потом второй .

Не сробел Перед горой .

Снова лыжник лет шести — Синеглазый Матти, Словно ласточка, летит, Попробуйте, поймайте!

А кругом громады снега, Серебром сверкает лед, Прямо с неба, прямо с неба Начинается полет .

Город солнцем переполнен, Белизна глаза слепит .

Я смотрю: в морозный полдень Под горой девчонка спит .

Спит на санках Чья-то дочка .

Чья-то дочка Одиночка .

Почему тут мамы нет!

Только длинный лыжный след… Мама прыгает с трамплина, И бежит за мамой вслед Длинный, длинный Лыжный след .

А девчонке горя мало, Спит спокойно на спине .

Под пушистым одеялом Закаляется во сне .

Я была в стране Суоми,

Вспоминаю часто:

Снежный лес, И низкий домик, И девчонка — Аста .

Она была глазаста .

Ходила в теплой блузке И только слово «Здрасте!»

Могла сказать по-русски .

Всего одно словечко, А как нас выручало!

Потрескивала печка, Девчонка не молчала .

Пирог со свежей рыбой Разрезала на части И на мое «Спасибо»

Смеясь, сказала: «Здрасте!»

Я улыбнулась Асте .

Она мне снова: «Здрасте!»

Всего одно словечко, А как нас выручало!

Мы вышли на крылечко .

Девчонка не молчала .

И на прощанье снова, Как пожеланье счастья,

Звучало это слово:

— Здрасте!. .

Леонид Завальнюк Из весенней тетради Март Весной мы как деревья: в путь, в побег!

Отдать все силы новому побегу!

И, словно листья старые по снегу, Счета вчерашних болей и побед .

Душа освободилась, чтоб расти .

Чуть март проглянул — мы уже в пути .

Все шире, необъятней расстоянья .

Опять дерзит и дразнит новизна .

Щемящей грустью встреч и расставаний Наполнено все сущее. Весна!

Апрель

Весна начинается осенью .

Отборными зернами, озимью Ложится в землю она .

Мы ей ничего не жалеем .

Все лучшее, что ни взлелеем .

Уходит на семена .

Чем шире осенний размах,

Тем раньше становится ясно:

Спокойствие не в закромах, А в том, что живем не напрасно .

Рождаются горечь и страх — Зерно обращается в прах .

Ну что же, прекрасно! Прекрасно!

Оно умирает в пути .

Иначе ему не взойти!

Май

Звучат все громче тихие стихи .

Уходит вглубь поэзия святая, С державинского тома пыль сметая Крылом едва родившейся строки .

Смыкаются два круга над пространством, Движенье и покой соединя .

И веет простотой и постоянством От вдохновений завтрашнего дня, От ночи и от солнечного света, От каждого открытого окна!

Предчувствием невиданного лета Наполнено все сущее. Весна!

На встречу IV всесоюзному съезду писателей

–  –  –

3. Сопричастность жизни Озадачивает порой неожиданная логика движения нашей литературы. Почему, например, в пятидесятых годах для многих молодых прозаиков и критиков центром притяжения была так называемая «исповедальная» повесть с ее мятущимся, ищущим героем, а к середине шестидесятых годов на первый план вышла проза, во многом противоположная «исповедальной», — я имею в виду «деревенскую» прозу последних лет .

В самом деле, не сразу назовешь в истории нашей словесности время, когда деревня вызывала бы к жизни столько общественно значимых, серьезных, талантливых сочинений, когда бы наблюдался такой пристальный читательский интерес к «деревенской» литературе .

Предтечей тому явился «овечкинский» период в развитии нашего очерка, когда в деловой, публицистической прозе В. Овечкина, Г. Троепольского, С. Залыгина, А. Калинина были впервые обнажены противоречия бытия современной деревни. Традицию эту продолжают сегодня в своих очерках К. Буковский, И. Виниченко, Л. Иванов, Б. Можаев, Г .

Радов, П. Ребрин .

Неуловима грань между очерком и художественной прозой. Подтверждение тому — «Капля росы» В. Солоухина и «Деревенский дневник» Е. Дороша, «Липяги» С. Крутилина и талантливая повесть в рассказах «Своя земля и в горсти мила» молодого прозаика Ю .

Сбитнева, опубликованная в январском номере «Молодой гвардии» за 1967 год. Эти произведения, где публицистичность переплетена с проникновенным лиризмом, рушат привычные представления о жанрах, устремляясь к одному: к постижению души деревни .

Очерковая проза, лирическая проза, а рядом — художественное исследование социальных процессов деревенской жизни во второй книге «Поднятой целины», в повестях А. Яшина, Ф. Абрамова, В. Тендрякова, в хронике «На Иртыше» С. Залыгина, в романах «Память земли» В. Фоменко, «Войди в каждый дом» Е. Мальцева, «Вишневый омут» М .

Алексеева, «Люди не ангелы» И. Стаднюка, «Горькие травы» П. Проскурина…

Первые статьи этого цикла публиковались в № 11 за 1966 г. и в № 3 за 1067 г .

Я понимаю, что далеко не одинаков уровень таланта, мера глубины постижения действительности в книгах названных авторов. Но положительно существует какая-то мощная общественная потребность, вызвавшая к жизни столь богатую «деревенскую»

литературу, обусловившая читательское внимание к ней. Ответом на эту объективную потребность времени явилось и творчество молодых, недавно заявивших себя в литературе писателей, успевших в большинстве своем занять достаточно прочные, самостоятельные позиции в ней .

Я имею в виду не только В. Астафьева или В. Носова, работающих в литературе уже целое десятилетие, но и В. Белова, В. Шукшина, В. Лихоносова, В. Потанина, Э. Сафонова, А. Макарова .

Последние годы нашего общественного развития отмечены активизацией народного, национального самосознания .

Ощущаете ли вы, что в духовной, нравственной атмосфере последних лет все насущнее, все пронзительнее чувство русской земли, чувство отечественной истории? Это чувство Отчизны, уважения к ее истории как фактору нравственного воспитания проявляется, в частности, в заботе о памятниках прошлого — назову хотя бы статью Ю .

Казакова в защиту древних Соловков в «Литературной газете»; в борьбе за родную природу — вспомним выступления Л. Леонова в защиту русского леса или битву за судьбу Байкала .

Поэзия природы, память древней русской земли пронизывают произведения молодых прозаиков, пишущих о деревне. Природа и история, одухотворенная красота родных мест — не просто средства художественной изобразительности, но важнейший нравственный фактор в книгах молодых .

«И вот опять родные места встретили меня сдержанным шепотом ольшаника, — так начинается один из рассказов В. Белова. — Забелела чешуей драночных крыш старая моя деревня, вот и дом с потрескавшимися углами. По этим углам залезал я когда-то под крышу, неутомимый в своем стремлении к высоте, смотрел на синие зубчатые леса, прятал в щелях витых кряжей нехитрые мальчишечьи богатства. Из этой сосновой крепости, из этих удивительных ворот уходил я когда-то в большой и грозный мир, наивно поклявшись никогда не возвращаться, но чем дальше и быстрей уходил, тем яростней тянуло меня обратно… И вот опять уводит меня к лесным угорам гибельная долгая гать, и снова слушаю я шум летнего леса. Снова торжественно и мудро шумит надо мной старинный хвойный бор, и нет ему до меня никакого дела… Мне кажется, что я слышу, как растет на полянах трава, я ощущаю каждую травинку, с маху сдергиваю пропотелые сапоги и босиком выбегаю на рыжий песчаный берег… Тихая моя родина, ты все так же не даешь мне стареть и врачуешь душу своей зеленой тишиной! Но будет ли предел тишине7..»

Русская природа для Белова — прежде всего образ Родины. То же можно сказать и о повести Ю. Сбитнева «Своя земля и в горсти мила», отмеченной тонким лирическим чувством природы среднерусских, приокских мест, ежесекундно напоминающим автору «обо всем том, что вписано в наши сердца большими, очень большими буквами — Родина» .

Проза В. Белова, С. Крутилина, В. Астафьева, а если вернуться чуть вспять, проза В .

Солоухина, Е. Дороша, А. Яшина (оборвем перечень) органически выражает те духовные залоги народной жизни, которые веками вырабатывались трудом человека на земле .

Издревле складывался в русском крестьянстве свой, самобытный нравственный уклад, своя духовная культура и цивилизация. Нет, нет, не надо идеализировать устои крестьянской жизни — они противоречивы, в них было много черного, заскорузлого, угрюмого. Но было и другое, что шло от труда, от природы, от душевного таланта, от естественности и человечности. Была красота. Были обычаи и традиции, которые облагораживали жизнь .

Культура души народа проявлялась в отношении к природе и в поэзии земледельческого труда; в старинной русской живописи и в таинстве древней русской архитектуры; в прославленных законах русского гостеприимства и в обычае поклоном приветствовать любого незнакомого человека; в красоте художественных промыслов и в языке… И если говорить о верности молодых деревенских прозаиков духовным залогам народной жизни — а они эту верность и проявляют и декларируют, — то начинать следует, на мой взгляд, с их отношения к слову, с их языка .

В одном из первых сборников В. Белова «Знойное лето» (Вологда, 1964) опубликован рассказ «Колоколена»; это звучное прозвище носит в колхозе старая крестьянка бабушка Параня, заслужившая его за свою неугомонную и умную речистость .

Надо в совершенстве знать народный говор и крестьянскую душу, чтобы средствами одной лишь речевой характеристики с такой достоверностью воссоздать характер крестьянской женщины .

Мы говорим порой о том или ином писателе: он хорошо слышит народную речь. О Белове так не скажешь: исконный русский язык — его стихия, естество. Его проза завораживает пленительной, медвяно чистой вязью истинно народной речи .

Слово в прозе В. Белова, как и в прозе В. Астафьева или Е. Носова, — не просто первоэлемент литературы, средство художественной выразительности. Оно несет самостоятельную нравственно-эстетическую функцию: его емкая, щедрая наполненность и самобытность выражают душу народа, высокую одухотворенность народной жизни .

Но вот еще два рассказа — «Дома» и «Накануне прощания» — молодого прозаика А .

Макарова (опубликованные в «Новом мире»), также посвященные современной деревне, густо написанные, отмеченные художнической зоркостью и несомненным талантом. И всетаки, когда читаешь эти предельно жестокие в правде бытописания рассказы, возникает какой-то поначалу почти неосознанный спор с автором, и, точнее, не спор, а внутреннее противостояние, несогласие с ним. Несогласие поначалу чисто эмоциональное: что-то не так .

Похожее, только куда более энергичное чувство, чувство эмоционального протеста, я испытал, когда смотрел фильм «Председатель», — и не только вторую, по общему мнению более слабую, но и первую часть его. Казалось бы, фильм «Председатель», особенно в первой его части, сурово и неподкупно правдив, — достоинство первостатейное в наш требовательный к правде век. И когда я видел безрадостную, тяжелую жизнь послевоенного колхоза, утонувший в грязи некормленый, неухоженый скот, всматривался в лица великовозрастных девушек, шествующих по деревне с гармошкой, сопровождаемых на почтительном отдалении стайкой недоростков-парней, — перед взором моим вставало собственное послевоенное отрочество, родной маныловский колхоз с бодрым наименованием «Вперед», трудная, голодная жизнь северной вологодской деревни тех лет. В фильме все казалось правдой и одновременно неправдой. Неправда таилась не в этих обличительных картинах, нет. Она жила подспудно в том обобщенном характере крестьянина, в духовном облике народа, который складывался из множества бытовых деталей и черточек, а завершался, как апофеозом, сценой, где женщины, стоя на четвереньках, ползли, изображая стадо коров, на председателя и мычали: му-у-у… Понятно, что хотели сказать этой сценой столь своеобразного протеста авторы фильма, но они недоучли эмоциональной многозначности, являющейся законом искусства: подобные сцены и воссоздавали тот уничижительный образ крестьянина, который явился для меня главной неправдой фильма. Ибо, сколь бы тяжело ни жилось человеку, трудящемуся на земле, в массе своей он никогда не терял главного: чувства нравственного достоинства. Вот почему взгляд на народную жизнь в фильме «Председатель» при всей его очевидной общественной значимости мне показался взглядом со стороны .

Рассказ «Дома» уже критиковался в нашей печати. Однако никто из критиков, на мой взгляд, всерьез не задумался о причинах ограниченности взгляда одаренного прозаика на народную жизнь .

Менее всего в рассказе «Дома» А. Макарова меня смущает фабула: она точна. Так и должен вести себя этот Яков, приехавший на побывку домой и потративший драгоценные дни отпуска на бессмысленную, бесшабашную гульбу. Как не согласишься с критиком М .

Синельниковым, который писал в «Литературной газете», что А. Макаров «изобразил человека на редкость прочной бездуховности… Отношение автора к своему герою ясно и определенно: Яков бескомпромиссно осуждается в рассказе…»* Нет спору, бытовой уклад деревни и сегодня еще труден, противоречив. В нем немало бездуховного, заскорузлого, жестокого, — вспомним хотя бы рассказ Е. Носова «Объездчик», где выведен характер, чем-то напоминающий героя рассказа А. Макарова, но куда более крупный и законченный. Вернувшись с фронта «о четырех медалях на бравой груди» и отгуляв положенное отпускнику время, Игнат Заваров, щеголеватый старшина казачьего эскадрона, так и не приткнулся к колхозной работе в своей родной Сапрыковке .

Унылые ряды соломенных крыш, не перекрывавшихся еще с довоенных лет, пустые стойла в прогнившей конюшне, где ютилась вся небогатая колхозная живность, бедность и запустение вызывали в нем мутную тоску и раздражение. Он чувствовал себя в родном колхозе, сообщает автор, «не просто демобилизованным, а выбитым из седла, несправедливо разжалованным, как-то сразу потерявшим свою старшинскую власть, чин и все привычные привилегии» .

Рассказ «Объездчик» — о душном древнем инстинкте, который колобродит в душе Игната и который в прошлом сделал бы его властным и жестоким куркулем, а ныне заставляет искать обходных путей в жизни, чтобы сохранить иллюзию власти над своими ближними. Служба объездчика в местном степном заповеднике, чьей обязанностью было охранять травы от покосов местных крестьян, дала ему возможность срубить крепкую дубовую избу в глухом лесистом логу, на том самом месте, где когда-то волчица выводила свой дикий выводок, и зажить полной чашей .

« — Я не бег… Я с колхозом жил. Хорошо ли, плохо, а жил… А ты убег. Укрылся… В овраг спрятался, — кричит ему в горе и ненависти застигнутый на месте преступления в ночной степи Яшка, сапрыковский колхозник, которого считают дурачком. — Разве ты степь стерегешь? Ты себя стерегешь… Свое житье… Логово свое в овраге ружьем оберегаешь…»

Именно эти слова — «волк ты овражный» — стоили хлипкому незадачливому косарю жизни. Конец рассказа — как уходил, убегал Игнат от хилого Яшкиного тела, сваленного замертво его чугунным кулаком, как уходил он, убегал от себя, от слов Якова: «А где мне косить? Где?..

А у меня их пятеро, окромя самого да бабы», — глубоко символичен:

«Он бежал, пробиваясь к дороге, но ее все не было, и, поняв, что сбился, он стал забирать правее. Но трава показалась ему выше, чем была, ноги, ощущая внезапную пустоту, сами побежали в какую-то низину, травы спутанными петлями охватывали ноги, и он, тяжело ломясь сквозь заросли, продирал их коленками… Первый раз за все пятнадцать лет объездов Игнат не узнавал места, не знал, куда ему идти. И. не решаясь больше шагнуть дальше, боясь, что в любое мгновение может наступить на лежащего в траве дурачка, загнанно, по-волчьи ощерясь, он повел по сторонам втянутой шеей .

— Если что, ничего не знаю… А то конец… Отказаковался. — И он вдруг явственно осознал, что все эти годы ждал каких-то неприятностей от Сапрыковки» .

Сапрыковка, ее суд, ее правда незримо присутствуют в рассказе, — мы чувствуем ее властную, первородную силу и в промелькнувшем где-то на заднем плане председателе сапрыковского колхоза Васюхине («Сгорел мужик. Не поест, не поспит вовремя. Все мотался по полям. Думал поскорее сладить дело»); и в характере отца Игната, в пустой, безлошадной конюшне латавшего хомуты («Для чего хомут-то? — спрашивал отца Игнат .

— Лошадей-то нет. — Жив живое гадает. Про запас»); и в хилом Яшке, прослывшем за детскость и безропотность в деревне дурачком («Я с колхозом жил… Все делал… Моего поту там полито…»). Сапрыковка, ее труд, ее судьба живут и правят всей атмосферой рассказа, — это она, Сапрыковка, вершит над отщепенцем Игнатом нравственный суд. Вот почему рассказ Е. Носова никак не сведешь к «бескомпромиссному осуждению» героя — авторское отношение в нем являет собой сложную гамму чувств. Здесь боль и ненависть, тревога и вера в светлое и справедливое сплавлены в чувство, имя которому — любовь .

Лучшие, а точнее — наиболее близкие мне произведения молодой «деревенской»

прозы не просто декларируют эту любовь — они живут, дышат, существуют именно этим чувством. И если говорить, думать о тайне этой прозы, о тайне воздействия на читательские сердца произведений, скажем, Белова и Носова, то они не просто в таланте («Мало ли есть произведений, написанных с талантом и все-таки не возбуждающих ни малейшего участия к себе?» — спрашивал Чернышевский), и не в остроте писательского зрения, наблюдательности, памяти (хотя все это есть), и не в богатстве их народного языка (хотя и это стоит немало). Тайна эта в том, что вологжанин, тотьмич, молодой поэт Николай Рубцов выразил в чудных, проникновенных строках:

С каждой избою и тучею, с громом, готовым упасть, Чувствую самую жгучую, самую смертную связь .

Мера кровной сопричастности к жизни народа — такова мера подлинного таланта, мера нравственного достоинства литературы .

Кровной сопричастности к народной жизни, из которой растет вера в нее и уважение к ней, недостает мне в рассказе «Дома» А. Макарова. Читая его беспристрастнобеспощадное бытописание, жаждешь большей боли, большей заинтересованности, большей веры в Сапрыковку, в Спичино (название деревни, где разворачивается действие в рассказе) и, не боюсь сказать, большего нравственного уважения к людям, их населяющим, более глубокого проникновения в их душу. Тогда и суд над непутевым Яковом будет не однолинейным и бескомпромиссным осуждением автора, но мудрым судом жизни. Ибо не Яков же выражает духовное достоинство народа, а уж скорей те женщины-соседки, с которыми знакомит нас А. Макаров во втором своем рассказе, «Накануне прощания» .

«Когда они спят, эти женщины? И Катя и ее соседка Маня поднимаются в пять. Уже в начале шестого туманом стелется прибиваемый дождиком дым от затопленных печей, гремят ведра возле колодца. В восемь, выгнав коров, повязывая на ходу платки, идут к подводе на дороге, и Антон Милый увозит их на работу» .

Рассказ «Накануне прощания» ведется от лица молодого писателя, приехавшего на лето в деревню работать, и цель рассказа самая благородная .

Перед его отъездом соседки, Катя и Маня, труженицы, вдовы, на чьих плечах держалась деревня начиная с первых дней войны, пришли к писателю на огонек, а «тем же вечером нежданно нагрянули на тока московские охотники и навезли всякого-всякого» .

Герой рассказа болеет сердцем за неловкую скованность своих деревенских гостей — местного рыбака, старого Гришки Сынка, а особенно Кати и Мани, надевшей ради такого дня довоенное платье черного бархата. До сих пор не прощает он «двум спутницам моих охотников их улыбки при виде ее платья черного бархата, хочу только, чтобы в том же возрасте оказались они не одни и не пришлось бы им так лихо. Чтобы сумели так же достойно держаться в компании незнакомых людей, так вот отщипывать хлеб за подобным столом после своего голого». До сих пор помнит он, как «один из приезжих, больше дурачась, чем всерьез, запел «Катюшу», и вдруг Маня и Катя согласно подхватили ее… Они молодели на глазах, мои вдовы. Я помню эту песню и время, в которое она появилась, но они помнили его лучше: они были тогда молоды и любили и жили иначе. Этой песней началось и кончилось с войной их счастье, и старый Сынок плакал, вспоминая так же просветленно, как они пели…»

Как видите, грустный и при всем том светлый, добрый рассказ.

Но не ощущаете ли вы и здесь едва заметную фальшь? Фальшь эту лично я чувствую в запоздалости того открытия, которое было сделаяо еще в прошлом веке и выражено в следующих словах Белинского:

«Природа — вечный образец искусства, а величайший и благороднейший предмет в природе — человек. А разве мужик — не человек?» .

Доказывать, что мужик — человек, не слишком ли этого мало для современной литературы? Не оборачивается ли это сегодня этаким слащаво-высокомерным сантиментом?

Нет ли здесь некоторой ограниченности авторской позиции? Я эту ограниченность вижу в том, что тема деревни для талантливого и серьезного прозаика А. Макарова пока еще не стала органичной, естественно и неразрывно слитой с его существованием. Она для него в большей степени тема, чем жизнь. Это ощущается даже в, казалось бы, чисто проходных, незаметных деталях и подробностях .

«Иногда Манька заходит ко мне и, присев под печ кой на лавку, молча сидит, распластав по коленям руки, на которые я стараюсь не смотреть», — читаем мы в рассказе «Накануне прощания» (разрядка наша. — Ф. К.) и вспоминаем те страницы в «Липягах» С .

Крутилина. где автор мечтает поставить памятник трудовой русской женщине: «Лицо ее должно чем-то напоминать лицо моей матери — умное, красивое и чуточку грустное .

Статью своей эта баба должна походить на бабку Лукерью, повариху, вскормившую добрую дюжину ребят… Но, однако, не в выражении лица, не в стати должно заключаться главное .

Главное должно быть в руках… Мне кажется, что у этой бронзовой фигуры должны быть руки, чем-то схожие с руками сестры моей Марьи, — огромные-преогромные, со вздутыми венами; и она, эта бронзовая Марья, должна не скрывать их, а гордиться ими, должна впереди, перед собой держать их. чтобы последующие поколения липяговцев. проходя мимо, снимали шапку перед этими руками» .

Впрочем, быть может, в сторонности взгляда на народную жизнь, прорывающейся в рассказе А. Макарова, виноват прием? Кстати сказать, прием этот, когда рассказ ведется от лица человека, более или менее стороннего той жизни, которая описывается, от лица наблюдателя, созерцателя, а не деятеля, получил непомерное распространение в деревенской литературе и грозит превратиться в штамп .

От лица молодого писателя, приехавшего на лето в деревню, ведется повествование не только в рассказе А. Макарова, но и в повести Ю. Сбитнева, — правда, здесь лирический герой — рассказчик приехал в страну детства, в родные места .

От лица студента, приехавшего на каникулы, ведут рассказ молодой прозаик Э .

Сафонов в драматической «Деревенской истории» и В. Лихоносов в «повести «Чалдонки»

журнал «Кубань» № 5, 1966 г.) .

Журналист, наезжающий в деревню, рассказывающий об увиденном, пережитом в детстве и теперь, — излюбленный персонаж в рассказах В. Потанина .

Литературный прием этот, столь удачно воплощенный когда-то в солоухинской «Капле росы», заключает в себе большие возможности для публицистического, душевного, лирического контакта с читателем. Но он таит и опасность отчуждения, сторонности, поверхностного скольжения по внешнему покрову жизни без проникновения в ее сокровенную глубь. Опасность эта преодолевается одним: глубиной и органичностью писательского чувства народной жизни. Напор чувства любви, боли, кровной заинтересованности, то есть личность писателя, характер его жизненного опыта, основные константы его жизненной позиции особенно важны в прозе лирической, обнаженной, а впрочем, и в любой другой, если это подлинная проза .

Демократизм искусства, степень его любви и уважения к человеку — первый критерий его ценности, не только нравственной, но и художественной .

Я остро чувствую художественное несовершенство «Деревенской истории» Э .

Сафонова, «Чалдонок» В. Лихоносова, многих рассказов В. Потанина. Несовершенство повести «Деревенская история» — в неумении молодого автора строить сюжет, гармонически организовать материал, в излишней затянутости одних глав, в скороговорке других. Ограниченность «Чалдонок» — в непроясненности, условности, неопределенности главного героя, того самого студента Миши, под углом зрения которого ведется рассказ .

Слабость иных рассказов В. Потанина из числа вошедших в его книгу «Подари мне сизаря»

(Челябинск, 1966) — в наивной тенденциозности (рассказ «Люли-люли-люшеньки» о том, как загубили деревенского парня Мишу городские «стиляги»), в сентиментальной «пейзанской» выспренности (рассказ «Соловьи», посвященный теме первой любви) и др .

Но, помимо слабостей и ограниченностей,* есть в произведениях этих молодых прозаиков нечто вызывающее самое искреннее сочувствие и расположение. Есть характеры — такие, как Степан в повести Э. Сафонова, подружки-чалдонки Онька и Варя в повести В .

Лихоносова, Павел Фомич и юный деревенский музыкант Ленька в, рассказах «Белые яблоки» и «Подари мне сизаря» В. Потанина. Характеры, выражающие общий для молодых прозаиков глубоко уважительный взгляд на трудящегося деревенского человека, убеждение, что каждый, даже самый неприметный человек в сокровенной сущности своей — целый мир и если суметь проникнуть в него, то, говоря словами А. Платонова, «нигде человеку конца не найдешь» .

Заметили ли вы, что историческим опытом развития советской литературы, если брать ее коренные, ведущие тенденции, вопрос о «сближении» литературы с народом, по существу, снят? Он был снят уже творчеством Горького и Есенина, а позже Платонова и Шолохова, Твардовского и Исаковского, снят самой жизнью, уничтожившей противостояние «образованных классов» и «народа», со времен петровских реформ мучавшее передовых представителей русской интеллигенции .

«…Я есть сын крестьянина, — с понятной гордостью, пишет в одном из своих рассказов Александр Яшин, чье творчество до последней строки принадлежит северной сельщине. — Жизнь моя и поныне целиком зависит от того, как складывается жизнь моей родной деревни. Трудно моим землякам — и мне трудно. Хорошо у них идут дела — и мне легко живется и пишется. Меня касается все, что делается на той земле, на которой я не одну тропку босыми пятками выбил; на полях, которые еще плугом пахал, на пожнях, которые исходил с косой и где метал сено в стога» .

Да не упрекнут меня в излишнем социологизме, если я рискну высказать одно наблюдение касательно «деревенской» и прежде всего молодой «деревенской» литературы, как мне кажется, много объясняющее в ней .

Глубина и прочность ее кровной сопричастности миру народной жизни проистекает, на мой взгляд, еще и оттого, что создается она — и это прямой результат Октября — в значительной степени «сыновьями крестьян», плоть от плоти трудового народа, унаследовавшими великие традиции русской культуры, получившими возможность выявить свой талант .

А если мыслить шире, — нашей литературе о деревне, советской литературе в целом свойственно новое качество демократизма и народности, органическое слияние с миром повседневной жизни людей .

И когда читаешь, скажем, прозу Белова, ощущение такое, будто сама русская, вологодская деревня ведает миру о своих радостях и болестях, трудах и заботах, будто полностью снято средостение между литературой и народной жизнью — деревня сама осознает себя .

Василий Белов, опубликовавший несколько книг рассказов и повесть «Привычное дело» (журнал «Север» № 1, 1966 г.), — настолько крупное и самобытное явление в литературе последних лет, что он заслуживает особого разговора — непременно в связи с теми спорами о народных началах в жизни и литературе, которые сегодня идут .

Творчество В. Белова в наиболее зрелых своих проявлениях спорит как с бездушием отвлеченного отношения к народу, так и с показным, кондовым народолюбием, безуспешно продолжающим в современных условиях традиции раннего славянофильства или позднего народничества .

Когда мы говорим о подъеме народного, национального самосознания, наметившемся со всей очевидностью в последние годы, мы не имеем права закрывать глаза на противоречивость этого процесса, на теневые стороны его. И сегодня еще порой дает себя знать крайне узкое, асоциальное понимание народности, низводящее ее до воспевания чисто внешних атрибутов кондового сентиментального народолюбия. За этим стоит порой наивное противопоставление деревни городу, трудовых начал интеллигентности. (Помните кобзевское: «Вышли мы все из народа — как нам вернуться в него»?) Все это псевдонародность, потому что нет за ней ни глубокого знания современной народной жизни, ни внутренней заинтересованности ее судьбой .

Бывает и так, что эта ограниченная, я бы сказал консервативная народность, особенно явственно декларируемая в некоторых стихах В. Фирсова, И. Кобзева, Е. Полянского, претендует даже на исключительное положение, на своего рода монополию говорить от имени России, от имени народа, подвергая дискриминации все то, что с точки зрения этой самозвансзй монополии не народ. Вспомним в этой связи критиковавшееся недавно в «Правде» стихотворение В. Фирсова «Вечерние луга», объективно содержащее попытку дискредитации советской интеллигенции, или бестактные строки Е. Полянского из стихотворения «Про Кузьку и Егора».

Поэт обличает именитого Кузьму, который «начальствовал часто, привычно в президиум пер», в таких строках:

–  –  –

Помимо вопиющей антихудожественности этих строк, за ними — позиция, дающая будто бы право молодому поэту говорить от имени народа, вещать за народ. Позиция, которая в стихах В. Фирсова получает свое дальнейшее развитие: к «народу» он относит вообще только крестьянство и еще, по-видимому, «крестьянских» поэтов, но только в той мере, в какой они далеки от интеллигентности .

Надо ли опровергать подобное понимание «народности», игнорирующее коренные социальные изменения в нашей стране, в результате которых само понятие «народ»

качественно изменилось, наполнилось новым содержанием и никак не сводится к крестьянству, да и крестьянство-то наше стало иным .

Кстати, этот процесс ломки социального и бытового уклада старой деревни, процесс противоречивый и трудный, сопряженный с экономическими и духовными издержками, вызвал в литературе своеобразную реакцию, истоки которой — в ревностном отношении к отчей земле, в опасении, как бы не оборвались в ходе социальных и технических катаклизмов извечные духовные связи человека с землей .

Помните тревожный вопрос, которым обрывается лирическое признание В. Белова в любви его к родным сельским краям: «Тихая моя родина, ты все так же не даешь мне стареть и врачуешь душу своей зеленой тишиной! Но будет ли предел тишине?..»

«Я сажусь у теплого стога, — размышляет далее писатель, — курю и думаю, что. вот отмашет время еще какие-то полстолетия, и березы понадобятся одним лишь песням, а песни тоже ведь умирают, как и люди…»

Белов с пристрастием спрашивает себя: «Может быть, так оно и надо? Исчезают деревни, а взамен рождаются веселые, шумные города?..»

Но если он и соглашается с тем, что «так оно и надо», так только головой. Сердце ведет себя по-другому — и на губах его слезы, а не выпавшая в полдень скупая соленая роса .

За этими размышлениями — непростая проблема. Это вопрос о судьбе заповедной страны Деревни, о судьбе красоты природы и селыцины, ее традиционного духовного уклада в современный век. Вопрос, имеющий принципиальное значение для последующего развития нашей культуры и цивилизации, для формирования духовного фундамента коммунистического общества. Этот вопрос ставит сама жизнь. Важно найти на него точный ответ. Ответ этот не может быть сентиментально-романтическим. Вот почему мне не по душе эстетизация старины ради старины, идеализация патриархальных форм крестьянской жизни, все эти сентиментальные вздохи вокруг сарафанов и кокошников .

Другая сторона вопроса — в том, что устранение противоположности между городом и деревней ни в коей мере не означает уничтожения духовной красоты деревни, прелести русской природы, поэзии земледельческого труда, перерыва нравственных, обусловленных трудом на земле традиций селыцины. Новая культура, новый быт деревни должны строиться на естественном многовековом фундаменте народных традиций, народной цивилизации .

Не может не тревожить бездушность, с которой мы относимся порой к тому, что от века считалось корневой системой всей нашей духовной культуры, — историческим, исконным традициям народной красоты. Тревожит равнодушие, с которым сталкиваешься порой у молодежи, к тому, что свято: к поэзии и красоте родного края, его истории, его преданиям, его прошлому, а следовательно, и будущему .

Тревога эта в «деревенской» литературе законна и оправданна; неоправданно, когда она оборачивается наивно-сентиментальной идеализацией старины .

Искуса подобной идеализации народного быта не избежал поначалу и В. Белов .

Настораживали нотки сентиментальной полемичности в некоторых его ранних рассказах, проявлявшиеся в элементах эстетизации, в подчеркнутом любовании патриархальным колоритом русской деревни, в затушевывании ее теневых сторон. Это могло обернуться тем, что составляет слабость чудесной лирической прозы Солоухина, — вялостью гражданской мускулатуры. Некой асоциальностью, отчужденностью от тех жизненно важных и трудных социальных проблем, над решением которых бьется сегодня в деревне народ .

Последние произведения В. Белова, и прежде всего рассказ «За тремя волоками» и повесть «Привычное дело», убеждают нас, что тенденция развития его творчества — в преодолении элементов сентиментальной идеализации деревни, в движении к прозе трезво социальной, художественными средствами исследующей современную народную жизнь .

Повесть «Привычное дело» — наиболее значительное, на мой взгляд, явление в молодой «деревенской» литературе последних лет .

С удивительной бережностью, уважительностью к человеку написана эта повесть. С затаенной любовью, с мягким и добрым юмором начинает писатель неспешное свое повествование о жизни Ивана Африкановича и его многолюдной семьи. Писатель намеренно отказывается от событийного сюжета, для него важно воссоздать в подробностях широкое и покойное течение крестьянской жизни, и потому для него нет мелочей. Его бытописание подробно и основательно, у него отменная художническая память, полное знание крестьянского быта и крестьянских характеров; все это помогает Белову передавать жизнь в осязаемой, почти физической достоверности. Однако достоверность бытописания для неге не самоцель, она подчинена главному: выявлению духовного смысла жизни, им описываемой .

Не часто встретишь в литературе народные характеры, которые равны были бы Ивану Африкановичу и его жене Катерине по глубине и масштабам человеческой духовности .

Неизбывная доброта Ивана Африкановича, его почти детская незащищенность, его способность на самые высокие чувства передаются в повести с той естественностью, которая удел только подлинной, большой прозы. В известном смысле эта повесть — открытый поэтический апофеоз человеческой любви, которая навек связала Ивана Африкановича и Катерину, родившую ему девятерых детей; чувство Ивана Африкановича к своей жене воплощено В. Беловым с драматической силой, с какой-то нежной, одухотворенной чистотой.

Венчает повесть поистине классическая картина неутешности горя Ивана Африкановича, прощающегося со своей женой:

«Ты уж. Катерина, не обижайся… Не бывал, не проведал тебя, то это, то другое. Вот рябинки тебе принес. Ты, бывало, любила осенями рябину-то рвать. Как без тебя живу? Так и живу, стал, видно, привыкать… Я ведь. Катя, и не пью тепериче совсем почти постарел, да и неохота. Ты, бывало, ругала меня… Ребята все живы, здоровы. Катюшку к Тане да к Митьке отправили. Анатошка в строительном--уж скоро на свои ноги станет… Ну. а Мишку с Васькой отдал в детдом, уж ты меня не ругай… Да. Вот, девка, вишь как все обернулосьто… Я ведь дурак был. худо я тебя берег, знаешь сама… Вот один теперь… Как по огню ступаю, по тебе хожу, прости. Худо мне без тебя, вздоху нет, Катя. Уж так худо, думал — за тобой следом… А вот оклемался… А твой голос помню… И всю тебя, Катерина, так помню, что… Ты, Катя, где есть-то? Милая, светлая моя… что… Катя, мне-то… Мне-то чего… Ну… что тепериче?… вон рябины тебе принес… Катя, голубушка…»

Иван Африканович весь задрожал. И никто не видел, как горе пластало его на похолодевшей, еще не обросшей травой земле, — никто этого не видел» .

Поэзия природы, поэзия крестьянского труда, пронизывающая повесть, — естественное состояние души Ивана Африкановича. Писатель сумел воссоздать эту органическую слитность героя повести с тем миром природы и труда, в котором Иван Африканович живет .

Повесть «Привычное дело» драматична и даже жестока. Она высекает из сердца боль .

Ведь чем выше изображенные в ней характеры, чем беззаветнее они в жизни, в любви, в труде, тем резче, пронзительнее, контрастнее несовершенство и неустроенность их повседневной жизни, изображенной в повести без всяких прикрас. Повесть имеет подзаголовок: «Из прошлого одной семьи…» Сегодня сказана правда об этом трудном недавнем прошлом, когда в силу неумных, волюнтаристских, бюрократических ограничений колхозная жизнь была зажата в тиски, когда крестьянин порой не имел права даже накосить сена для своей коровы. А что значили эти ограничения для жизни такого вот Ивана Африкановича, который сам-десят, для его души?

Для меня одна из самых трагедийных глав повести — «Рогулина жизнь», поэтическая, горькая новелла о короткой коровьей судьбе, как Рогуля росла на дворе у Ивана Африкановича. С того момента, как ее облизала мать и теплые человеческие руки очистили ноздри новорожденной, вызывая первое дыхание, бережно обтерли соломой ее плоское тельце и подхватили, чтобы унести в избу. Как те же человеческие руки привязали ее к столбу .

«Она в ноздри, не открывая рта, тихо мыркнула, доверчиво поглядела на улыбающегося Мишку. Сильный ¦ глухой удар в лоб, прямо в белую звездочку, оглушил ее .

Она качнулась и упала на колени, в глазах завертелся белый от снега проем ворот. Второй, еще более сильный удар свалил ее на солому, и Рогуля - выдавила из себя стон. Мишка взял из паза нож и не спеша полоснул по мягкому Рогулиному горлу…»

С судьбой Рогули, с заботой о стожке сена для нее, который по ночам, отработав полный колхозный день, выкосил на пропадающих покосах Иван Африканович, связана судьба и жизнь героев повести. Нехитрая история о том, как обнаружили на сеновале это незаконное сено и конфисковали его, как грозились судить Ивана Африкановича и что из этого вышло, легла сюжетной канвой повести. Несправедливость, учиненная над Иваном Африкановичем, непоправимая беда, обрушившаяся на семью, толкнули его на отчаянную попытку, противоречащую всему существу: порвать многовековую пуповину, связывающую его с землей, и уехать вслед за пустым шурином своим на заработки в далекий Мурманск .

Велика была расплата за это вынужденное бегство: могучая власть земли вернула его обратно, и первая весть, которую он услышал, была о смерти Катерины. «Он хряснулся на дорогу, зажал руками голову, перекатился в придорожную траву. Кулаком бухал в луговины, грыз землю… И пустой мешок долго белел на пыльной дороге» .

Драматична и печальна эта повесть. Но, несмотря на печаль, она светла: светла прежде всего народными, крестьянскими характерами, выписанными художником любовно, зримо, крупно. Характерами, убеждающими нас в том, что и сегодня крестьянин носит в сердце неизбывную любовь к земле, к светлому труду на ней, — а это значит, что и земля в конечном счете обернется любовью к земледельцу .

Есть еще одна тайная мысль в этой повести, которая не выявлена с той отчетливостью, с какой хотелось бы. Мысль эта звучит уже в самом названии повести — подчеркнуто бытовом, однако исполненном грустного, иронического смысла: «Привычное дело» .

«Привычное дело» — такова любимая поговорка Ивана Африкановича в ответ на все трудности и перипетии жизни. И когда, к примеру, шурин агитирует героя уехать с собой в город, где, по мнению Африканыча, «не греет, не тешит», когда тот азартно спрашивает его:

«А тут тебе греет? Тешит?» — Иван Африканович согласно отвечает ему:

— Тут, Митя, тоже не греет. Дело привычное .

Не надо думать, будто автор, отдав сердце герою, принимает его полностью .

Любимая поговорка Ивана Африкановича, за которой привычная крестьянская пассивность, притерпелость, больно ранит его. Повесть «Привычное дело» написана им с затаенной мыслью — разбудить гражданское самосознание Ивана Африкановича, сделать его осознанно активным в борьбе за общественное и личное благополучие свое. Вспомните исполненные символического смысла слова Белова о том, что для Ивана Африкановича еще как бы не существует «разницы между сном и несном» .

Я вижу общественное значение современной деревенской прозы именно в этом: она не только восстанавливает в правах глубоко уважительное отношение к труду земледельца, но и будит общественное самосознание в людях труда, вырабатывает чувство нравственного и гражданского достоинства, зовет к активности в борьбе за лучшее будущее родной земли .

НАУКА И ТЕХНИКА

КАК НАЧИНАЛА СОВЕТСКАЯ НАУКА

Вспоминают академики

–  –  –

РОМАНТИЧЕСКИЕ СТРАНИЦЫ

В этом году невольно подводишь нравственные итоги прожитой жизни, вспоминаешь и заново оцениваешь минувшие годы .

Я старый химик, моя жизнь в науке целиком укладывается в полвека жизни нашего государства, и — может быть, потому, что молодость моя совпала с молодостью страны, — моя область науки, ее первые шаги, ее возмужание кажутся мне едва ли не самыми романтическими страницами в истории советского созидания .

Конечно, я понимаю, что это чисто субъективное, личное восприятие, и все же… И все же больше всего настоящей, высокой романтики, романтики неожиданных научных взлетов, романтики больших индустриальных строек выпало на долю нам, химикам октябрьского поколения. Я убежден в этом .

С чего началась советская химия? Можно ли назвать день и час, год и месяц старта?

Был ли в прошлом тот день, в котором емко запечатлелись приметы будущего стремительного роста нашей науки?

Мне кажется, был. И я хочу рассказать о нем со слов вдовы Дмитрия Ивановича Менделеева — Анны Ивановны. В годы гражданской войны она жила на юге в небольшом городе. Власть по многу раз переходила из рук в руки. Как-то довольно надолго город захватили белые. Был организован приют для детей белых офицеров. Попечительницей его просили быть Анну Ивановну. Как она ни отказывалась, пришлось согласиться — белое командование считало, что ее имя привлечет большие пожертвования. Дети есть дети — Анна Ивановна взяла бразды правления в свои руки .

Но вот пришла Советская власть. Деникинцы бежали, приют, конечно, бросили. И вдруг в приюте обыск. Что искали, неизвестно, но нашли какие-то компрометирующие предметы. Анна Ивановна о них и понятия не имела.

Но начальство-то единственное она:

надо дать какие-то объяснения. А что она может объяснить? Она не спала всю ночь, готовясь к самому худшему. Наутро действительно ее вызывают в ревком .

— Имя, отчество, фамилия? Что за безобразие у вас в приюте творится? Почему храните недозволенные вещи?

— Я не подозревала даже… — Ждите. Вынесем решение. Через полчаса вызывают .

— Анна Ивановна, мы решили ваш приют преобразовать в детский дом и назвать именем Дмитрия Ивановича Менделеева .

Мелочь, эпизод, а какой символический! За ним — отношение новой власти к науке .

Незабываемы «Набросок плана научно-исследовательских работ» Ленина о необходимости изучать производительные силы страны, его заботы об улучшении быта ученых, участие Горького в судьбе крупных ученых. Все, вместе взятое, вся атмосфера тех лет способствовали тому, что даже маститые химики, как Курнаков и Коновалов, которые держались сдержанно по отношению к новой власти, очень скоро «оттаяли», поддались общему энтузиазму и начали много и плодотворно работать .

А работать всем — и молодежи и старшему поколению — приходилось очень много .

Ведь химической науки и промышленности как направления, тесно связанного с актуальными задачами народного хозяйства, просто не существовало .

В России до революции были известные, даже всемирно известные химики, было несколько блестящих школ органической и неорганической химии .

А настоящих химических лабораторий в Академии насчитывалось всего две — там работало что-то около сорока человек, включая лаборантов и трех академиков. Правда, было еще несколько лабораторий при кафедрах. Штат их распределялся так: крупный ученый, ассистент, студент, лаборант, служитель. Оборудование крайне убогое. Не существовало ни одного химического научно-исследовательского института, не было приличных заводских лабораторий. В Русском химическом обществе, основанном Менделеевым, состояло несколько сот человек. Сейчас Всесоюзное химическое общество имени Д. И. Менделеева объединяет сто пятьдесят тысяч химиков!

Правда, мне тут же могут возразить: ну и что? В Тульской губернии, по шутливым словам Шолохова, тоже до революции был только один писатель — Лев Толстой. Дает ли что-нибудь простое сопоставление цифр?

Я думаю, в науке дает всегда. Цифры знаменуют собой качественные перемены. Для характеристики стремительно развивающейся современной науки важны и творческий потенциал отдельных ученых и число коллективно работающих. Да, у нас сейчас около сорока химических факультетов, несколько десятков высших химических школ, более ста первоклассных научно-исследовательских институтов, занятых проблемами химии .

За минувшее пятидесятилетие появилось минимум десять новых направлений в химии, причем таких мощных, которые тянут за собой и промышленность, и физику, и биологию .

Внушительно, не правда ли? Но мне бы хотелось, чтобы за этими цифрами встали для вас живые люди, благодаря которым все это оказалось свершенным. Старые профессора, которые с воодушевлением читали лекции в неотапливаемых аудиториях, студенты — некоторые из них еще носили военные шинели. За день работы они обходились стаканом чая с сухарями, но не пропускали ни одного занятия. Мне бы хотелось, чтобы вы представили себе 1927 год, нескольких химиков (один из них — ваш покорный слуга), составляющих записку в правительство, в которой обращалось внимание на то, что химия в молодой республике развивается явно недостаточно, что это в будущем грозит большими неприятностями, что к этой проблеме следует отнестись не менее серьезно, чем к электрификации. Записка получилась очень интересная. Подписало ее около тридцати человек, в том числе Бах, Брицке, Ферсман и другие. Я за молодостью лет не решился поставить свою подпись .

Так вот, представьте себе дальше, что эта записка наконец отправлена и составители ее настроены спокойно и терпеливо ждать ответа. И вдруг через два дня — решение партии и правительства: создать Комитет химизации. (Академик Прянишников еще в 1924 году ввел в употребление это слово — химизация.) В комитет вошли Вернадский, Курнаков, Чичибабин, Фаворский, Ферсман, Зелинский. Каждый из них представлял новое, новаторское течение в химии. Каждый был ярким, самобытным талантом. Удивительный это был Комитет по своей творческой настроенности и инициативе .

Кстати, комитет принял одно очень дальновидное решение. Как раз в те годы определялись основные принципы развития науки.

В основу их легли три кита:

наука должна планироваться;

индустриализироваться;

коллективизироваться .

Уже намечались многолетние и годовые планы работ. Комитет постановил: чтобы не гасить индивидуального творчества ученых, создать особый фонд, для финансирования тех тем и исследований, которые по той или иной причине не вошли в план .

Из этих внеплановых исследований выросли впоследствии большие и плодотворные открытия .

Комитет начинал свою работу под улюлюканье западной прессы. Создание большой химии в России считалось на Западе очередной большевистской фантазией, меньше всего основанной на реальной почве. Нет специалистов, нет денег, да и страна-то по своим химическим «задаткам» довольно бедная .

И вдруг — открытие крупнейших в мире залежей калийных солей в Верхнекамском районе. Запасы определяются многими миллиардами тонн. Это была мировая сенсация, так как до этого монопольными владельцами калийных солей, в которых так нуждалось наше сельское хозяйство, были Германия и Франция. Считалось, что в России их нет .

За этой сенсацией в том же году другая — апатиты. Эти факты, давно уже перекочевавшие в энциклопедии, забронзовевшие, воплотившиеся в большие города, где живут десятки тысяч людей, для нас, химиков старшего поколения, — факты личной биографии, переломные вехи, которыми отмечены наши молодые годы. Мне иногда странно думать, что на Кольском полуострове живет целый город, живет налаженной, размеренной жизнью, и работают там десятки тысяч человек, и есть там газеты, музыканты, писатели. И давно работает филиал Академии наук, имеющий в своем составе Геологический институт, Институт химии, Морской биологический институт, Полярный геофизический институт и другие научные учреждения .

А Мончегорск создавался у нас на глазах, и было очень трудно, и всего не хватало, и только редкая выдержка, хладнокровие и энтузиазм трех людей — Ферсмана, Кирова и Орджоникидзе — преодолели тысячи трудностей, в числе прочих и такую «мелочь», как полярная ночь… Недавно я подумал: кто может помнить эти годы во всей их неповторимости?

Подумал — и огорчился: в химии таких ветеранов осталось человек 15 — 20. Не больше .

Пройдет несколько лет, и, если не записать их рассказы, живая история уйдет навсегда .

И, честное слово, не только историки науки будут сожалеть об этом .

С. И. ВОЛЬФКОВИЧ

«ТОЛЬКО СВОИМИ РУКАМИ ИСПРОБОВАВ»…

В 20-е годы я опубликовал статью с описанием некоторых своих опытов. В ней была ссылка на то, что опыты проводились при температуре 5 — 8 градусов выше нуля. Промитав статью (она была напечатана за границей), мои зарубежные коллеги удивились: почему это вам взбрело в голову ставить опыты в таком холоде?

В самом деле, почему? Ведь такая температура вовсе не входила в обязательные условия эксперимента .

Для того, чтобы объяснить, почему, я должен был бы долго-долго рассказывать об Одессе 20-х годов, о том, как мы тогда учились, учили и работали, о том, что дров почти не было и в моей лаборатории ртутный столб всю зиму не подымался выше восьми градусов. И тем не менее, хотя было холодно, голодно, не хватало приборов и реактивов, мы не чувствовали себя обездоленными… Литературная Одесса тех лет хорошо известна по мемуарам. Об Одессе научной воспоминаний почти нет. А между тем и в этом кругу жизнь шла весьма задорная и оживленная .

Тут я вынужден попросить извинения у читателя за то, что мне неизбежно придется ссылаться на себя, на свой собственный опыт. Меньше всего мне хочется быть назидательным. Однако, мне кажется, из истории одной судьбы, судьбы ученого, чья научная молодость пришлась на годы революции, можно сделать некоторые выводы, имеющие общий интерес .

Начну я издалека, с ранней юности, опять-таки с Одессы, с тех лет, когда я учился в реальном училище святого Павла. Я не помню, чтобы когда-нибудь сидел дома над уроками;

для уроков отводились переменки. Нет, нет, я был самым обыкновенным мальчиком, может быть, способным, но не больше того. Просто на уроки как-то жалко было тратить свободное время. Я занимался математикой, возился с реактивами, делал количественный и качественный анализ, подолгу просиживал в городской химической лаборатории .

Учиться было совсем нетрудно. Сейчас я смотрю на молодежь (у меня нет детей, но много друзей, у которых дети) и думаю: не чересчур ли мы нафаршировываем их всяческими — нужными и ненужными — знаниями, не лишаем ли мы их свободы выбора?

Им же просто физически некогда оглянуться вокруг, успеть над чем-то задуматься; не пресекаем ли мы с ранних лет их творческое развитие?

Я помню, что еще учеником принял участие в конкурсе на решение одной задачи, относящейся к кубическим уравнениям. Задачу эту предложил киевский профессор Синцов .

Тогда она казалась довольно сложной; сейчас, вероятно, она сделалась совсем элементарной, не могу судить: я этим вопросом позже не занимался, а с той поры прошло 57 лет. Конкурс этот объявил журнал «Вестник Опытной Физики и Элементарной Математики». Редактором его был известный геометр Веньямин Федорович Каган. Он же был одним из научных руководителей издательства «Матезис». В свое время оно играло добрую, просветительскую роль, начав первым в России переводить на русский язык иностранную научную литературу по математике, физике, химии, отчасти биологии. Так вот, я принял участие в конкурсе, решил задачу элементарным путем и даже получил премию — ею служили книги издательства общей стоимостью в десять рублей. Очень скромная премия, «о… как приятно было получить ее мальчику наравне со взрослым участником! Сознаюсь, этот незначительный эпизод очень способствовал моему самоутверждению. Учись я сейчас, нашел ли бы я время сидеть и думать над посторонней, не школьной задачкой?

Я несколько отвлекся в сторону, но этот вопрос — вопрос разумного обучения — волнует меня бесконечно .

Я окончил училище, сдал дополнительный экзамен по латыни, чтобы иметь право на поступление в университет, и уехал в Страсбург (он был тогда немецким городом). Там в это время работал совершенно замечательный человек, выдающийся русский физик Леонид Исакович Мандельштам .

Вообще-то говоря, кто-кто, а ученые в наш век не могут пожаловаться на недостаток к себе внимания. Книг о науке выходит масса. Чаще всего в этих книгах на первый план выдвигаются проблемы чисто научные. Иногда, впрочем, попадаются книги, посвященные отдельным уненым, — тогда это узкие биографии. Но я мечтаю об иной литературе. Мне хочется, чтобы родились наконец книги, где подлинная драматическая история той или иной области науки тесно переплелась бы с образами ее творцов. Книги, где будет живо запечатлен процесс создания целой научной школы, где будут раскрыты человеческие аспекты в науке, духовные, идейные взаимосвязи и взаимозависимости, где читателю будет предоставлена возможность проследить за этическим воздействием на формирование традиций ее великих основоположников — традиций, которыми сейчас гордится советская наука .

Один из таких основоположников — Мандельштам. Он стоял у истоков советской физики. Иоффе и Мандельштам — эти два человека создали две самые большие школы, которые прославили советскую физику .

Мне едва исполнилось 17 лет, когда я близко познакомился с Мандельштамом .

Встреча с ним оказала огромное влияние на всю мою жизнь в науке, хотя судьба сложилась так, что я никогда не имел счастья быть его прямым учеником и так и не стал чистым физиком, как мечтал в юности .

Как трогательно он, уже известный ученый, приват-доцент университета, заботился обо мне, как много времени тратил на долгие разговоры с мальчишкой, совершенно неподдельно интересуясь моими наивными идеями и соображениями! Он учил меня познавать физическую сущность явлений, у меня на глазах он извлекал из любой запутанной проблемы ее сердцевину. Это была целая академия умения мыслить научно. В те годы, когда создавалась современная физика, никто на моей памяти не умел так ясно и точно объяснить взаимоотношения между квантовой и классической физикой, как Мандельштам. И все это при исключительном личном обаянии, при необычной скромности, которая часто шла ему во вред. Мандельштам не торопился опубликовывать свои работы. Известно ведь, что за работу по молекулярному рассеянию света Нобелевскую премию получил индийский физик Раман, опубликовавший статью об открытии в английском «Nature». Мандельштам и Ландсберг сделали ее раньше .

При близком знакомстве он поражал своей эрудицией, всесторонней художественной одаренностью. И в этом тоже он был уникально талантлив .

Наше тесное общение продолжалось до последних дней его жизни. И я всякий раз не переставал изумляться тому, как свободно беседует он на иные темы, лежащие вне плоскости его прямых научных интересов .

Сейчас такие широкие разговоры между учеными разных областей науки — редкость .

Сейчас все мы — и рядовые сотрудники и люди, уже чего-то добившиеся, — почему-то очень заняты. Мы бесконечно руководим, обсуждаем, заседаем, «гоним план», мы едва успеваем переговорить даже с коллегами. А уж когда мы свободны, то тут не до чужих работ, тем более работ неоперившихся мальчишек. Это как-то даже и не принято сейчас. А ведь было принято .

Мне думается, эта последняя мысль выходит за пределы частного наблюдения. Она крупица огромной проблемы: как должно развиваться современной науке. «В XX веке наука стала производительной силой», — любим мы повторять. И это прекрасно. Но этого мало .

Не может наука развиваться только в одном, несомненно, самом главном русле — практическом. Ей нужны еще другие рукава, где течение потише, поспокойнее. Нужны люди, которые бы просто сидели и думали. И чтобы к ним можно было просто приходить отвести душу, посоветоваться .

Кажется, мы начинаем уже это понимать. В последние годы появилась тенденция строить научные центры вне Москвы. Свежий тому пример — Черноголовка. Это будет тихий город, где люди смогут спокойно, не отвлекаясь, работать. Тем более что в биологии «тихая наука» особенно нужна. В физике все благополучно, а биология на стыках, как сейчас модно выражаться, очень отстала, и там остро нужно то, что я назвал бы творческой тишиной. Тишиной, а не затишьем. Хотя я сам в жизни много занимался практическими делами, благодаря Мандельштаму я рано ощутил необходимость тихих рукавов в науке .

Но вернемся к Страсбургу. Вспоминая, чем я там занимался, я невольно улыбаюсь .

При поступлении в университет я решил несколько задач, перескочив тем самым через год .

Мне предоставили свободу и возможность заняться приготовлением неорганических препаратов. Одним из заданий было приготовить чистый кремний. Смешно сказать, чистым тогда считался кремний с содержанием 99 процентов. Сейчас делают 99,99999 процента .

А какой истинно средневековой техникой я пользовался! Чтобы получить кремний, нужно было провести в большом масштабе электролиз и включить регулируемое сопротивление. Сконструировано это было так. Вниз-вверх двигалась чугунная штука, она погружалась в бак с раствором щелочи. Чем глубже погружался цилиндр, тем меньше было сопротивление. Между цилиндром и баком существовал узкий просвет, куда вливалась щелочь .

Помню, как-то я поднимал химический стакан, чтобы влить в свою установку злополучные десять литров щелочи, и вижу: в лабораторию входит известный профессор .

Вошел, попыхивая сигарой, улыбнулся, спросил, что я делаю. Я объяснил. Он говорит: «Ну хорошо, лейте, лейте. Я посмотрю, как вы будете лить щелочь. Химика узнают по тому, как он льет». Я благополучно перелил все десять литров и тем, что не опрокинул их на собственные брюки, надолго завоевал благосклонность профессора .

Я вспомнил здесь этот случай, потому что, только прожив долгую жизнь, только своими руками испробовав, каково это было — добывать полвека назад этот самый «чистый» кремний, — можно в полной мере оценить и силовые выпрямители и всю нынешнюю радиоэлектронику… В начале первой мировой войны я с последним поездом вернулся в Одессу. Что делать? Мне 19 лет. Диплома нет. Либеральный министр народного просвещения граф Игнатьев, дядя генерала Игнатьева, автора известных мемуаров, разрешил мне сдавать государственные экзамены экстерном. Сейчас, спустя десятилетия, могу признаться, что это была самая трудная вещь, которую я сделал в жизни. За шесть недель надо было выдержать все полукурсовые экзамены, которые нормально сдавались в течение четырех лет, а также все выпускные. Всего набиралось 24. А так как я сдавал по физико-математическому факультету, то зубрить пришлось все, вплоть до астрономии. Но случилось чудо: я получил 24 «отлично». Это была сенсация. Наши профессора в коллективном письме попечителю учебного округа просили оставить меня при университете. Попечитель просьбе не внял. И я пошел работать на химический завод, а в свободное время приходил в университет заниматься электрохимией .

После Февральской революции меня оставили при университете для подготовки к профессорскому званию. Жил я в те годы очень беспокойно. В ранней молодости была у меня невероятная страсть выводить всех и вся на чистую воду. Наверное, через такой период проходят многие молодые ученые. Не знаю. Но у меня это выражалось слишком уж бурно .

Все мне казалось в те годы в науке неправильным, и я тратил массу энергии, чтобы обратить первого встречного в свою веру. Я испортил отношения не только с одесскими, но даже и с зарубежными коллегами — я посылал статьи за границу с резкой критикой тогдашних авторитетов .

Прошло много лет, прежде чем я понял, что тратил на это слишком много сил. Со злонамеренной подтасовкой фактов в науке бороться, безусловно, нужно, а что касается обращения в собственную научную веру… Зачем? Если то, во что ты веруешь, окажется действительно правильным, то это со временем поймут и без твоего обличительного пафоса .

Правда, моя сверхъестественная горячность совпала по времени с довольно горячими событиями в естествознании. Рушились привычные представления. Ученые в этой сложной ситуации вели себя по-разному. У нас в Одессе хороший физик-акустик профессор Костерин, например, просто не верил в принцип относительности. Не верил — и все тут. А с ним приходилось не только общаться; ему я должен был сдавать магистерский экзамен по физике .

Был еще профессор Павлов. Уже при Советской власти до самой своей смерти он занимал кафедру физической химии. Он предложил способ определения молекулярного веса жидкости, основанный на действительно нелепых предпосылках, и я имел неосторожность сказать ему об этом на одном собрании. Последний раз я встретил его на банкете в честь победы над фашистской Германией в 1945 году в Москве. Смотрю, идет наш Павлов, улыбается мне, забыл уже, сколько неприятностей доставил мне своими вздорными теориями. «Познакомьте, — говорит, — меня с Капицей». «Пожалуйста», — говорю, подвожу его, рекомендую. «Петр Леонидович, — обращается к Капице Павлов, — я ваш большой поклонник, вы сделали блестящие вещи на низких температурах. Мы в Одессе тоже этим занимаемся». Я вижу, Капица обрадовался: каждому ученому приятно, когда работу хвалят знатоки, — но Павлов продолжает: «А вы знаете, мы пошли дальше вас. Вы работали при температурах, близких к нулю, а мы при температурах ниже абсолютного нуля». Тут уж Петр Леонидович несколько переменился в лице и поглядел на меня довольно неласково… Я опять забежал вперед, но именно Павлову я должен был сдавать экзамен по физической химии. Тут пришла Советская власть и в числе многих великих благ принесла и одно маленькое — отменила магистерские экзамены .

У нас началась новая жизнь, появился рабочий факультет, я занимался его химической секцией, был создан Институт народного образования, там я получил кафедру химии. Работали мы эти годы днем и ночью .

В 1922 году я уехал в Москву, мне надо было поставить некоторые опыты, а оборудования для них в Одессе не было. Я долго искал работу, но институтов было мало, штаты в них были крошечные меня всюду приглашали приходить на семинары, но ведь надо было на что-то существовать. Так продолжалось целое лето, пока я не попал к Алексею Николаевичу Баху. Видный биохимик и химик-неорганик, Бах был одним из первых крупных организаторов советской науки. Он разговорился со мной, расспросил, чем бы я хотел заниматься. И предложил работу. Создавался Институт имени Карпова. Алексей Николаевич собрал много молодежи. У него работали Каргин, Медведев, Казарновский, Петрянов, Рабинович. Карповцы того времени и ныне представляют значительную часть химии в Академии наук СССР .

Осенью 1922 года мы получили новое здание (отремонтированный полуразрушенный особняк немецкого фабриканта), и начался период, который я бы назвал в истории карповского института лирическим. Нас было мало. Мы были молоды, веселы, оптимистично настроены. Нас не слишком загружали мелкой практической работой. И каждый стремился выполнить серьезные исследования .

С приборами в институте было туговато. Я раздобыл где-то старый электрометр, сходил на рынок, купил изолятор — по тем временам самый лучший, — несколько старых янтарных мундштуков. Сделал из них подставку.

Меня волновал вопрос, каким концом поворачиваются органические молекулы к поверхности раствора на границе с воздухом:

положительным или отрицательным? Для меня было существенно, чтобы они поворачивались положительным концом. Я обдумал этот опыт еще в Одессе и наконец-то дорвался до настоящей работы. Сидел ночами в институте. Поздно вечером заходил Алексей Николаевич — он жил в здании института и любил бродить, заглядывать в комнаты, смотреть, кто что делает. Так же, как Мандельштам, Бах никогда не имел никакого отношения к моим делам, но сколько доброжелательства и теплоты я всегда чувствовал с его стороны! Довольно скоро я уже докладывал эту свою работу в Германии, в Геттингене. В зале сидели Борн, франк, Поль .

К концу 20-х годов физико-химики сделали довольно неплохие теоретические и практические работы. Я думаю, этому в немалой степени способствовали наши широкие контакты с другим-и институтами. Мы часто собирались на Миуссах в Физическом институте у Лазарева, там бывали интересные коллоквиумы. Именно там я впервые встретился с Н. Н. Семеновым. Николай Николаевич понравился карповцам, стал бывать у нас в институте .

Потом по предложению ленинградцев было решено проводить 'совместные конференции. Первая такая конференция была в Ленинграде в 1926 году. В ней участвовали Семенов, Кондратьев, Харитон, Френкель. На нашем горизонте появился еще один блестящий молодой исследователь — П. А. Ребиндер. От тех лет у меня в памяти осталась яркая картинка — иду в гости к Ребиндеру — в Зоологический сад. Квартиры у него не было, и он почему-то жил в Зоологическом саду. Иду и заранее боюсь: в темноте придется подыматься по лесенке мимо клетки, где сидят, это я точно знаю, какие-то чрезвычайно дикие звери… …А советская наука набирала силы, и хотя, скажем, наша физическая химия и химическая физика были очень молоды, на наши скромные конференции уже приезжали самые известные зарубежные ученые. Одним из знаков международного признания советской физхимшколы было приглашение поехать кому-нибудь из нас на год в США .

Тогда таких приглашений было очень мало .

Мы обсудили в институте приглашение американцев. Отказываться было неразумно .

Бах сказал, что ехать следует мне. Так в 1928 году мы с женой оказались в Висконсинском университете. В первый же день стало ясно, что американцы и я на мою поездку смотрели по-разному. В Америке уже в те годы было модно приглашать иностранцев. Заполучит дирекция подающего надежды иностранца, глядишь, под него дадут хорошие деньги. А им в Висконсине очень хотелось построить «под меня» институт коллоидной химии .

Как только обнаружилось, что через год я намерен вернуться на родину, начались наши мытарства: условия, которые были оговорены в договоре, сознательно нарушались, вместо десяти сотрудников у меня работало двое: моя жена — по образованию химик, и какой-то странный парень, американец, адвентист седьмого дня. Он не столько работал, сколько ждал второго пришествия .

В научном плане это была крайне неудачная командировка. Поэтому главной своей задачей я считал рассказывать, и как можно больше, о нашей стране. Реванш за все свои неприятности я взял на ежегодном факультетском банкете. По традиции кто-нибудь из гостей произносил речь на ненаучную тему. Весь факультет разбился на две группы — давать мне говорить или нет. «Советская» партия победила, и я произнес спич о повседневной жизни в СССР .

Вернувшись в Москву, я интенсивно занялся практической работой. Из воспоминаний тех лет одно из самых сильных — I всесоюзная конференция по планированию науки. И встречи с ее организатором Серго Орджоникидзе. Человек исключительного природного благородства (иного слова я даже как-то не подберу), Серго нашел безошибочно правильную интонацию для разговора с учеными. Я встречался с ним в общей сложности раза три-четыре и всегда долго находился под светлым впечатлением от каждой встречи. Пришлось мне как-то обращаться к нему и по грустному личному делу. И тогда я особенно оценил его чуткость .

Доклады I конференции были изданы. Среди прочих докладов напечатан и мой .

Строчками из него мне и хотелось бы закончить. По-моему, в них есть ощущение и личной молодости автора и дерзкой молодости нашей науки .

«Мы… должны произвести какой-то сдвиг. Сейчас лаборатории ученых, разрабатывающих новую теорию строения вещества, куют мощное орудие, которое позволит нам овладеть силами природы в большей степени, чем до сих пор это было возможно. Этим орудием должна полностью овладеть та страна, которая строит на совершенно новых основаниях свое социалистическое хозяйство, строит новую жизнь невиданных масштабов» .

А. Н. ФРУМКИН

ПУБЛИЦИСТИКА

–  –  –

ВТОРНИКИ В ДЕСЯТОМ «Б»

Когда мне рассказали эту историю, я не поверил ей. Потом убедился, что все правда .

Тогда настала моя очередь рассказывать — и видеть вокруг недоверчивые лица. Боюсь, и читатель мне не поверит… Однако, повторяю, все правда. Только фамилии изменены, потому что уже прошло какое-то время и незачем бередить старые раны .

Но сначала мне хотелось бы призвать на помощь воображение читателя .

Представьте себе, что вы учитесь в школе, скажем, в 9-м или 10-м классе, что вы в чем-то провинились, например, нахватали двоек, прогуляли, набедокурили на уроке, и вас вызвали на классное собрание, на учком или на комсомольский комитет — «разбирать» .

Обычная, в общем-то, ситуация… Итак… — Ты почему плохо учишься?

— Ты что молчишь?

— Ты зачем вступал в комсомол?

— Сколько мы с тобой будем нянчиться?

— Даем тебе срок: неделю. Через неделю… — Дай нам слово, что ты исправишься!

А вы стоите и с тоской ждете, когда все это кончится. Вы не можете ответить на вопрос, почему плохо учитесь (а кто бы не хотел учиться хорошо?), и не знаете, сколько же с вами нянчиться, и понимаете, что за неделю ничего не изменится. Только вот «слово» вы даете охотно — это самое «слово» означает, что на сегодня мучение кончилось .

Однажды я попросил около тридцати старшеклассников из разных московских школ рассказать, как и за что их «разбирали» и что они при этом чувствовали .

— Меня разбирали раз пятнадцать. Сначала было скучно, теперь даже нравится: всетаки о тебе говорят… А то ведь и не вспомнят .

— Мы закрыли дверь в мастерскую, чтобы девчонкам пришлось лезть в окно. Меня вызвали на комитет. Вышел я с заседания и тут же опять запер дверь — назло .

— Когда разбирают, говорят то, что ты и сам хорошо понимаешь. Ты понимаешь, а тебе толкуют, толкуют… — А я люблю, когда меня разбирают, люблю спорить и злить тех, кто меня обсуждает .

Слово «злость» повторялось во многих ответах. Такое уж дело — эти самые «разборы»: кто кого разозлит… Раньше это называлось «проработкой», теперь «проработчик» — ругательное слово, и потому говорят не «проработать», а «обсудить». Но суть та же .

Не секрет — чаще всего обсуждают механически. «Надо ругать за двойки, вот мы и ругаем». Старшая вожатая сидит на совете дружины и понукает членов совета: «Не молчите!» Пользы — нуль и, следовательно, просто вред. Самый доходчивый для всех аргумент идеально прост: «Долго ли мы с тобой возиться будем? Из-за тебя все сидят» .

Расстановка сил такова: с одной стороны, взрослый, с другой — все ребята, включая и «нарушителя». В других случаях обсуждаемый действительно вызывает у всех раздражение, но не проступком своим, а поведением во время разбора. Молчит — чего молчит? Отвечает — какая дерзость! Дает слово — ишь ты, как легко! Не дает слова — ишь, какой упрямый!

Результат такого коллективного негодования часто бывает такой: «Пошел и запер дверь — назло» .

Но случай, который нам с вами предстоит, в свою очередь, коллективно «разобрать», не подходит ни под одну из перечисленных категорий .

Здесь все было идеально, по-настоящему: крепкое общественное мнение, единодушные и единогласные решения, никого не приходилось понукать — все были возмущены. Однако по порядку .

Директору школы от 10-го «Б» класса Заявление Просим дирекцию школы исключить (следует имя и фамилия девочки) из коллектива нашей школы, так как она позорит не только честь нашего класса, но и честь всей школы. На наши предупреждения, замечания, беседы по душам, выговоры и другие меры наказания она не обращает внимания. Мы возмущены ее поведением и учебой. Просим принять срочные меры .

Коллектив 10-го «Б» .

Тридцать одна подпись — весь наличный состав класса. Тридцать вторая подпись — классного руководителя .

Чаша терпения 10-го «Б» и его классного руководителя переполнилась в один из вторников. Вот как рассказывают о событиях подписавшиеся под заявлением .

…С третьего урока второй смены Валю Сергееву (назовем ее так) вызвали в учительскую. До класса донеслась весть: в школу пришел следователь. «Докатилась!» — ахнули девушки. И тут же написали приведенное выше заявление .

10-й «Б» — женский класс, мальчишек в нем нет. Учениц готовят на химиковлаборантов (заметим мимоходом, что под предлогом профессионализации в иных школах возрождается раздельное обучение) .

Разговор в учительской продолжался долго, потом с Валей поговорили учителя, потом, после уроков, был «классный час, совмещенный с комсомольским собранием» .

Вошла классная руководительница .

— Девочки, я вам должна сказать: сегодня в школу приходил следователь и… — Вы не имеете права! — перебила учительницу Сергеева .

Она взяла папку и пошла к двери. Девочки, конечно, не пустили ее — какое право имеет она уходить с классного часа, совмещенного с комсомольским собранием, даже если она и не комсомолка? Хитрая Сергеева нарочно схватилась за дверь так, что ей пришлось прищемить пальцы. Тут примчались завуч и заместитель директора по воспитанию .

Сергеева начала вырываться, ее не пускали. Таня Никитина обругала Сергееву; та ответила тем же. Таня ударила ее по лицу. Потом еще кто-то ударил .

— Куда ты рвешься? — спросили Сергееву .

— На свидание! — крикнула она .

Человек пять заломили Сергеевой руки назад, усадили на стул посреди класса, пытались завязать руки платком. Это им не удалось — Сергеева на удивление оказалась сильной. Тогда ее приперли столами к стене .

— Девочки, отпустите меня, за что вы меня мучаете? — попросила Валя .

— Ты сама себя мучаешь. Зачем ты бегаешь в мужские общежития, зачем позоришь нас? Мы ведь тебе срок давали, понимаешь? А ты не исправляешься!

— Со мной сейчас обморок будет, пустите! С трех часов меня мучают!

Сергеева имела в виду разговор со «следователем», тем самым, что приходил в этот день в школу, потом — с учителями .

Но эти ее штучки никого не разжалобили: Сергеева, мол, способна выкинуть что угодно, она уже вся изолгалась. Однажды, например, ушла со школьного вечера в десять часов; наутро спросили ее: «Где была?» Сказала: «Дома». А сама — как не стыдно! — стояла с мальчишкой на улице до половины двенадцатого. Это классу известно .

— Мы ее знаем, мы за ней все время следили .

Трудно сказать, чем бы кончилось совмещенное с классным часом комсомольское собрание, если бы не вмешался подоспевший преподаватель физкультуры. Он увидел Валю с окровавленной рукой, с посиневшими от кровоподтеков пальцами, растерзанную, растрепанную, и велел девчатам немедленно сесть на места. Хотя, повторяю, в классе все это время присутствовали три педагога: классный руководитель, завуч и заместитель директора по воспитанию. Затем пришла срочно вызванная мать Вали — учительница начальных классов, одна из лучших учительниц города. Девочки открыто, принципиально сказали ей все, что они думают о ее дочери, о том, что мать зря ее укрывает, что… Валя не вернулась домой с собрания. Проходил день за днем. Ее искали повсюду .

Учителя волновались .

— Мы все правильно сделали, — рассказывает завуч. — Я боюсь только одного:

попадет под машину. И тогда нам скажут: погубили девчонку .

Милиция оформляла документы на всесоюзный розыск.

Неизвестно, нашли бы ее, если бы Валя сама не прислала письмо из Ленинграда (я привожу выдержки из него с разрешения Вали и ее родителей):

«Мамочка, родная моя!

Я знаю, как вам с папой тяжело. Простите меня, дорогие мои, и не ищите. После того, что произошло, я не вернусь в город. У меня есть возможность устроиться здесь на работу, я пойду в вечернюю школу. Пусть мне будет тяжело. Я обещаю: вы от меня ни одной жалобы не услышите! Моя родная, вы еще будете гордиться своей дочерью. Я буду очень стараться, чтобы вы услышали обо мне только хорошее… Я знаю, вы с папой не согласитесь с тем, что я останусь здесь. Дорогие мои, ведь у меня впереди долгая жизнь. Здесь меня никто не знает, а там я вся, с ног до головы, облита грязью. Я хочу смыть эту грязь, и я это сделаю .

Мамочка, скажи папе, что его мечта сбудется, я клянусь ему и тебе в том, что буду хорошей и получу высшее образование… Простите меня, мои дорогие, но я думаю, что поступила правильно. Иначе для меня жизнь не будет иметь смысла… Ну, я кончаю. Умоляю вас простить меня за все и не искать» .

Обратного адреса не было. Отец Вали срочно выехал в Ленинград, с помощью уголовного розыска нашел дочь и вернул домой .

Здесь нарочно приведен не Валин рассказ — он потряс бы читателя, — а рассказ класса. Чтобы можно было представить себе его логику .

Комсомолки действовали из лучших побуждений: они желали Вале только хорошего .

Они были искренни, они рассказывали корреспонденту только правду' — им нечего хитрить, ибо они ни в чем не чувствуют себя виноватыми. Рассказ Вали и рассказ девочек — за исключением эпитетов — совпал почти слово в слово. Девушки всей душой хотят, чтобы «Валя исправилась». И они в отчаянии: а что же им делать? Они испробовали все методы .

Таня Федорова, например, добровольно решила подружиться с Валей. Но вынуждена была отступить: Валя предложила ей ходить к какому-то мальчишке учиться играть на кларнете (на фортепьяно Валя уже играет). К мальчишке! На кларнете! Таня Федорова в слезах отказалась от комсомольского поручения «подружиться». Понятно, что все в классе аж задохнулись от возмущения, когда я только намекнул, что девушки в чем-то виноваты и что надо бы как минимум извиниться перед Валей.

И лишь одна Таня Никитина встала и тихо сказала:

— Что же мы наделали, девочки? Ведь Валя умоляла: «Отпустите меня, за что вы меня мучаете…» А у нас ни у кого не нашлось жалости… Таню поддержали лишь двое .

Горький смысл этой истории заключается не только в том, что Валю, умную и живую девушку, довели до такого состояния; что где-то, в какой-то школе есть учителя, способные одобрительно наблюдать, как их воспитанники расправляются с человеком. Вот истинно трагический парадокс: 10-й «Б» считается хорошо воспитанным классом… Человек неважно учится, плохо ведет себя. Сколько педагогов тщетно мечтают о том, чтобы общественное мнение класса было направлено против него, чтобы осуждаемое учителем поведение осуждалось и учениками! К их сожалению, во многих случаях добиться этого не удается .

Здесь, в 10-м «Б», искомое общественное мнение было налицо — девушки пылали от гнева. Учителя и ученицы были единодушны. Такой пример мог бы послужить украшением любой педагогической статьи, любого «обобщения опыта». 10-й «Б» — один из лучших классов школы («Какая успеваемость! Какая самодеятельность! Какая дружба!»). И его коллективный гнев против Вали — блистательный результат целенаправленного воспитания. Правда, тут примешивается избиение. Но с этой деталью можно обойтись просто: оказывается, никакого избиения не было. Три педагога находились в классе, и ни один из них не «заметил» свалки, которая продолжалась более получаса .

Вот в чем трагедия — если бы не было драки и ухода девушки из дому, то общая картина ни у кого в школе не вызвала бы никакого сомнения: отличный класс и дрянная девчонка .

Чтобы разобраться в этих противоречиях, давайте забудем на время о драке. Так сказать, вынесем ее за кадр. Ничего такого не было. Просто разбирали плохое Валино поведение, как разбирают поступки тысяч ребят в тысячах школ… Что тогда?

Девчонки услышали: «Следователь приходил!», «Бегала в мужское общежитие!» Вот это-то определило их отношение к Вале. А на самом деле Валя отнюдь не «бегала в мужское общежитие», а ходила только к своим друзьям — молодой семейной паре, людям, которых хорошо знают и отец ее и мать и которым нужна была ее, Вали, помощь. Валя постоянно ссорилась с вахтером: та не пускала ее в общежитие и в конце концов пожаловалась милиции. Оперативный уполномоченный (а вовсе не следователь) пришел к Вале, выяснил, в чем дело, и посоветовал ей в дальнейшем — раз уж дошло до скандала — в общежитие не ходить. Валя с этим согласилась, хотя трудно назвать такой совет самым правильным .

Вот и все .

Услыхав о действительных обстоятельствах посещения школы оперуполномоченным, в 10-м «Б» удивились: «Мы же ничего не знали»… Не знали, а судили .

— А почему она нам не сказала?

— А стали бы вы ее слушать? А возможно ли это — рассказывать подробности твоей жизни сразу тридцати добровольным следователям? — пришлось отвечать вопросом на вопрос .

Процесс воспитания — это диалог, а не монолог. Но здесь был диалог с целым классом! Никому не удастся переспорить тридцать (или десять) человек, заранее уверенных в своей правоте. Уверенных настолько, что, как выяснилось, заявление директору школы было написано д о собрания… (…Однажды в Ижевске мы разговорились с секретарями комитетов комсомола трех крупнейших в городе заводов .

— Скажите, пожалуйста, сколько примерно персональных дел приходилось разбирать, ну, предположим, за последний год?

Посчитали. Набралось немного — пятнадцать или двадцать .

— Хорошо. А сколько было случаев, когда человек, вызванный на комитет, сумел доказать, что персональное дело возникло не по его вине?

Вспоминали-вспоминали — ни одного. Пораженный, я задавал потом этот же вопрос в'других городах другим секретарям. Ответ всегда тот же: «Ни одного». Но ведь даже в судебных делах, куда более серьезных, и то есть известный процент оправданий! Выходит, перед судом оправдаться можно, перед товарищами — труднее.) …Но вернемся к случаю с В. Сергеевой. Может быть, перед нами исключительный по своей жестокости класс? Может быть, здесь просто нужны были более способные педагоги?

К сожалению, дело обстоит сложнее .



Pages:     | 1 || 3 |



Похожие работы:

«Деяния 1:1 1 Деяния 1:13 Деяния Первую книгу написал я к тебе, Феофил, о всем, что Иисус делал и чему учил от начала 2 до того дня, в который Он вознесся, дав Святым Духом повеления Апостолам, которых Он избрал, 3 которым и явил Себя живым, по страдании Своем, со многими верн...»

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННЫХ НАУК _ ВСЕРОССИЙСКИЙ НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ИНСТИТУТ РАСТЕНИЕВОДСТВА имени Н.И. ВАВИЛОВА ( ВИР ) ТРУДЫ ПО ПРИКЛАДНОЙ БОТАНИКЕ, ГЕНЕТИКЕ И СЕЛЕКЦИИ том 170 Редакционная коллегия Д-р биол. наук, проф. Н.И. Дзюбенко (председатель), д-р биол на...»

«ЗАПИ СКИ ИНСТИТУТА ВОСТОКОВЕДЕНИЯ АКАДЕМИИ НАУК СССР V ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК СССР МОСКВА • 1936 • ЛЕНИНГРАД ЗАПИСКИ ИНСТИТУТА ВОСТОКОВЕДЕНИЯ АКАДЕМИИ НПУК. V А. Д. НОВИЧЕВ Аграрный вопрос в Турции накануне кемалистской революции "Большей же частью хозяйство ведется к р е п о с т н и ч...»

«ТИПОВАЯ ТЕХНОЛОГИЧЕСКАЯ КАРТА (ТТК) УКРЕПЛЕНИЕ ОТКОСОВ МОНОЛИТНЫМИ ЖЕЛЕЗОБЕТОННЫМИ ПЛИТАМИ I. Область применения Технологическая карта разработана на укрепление откосов земляного полотна монолитными железобетонными плитами разм...»

«ПОЛОЖЕНИЕ о порядке выдачи, учета, хранения и списания бланков строгой отчетности Москва 2018 г.1.Общие положения 1.1 . Настоящее Положение определяет порядок выдачи, учета, хранения и списания бланков строгой отчетности в Федеральном...»

«Севастополь в декабре месяце. Лев Николаевич Толстой tolstoyleo.ru Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке http://tolstoyleo.ru Приятного чтения! Севастополь в декабре месяце. Лев Николаевич Толстой Утренняя заря только что начинает окрашивать небосклон над Сапун-горою; темно-синяя повер...»

«OuyU'MuC Q jtutct^ujK ^ A_— 0 3 я ! ((’/. # % -З К 0 Н 0 И И Ч Е С К 1 Й л иотокть Во/югодекяго Губернскаго Земства. № 7— 8 . Дпр^ль-Ю Н года. Годъ И8дан1я— ВТОРОЙ. Издан1 БЕЗПЛАТНОЕ е 0ТД1йНЬ11 Ыё Щ 1 шщшши 12—20 №№ въ годъ. Издается согласно постановлен1 я Вологодскаго Губернскаго Зем...»

«УДК: 636.934.23:612 Кокухнна Наталья Викторовна Секреторно-моторная деятельность желудка серебристо -черной лисицы при гиповитаминозе Bi 16.00.01 -Диагностика болезней и терапия животных Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата ветеринарных...»

«СЦЕНАРИЙ ВЫХОДНОГО ДНЯ НА ТЕМУ: АТАМАНЫ КУБАНСКОГО ВОЙСКА Остановка на Время Тема остановки Экскурсовод / Содержание остановки Фотомат карте ериал 1 Лицей №48 Парковка автомобиля Батицкий Николай: 8:55 001 Парковка автомобиля по ул....»

«Неизменны на земле Две дороги та и эта, Без которых невозможно, Как без неба и земли. Б. Окуджава Бытие и Системность (издание 2-е, дополненное) Игорь Фургель (office@furgel.com) Бытие и Системность Настоящие размышления рассматривают бытие как одно...»

«Владимир КАТКЕВИЧ Самый неудобный капитан В 1939 году с падением Испанской Республики пять испанских грузопассажирских судов были переданы их капитанами на баланс ЧМП. В этом году 110 лет со дня рождения одного из капитанов политэмигрантов Родриго Эрнандеса, связавш...»

«Урожаи – выше, работы – меньше, здоровье – лучше! №31 Осень vashe-plodorodie.ru Ежеквартальный информационный вестник уфимского клуба природного земледелия Те м а н о м е р а: Розы в саду Осенние Здоровое Семинары Чудес...»

«КАЛМЫКОВА Ольга Владимировна ОСОБЕННОСТИ ВЛИЯНИЯ РЕГУЛЯТОРОВ РОСТА НА УРОЖАЙНОСТЬ И КАЧЕСТВО ПЛОДОВ ЯБЛОНИ В УСЛОВИЯХ НИЖНЕГО ПОВОЛЖЬЯ Специальность 06.01.08 – плодоводство, виноградарство Диссертация на соискание ученой степени кандидата сельскохозяйственных наук Научный руководитель: доктор сельскохозяйст...»

«Оценка неистощительности лесопользования на основе анализа периодичности смены древостоев Хакимулина Т.В., Ярошенко А.Ю., Гринпис России Наша стратегическая цель (чего мы хотим в далеком светлом будущем): Переход российского лесного сектора в целом от освоения последних диких лесов к правильному лесному хозяйству на...»

«Здравствуйте уважаемые садоводы и огородники! Для начала представимся, нас зовут Кирилл и Елена Коваленко! Хотим познакомить вас со своим каталогом семян экзотических и овощных растений. Выращиванием мы увлеклись...»

«ПРОТОКОЛ oi 17 сентября 2013 года зиссдннии конкурсной комиссии но отбору проекюв по рснлизации ишюшщиошюн проскшой деч1слы1ос1и Председлте.ньстиующий: 1 е т ш к и д и И.1. начальник оiдела развит...»

«gotovimsya_k_ege_s_nachalnoj_shkoly_4_klass_okruzhayuschij_mir.zip Купно индивидуалисту неизвестно небрежно вскормить чувствие только расхлябать трудодни наскоком обладить с дружелюбностью гдз. А вширь и...»

«Республика Узбекистан Опрос по сбору данных для сектора сельского хозяйства в Республике Узбекистан Заключительный отчет Июнь 2017 г . Японское агентство международного сотрудничества (JICA) Информационно-аналитическое Агентство Хоккайдо (HIT) АО "NTC Internationa...»

«Сила духа (1)На хуторе сон и тишина. (2)Мы идём вдоль низкого, белого под луной заборика, поюжному сложенного из плоского дикого камня. (3)Такое чувство, словно и родился я здесь, и прожил здесь жизнь, и теперь возвращаюсь домой. (4)Громко стучу в раму окна. (5)Нечего спать, раз мы вернулись. (6)И сейчас же распахива...»

«Общие положения Программа кандидатского экзамена по специальности 06.01.04 – Агрохимия составлена в соответствии с федеральными государственными требованиями к структуре основной профессиональной образовательной программы послевузовского профессионального образования (аспирантура), утвержденным...»

«МИНИСТЕРСТВО СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ "РЯЗАНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АГРОТЕХНОЛОГИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ П.А. КОСТЫЧЕВА" ФАКУЛЬТЕТ АВТОДОРОЖНЫЙ КАФЕДРА А...»

«г вНнИПИг Беседа 38 Вторичный суд синедриона над Иисусом И как настал день, собрались старейшины народа, первосвященники и книжники, и ввели Его в свой синедрион и сказали: Ты ли Христос? скажи нам. Он сказал им: если скажу вам, вы не поверите; если же...»

«8. Семенов А. М. Органическое земледелие и здоровье почвенной экосистемы / А. М. Семенов, А. П. Глинушкин, М. С. Соколов // Достижения науки и техники АПК. – 2016.– Т. 30. – № 8. – С. 5-8.9. Glinushkin, A. P. Bacterial diseases of wheat caused by xanthomonas sp. in the Southern Ural: identification issues / A. P. Glinushkin, A....»







 
2018 www.lit.i-docx.ru - «Бесплатная электронная библиотека - различные публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.