WWW.LIT.I-DOCX.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - различные публикации
 


Pages:   || 2 | 3 |

«Андреи Дементьев Сошли солдаты с пьедесталов В ту ночь сошли солдаты с пьедесталов. Дорогами родимой стороны они шагали молча и устало по всей земле, как в дни войны. По той ...»

-- [ Страница 1 ] --

Юность

МАЙ

Андреи Дементьев

Сошли солдаты с пьедесталов

В ту ночь сошли солдаты с пьедесталов .

Дорогами родимой стороны

они шагали молча и устало

по всей земле, как в дни войны .

По той земле, где родились, и жили,

и умирали в девятнадцать лет .

Заслышав их, к ним матери спешили .

И вдовы, плача, им смотрели вслед .

Они родной земли не узнавали .

Где было знать им, что прошли года!

И на местах пожарищ и развалин

навстречу им вставали города .

В ночи мерцали звезды и медали .

Герои песен, кинофильмов, книг — солдаты шли по селам, где их ждали, по городам, где помнили о них .

Но виделись им новые пожары, но слышались им отзвуки войны, и от тяжелой поступи дрожала земля, где их убийцы прощены, где снова распевают те же гимны, где позабыт, наверно, Сталинград,. .

Ты вспомни, мир, за что герои гибли, и стань достойным памяти солдат .

Березы Березы в ночи, как улыбки .

Вот так улыбается Русь сквозь беды свои и ошибки, сквозь майские грозы и грусть .

Березы, как давние даты, что все еще в сердце остры .

Похожие на солдаток березы военной поры .

Бледны, величавы и строги, с Россией сроднившись судьбой, стояли у каждой дороги, солдат провожая на бой .

Собой партизан укрывали .

Плечом подпирали жилье .

Бойцам на коротком привале тепло отдавали свое .

Березы — разлуки и встречи, печаль над безмолвием трав… Люблю ваши сильные плечи и тихий, приветливый нрав .

Березы, березы России, вы вс вместе с нами прошли .

И нету конца вашей силе, идущей от русской земли .

Эмиль.Лотяну Революция продолжается В тайге, где гром моторов поутру, в полях, едва прогревшихся под паром, в судах, чьи топки дышат мощным жаром, в багровом лте флага на ветру, в заре, ведущей розовых коней в ряды небесных праздничных парадов, в сияньи начинающихся дней, в огне рассвет пророчащих закатов, в ночах влюбленных, в блеске чистых глаз, в студентке — в ней запальчивость, дотошность, в людских делах, в мечтах, в любом из нас "продолжись, Революция, продолжись!

Живи, о Революция моя!

Когда погаснет гордый свет ее — земля, остыв, в седую бездну канет .

Когда разлив закончится ее — горячий ветер мертвым камнем станет .

И солнце не взойдет, и черный град ударит в почки, вызревшие споро, ударит в красный цвет, в мою опору… Нет, не бывает горестней утрат!

Люблю я флага цвет, березы цвет и цвет цветка, готового раскрыться .

Свети нам, Революция, твой свет из сердца человечества струится .

Живи, о Революция моя!

В ней — трудной нашей поступи закон .

Ей живы города, народы, недра .

И корабли, нацеленные в небо, тревожат мощным ревом звездный сон .

Мы верим в правду. Свято. До конца .

И, как себе, мы крепко верим другу .

Летят снега. С цветов летит пыльца .

И зимы ходят с веснами по кругу .

Гудят ветра, волнуются моря, бунтуют вьюги, весны расцветают .

И, как заря, отчаянно горя, знамена Революции взлетают!

Живи, о Революция моя!

* Столько дней, столько лет, столько вех, столько дат — я искал тебя долго, шагал по дорогам и над прахом твоим, неизвестный солдат, моя память склонилась в молчании строгом .

Осыпается с ивы на прах твой капель, иву жгут холода, заметает поземкой .

…Есть свирель у меня .

Золотую свирель смастерил я из ивовой веточки тонкой .

–  –  –





Высокое призвание художников слова Я преддверии пятидесятилетия Октября, на историческом рубеже, с которого «вдруг стало видимо далеко во все концы света», созывается в Москве Четвертый съезд писателей СССР .

Писатели братских советских народов собираются во всеоружии полувекового революционного опыта страны и литературы. Работу писательского форума направляют поленински дальновидные решения XXIII съезда Коммунистической партии. Писатели обсудят задачи советской литературы в общей нашей борьбе за Будущее — за Мир, за Коммунизм, за Человека .

Высокая гражданственность по давней традиции свойственна писателю нашей Родины. Советская литература унаследовала подвижническое представление о роли художника в народной жизни. Именно острое чувство человеческого, партийного, притом ОСОЗНАННО ЛИЧНОГО долга перед революцией, перед правдой, перед искусством, в непременном сплаве с талантом и духовной зрелостью, дает писателю силы выразить в своем индивидуальном творчестве душу народа, стать неподкупным голосом времени, страны, человечества. Такой пример нам завещан классиками .

«Дело художника, ОБЯЗАННОСТЬ художника, — писал в 1918 году Александр Блок, — видеть то, ЧТО задумано… Что же задумано! ПЕРЕДЕЛАТЬ ВСЕ. Устроить так, чтобы все стало новым; чтобы лживая, грязная, скучная, безобразная наша жизнь стала справедливой, чистой, веселой и прекрасной жизнью… «Мир и братство народов» — вот знак, под которым проходит русская революция. Вот о чем ревет ее поток. Вот и музыка, которую имеющий уши должен слышать… Всем телом, всем сердцем, всем сознанием — слушайте Революцию» .

Рождалась СОВЕТСКАЯ литература, у истоков которой стояли великие Горький и Маяковский .

«…полные юношеских надежд, с томиками Максима Горького и Некрасова в школьном ранце, мы вступили в революцию… Мы входили в литературу волна за волной, нас было много. Мы приносили свой личный опыт жизни, свою индивидуальность. Нас соединяло ощущение нового мира, как своего, и любовь к нему» — в этом признании Александра Фадеева личная творческая судьба предстает как часть целого. И слова «мы вступили в революцию» неизбежно предваряют, обусловливают и объясняют «мы входили в литературу» .

Революция пробудила небывалый творческий порыв. На великое требование времени наша литература, ставшая частью общепролетарского дела, откликнулась поразительным разнообразием и масштабностью дарований .

Единство советской литературы социалистического реализма пробивало себе дорогу в борьбе.

Партия, давая непримиримый бой враждебным идейным течениям, сплачивала писателей, стремившихся идти вместе с революцией, руководила литературным движением, памятуя одно из основополагающих указаний Ленина:

«Спору нет, литературное дело всего менее поддается механическому равнению, нивелированию, господству большинства над меньшинством. Спору нет, в этом деле безусловно необходимо обеспечение большего простора личной инициативе, индивидуальным склонностям, простора мысли и фантазии, форме и содержанию. Все это бесспорно, но все это доказывает лишь то, что литературная часть партийного дела пролетариата не может быть шаблонно отождествляема с другими частями партийного дела пролетариата» .

Критика, как указывалось в резолюции ЦК партии от 1925 года, должна «обнаруживать величайший такт, осторожность, терпимость по отношению ко всем тем литературным прослойкам, которые могут пойти с пролетариатом и пойдут с ним .

Коммунистическая критика должна изгнать из своего обихода тон литератуоной команды .

Только тогда она, эта критика, будет иметь глубокое воспитательное значение, когда она будет опираться на свое ИДЕЙНОЕ превосходство» .

Единый Союз советских писателей — результат последовательной политики партии в области литературы .

Когда мы сегодня, встречая уже Четвертый съезд писателей СССР, оглядываемся в прошлое, то трибуна в Колонном зале Дома союзов, с которой Алексей Максимович Горький в 1934 году открывал Первый Всесоюзный съезд советских писателей, представляется нам одной из важнейших вех истории нашей литературы. Многое становится понятным, когда читаешь стенограмму этого исторического съезда .

Советская литература, литература социалистического реализма, впервые — перед всем миром — демонстрировала себя как целое, единое духовно и организационно, единое во многообразии .

Работа Первого съезда дышала ощущением грозового рубежа. Фашизм готовил гибель миллионам людей. Горький предупреждал: «Вот перед лицом каких острых соотношений классов работал наш всесоюзный съезд, вот накануне какой катастрофы будем продолжать работу нашу мы, литераторы Союза Советских Социалистических республик!. .

Революционный интернационализм против буржуазного национализма, расизма, фашизма — вот в чем исторический смысл наших дней» .

История наполнила это пророчество таким наглядным, таким кровоточащим и исчерпывающим смыслом!.. Тем тревожнее писательская совесть сегодня .

Между Первым и Вторым съездами писателей пролегло двадцать лет. В 1954 году за плечами большинства собравшихся на Второй съезд писателей были, как сказал поэт, «годы, стройки, войны», равные по напряженности, величию и драматизму нескольким эпохам .

«О, какое большое время уложилось в жизнь каждого из нас… Его хватило бы на несколько поколений, а приняло его — одно… Сколько событий, и почти каждое — fTBOH жизнь, сколько горя и радости, неразрывных с горестями и радостями всего народа… Почти грозное открытое чувство своей живой сопричастности, кровной, жизненной связи со всем, что меня окружает, с тем, что уходит в землю и в воду, и тем, что воздвигнуто и воздвигается над землей и водой сейчас; с теми, кто в разные годы погиб за Родину, за коммунизм… И если жизнь моя так неразрывно сплетается с жизнью страны, значит, в ней остается все, вплоть до утрат, и все вместе с родной землей устремляется в будущее, к новым утратам, к новым возникновениям. «Это мое». Нет, это наше. А все наше — это мое!» .

Так в «Дневных звездах» Ольги Берггольц лирический вздох разом вбирает — в одном слитном мгновении — «вольтаж» эпохи .

На Втором съезде слово взяла литература изумившего мир народа-героя, народаподвижника, создавшего — один на один с капиталистическим окружением — первое в мире социалистическое государство и грудью заслонившего человечество от гитлеровских орд; народа, выстоявшего во всех испытаниях, отстроившего из пепла и руин величайшую державу земли. И это вопреки трагическим ошибкам и извращениям, связанным с культом личности .

С трибуны Второго съезда говорила мощная многонациональная литература социалистического реализма. О том, что такое социалистический реализм, красноречивее теоретических изысканий рассказывали книги советских писателей, заслужившие всенародное и мировое признание .

Строгая взыскательность одухотворяла работу Второго съезда. Жажда открытий, благотворное недовольство сделанным, отвержение ремесленничества, поверхностной фотографичности и посредственности, стремление «до корней» познать современность и историю, судьбу народа и человека — вот пафос Второго писательского съезда, вот его главный настрой, его взлет .

Советские писатели работали, увлеченные желанием помочь партии, народу в коммунистическом строительстве, помочь правдивым, умным, впечатляющим изображением действительности .

«Удивительно было бы, если бы осуществление НОВОЙ формы демократии история подарила нам БЕЗ ряда противоречий», — предсказывал Ленин. Но энергия революции, устремленность партии и народа сквозь все противоречия вели нас к воплощению в жизнь нерушимых норм социалистической демократии, к построению общества, на знамени которого: «Все для Человека, во имя Человека» .

Состоявшийся в 1956 году XX съезд Коммунистической партии определил идейную направленность творческих исканий советских писателей на многие годы вперед .

Литература развивалась вместе с многосложным и глубинным движением действительности, движением противоречивым, но устремленным — силою объективных исторических законов, разумом партии и народа — неумолимо и неизбежно к воплощению ленинских принципов во всей жизни советского общества .

Есть во второй книге «Поднятой целины» Михаила Шолохова такие слова: «А ведь человек — тонкая штука, и с ним надо, ох, как аккуратно обходиться!» Принципиально важно, что на этом настаивает секретарь райкома Нестеренко — умный и человечный партийный работник ленинского склада, — он не приемлет обращения с человеком, как со «ржавым куском железа», для него человек — «тонкое» творение, творец .

Наша литература несет активный гуманизм, деятельное человеколюбие.

Юхану Смуулу, автору оптимистической, полной мудрого юмора «Ледовой книги», принадлежит замечательное суждение о «болевом пороге» художника:

«У нас, писателей, болевой порог должен быть низким по отношению ко всему вокруг, что болит и вызывает боль. Хорошо, если людские горести мучают нас, прорываются к нам беспрепятственно, становятся частью нас самих, скребут по нашим сердцам. Тогда мы, правда, скорее изнашиваемся, раньше седеем, тогда в нашей жизни нет подлинного покоя, но жить иначе нет смысла» .

И это обостренное чувство в союзе с глубиной понимания действительности открывает писателю — гражданину, человеколюбцу и борцу, единые две дали, две меры:

даль истории и безграничность личности, — чтобы от судьбы человека прийти к судьбе народа, в безмерном времени увидеть «чудо жизни», мгновение и жизнь человека .

Новую, чрезвычайно важную черту зрелости нашей литературы отмечает поэтическая панорама — путевой дневник Александра Твардовского «За далью — даль», явившийся итогом десятилетней работы этого выдающегося художника. Поэт-собеседник — душа дневника, и главное, чем он одаряет нас, — помимо размышлений, картин, признаний, — он делает нас счастливее, знакомя с характером героя нашего времени, которому близки и минувшие военные битвы и нынешние мирные. Вот главное приобретение читателя — характер человека, который за все в ответе, хочет быть за все в ответе, не может не быть в ответе: история учит .

И рядом с лирическим героем поэмы Александра Твардовского становятся шолоховские Андрей Соколов и Семен Давыдов, Марко Бессмертный из эпопеи Михаиле Стельмаха — люди, которые «полностью в ответе за все на свете до конца»; с ними чистейший, совестливейший Венька Малышев из нилинской «Жестокости»; и гранинский Сергей Крылов, который самозабвенно «пойдет на грозу»; и чудесная Аночка Улина из фединского «Костра» — Аночка, нежная, как Россия, мужественная, как Россия, «неутомимая любовь к человеку, обороняющая себя от зверства»; и первый учитель Дюйшен, само бескорыстие, сама вера, и незабываемая Джамиля из повестей Чингиза Айтматова; и неутомимо ищущий руководитель — коммунист Мартынов из очерков Валентина Овечкина; и симоновский Синцов с его глубокими размышлениями о войне и Родине, с его глубоко патриотическим чувством «…вины, и стыда, и боли, и бешенства за все, что у нас не получается, и радости за все, что у нас выходит!..». "Зет герои, которые не стерпят и «малого разлада» с правдой партии, герои нашего времени .

Когда-то Поль Элюар дал поэтическую формулу преодоления одиночества, замкнутости: «От горизонта одного — к горизонту всех». Горизонт всех — это коммунизм .

Но горизонт одного человека так же драгоценен, и без него невозможно достижение общего горизонта. Мы видим, как писатели социалистического реализма обогащают сегодня эту формулу, и ее можно было бы дополнить: от горизонта одного — к горизонту всех и от горизента всех — к горизонту одного .

С. С. Смирнов начал свою благородную работу — изучение подвига защитников Брестской крепости, обращаясь к судьбам людей, — как оставшихся в живых, так и павших .

Каждая доподлинная судьба человека, одного человека, раскрывала советский характер, и все вместе они составили истинно героическую симфонию народного подвига. Так слились два горизонта: личности и Отечества .

В конечном итоге художественное осмысление современности и недавнего прошлого в их родстве («Как в прошедшем грядущее зреет, так в грядущем прошлое тлеет», — писала Анна Ахматова) приводит к тому, что начинают «сиять заново» основополагающие заповеди нашего отношения к людям и к миру .

Словно человечество, собравшееся в одну скульптурную группу, возвышается «Человек» Эдуардаса Межелайтиса с его гуманным, подлинно коммунистическим отношением к судьбам людей: «Где бы в человека ни стреляли, пули — все! — мне в сердце попадали». У него поистине планетарное зрение: «Я некогда видел лишь малую дольку шара земного. Но мало-помалу земля для меня прояснилась, и ныне я вижу весь круглый клубок, что подобен небесному солнцу» .

Советская литература солидарна с борьбой человечества за мир, против империализма и колониализма, за освобождение от всех видов социального и национального порабощения. Советские писатели полны братских чувств к борющемуся с американскими интервентами героическому Вьетнаму. Советские писатели горячо одобряют решения декабрьского Пленума ЦК КПСС и вместе со всем советским народом осуждают политику китайских раскольников, ставших на путь антисоветизма и подрыва единства мирового коммунистического движения .

Ответственность — вот господствующая нота современной советской литературы .

Это лейтмотив, примета зрелости творчества и тех писателей, чьи имена стали широко известны в последнее десятилетие. Мы видим эти приметы и в пылающих образах поэмы Юстинаса Марцинкявичюса «Кровь и пепел»; и в тонкой лирике Владимира Соколова, озабоченного судьбой красоты в этом мире; и в споре с цинизмом и безверием в пьесе «Всегда в продаже» Василия Аксенова; и в стремлении поэзии Ивана Драча философски и вместе празднично осмыслить жизнь; и в антифашистском, проникнутом духом интернационализма пафосе «Бабьего Яра» Анатолия Кузнецова; и в чистоте и человечности стихов Риммы Казаковой; и выстраданной любви к родному краю у Василия Белова; и в мужественной прозе Василч Быкова; и в волнующих строках «Реквиема» Роберта Рождественского; и в трагических образах Ицхокаса Мераса; и в заботе о воспитании человеческих душ в прозе Виктора Астафьева; и в драматическом оптимизме повести «Жив человек» Владимира Максимова; и в утверждении революционной преемственности в «Братской ГЭС» Евгения Евтушенко; и в стремлении по-новому увидеть и понять Ленина в «Лонжюмо» Андрея Вознесенского, в протесте этого поэта в книге «Ахиллесово сердце»

против обездушивающего псевдопрогресса; и в тревоге, которую бьет «Суд памяти» Егора Исаева; и во внимании к сложным психологическим и нравственным проблемам в прозе Андрея Битова; и в сосредоточенной серьезности лирики Альфонсаса Малдониса; и в возвышенном пафосе стихов и прозы Тамаза Чиладзе; и в интеллектуальной гармоничности строк Новеллы Матвеевой; и в мастерском, откровенном рисунке прозы Юрия Казакова; и в суровой, но жизнеутверждающей музыке повестей Виля Липатова; и в повести Владислава Титова, рожденной на большом взлете человеческого духа; и в страстных раздумьях поэзии Олжаса Сулейменова… Здесь названы, конечно, далеко не все писатели из тех, что совсем недавно числились молодыми… Некоторые из них начинали в «Юности», многие тесно связаны с нашим журналом .

Поэты, прозаики, драматурги, выявившие свое лицо за минувшее десятилетие или даже пятилетие, — это развивающиеся писательские индивидуальности. Мы верим в их будущее. Мы вправе говорить о растущей гражданственности и серьезности как о главных знамениях того, что вносят сегодня в литературу недавние молодые .

С особым чувством мы думаем о тех, кто не только не будет присутствовать на писательском съезде, но кто сегодня только вступает или решается вступить на путь литературы. И если, по слову Твардовского, молодой писатель возвращается снова и снова к своей работе «не из внешних побуждений, а из личного внутреннего влечения (пусть не будет никакого успеха, но М Н Е так хочется, так НАДО написать это), — только тогда возможен какой-нибудь толк из его работы» .

«Юность» еще настойчивее будет поддерживать все гражданственное, талантливое, достойное .

Истинное творчество, как, впрочем, любая работа, бежит многоглаголания. Партия учит нас деловитости, ясности, трезвости. Творчество писателя — это большой труд, и, как всякий настоящий труд, он требует всей жизни. Меньшей ценой радость открытий не достигается. Это подвиг, для которого нужны не только вдохновение, но и большое мужество. Поэтому не случайно труд писателя приравнен в нашей стране к самым героическим трудовым профессиям. Таким он и является в сознании нашего народа .

Выражением такого всенародного уважения к советской литературе, к писательскому труду явилось недавнее присвоение выдающимся советским художникам слова Александру Корнейчуку, Леониду Леонову, Николаю Тихонову, Мирзо Турсунзаде, Павлу Тычине, Андрею Упиту, Константину Федину, Михаилу Шолохову высокого звания Героя Социалистического Труда .

Восемь лет прошло со времени Третьего писательского съезда. Советские литераторы всех поколений встречают свой Четвертый съезд, отчетливо понимая, как велики задачи, стоящие перед советской литературой, перед каждым советским писателем. Партия ожидает от них, как сказано в резолюции XXIII съезда КПСС, «новых значительных произведений, которые покоряли бы глубиной и правдивостью отображения жизни, силой идейного пафоса, высоким художественным мастерством, активно помогали бы формированию духовного облика строителя коммунизма, воспитывали в советских людях высокие моральные качества, преданность коммунистическим идеалам, чувство гражданственности, советского патриотизма и социалистического интернационализма» .

Велики надежды, которые возлагают на советских писателей наш народ, Коммунистическая партия, наши друзья за рубежом. Велики деяния Советской страны, достойные самого талантливого и вдохновенного изображения. Неисчерпаем творческий гений народов СССР, в братском содружестве строящих свои национальные культуры, которые неповторимо входят в общую социалистическую культуру нашего Отечества .

Четвертый съезд писателей СССР, Коллективный Мыслитель в делах литературы, призван осветить сегодняшние и завтрашние проблемы искусства слова, искусства правды .

ПРОЗА

–  –  –

написанная Колей Медведевым, который учится в первомайской средней школе № 2 и в этом году оканчивает ее .

Началась эта история с событий, будто совсем незначительных. Подходила к концу последняя контрольная по геометрии, и мы толпились в коридоре, не очень взволнованные, но и не слишком равнодушные к судьбе тех, кто еще сидел за партой .

Между прочим, Нина до сих пор не вышла, и Ант тоже. Как пить дать, наша математичка снабдила их самыми трудными вариантами.

Она любила оказывать доверие и говорить:

— Каждому по его способностям .

Еще она любила и умела заставить работать и самых ленивых из нас. Недаром даже у Вовки Семиноса вид был такой, словно он только что вырвался из пекла: круглая голова его сама собой клонилась к плечу, и глаза заволакивало. Впрочем, Семинос, конечно, еще и преувеличивал свою усталость. Отдышавшись, Вовка спросил у нас:.: »

— Нинку ждете? Нинка сегодня за двоих трудится. Скоро не будет .

— Звонковой помогает? — спросил Ленчик Шагалов, которого всегда интересовало все, что касалось Нины .

— Почему Звонковой? — Семинос поднс свое ухмыляющееся лицо вплотную к Ленчику. — Не Звонковой — Антонову помогает ваша Рыжова.. Ант записку через меня передал. В записке условия задачи и SOS .

Это звучало довольно неожиданно .

— А он ведь тоже на медаль надеялся, — вздохнул Марик Гинзбург .

— Что значит «тоже»?

— Он хотел сказать: «как и Нинка», — объяснил Семинос. Голос у него при этом оставался вроде совсем безразличным, но Ленчик все равно завелся:

— Ты же знаешь, она о медали не думает! Ей медаль до лампочки .

— Сейчас, может, не думает, мысли Виктором заняты. А раньше думала. В этом году все снова думают… — Кажется, ты слышал, что она говорила о работе и о медали… — Меня душит дикий смех. — Семинос даже отвернулся от Ленчика и покачал своей круглой головой. — Вроде ты не знаешь, как можно шпарить лозунгами. А поступит в институт без всякого стажа и тоже лозунгом себя утешит: «Каждому по способностям…»

Они стояли и препирались так. Семинос, как всегда, лениво, а Ленчик, изо всех сил стараясь держать себя в руках. Ребята давно привыкли к тому, что Ленька кипятился, когда речь идет о Нине, и сейчас на него никто не обращал внимания. Кроме того, нам хотелось видеть, что делается в классе, и Марик Гинзбург охотно подставлял свою спину желающим заглянуть в незабеленное третье стекло.

Наконец я закричал, спрыгивая на пол:

— Тише, Нинка работу сдает. Организуем встречный марш!

В нашем марше была, конечно, какая-то доля насмешки. Как-никак Нинка выходила чуть ли не последняя. Но, в общем, все были рады ее появлению и старались.

Только она вышла с каким-то кислым видом и, прижав ладошку ко лбу, сказала:

— Не надо, мальчики, голова ужасно болит .

— От двух вариантов? — Вовка Семинос подвинулся к ней почти вплотную .

— Почему «от двух»?

— Это я тебе записку от Анта передавал… — И не выдержал — сунул нос? — Она опустила руку, и лицо ее стало насмешливым ничуть не меньше, чем Вовкино .

Но так продолжалось недолго. Нинка опять рассеянно посмотрела на нас и сказала:

— Я не решила, мальчики .

Она сказала это совершенно отчетливо, но таких слов мы от нее вроде никогда еще не слышали, и поэтому с первого раза их никто толком не понял.

Потом я посоветовал:

— Так еще есть время. Вернись, сделай вид, что выходила воду пить. А то человек ни за грош пропадет .

— Я свой вариант не решила, мальчики. — Она подчеркнула слово «свой» и была какая-то потерянная, будто бы спрашивала, как же к ней будут относиться после того, что она довольно постыдно капитулировала до звонка .

Мы, конечно, не могли ни понять, ни одобрить эту капитуляцию. У Леонида даже губы дрогнули — не то от обиды, не то от огорчения .

— Свой? Что же ты мне?.. Что же я?.. — Он помолчал. — У тебя, что, действительно невыносимо голова болит? Мы же вчера совершенно похожую решали .

Нина посмотрела на него, будто на цыпочки встала:

— Не совершенно. Здесь было еще одно условие .

— «Условие»! «Условие»! Эх, и надоумил же меня черт так рано выйти!

— А то бы? — Она уже не то что стояла на цыпочках, она возвышалась над ним и говорила с каким-то непереносимым, неизвестно откуда взявшимся превосходством. А он был маленький и убитый. Он буркнул:

— А то бы решил твой вариант — и все разговоры .

— А Виктора вариант тоже?

— Мне не жалко… — Может, еще вернемся?. Мне^Аннушка верит,* не то что Звонковой .

Прекрасно было видно, что никуда возвращаться она не собирается. Просто срывает зло. Но Ленька засуетился .

— Что бы такое придумать? А, ребята? А?

Но тут она вырвала свою руку из Ленькиной руки, и прошла сквозь нас, и пошла по коридору, и потом мы могли еще любоваться, как она несет свою гордость по школьному двору, по улице… — Больше всего злится, что не смогла Витьке помочь. Женщины любят нашего брата из беды вытягивать. Особенно, если неравнодушны, — сказал Семинос, когда Нинка спрыгнула с крыльца .

Нинка подходила уже к калитке-вертушке. Локти у нее были прижаты к черному свитеру, голова откинута, и весь вид, хоть и со спины, был такой уж независимый, такой независимый — спасу нет… Мы молчали.

Потом Вовка развил дальше свои мысли:

— Этакий ангел-хранитель. Подойдет и осенит тебя крылом. С улыбкой ясной, почти по Лермонтову. Одни, кто послабее, пуговицу пришьют, носки выстирают. Ну, а Рыжовой дай повыше: ей бы задачу для любимого человека решить. А тут, как назло, не сошлось с ответом .

Он говорил неторопливо. Уверенный в том, что мы его не перебьем, по крайней мере пока Нина не скроется за углом. И мы в самом деле не перебивали. Но только в последний раз метнулась клетчатая юбка, мы все повернулись друг к другу. И Марик спросил у

Леонида удивленно:

— Нет, ты правда решил бы и Витькин вариант? Я точно знаю, Ленька ответил бы:

«А что, мне жалко?» — или что-нибудь в таком же роде. Но тут дверь нашего класса, о которой мы все уже забыли, открылась, и на пороге появился сам Ант — Виктор Антонов .

— Кто тут упоминает мое имя? — спросил он. — И в каком контексте?

— Решил? — кинулись к нему все .

— Нет .

— Не горюй. Нинка — тоже .

Но утешали мы его зря. Для Анта последняя контрольная по геометрии значила ничуть не меньше, чем для Нины, и все-таки он держался иначе.

Он сказал почти весело:

— Кошмар, ребята! Ваша Аннушка, простите, дракон-живоглот какой-то — такое навертеть!

Честное слово, он будто даже восхищался математичкой, он был горячий, как после драки, где его хотя и отдубасили как следует, но вовсе не выбили оптимизма.

Он еще руками хотел размахивать, хотел рассказывать, как ломал голову над чертежом или, может быть, над тем, как передать Нине записку, но Ленчик остудил его:

— Условия задачи у тебя есть?

— Есть .

Теперь мы все смотрели не на Виктора — на Шагалова. Он разглядывал смятый

Витькин черновик одну минуту, потом сказал почему-то недоверчиво:

— Это твоя задача?

— Что, трудная?

— Да нет, ничего. Оставь мне. Я на свободе разберусь. Есть тут одно условие… Виктор пожал плечами .

— Разбирайся. А кого мы ждем, ребята?

— Ждем, пока над Милочкой с Катюшкой Ивановой шефская помощь осуществится .

— А скоро?

— Скоро. Аннушка им никогда трудного не задает. Имеет совесть .

Мы еще немного потолкались в коридоре. Но это. было уже совсем неинтересно. Весь азарт, который умела зажечь в нас Анна Николаевна, куда-то улетучился. Может быть, нам было жалко Нинку, как она шла, старательно подняв голову… Или, может быть, мы все обиделись на Виктора: не мешало парню побольше огорчиться и за себя и за нее .

Во всяком случае, мы стояли довольно мрачные, когда из класса выпорхнула Милочка Звонкова, радостная, сверкающая, как всегда .

— Все в порядке, ребята. Катюша немножко задержалась, сейчас выйдет .

Виктор улыбнулся ей .

— Решила?

Милочка посмотрела на него в упор. Почему-то ей не понравился тон Виктора .

— Решили, — сказала она, довольно резко поправляя Виктора. — А вам не решили?

— Нам не решили. — Он развел руками: что ж поделать, мол .

— То-то у Аннушки физиономия вытянулась-вытянулась вся… Он опять развел руками и смотрел на Звонкову все с той же усмешкой .

И тогда я вдруг в первый раз подумал: странно, как это Виктору понравилась Нина, а не Милочка Звонкова? Почему я так подумал? Потому что они стояли сейчас друг перед другом, одинаково переступая с носков на пятки и слегка раскачиваясь, как в каком-то танце или игре? Потому что они были одинаково красивые и неогорченные? Или потому, что сегодня я впервые увидел Нинку побежденной?

В это время в дверях показалась Аннушка, наша математичка, наш дракон-живоглот, как определил Ант.

Она спросила:

— Проявляете сочувствие пускающим пузыри? Вовка Семинос поспешил, шаркнул ножкой, наклонился:

— Совершенно верно изволили выразиться .

Анна Николаевна смотрела на нас прищурившись, словно ей надо было увидеть не только нас, но еще что-то за нами, за нашими спинами, там, вдали… — Дорогие мои, — сказала она наконец. — Я ведь вижу не только пузыри, но и спасательные круги. Они крупнее. Приходится освещать до десяти вопросов, да еще с чертежами .

— А мы думали… — раскрыл рот Марик .

— Да нет, — перебила его Анна Николаевна, — я ведь ношу очки. Так что близорукость не мешает .

— И ничто не уплывает из поля вашего зрения? — Вовка задал свой вопрос с особым нажимом на слове «ничто» .

— Главное замечаю: пузыри и круги чаще всего появляются раньше времени. Кстати, кто мне объяснит, что случилось с Ниной?

— У нее заболела голова, — сказал Виктор .

— Надо думать — у вас тоже?

— У меня нет. Просто я… Он сказал это очень достойно. Он сказал это как-то так, что Анна Николаевна вскинула на него внимательные, даже изучающие глаза. Будто в эту минуту Виктор что-то такое приоткрыл ей в себе, чего она не ждала. Она стояла, медленно поглаживая худую щеку дужкой от очков. Потом резко повернулась к Милочке:

— Вот видите, Звонкова? Хорошая оценка Антонову нужна была больше, чем вам. Но это называется: идти ко дну и все-таки не сдаваться. С гордо выброшенным флагом, так сказать .

Милочка, как всегда в подобных случаях, принялась беспомощно поджимать и облизывать губку. А нам было совершенно непонятно: действительно ли наша математичка и классный руководитель видела только Милочкину шпаргалку. Или приметила она и коечто другое, но хочет испытать Виктора .

Тут мы все двинулись по коридору. Только Леонид вернулся зачем-то в класс. Я остановился на лестнице, поджидая его. Анна Николаевна открыла дверь в учительскую, оставила там наши контрольные и сейчас же вышла. Она снова пошла в глубь коридора .

Может быть, ей надо было захватить что-то в нашем классе, а может, она просто хотела посмотреть, все ли ушли с четвертого этажа, не знаю. По пути она встретила Леньку Шагалова, и тут между ними завязался вот какой разговор .

— Леня? Что ты здесь делаешь, Шагалов? — спросила Анна Николаевна .

Ленька ответил не сразу и как-то неохотно:

— Рассматриваю детали одной железобетонной конструкции .

— А в руках у тебя что, чертежи к ним?

Анна Николаевна, видно, потянулась к тому, что держал в руках Ленька, потому что он сказал вежливо, но твердо:

— Не могу, Анна Николаевна, секрет. Сначала мне самому надо разобраться. А то на этот самый железобетон, как глянешь снизу вверх, аж голова кружится и дух захватывает .

— Надо же, — сказала Анна Николаевна, и я догадался, что она улыбается. — У Нины болит, у тебя кружится… Причем улыбка ее относилась к чему-то такому, понятному ей и Ленчику, о чем я даже не догадывался. Так с этой улыбкой, словно забытой на губах, Анна Николаевна прошла мимо меня. Очевидно, она даже не заметила, что я, как истукан, стою на лестничной площадке. Ленчик тоже вроде хотел пробежать мимо, но я окликнул его, и домой мы пошли вместе .

Однако лицо у Шагала было такое, что становилось совершенно ясно: он воасе не собирается обнародовать то, о чем говорил с Анной Николаевной. Он шел, иногда откидывая со лба прямые светлые волосы, и длинная морщинка на его щеке сейчас нисколько не казалась похожей на ямочку .

–  –  –

написанная самим автором .

Если тебе семнадцать лет и ты кончаешь школу, то волей-неволей вторая твоя мысль, когда ты утром открываешь глаза, — об экзаменах. Но именно вторая. И — утром. Днем мысли могут располагаться в каком угодно порядке, наскакивать друг на друга, цепляться одна за другую… Вечером все отходит на очень далекий план. Остается одна. Теперь она не просто первая — единственная. Во всяком случае, единственно важная. И это даже не мысль, а стихия, которой ты отдан во власть, как огромной, захлестывающей волне. Волна может поднять тебя на самый гребень и мягко покачать там, может швырнуть на камни, может унести как угодно далеко… Но надо делать вид, что стихии не существует. Что тебя не швыряет на камни. Что твои плечи не помнят его рук, что твои губы не повторяют совсем неслышным шепотом его слов. Что у тебя больно не замирает дух, когда ты видишь его уже под своим окном .

Хотя чего бы, кажется, замирать: вы расстались несколько часов назад под этими же окнами. И ничего не могло случиться с тех пор: он не мог исчезнуть, разлюбить, уехать из города, у него не могли оказаться другая походка, голос, глаза .

Вот он весь точно такой же, как был несколько часов назад, только в белой рубашке и новых темных брюках, подходит к твоему подъезду… …Это был уже вечер другого дня, не того, когда писали контрольную. Нина вышла навстречу Виктору с лицом независимым и деловым.

Спросила:

— Ты уже купил фиксаж?

— Сегодня я все равно не буду печатать… — Тогда я возьму у тебя пленку, и мы отпечатаем вместе с Ленчиком… — Она даже сделала вид, будто может сейчас, сию минуту вернуться домой, хлопнув дверью перед самым его носом .

Виктор сжал ее плечи и повернул так, что она оказалась не рядом с ним, а напротив:

лицом к лицу, если перестанет отворачиваться и поднимет голову. Ну хорошо, она поднимает голову, а дальше что? Дальше она видит его глаза, и смех, и доброту, и нежность, которые не слишком прячутся в этих глазах .

Виктор чуть придвинулся к ней и спросил тихо:

— Ты из-за Заонковой?

— Нет, в самом деле из-за фиксажа. Из-за твоей милой манеры откладывать на завтра .

А потом будет еще и послезавтра. А ребята ждут фотографии. Они же все-таки первоклассники — ты учти .

Через минуту Нина и Виктор шли к магазину, где, может быть, несмотря на поздний час, можно будет купить этот фиксаж, будь он неладен. Какие едва проклюнувшиеся звезды пропадают из-за него!

Какое высокое зеленеющее небо, и залах влажной травы, и вскрики сплюшки, все, что было вчера, и позавчера, и еще десять дней назад, с тех пор, как началась весна!

Открывая дверь универмага, Нина спросила через плечо, будто только что вспомнив:

— А при чем тут Звонкова?

— Я с нею в кино ходил после контрольной. Забыл тебе сказать… — Подумаешь — важность!

Нет, конечно, совсем не важность, только на обратном пути из универмага Нина все время рассказывает о том, как хорошо умеет фотографировать Шагалов. Сколько нащелкал он, начиная с третьего класса, и сколько в альбоме у нее тех фотографий .

Вот они сейчас зайдут и посмотрят… — Посмотрим? Все равно не тащить же нам на обрыв этот фиксаж, правда? Там — и как нас в пионеры принимали, и первый день в новой школе… — Зачем? Я же тебя каждый день вижу. Не пионеркой, правда .

— А мне о тебе все интересно знать: и как ты в пятом классе учился, и как в шестом, и каких девчонок за косы дергал, и с какими дружил… — Я что-то не помню, чтоб особенно дергал за косы. Девчонкам я главным образом записки писал .

Конечно, и записки, и девчонки, и шестой, и седьмой класс — все это детство, такое далекое прошлое, на которое только стоит с улыбкой махнуть рукой. Но ей вдруг становится печально, и она не может махнуть рукой. Не она сидела с ним за партой в шестом классе. Не она удирала от его жестокого мяча, когда в пятом играли в лапту. Не ей он в четвертом натирал щеки скользким, растекающимся между пальцев снежком.

Однако, если еще немного продолжить подобные перечисления, дело дойдет до детского сада… И, улыбаясь, на секунду прижавшись лицом к его плечу, она просит:

— Не дразни меня — ладно? Ни записками, ни девчонками, ни Милочкой Звонковой .

А то мне что-то грустно… — Грусть — это новое. Железобетонный староста — и вдруг грусть!

— Ты же знаешь, я не люблю, когда меня называют железобетонной .

— И когда говорят, что на тебя можно положиться, как на каменную стену?

Вот оно в чем дело! Что-то все-таки изменилось в их отношениях после той несчастной контрольной. Раньше ему не пришло бы в голову подпустить в свой вопрос иронии. Нина смотрит на него искоса, не смотрит — рассматривает. Красивое, твердое лицо .

Складка между длинными выгоревшими бровями. Уголки рта чуть подняты, и от этого кажется: у него уже снова в запасе улыбка взамен той, которая была только что… А глаза очень легко становятся такими, как перед дракой. Даже если он просто вспоминает неприятное…

Когда они подходят к Нинкиному дому, Виктор говорит:

— Знаешь, черт с ним. Потащим его к обрыву, этот фиксаж. Ты не возражаешь?

— Почему?

— Вон Ленька под грибком возится. Он же тебя определенно призовет к решению мировых проблем. Или хотя бы Аннушкиных задач .

— Ну хорошо, если он не видел еще .

…Но Шагалов их видел. И видел их Алексей Михайлович, сосед Шагалова и Нины .

Алексей Михайлович не отличался ни ехидством, ни желанием запускать свой нос в чужие дела за неимением собственных.

Но вот он неторопливо поднял глаза от книги, которую читал, и спросил:

— Если я не ошибаюсь, Нина опять пошла с Виктором в кино?

Можно было и вовсе не отвечать: в этот момент Шагалов как раз перекусывал проволоку.

Но проволока была тонкой, а Ленька — воспитанным мальчиком, поэтому он выплюнул огрызок, мешавший ему говорить, и объяснил:

— По-моему, такой вечер ни один пижон не способен перевести на кино, тем более Нина .

И он посмотрел в глаза Алексею Михайловичу очень прямо. Мол, если вам так уж хочется и дальше задавать вопросы, пожалуйста. Только не надо из-за деликатности уходить в сторону. Даже в сторону кино. Алексей Михайлович, очевидно, правильно понял взгляд

Леонида, потому что сразу же сказал:

— Уведет ее Виктор с нашего двора .

— Уведет, — подтвердил и Шагалов и опять перекусил что-то своими белыми, крепкими зубами. — Чего не увести: метр восемьдесят, да и голова не дурней многих .

— Да, длинный парень, — вздохнул Алексей Михайлович и пригладил седые короткие волосы .

— Высокий .

Как раз на этом слове Шагалову пришлось ударить по проволоке молотком, распрямляя и сплющивая ее. И потом вообще, что за манера говорить вовсе не лестные вещи за спиной у человека. Но еще более некстати то, что Алексей Михайлович, кажется, склонен выражать ему, Леньке, свое сочувствие. Задумчиво глядя в том направлении, куда скрылись

Нина с Виктором, Алексей Михайлович сказал:

— Ничего, и ты вырастешь .

— Когда? Мне уже почти восемнадцать стукнуло .

— Мужчины, случается, и в двадцать пять растут .

— Случается… — Вот и ты… Шагалов отложил в сторону все: отвертку, плоскогубцы, спираль. Ну, что ж, если так уж необходимо продолжить разговор, он возьмет инициативу в свои руки. Перегибаясь через стол и стараясь улыбаться как можно независимее, он сказал:

— А вы знаете, на кого сейчас похожи? Мы как раз проходили Горького «На дне» .

Там старичок есть один — Лука-утешитель.

Всем ходит компрессы ставить: одному от водки, другому от любви, третьему от бедности… Алексей Михайлович поднял руки к лицу, провел по нему, как будто ощупывая, и спросил грустновато:

— Я очень похож на старика?

Ленька глянул, проверяя: морщинки вокруг глаз, которые одновременно кажутся и грустными и смешливыми, белесый от седины чубчик… Ленька сказал в сторону, небрежно:

— Я имею в виду не на старика — на утешителя… — Какие утешения? Вырастешь. И отец у тебя крупный мужчина был. И мать не из маленьких… — Отец вам по плечо был. А мать я каждый день вижу, какая же она крупная?

— По плечо? Я и не заметил. Как же он тогда мог… Ленька заранее знал, что последует дальше: как же тогда отец мог удрать из фашистского лагеря во время войны да еще вынести на себе товарища. Как же он, больной, с простреленной, незаживающей ногой ходил в разведку в партизанском лесу. Как же… Но Алексей Михайлович не стал перечислять подробности, известные Леониду. Он сказал только:

— Вот так-то, дорогой. Так что сантиметры тут ни при чем, если дело идет об измерении мужского роста .

Лицо у Алексея Михайловича стало грустным, и пальцами по столу он побарабанил грустно. Было совершенно ясно: хотел он Леньке напомнить об отце, да нечаянно копнул в своей памяти куда глубже, чем рассчитывал. И кто знает, что принесла ему его память, но он сидел, будто прислушиваясь к ее шепоту. Пиджак сполз у него с одного плеча, и под полосатой штапельной рубашкой выпукло обозначилась худая, но мощная ключица .

А сумерки все сгущались, и вместе с тем в воздухе проступила какая-то кристальная прозрачность. В доме открывались балконные двери, и матери пронзительно звали ужинать своих Колек, Танечек, Аликов…

Алексей Михайлович усталым голосом спросил:

— Кому утюг штопаешь? Михайловне?

— Михайловне. Она меня супом кормит, когда мать в командировке .

— Вкусно суп варит?

— Быстро… Так они сидели, бросали не очень важные слова, и каждый? думал о своем .

Алексей Михайлович, например, о том, что не все на свете складывается справедливо в этот весенний вечер .

Звезды одна за другой ярко выплывают на светлое небо — это хорошо. Оглашенно орут лягушки, славя влажное тепло и запах мяты, — это хорошо. Где-то очень далеко и потому очень нежно поет скрипка. Не скрипка, конечно, а всего-навсего репродуктор, но расстояние, лягушки и звезды сделали свое дело: алюминиевый раструб на Комсомольской площади источает волшебство и магию. И все для этого паренька, для Ленчика Шагалова. Для того, чтоб он не чинил утюг, а тоже отправлялся к обрыву, мял густую траву, целовался с девушкой и загадывал, что с ними обоими будет через десять лет .

Но Ленчик Шагалов давно перестал быть Ленчиком и не очень-то доброжелательно отнесся к его попытке внести ясность в сложившуюся обстановку. Ленька Шагалов не помнит того времени, когда Алексей Михайлович брал его на руки и, посадив верхом на колено, задабривал разными вещами: то сказкой, то деревянной, ножом вырезанной лодкой, то ломтем арбуза,.. Шагалов, конечно, знает, что были такие времена. Но он не может знать, как нужно было тогда Алексею Михайловичу его щуплое тельце с белесой косицей волос на тонкой шейке, с острыми лопатками, с быстро тукающим от страха или восхищения сердцем. Он не знает, что ладони Алексея Михайловича до сих пор хранят память о птичьей хрупкости его пятилетних рук и ног, тоскливую память человека, у которого не было своего сына… Неизвестно, как бы повел себя Шагалов, приоткройся ему вдруг истинная глубина отношений к нему Алексея Михайловича .

Но истинная глубина отношений Алексея Михайловича к нему скрыта за неторопливостью мужского разговора, а разговор этот Леньке поддерживать, в общем, ни к чему, поэтому он говорит обрадованно:

— Вот и Анна Никол'аевна. С ней вам не будет скучно. А я пошел, здесь свет слабый, а у меня работа тонкая… Анна Николаевна в самом деле садится на скамейку под грибком, выкладывает руки на стол и смотрит на Алексея Михайловича долгим-долгим взглядом. Похоже, ей хочется о чем-то спросить Алексея Михайловича или рассказать ему о чем-то. А может быть, ей просто приятно сидеть молча, отдыхая?

Алексей Михайлович кивает в сторону, куда ушел Шагалов .

— Испугался, что мы в два голоса будем осуществлять над ним воспитательный момент, или как там это у вас называется… — Действительно, — говорит Анна Николаевна, — так и называется глупо:

воспитательный момент. Провел «момент», а потом хоть своим же собственным принципам наступай на горло. Ребенок этого не заметит. Обязан не заметить: ведь «момент» имел место!

Анна Николаевна говорит, глядя мимо Алексея Михайловича в темноту. Говорит как будто вообще. Приходят ей мысли в голову, вот она их и высказывает вслух. Но Алексей Михайлович не первый день знаком с преподавателем математики первомайской средней школы номер два.

Он хорошо знает, что бурчать не в характере этой женщины, и спрашивает осторожно:

— Вы расстроены чем-то?

Спрашивает не ради любопытства. Спрашивает мягко и бережно, словно заранее подставляя свое плечо. Обопрись, если тебе тяжело… Но Анна Николаевна вроде не замечает этого предложения. Она говорит зло и беззаботно, и узкое лицо ее становится еще уже .

— Я каждый день бываю чем-нибудь расстроена и обрадована. Стоит ли ронять слезы сочувствия по этому поводу? — И для того, чтобы перевести разговор на другие рельсы, спрашивает: — Леонид Михайловне утюг чинил?

— Он ей и дрова для колонки колет и Маринку из садика приводит, когда она во вторую смену .

Сейчас Алексей Михайлович не тот, что с Ленькой. Он чуть-чуть излишне тороплив, и такое впечатление: он не старший, а младший рядом с Анной Николаевной, хотя у него морщины, и седая голова, и далеко не легкие ноги в теплых ботинках .

А может быть, именно поэтому он излишне тороплив, и даже суетливость какая-то проглядывает во всех его движениях? Может, именно поэтому он самую капельку смешон в своей торопливости? Но только самую капельку… И совершенно неизвестно, видит ли эту капельку Анна Николаевна или ее заметил бы только Ленька Шагалов, не уйди он чинить утюг к себе в комнату?

Во всяком случае, Анна Николаевна любит разговоры во дворе под грибком.

Вот как начинает она такой разговор сегодня:

— Вы знаете, если бы я была писателем или хотя бы журналистом, я написала бы сценарий для фильма. Что-нибудь в духе неореализма. Ведь для этого не обязательно развевающиеся пеленки и тесные кухни, правда? И чтобы женщины ругались через окна?

Были бы в фильме наши корпуса или один какой-нибудь корпус — «Дом, в котором я живу» .

Алексей Михайлович говорит осторожно:

— Фильм с таким названием уже был .

— Там о войне. И вообще там были значительные судьбы и значительные, приметные с первого взгляда события. А я бы о каждом дне. Когда как будто совсем ничего не происходит. Кто-то пишет контрольную, кто-то дежурит всю ночь у постели больного, а ктото ловчит по-мелкому, изучает великую разницу между метлахской и кафельной плиткой… Вы знаете, я люблю выходить во двор после гудка, когда возвращается смена. Они идут. У них усталые лица и плечи, а я подсчитываю, для скольких из них не пропала моя геометрия, и литература, и история… Наверное, для многих не пропала, потому что уже никто не может различить по лицам, по манерам, где инженер, где просто рабочий, где техник. А старики?

Они видели тридцатые годы и войну… У нас удивительный дом, Алексей Михайлович, с ним ничего не может случиться, у него крепкий фундамент .

— Вы чем-то расстроены? — повторяет Алексей Михайлович уже настойчивее .

— Почему? — смеется Анна Николаевна. — Разве я говорю недостаточно бодро?

— Вы уговариваете себя .

Анна Николаевна не успевает ответить, потому что в воротах в эту минуту показывается и медленно вступает в рассеянный круг света Милочка Звонкова .

«Не знаю я, как шествуют богини…» — вспомнила Анна Николаевна сонет Шекспира и подумала: именно так шествуют богини. Не касаясь ногами голубого асфальта, перламутрово поблескивая болоньей в свете бледных фонарей коммунального двора. Имея возможность в любую минуту победоносно подняться над скучной землей с ее песочницами и горками для тех, кто только научился ходить, с ее облупленной скамейкой, на которой по вечерам отдыхают те, кому уже трудно ходить. Над этим грибком, где сидят они с Алексеем Михайловичем. Над всеми задачами по алгебре к геометрии разом .

Но Милочка Звонкова не воспользовалась такой своей возможностью. Она ласково сказала «Добрый вечер» чьей-то бабушке, вдыхавшей свежий воздух под защитой огромной клетчатой шали. Помахала рукой какому-то балкону и прошла под аркой в соседний двор, оставив на секунду после себя в темном сыром воздухе мерцающую голубовато-розовую пыльцу.

Хотя, конечно, это была вовсе не пыльца, а так просто, радужные иголочки света, которые роятся обычно возле самых ординарных фонарей… Алексей Михайлович так же внимательно смотрел на шествие Звонковой, а потом спросил довольно неожиданно:

— Скажите, вас расстроил сегодня Виктор Антонов? Я не ошибся?

— Ошиблись. Сегодня меня расстроил совершенно взрослый человек. — Анна Николаевна сделала ударение на слове «сегодня» и усмехнулась .

— Человек не из нашего дома? Если иметь в виду корпуса?

— Вам что-нибудь известно? — Анна Николаевна посмотрела на него, как смотрят на собеседника, некстати прочитавшего твои мысли .

— Нет, что вы! — Алексей Михайлович торопливо дотронулся до ее руки. — Я просто вспомнил, как вы сегодня говорили о фундаменте, и решил, что обидел вас посторонний… И поверьте, я не хотел, если это секрет… Анна Николаевна усмехнулась .

— Секрет, — повторила она, покачав головой. — Надо же — будто у девчонок из седьмого класса! Ну, ладно, Алексей Михайлович, пора расходиться по домам и спать .

И они в самом деле разошлись по домам. Но заснули не так-то скоро. У каждого из них были свои мысли, и сомнения, и тревоги. И час, проведенный вместе, вопреки обыкновению вовсе не развеял этих тревог, сомнений, невеселых мыслей…

–  –  –

вся состоящая из мыслей Анны Николаевны; в ней мы узнаем некоторые подробности некоторых характеров .

По ночам над нашим поселком в высоком небе летят гуси. Летят и всхлипывают так, что душа рвется на части, особенно, надо думать, у тех, кто знает о своих крыльях: они уже перестали расти. Вот такие, как есть, трепыхаются за плечами, и обходитесь, будьте добры, как умеете .

Что касается меня, в такие ночи мне хочется куда-то бежать, кричать кому-то, что вот она я, стою на жестком бетонном крыльце коммунального дома — не на лесной просеке, но все равно слышу, как кричат гуси, пролетая к дальним озерам .

Ах, о себе я давно и не без основания полагаю, что не увижу не только дальних озер, но и еще многого из того, что мне хотелось увидеть, и не сделаю многого из того, что хотела сделать .

И, может быть, наутро именно поэтому с особой придирчивостью я присматриваюсь к своим ученикам и желаю, чтобы их жизнь сложилась удачливее, ярче, счастливее, чем моя .

В такие дни я бываю даже недобра с ними, будто они уже уклонились от каких-то обязательств, взятых передо мной .

А старое, неисполненное желание стать журналистом в такие дни кажется мне сегодняшним — только протяни руку, сделай первый шаг, и оно исполнится. И, случается, я начинаю обдумывать план книги, которую, вернее всего, никогда не напишу. И это очень жалко, потому что кому-кому, а мне дано (и без дальних странствий) за одну жизнь прожить десятки, сотни жизней, поручая своим ученикам сделать, что не сумела, не смогла сделать сама .

В этой книге я писала бы о нашем поселке, об Алексее Михайловиче, о Лене Шагалове и о многих других. Но главной в ней все-таки была бы девочка с очень светлыми глазами и загорелым на степном ветру широким лицом. Она бы шла по книге, как ходит по своему поселку, походкой детской и непреклонной. Девочка эта была для меня не просто девочкой — поколением. Поколением, которое завидовало своим отцам и матерям, во всяком случае, если отцы их и матери хотя немного походили на таких, какие были у Лени Шагалова. Поколением, которое часто пыталось смотреть свысока на своих отцов и матерей, как это делает, например, Коля Медведев. Поколением, которому грозила беда перенять слишком многое у своих отцов и матерей, если отцы и матери оказывались вроде тех, какие достались Милочке Звонковой и Виктору Антонову .

Но я не писала такой книги .

Я проверяла свои тетради по геометрии и алгебре, последние в этом году тетради, и думала, что же, собственно, произошло на той контрольной, которую не решили ни Нина Рыжова, ни Виктор Антонов. Что имел в виду Шагалов, когда говорил, что у него голова кружится и дух захватывает?. .

Я все-таки была почти уверена, что Виктор просил на контрольной у Нины шпаргалку. Такая мысль у меня мелькнула сразу же, еще на самой контрольной. Потом она утвердилась, когда в коридоре Семинос подвинул ко мне вплотную свое насмешливое лицо и спросил, как у меня со зрением .

Я не люблю манеры Семиноса ожидать от человека промаха. Мне кажется, он живет во всегдашней готовности сказать о любом: «Меня душит дикий смех. Видите, и он умеет спотыкаться, а вы о нем были такого мнения!..»

Особенно радостно было бы ему, если бы споткнулась Рыжова .

«Ну, как? — спросил бы он, закидывая свое плоское и высокомерное лицо. — Ну, как, как, вы все еще утверждаете, что для Рыжовой общественное выше личного? Так, кажется, читается этот лозунг?»

Может быть, я бы не нашлась, что ему ответить, если бы тогда, после контрольной, не встретила в коридоре Леню Шагалова .

По его лицу я поняла: Нина Рыжова не предала своих принципов .

…В каком классе ее стали звать железным старостой и комиссаром? В восьмом уже или в девятом, когда у нее появилась ладная брезентовая курточка?

Но надень такую курточку Звонкова, никто и рта бы не раскрыл насчет комиссарства .

Звонковой, конечно, все идет. Звонкова и в курточке была бы прелестна, но не больше .

Я помню, как Нина однажды шла по двору, по-детски прогибая коленки и выставив лоб, будто ей приходилось преодолевать ветер, а мы все смотрели на нее, на эти оттянутые к вискам задумчивые брови, на «спутанные легкие волосы… И вдруг Коля Медведев как-то нечаянно, как иногда думают вслух, негромко запел:

Я гляжу на фотокарточку:

две косички, строгий взгляд, и мальчишеская курточка, и друзья кругом стоят .

Он пел, и в глазах его стояло недоумение, так все здорово подходило к Нине .

И мы все переглянулись, улыбки у нас всех были какие-то добрые, даже растроганные: ах, как все подходит, как удивительно подходит (хотя идут вовсе не двадцатые годы, о которых говорилось в песне, даже не война, и давно уже нет у нашей Нинки косичек)… За окном все дождик тенькает — там ненастье во дворе .

И привычно пальцы тонкие прикоснулись к кобуре… И когда потом некоторое время Нинку звали комсомольской богиней, то ирония звучала только в голосе Володи Семиноса и Милочки Звонковой .

Впрочем, мне кажется, Милочка просто завидовала. Надо думать, она понимала, как относятся в классе к ней и как к Нине. Милочку, на мой взгляд, интересовали главным образом отношения между мальчиками и девочками. И, как ни странно, такие отношения складываются в нашем классе вовсе не завидно и не благоприятно для нее .

И появление в школе Виктора Антонова, к удивлению многих, ничего не изменило .

…Иногда мне кажется, я могу до мельчайшей подробности представить себе, что чувствует Нина с тех пор, как на ее пути встал Ант — так его называют ребята. Ну да, она уверена, что совершенно неоспоримо командует и его широкими плечами, и его голубыми блестящими глазами, и морщинками между бровей. Но иногда ей становится страшно .

Вдруг она понимает, как много имеет, как много далось ей. А удержит ли?

Но она не станет бегать за ним, не станет уступать ему. Она засунет руки поглубже в карманы своей брезентовой курточки, сделает решительный шаг (маленькая нога в запыленной туфельке становится так, будто придавливает всякие сомнения), за ним следующий и пойдет вперед. И, несмотря на то, что она в горе, а не одержала победу, к ней в затылок будут пристраиваться все новые и новые, как пристраиваются к сильному, с любопытством и надеждой. Потому что, вероятно, на свете нет ничего прекраснее человека, верного своим принципам. (То есть, конечно, если эти принципы сами по себе и хороши и строги.) Вот так-то. А Виктор уводит ее в сторону от этих принципов. Ах, дело не в том, что он ходит с ней к обрыву, он уводит ее в сторону, он хочет, чтобы Нина поступилась совсем чуть-чуть. Сделала такую маленькую поблажку, такую незначительную уступку — решила за него задачу, и все. Хотя не может быть, чтобы не слышал, за что Нину зовут комиссаром и железобетонным старостой, не за курточку же одну, в самом деле… Виктор не знает, правда, таких подробностей, как, например, мой разговор с

Людмилой Ильиничной еще три года назад. Людмила Ильинична спрашивала тогда:

«Скажите, Анна Николаевна, вот как вы боретесь со шпаргалками? В вашем классе их совсем нет». А мне приходилось отвечать: «Борется главным образом Рыжова» .

«Что же, вы перепоручили этой девочке доказывать своим ровесникам, что аттестат не простая бумажка, даже если не идешь в институт?» «Нет, она доказывает им другое» .

«Конечно, что алгебра интересна сама по себе?» «Что стыдно просить милостыню, когда можешь работать» .

Людмила Ильинична посмотрела, словно споткнулась о мои слова .

«Это что-то слишком мудрено для меня» .

Выражение лица у нее становится напряженно-обиженным. Может быть, ей кажется:

я намекаю на Милочку, я специально хочу унизить Милочку, я противопоставляю Милочке Рыжову. Говорить дальше с Людмилой Ильиничной трудно, тем более я не знаю точно, так ли уж мне не хочется противопоставить Милочке Рыжову… «Слишком это мудрено для меня, — повторяет Людмила Ильинична. — И потом, вы открываете чересчур широкий доступ самотеку…»

Людмила Ильинична ничего не любит пускать на самотек.

Всю жизнь то с трибуны, то из-за учительского стола своим ясным, отбивающим каждый слог голосом она проповедует:

«Надо учиться, Гинзбург, а не рассуждать: попаду в институт, не попаду в институт» .

«В институт приводят знания, всякие другие пути в наше время исключены, Семинос» .

«Комсомольцы в тайге, в палатках спят, а вы на субботнике работаете, будто боитесь лишний кирпич поднять» .

«Не грех и на заводе остаться, государство отблагодарить» .

Все правильно: не грех. Но вот надо в рамки этих правил втиснуть собственную дочь .

А Милочка не втискивается. Она трется своей золотой головкой о жесткое плечо. О плечо, до сих пор, наперекор моде, закованное в чесучу и габардин. И побеждает: плечо никнет .

Оказывается, оно принадлежит не только завучу средней школы № 2, но и немолодой уже женщине, матери… И немолодая уже, умная женщина начинает заниматься тем, чем занимаются очень многие: она ищет, как бы доказать себе и людям, что ее Милочка в общем-то — исключение и склонению по правилам не подлежит .

— Вы знаете, — говорит Людмила Ильинична в учительской, ни к кому особенно не обращаясь, — Милочка даже меня вчера удивила сочинением. И я решила: может быть, пусть все-таки попытается в МГУ?

Людмила Ильинична смотрит на нас таким непривычным, просительным взглядом .

Неужели нам трудно рассеять ее сомнения, закивать головами, сказать: «Ну что вы, конечно, конечно, у девочки определенные способности»?. .

(Не знаю, отчего трудно другим, что касается меня — мне трудно потому, что Милочка собирается стать журналистом…) А, может быть, мы могли бы не только закивать: «Конечно, конечно», — но как-то и помочь… — …Четверку? — Наш химик подпрыгивает от возмущения и протирает очки. — Какая может быть четверка, я вас спрашиваю, Людмила Ильинична? Или — или. Или нейлоны, или химия… Лицо у Аркадия Борисовича оскорбленно вдохновенное, лицо обличителя, а из-под коротких брюк, когда он становится на цыпочки, предательски выглядывают голубые граммофончики .

— Нейлоны как раз и есть химия, — пытается все свести к шутке Зинаида Григорьевна. — И потом, никому еще красивая одежда не мешала учиться .

— Не мешала, да! — фыркает Аркадий Борисович. — «Быть можно дельным человеком» и так далее. Да! Это я тоже проходил сорок лет назад. Но она не дельный человек. У нее другое главное: профиль — влево, профиль — вправо. А где время для задач, для формул, я у вас спрошу?

Я смотрю на Аркадия Борисовича и усмехаюсь .

Усмехаюсь, потому что у Аркадия Борисовича несколько одностороннее представление о Милочке. Профиль — влево, профиль — вправо — все правда. Но скажите, кто в семнадцать не рассматривает чуть ли не часами свои совершенно новые руки, и ноги, и глаза, и губы, и щеки? Или, может быть, в семнадцать кто-нибудь откажется от возможностей, которые преподносит белое воздушное платье на жестком чехле (наивные черточки ключиц и талия, о какой вчера еще никто не подозревал)? Или другое, натянутое, словно шкурка змеи? Или третье? Или четвертое?. .

(Что касается меня, я вцепилась бы двумя руками хотя бы потому, что одежка, сшитая из пятнистой плащ-палатки, не преподносила в свое время никаких возможностей.) Для меня беда не в том, что Милочка слишком озабочена своими прическами и юбками. А в том, что, кроме собственной персоны, ее ничто не заботит. Вдруг бы юбки заменились карьерой? Успехами в науке, но только для себя? Было б лучше? Надо думать, не было б… Я пытаюсь прикинуть, что произойдет, если Милочку действительно окружат тот блеск, тот успех, которые спит и видит ее мать? Легкая сумка-планшет через плечо, быстрые строки в блокноте, вызывающе дерзкий стук каблуков (корреспондент идет!) и общение с теми, кто покоряет космос, плывет в Антарктиду. В крайнем случае устанавливает безразлично какие, но мировые рекорды. И навеки ей не будет дела до таких поселков, как наш Первомайск .

Впрочем, ей и сейчас уже нет дела до Первомайска. Вот если Первомайск прославится на всю страну, тогда она снизойдет… …Мы встретимся с нею на широких проспектах (к тому времени, надо думать, покроют бетон5м наши разъезженные улицы, и вот вам проспекты), и озабочена Милочка будет тем, насколько эффектным может получиться очерк, который она назовет «Десять лет спустя». Возможно, в этом очерке Звонкова вспомнит и Михайлрвну с ее молодой косыночкой, с ее разбитыми руками, готовно согнутыми, чтоб подхватить любую работу (как-никак Михайловна рыла первые котлованы первой очереди нашего завода сразу после войны и укладывала первые камни в его первые фундаменты!). И Косте Селину, сыну Михайловны, в нем найдется место (мечтал паренек о капитанском мостике, о голубых дорогах Атлантики, потом работал просто слесарем, а вот теперь вырос вместе с родным заводом. И, пожалуйста: огромным кораблем плывут в будущее корпуса комбината, где он одним из начальников смены…). И даже, может быть, мне… И все в ее очерке будет похоже на правду, как раз в той степени, в какой муляжи на витрине нашего «Гастронома» напоминают настоящие яблоки, караваи хлеба, куски мяса…

–  –  –

написанная тоже автором, тем более что никто не мог ни видеть, ни слышать происходящего в ней .

В то время, как Анна Николаевна, думая так или приблизительно так, сидела над своими тетрадями, поглядывая больше в окно, чем в эти тетради, Нина и Виктор были у обрыва. И обрыв, такой прозаический, такой ненужный днем, растворился в голубых и синих бликах, наполнился влажным шелестом и влажными запахами и стал преддверием огромной и таинственной ночной страны .

Нина и Виктор были жителями этой страны.

И только иногда они выходили к ее окраинам для того, чтобы произнести что-нибудь вроде такой фразы:

— Скорей бы все уже кончалось: экзамены, аттестаты, медали, которые, прости меня, но из-за Аннушки очень могут нам улыбнуться… Так сказал Виктор, и Нина наклонилась к нему, всматриваясь в блестящие и тоже таинственные от луны глаза .

— Ты очень жалеешь? — Она спрашивала так бережно, будто прохладными ладонями брала его лицо. И слова ее были, как капли, незвонко падающие в темную траву .

Виктор же, наоборот, выговаривал слова быстро, отрывисто:

— Очень жалею. Все как-то осложнилось и усложнилось. Придется заново перестраивать два-три года жизни. А на Кавказ мы все-таки махнем с тобой, старушка .

— И будут костры до неба?

— Все будет .

— И ты встретишь Юрку Орлова и Генку Гуляева?

— Мы встретим. Надо только заранее ^стукнуть им телеграмму .

— И девушкам тоже стукнуть?

На этот раз уже в Нинином голосе прозвучали нотки, совершенно недопустимые в ночной прекрасной стране, — нотки обыденной досады, и Виктор попросил ее:

— Не надо о них так. Ты — это ты, а девушки девушками, их везде много, и те — хорошие .

— Я ничего о них не хотела сказать. Как ты думаешь, я им понравлюсь?

— Обязательно. И мальчишкам и девчонкам. Ты знаешь, горы — такое дело: плохих людей там не бывает. Слабак какой-нибудь раз-другой пойдет — и нет его. То ли его разгадают, то ли сам сообразит: не для него .

— Плохих нет. А слабых?

— И слабых .

Он ответил мельком, не заботясь о том, почему она задала такой вопрос, но следующий прозвучал еще настойчивее .

— А ты сильный? — спросила Нина, покусывая травинку, не глядя в его сторону. И было что-то обидное в этом вопросе, будто она не просто спрашивала, чтобы еще раз утвердиться в давно известном, а заранее оставляла какой-то уголок для сомнений .

И Виктор буркнул:

— Думаю, что померяюсь… — Он хотел добавить: «И с Ленькой твоим и с Володькой Семиносом…»

Но Нина перебила его фразой, словно специально подслушанной у Алексея

Михайловича:

— Я не о плечах только… — Так и я не только о плечах… В самом деле, он считал себя человеком сильным не только в тех случаях, когда дело касалось, кто сколько поднимет или выжмет «одной правой» или «одной левой». И никому, кроме Нинки, не разрешил бы он таких вопросов. Но «железный староста», «железобетонный староста» имел право и на это. Тем более что староста была еще и просто

Нинкой и, как просто Нинка, вздохнула и сказала неизвестно почему ободряюще:

— Ничего. Мы станем еще сильнее, правда? И в горы будем ходить каждый год .

Виктор ответил так, как если бы слышал только последние слова:

— Будем. Ты знаешь, этим заболевают один раз и на всю жизнь. У нас там Аллочка одна Соловьева есть — она, правда, взрослая, но ее все — Аллочка. Так она когда-то кровь сдавала, чтоб путевку купить. И парень у нее был тоже альпинист… Давно, правда, был… — Почему ты говоришь «был»? Перестал ходить? Или… разбился?

— Нет, ходит. Группы водит, какие пониже. А Аллочка — мастер спорта. Замужем за другим .

— За другим, тоже мастером?

— Тоже .

— А парень тот что?

— Ничего. Песни поет, знаешь, эту:

…Подари мне на память билет .

На поезд куда-нибудь… — А они, те двое, что поют? Марш энтузиастов? Или песенку геологов?

— Кошмар! Что ты взвилась вдруг? Ничего не знаешь, а судишь. Тот парень первый от нее отступился и женился недавно. Только сейчас почему-то жены у него опять нет .

— Кровь сдавала… Витя, а нам кровь сдавать не нужно? Сколько стоят эти путевки?

— Пустяки, тридцать рублей каждая, не больше .

— Она, что же, другим путем не могла достать тридцать рублей?

— Ей приходилось платить всю стоимость. Каждый год тридцатипроцентные не достанешь .

— А как ты достал?

— Отец достанет через профком завода .

— Но ты же не работаешь там, а я тем более?

— Кошмар! Ты не волнуйся. Все улажено и договорено .

— А если бы не мы, кто поехал бы по этим путевкам?

— Ну, из рабочих кто-нибудь. Да ты не волнуйся: они неохотно такие путевки берут, заводской народ. Им бы Ялта, Сочи… Что они в горах понимают?

Это было сказано не то, чтобы с большим пренебрежением, но, во всяком случае, достаточно сверху вниз. Это было сказано так, что Нина сразу почувствовала себя если не на классном собрании и даже не просто в классе во время какого-нибудь спора с Семиносом, то, во всяком случае, очень далеко от той синей страны, где они бродили еще так недавно .

— Через два месяца ты тоже будешь заводской народ. И тоже в горах перестанешь понимать? — спросила Нина сухим голосом, которому нельзя было ответить шуткой .

— Кошмар! — Виктор все-таки не поверил этому голосу. Такому неуместному, такому внезапному. — Кошмар! Не шей мне контрреволюцию…

Тем же голосом Нина повторила:

— Знаешь, Витенька, по этим путевкам мы никуда не поедем .

— Нинка!

— Или давай придумаем, где достать все сто процентов денег .

— Не вижу никакого смысла. Другое дело, если бы мы ее из горла у таких, как Аллочка, выдирали .

— Это был бы еще не самый страшный вариант. Ты говоришь: она сильная .

— Ну сильная. При чем это?

— Она бы нас на чистую воду быстро вывела. По комсомольской линии .

— И дальше?

— Дальше я хочу, чтобы у нас и без Аллочки была чистая вода. Во всем .

Она говорила по-прежнему сухо и назидательно, и в ее словах явно проступал намек на что-то, ей одной известное. Казалось также, Нине хочется, чтобы состоялся какой-то разговор. Только ей трудно начинать его самой. Вот если бы Виктор стал расспрашивать .

И Виктор действительно спросил:

— Зачем так трагически? Или считаешь, мы уже много замутили?

Нина натянула юбку на колени, отвернулась от Виктора к темной, едва приметной реке .

— Ты контрольную по геометрии помнишь?

— Допустим .

— Так вот, твой вариант я тогда решила. Виктор тоже по-чужому, деревянно выдохнул:

— И дальше?

— И дальше ничего .

— Прости, не понял: ты что, испугалась — Аннушка увидит? — Теперь они уже снова рассматривали друг друга, но отодвинувшись как можно дальше. — Испугалась:

авторитет даст трещину?

— Я испугалась, что ты станешь похожим на Милочку Звонкову .

— Так сразу не становятся похожими на Милочку Звонкову. — Он даже плечами передернул от нелепости ее предположения. — «На Милочку Звонкову»! Чего не скажет человек со зла .

Но следующая фраза подсказала ему, что он ошибся: тут было не зло, была обдуманность, было все то, что отличало «железобетонного старосту» и часто казалось Виктору непонятным .

— Может быть, не сразу. Но ты не очень-то отказываешься от жизненных поблажек, Контрольная — раз. Эти путевки дурацкие — два .

— Прости меня, но твое пуританство я понять не могу .

— Не пуританство. Послушай, Витька, неужели мы не придем куда хочется без скидок? Ты же сам говорил: в горах нельзя, если человек со скидкой .

— И все-таки не понимаю тебя .

— Ты представь: в горах не станешь перекладывать в рюкзак товарища… — То в горах… На минуту они замолчали .

Очень по-разному были взволнованы они этим разговором. Виктор был раздосадован .

«Подумать только! Близко был выход из всех трудностей — и на тебе!»

Он посмотрел на пеструю юбку, натянутую на колени, на подбородок, прижатый к коленям. На вздрагивающую полоску бровей… Нет, все это было куда важнее любой путевки, любой медали. Это была Нинка, самая родная душа, самая нужная, самая добрая к нему, как бы она ни злилась, ни подпрыгивала, отстаивая свои непонятные принципы., .

Он не мог поссориться с нею, он тянулся к ней.

Сам того не подозревая, больше всего — к ее непостижимости, к этой ее твердости, над которой, ему казалось, он подсмеивается, словно над страну ностью какой-нибудь… Как бы то ни было, Виктор не собирался ссориться, и поэтому голосом обмякшим, голосом просто сожалеющим, а вовсе не настаивающим на чем-то своем он сказал:

— Как мне нужна медаль, Нинка, ты не знаешь!. .

— Есть еще возможность заработать ее на общих основаниях… — Если за полугодие будет четверка, она мне и годовую очень свободно выведет .

Виктор сказал эту фразу, чтобы на ней закончить разговор, и протянул руку к Нинкиным плечам .

— Я тоже, между прочим, думала, у меня будет медаль. — Нинка не то чтобы стряхнула его руку, она повернулась так: рука сама сползла в холодную траву .

— Но ты же свой вариант все равно не решила… Ну да, она свой вариант не решила — в этом вся загвоздка, Витенька. Не решила, а теперь глушит тебя всякими рассуждениями насчет принципов и Милочки Звонковой… Хотя постой, постой: Милочка Звонкова, кажется, и в самом деле имеет прямое отношение., .

Виктор вскочил, как подброшенный .

— Ты просто не хотела, чтобы у меня была медаль, чтобы я шел в институт! Там ведь тоже много девчонок. «Железный староста! Как на каменную стену!» В этих вопросах ты не очень-то каменная!

–  –  –

опять состоящая из рассуждений Анны Николаевны .

Я позволила себе такую роскошь — еще раз провести контрольную по геометрии, хотя оценок в журнале стояло совершенно достаточно и качество знаний (как выражается наша Людмила Ильинична) мне было отлично известно .

Меня заботило не качество знаний, меня заботили характеры… Итак, я раздала билетики, сказала что-то об отметках и отошла к окну… За окном зеленели поля, и солнце было в них, прорываясь из-за тучи туго натянутыми лучами, совсем как на классических пейзажах, где купы деревьев, и облака, и дальняя линия горизонта — все подчинено одному: настроению величия и покоя .

Но то, что творилось у меня на душе, было очень далеко от настроения величия и покоя. И в соответствии с этим, метнувшись от подернутых голубой дымкой полей, пробежав по всему поселку, взгляд мой устремился к весьма прозаическому соседнему корпусу .

К тому самому, над которым еще совсем недавно поднималась и опускалась рука крана. И тут мне стало уж окончательно нехорошо, неудобно и брезгливо .

Я повернулась к классу и встретилась глазами с Виктором. А вдруг он прочитал мои мысли? Те, с какими я смотрела на новый дом, и те, которые продиктовали мне эту затею с контрольной?

Нет, он смотрел на меня, оторвавшись от своей тетради, смотрел только потому, что надо же куда-нибудь смотреть, когда строишь в голове сложную конструкцию чертежей .

Совершенно очевидно, он не догадывался, что контрольная проводится главным образом ради него. Но не ради того, чтобы дать ему возможность получить более высокую оценку, а ради того, чтобы увидеть, как он будет себя вести… А вел он себя вполне достойно. Правда, сегодня ему досталась задача все-таки легче той, с какой он не сумел разделаться прошлый раз. Положив обе руки широко на стол, быстро и аккуратно что-то записывая на листках в смешную косую, для первоклассников, он поглядывал по сторонам уже не затуманенным, а веселым, даже каким-то подмигивающим взглядом .

И что я заметила: чаще всего этот взгляд направлялся почему-то в сторону Милочки Звонковой .

И напрасно, потому что одно из самых значительных зрелищ — лицо Нины во время контрольной по математике. Во всяком случае, для меня. И мне хочется сказать Виктору тихонько: «Оглянись, посмотри, да посмотри же, и ты увидишь чудо, ради которого стоит бороться и делать научные открытия, зарабатывая, кроме всего прочего, славу, и писать стихи, и очертя голову бросаться с самых высоких трамплинов хоть на лыжах, хоть без… Подойди и посмотри: ты увидишь силу и ум, ты увидишь личность, ты поймешь, что оглядываться стоит именно на нее, а не на Милочку Звонкову со всей ее перламутровой прелестью» .

Я слишком поэтизирую, очевидно, решение математической задачи, но дело в том, что Нина решает математические задачи, как жизненные. Нина — гораздо больше общественный деятель, если хотите, чем матемвтик .

Нащупав решение, она летит навстречу ему сосредоточенно, даже жестко. Мне кажется, в ее светлых, широко расставленных глазах в такой момент проносятся отражения бегущих по небу стремительных облаков и костров, которые не успели затоптать, поднимаясь в атаку, и самой атаки с ее вспышками выстрелов и блеском стали под лучом луны,. .

А рядом, чуть ближе к двери, на третьей парте, сидит совсем другая девочка. Сегодня этой девочке, как всегда на уроках математики, приходится туго. Но вместо того, чтоб сделать усилие, пошевелить мозгами, она рассерженно шевелит в сторону товарищей носиком, обиженно поджимает темную нижнюю губку .

Я смотрю на Милочкины стремления получить шпаргалку, на ее тетрадку, в которой медленно, спотыкаясь, рождаются какие-то вычисления, но вижу другое .

У Милочки глаза похожи на шмелей. Все в темных, Me стрельчатых, а мохнатых ресницах. Когда видишь эти глаза, ее золотую головку, кажется, даже слышишь праздничное весеннее гудение над цветущим лугом. А волосы ее — как струи света, в которых запутались шмели и кто-кто еще не запутается!. .

Однако звенит звонок, и я собираю тетради .

На лестнице Виктор обгоняет меня и бежит вверх, перескакивая сразу через три ступеньки. В классе я не заметила, что на нем новый шерстяной спортивный костюм, который сидит до того ловко, что я невольно смотрю ему вслед как бы не своими глазами, а глазами девчонок не из одного, а из всех сразу выпускных классов .

В этот момент Виктор оглядывается, и я вижу его смелые губы, вылепленные четко и необыкновенно красиво, как у древних статуй. А вот глаза его имеют определенное преимущество перед мраморными, безжизненными. Они выражают не общую какую-нибудь идею, а ум, доброту и еще по сегодняшнему случаю откровенное мальчишеское ликование .

Но я не могу разделить этого ликования. Даже в сочувствующие не гожусь .

И мне становится по-настоящему грустно. Не потому, что мне далеко за тридцать, а мимо меня вверх по гудящей школьной лестнице промчалась юность. Юность — это всегда завидно, но тут я не позавидовала. Перескакивать через три ступеньки и даже решать геометрические задачи средней трудности — не бог весть какой признак молодости. Что он сможет еще, если рядом с ним будет не Нина, а Милочка Звонкова?

Что, если сегодняшние его взгляды и сегодняшние мои предчувствия не случайность?

Размышляя об этом, я открыла дверь нашей узкой, похожей на пенал учительской и сразу же увидела то, что должна была увидеть: слезы Сашеньки Селиной. Слезы Сашеньки лились вот уже добрых две недели и имели самое прямое отношение к моим мыслям о Викторе. Сашенька плакала из-за его отца, Антонова-старшего .

К отцу Виктора относилось не только первое, что я увидела, но и первое, что услышала, войдя в учительскую .

— Мне делается страшно! — кричал Аркадий Борисович. И черные круглые глаза его вправду блестели испуганно, а неприбранные волосы, казалось, вставали дыбом по случаю этого же страха. — Мне делается страшно: на наших глазах человеку пытаются доказать, что он гвоздик, или шурупчик, или как это называется, а мы молчим. Почему, я вас спрошу?

Никто не отвечает на вопрос Аркадия Борисовича, напрасно он оглядывается. Только в дальнем углу поднимает голову наш учитель физкультуры .

— А что? — говорит он, оторвавшись от шахматной доски. — А что? У одних квартиру из-под носа уведет, другого с работы сживет, с третьим встретится — прет, как на буфет, «здрасте» не скажет… Чем же не гвоздики?

— Винтики, — поправляю я невольно и спрашиваю: — А что, уже есть официальное решение?

В самом деле, есть ли какое-нибудь решение насчет этой злополучной комнаты в новом доме, или Сашенька льет слезы просто в предчувствии?. .

И не обманут ее предчувствия, если все мы будем только размахивать и разводить руками… Но есть среди нас и такие, которым даже эти невинные жесты кажутся излишними… Людмила Ильинична поднимает от бумаг свои глаза, как бы останавливающие любой неуместный разбег.

Людмила Ильинична говорит голосом четким, определенным, не допускающим никаких сомнений:

— Я полагаю, профком завода сумеет и без нашего вмешательства прийти к правильному выводу — раз! — Рука как бы прихлопывает значительную черту под сказанным. — Кроме того, семья Селиных, очевидно, получит квартиру в следующем новом доме — два! — Рука еще раз хлопнула по столу. — И, наконец, я полагаю, следует подумать над тем, что Сергей Иванович имеет право на несколько особые условия… Рука не успела на сей раз придать особую весомость сказанному… Из учительской, уронив в пылу бегства стул и хлопнув дверью, выскочила Сашенька

Селина. Вслед за нею вышла Зинаида Григорьевна. А химик сказал непривычно тихо:

— Он, как я понимаю, коммунист, Людмила Ильинична. А мы, коммунисты, должны в конце концов уметь меньше взять и больше дать. Или вы это забыли, спрашиваю я у вас?

Людмила Ильинична не ответила .

— А следующему дому только первый этаж вывели, — вздохнул кто-то .

Другой спросил у меня, будто с этим вопросом не все было ясно:

— А что, у Саши действительно невыносимые условия?

Что значит — невыносимые? Лет пять назад такие условия были нормой для большинства семей: однокомнатная квартира, и четыре человека в ней. Четыре прекрасных, добрых, уступающих друг другу, жалеющих друг друга, но — четыре .

Правда, завтра может случиться, что Михайловна примется растаскивать по углам столы, загонять в коридор стулья, готовить место для еще одной раскладушки .

«Ничего, ничего, в тесноте, да не в обиде. Как людям, так и нам… За месяц человек места не пролежит, а там, гляди, устроится» .

«Как людям, так и нам» — однако, оказывается, не так… И слезы Сашеньки не от «условий» — от обиды… Ну, хорошо, она молодая учительница, ее Костя — молодой рабочий, не такой, конечно, важный специалист, как главный инженер Антонов… Михайловна и вовсе жизнь провела на разных (как их называют) работах, ее каждый заменит… Но где это видано, чтоб Антонову — на троих четыре комнаты, а Селины продолжали толочься на девятнадцати метрах?.. А ведь получится именно так, если Антонов, переехав в новую квартиру, прихватит себе еще четвертую комнату, как раз ту, что предназначалась Селиным. Пробьет в нее дверь и оборудует домашний кабинет, и никакие сомнения не будут его терзать при этом, никакие угрызения совести… На нашем старом заводе ничего подобного не случалось и не могло случиться. Может быть, именно поэтому мы все замерли, ожидая, что события разрешатся благополучно как-то и без нашего вмешательства… А потом была еще одна сторона: новый завод как-то завораживал нас своими масштабами. Он возвышался среди степи невиданной, не соизмеримой ни с чем громадой… Мы десятки раз бывали на новом заводе с экскурсиями (как, впрочем, и на старом, который мы продолжали любить). Мы каждый день видели огромные корпуса его из своих окон. И хоть на неприбранной территории его росли те же калачики, что у нас во дворах, а стены его возводили наши рабочие из поселка, долгое время он казался нам чем-то нереальным .

Он словно перешагнул за тот день, в котором мы жили, и диктовал новые законы бытия. А законы эти, надо думать, должны быть еще лучше, еще справедливее, чем существовавшие на нашем заводике-пыхтуне… Законы должны были быть лучше… но могли оказаться и значительно хуже. Потому что диктовать их собрался главный инженер строительства Сергей Иванович Антонов .

Опираясь на нашу, так сказать, бездеятельность… И вот вечером того же дня, когда поднялся шум в учительской, я спустилась со своего пятого этажа и постучала в дверь к Алексею Михайловичу. Он не был ни секретарем партийной организации, ни председателем рабочего комитета — всего лишь начальником смены .

Но я выбрала его дверь… — Вы мне можете сказать, что же это будет? — спросила я сразу, как только мы сели у тяжелого, покрытого зеленой бумагой письменного стола. — Куда же смотрите вы все там, на заводе?

— В том-то и дело, — ответил мне Алексей Михайлович, — что завода еще нет .

Старого уже нет, нового еще нет… Его ответ и то, как он развел руками, — -'мол, ничего не поделаешь, — напоминали мне наше собственное поведение в учительской .

— Ну, хорошо, — прервала я рассуждения Алексея Михайловича. — Так что же будет?

— По-видимому, Антонов все-таки не получит искомого… — Даже если мы будем вот так жестикулировать, и только?

Алексей Михайлович ничего не ответил, лишь пригнул голову .

— Пока что он получил кафель, предназначенный для больницы… Мне мать Лени говорила .

— Мария Ивановна очень огорчена? — встрепенулся Алексей Михайлович, хотя каждому было ясно; не это сейчас было главным .

— Больше принципом, чем фактом… — сказала я таким тоном, какой, по моим расчетам, мог больнее всего ударить Алексея Михайловича, разводящего руками. — Он давно к кафелю присматривался, — добавила я тем же тоном. — А все вокруг сидели, ушами хлопали… Но Алексей Михайлович опять не принял боя .

— На кой черт ему столько кафеля? — спросил он, будто только удивляясь, но не возмущаясь наглостью Антонова .

— Надо думать, на свои стены и на стены тех, кто закроет глаза на его стены… — Разве что так. — Алексей Михайлович вертел в руках очки, и большое светлое лицо его не таило, как бывало, всегдашней готовности встретить беду насмешкой и не уступить беде .

На этот раз лицо его было просто грустным, без всякой иронии над грустью .

— Ну вот, — сказала я, — как кафель, так и все остальное он у вас из-под носа уведет, а вы все будете разыгрывать благородство. Что касается меня… Я не успела закончить фразы, Алексей Михайлович посмотрел на меня каким-то тусклым, извиняющимся взглядом — В этом деле, боюсь, я вам не помощник… Это было здорово! Вроде увесистой и совершенно неожиданной оплеухи. По-моему, у меня не только рот открылся — челюсть отвисла от удивления. А когда через полчаса дома я еще раз перебирала в памяти все слышанное от Алексея Михайловича и все сказанное ему, мне стало по-настоящему страшно. Что-то стыдное, совсем не похожее на Алексея Михайловича, было в нашем коротком разговоре об Антонове-старшем. А может быть, я просто не знала Алексея Михайловича?

Я смотрела в окно и видела наши корпуса, но они для меня становились просто домами, где живут незнакомые мне люди, а не вместилищем бесконечных людских судеб, связанных одной главной целью, одним ритмом, одним дыханием. Где-то там строился завод — он был мне ни к чему. В дома с работы возвращались люди, и я провожала взглядом до подъезда каждого из них. Но каждый из них теперь для меня был отдельно и мог поступить, как Алексей Михайлович .

Я вспомнила: совсем недавно мы с ним сидели во дворе, и мимо шли рабочие, и я говорила о нашем доме как об оплоте и крепости. Алексей Михайлович тогда спрашивал, кто меня рассердил или обидел, уж не Виктор ли?

«Нет, совершенно взрослый человек», — ответила я .

Интересно, что подумал Алексей Михайлович? Что меня обидел в автобусе пьяный?

Что мне нагрубили в магазине? Что наш завуч Людмила Ильинична была необъективна, разбирая мой урок?

Сегодня он сам обидел меня гораздо больше, чем Антонов .

Я отошла от окна, но и с тахты мне был виден кусок неба. Кусок неяркого неба, подсвеченного снизу желтоватым заревом фонарей. Честное слово, я ни о чем не думала, глядя на это небо. Я просто перебирала взглядом звезды и тополя, окно в доме напротив и трезубцы антенны на крыше.

Как вдруг услышала голос:

…я все равно паду на той, на той далекой, на гражданской, и комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной .

«И комиссары в пыльных шлемах…»

Я представила Алексея Михайловича, скачущего по выгоревшей, бурой степи, в такой же бурой и выгоревшей буденовке… Я представляла себе его не молодым (он не мог быть на той войне, когда носили шлемы с матерчатой звездой. Он был всего на год моложе той, «далекой»). Итак, я представила его себе не молодым, а таким же, каким видела сегодня утром, когда он входил в подъезд с двумя бутылками кефира в авоське .

Я отлично помнила эти бутылки, и темный, в полоску, незастегнутый пиджак, и широкие кисти рук с желтоватыми от табака пальцами. Все я отлично помнила, но в моем представлении Алексей Михайлович существовал еще в каком-то другом измерении. И тому, существующему в другом измерении, Алексею Михайловичу гораздо больше подходило скакать на коне, чем беспомощно разводить руками перед наглостью Антоновастаршего .

Песня ушла вперед и стихла, будто ее унесли с собой невидимые конники. Мне казалось даже, я слышу почти неразличимый стук копыт по мягкой, пыльной дороге. И мне стало так грустно, как если бы они на самом деле проскакали мимо меня, а все оставшееся оказалось еще горше, мельче и неприглядней, чем я предполагала .

–  –  –

В ней Коля Медведев продолжает линию сравнительных характеристик .

Для того, чтоб вы лучше поняли, какой человек Милочка м какой Нинка Рыжова, я должен рассказать вам еще об одном случае, тоже незначительном на первый взгляд, но это как для кого… В тот день я проводил Нинку домой, и во дворе у нее мы остановились, чтоб закончить разговор. Стояли тут же, прямо у ворот, где с давних пор, наподобие пирамиды, возвышалась куча шлака и мусора, оставшегося после переделки котельной .

Так мы стояли и болтали, не замечая сначала, что возле этой пирамиды стоит «ЗИЛ», а вокруг «ЗИЛа» друг за другом, довольно оживленно размахивая руками, бегают шофер и еще какой-то деятель, я его определил как управдома. Они оба были на пределе. Шофер от досады, остановившись на минутку, бил ногой по тугим баллонам «ЗИЛа», а управдом с той же силой пинал мусор… Из-за чего разгорелся сыр-бор, мы поняли довольно скоро: видно, кто-то, занарядив грузовики вывозить мусор, на минуточку забыл направить в распоряжение шофера рабочих .

И теперь шофер кричал управдому:

— Он там чесаться станет, а мне — припухай? Я от ходки получаю, ты это в состоянии усечь?

Управдом, возможно, усекал, но что он мог поделать? Он только, в свой черед, спрашивал:

— У меня сколько объектов? Один этот дом, что ли? Так, скажешь, самому за каждым с лопатой становиться?

— Зачем самому? — Шофер наконец остыл немного. — Зачем самому? Ты народ позови, — при этом он кивнул на окна, выходившие во двор, и лицо у него стало такое, будто он кто его знает как удачно сострил. — Товарищи откликнутся… — Народ, народ… Народу — каждому свое. — Управдом бормотал это и шлепал себя по карманам. Наверное, с досады ему хотелось закурить. Карманов оказалось много, и потом он перестал шлепать, стал чуть ли не выворачивать каждый наизнанку, все мрачнея, мрачнея. Он точно был из тех типов, которые быстро мрачнеют и вообще заранее считают чуть не каждое дело гиблой затеей .

— Ты постой, я к десятому сбегаю, — сказал он наконец шоферу. — Может, там рабочих разживусь .

— Мне что. — Шофер удобно устроился, прислонившись к высокому крылу своей машины. — Мне что, — повторил он, ерзая спиной по этому крылу и сбивая фуражку на лицо. — Мое дело телячье, полчаса жду, ну сорок минут… И тут я посмотрел на Нинку. Вот это было кино! Она прямо пронизывала, жгла взглядом и того мужика, которого я определил управдомом, и шофера. Так что, вполне возможно, фуражечкой он заслонился не от солнца, а от Нинки. Она их пронизывала и мерила обоих и еще так же мерила ту кучу, которою предстояло загрузить в «ЗИЛ». Каждый, у кого была хоть жменька мозгов, мог бы догадаться, отчего она кипит. В самом деле, не проще ли было бы им двоим — лопаты в руки и… • — Откройте борт, — вдруг сказала Нинка, выставляя плечо и ногу так, как выставляла в пятом, встревая в очередную драку. — Пока он будет бегать, мы начнем .

Шофер сонно повернул к нам лицо с ямочкой на подбородке. Блеснула коронка, и я подумал, что сейчас он не станет стесняться в выражениях.

Но он стал стесняться, тем более что Нинка повторила уже миролюбиво:

— Пожалуйста, откройте, сейчас еще ребята подойдут… И он точно открыл нам борт, может быть, из любопытства. Открыл и опять ушел к своему крылу. Весеннее солнышко, видно, сильно его разморило, и, конечно, было гораздо остроумнее вот так вот «припухать», чем возиться с тяжелыми и колючими кусками бетона, из которых к тому же торчала ржавая арматура .

— Сбегаю, — сказал я ровно через пять минут. — Позову кого-нибудь .

— Нет. — Нинка отдавала приказ, никак не меньше. — Нет, не сбегаешь .

Ну что ж, я понимал. Нинке важно было не только то, чтоб была убрана куча мусора, довольно оснозательно портившая двор. Нинка еще ставила психологический опыт. Не только для шофера и управдома. Для себя тоже. Теперь все зависело от «товарищей», но интересно, как они могли откликнуться, если даже не увидят нашей мышиной возни вокруг самосвала?

Мы уже втащили в кузов «ЗИЛа» три невероятно неудобных обломка какой-то бывшей стены и с опаской кружили вокруг четвертого, когда во дворе наконец показался первый товарищ .

Костя Селин шел домой, как всегда насвистывая какой-то веселый мотивчик. Почемуто мне кажется, когда он следует вот так даже по собственном/ двору, он существует для себя не Костей-слесарем, а старым морским волком, может быть, даже с мартышкой на плече или одноглазым пиратом с парусника и уж, во всяком случае, рыбаком флотилии этого самого, ну как его, океанического лова .

— Вкалываем? — спросил Костя вместо приветствия и шевельнул плечом, может быть, поправляя свою мартышку, чтоб не безобразничала. Глаза у Кости были такие далекие, сразу становилось ясно: сейчас на тех же скоростях он проплывет мимо .

— А у меня синяя бразильская — выпуск тысяча девятьсот тридцать пятого… — начал Костя о какой-то из своих марок и вдруг рванулся вперед. — Дай, я!

Когда он подставил свои лапы под Нинкин угол, я понял, что мне рядом с ним делать нечего. Костя один отнес здоровенный обломок в машину .

— Малая механизация, — сказал Костя, отряхиваясь, и тут же сообразил, что рано пошабашил. В общем, мы еще некоторое время работали втроем, а потом к нам подошла пожилая тетенька, поставила на землю кошелки с продуктами и обрадовалась:

— А я думала-думала, когда соберутся, как бельмо в глазу, эта куча… Чего только народу мало согнали?. .

Сказав это, она подхватила свои покупки и быстро, бегом засеменила к подъезду .

Испугалась, что ли, что и ее «сгонят»? Во всяком случае, я так подумал И посмотрел на Нинку. Конечно, я вовсе не собирался торжествовать в том случае, если бы ее затея провалилась. Но, с другой стороны, быть таким безудержным, как она, я тоже не мог. Я болтался где-то между нею и управдомрм, и взгляд у меня получился с усмешкой… Нинка заметила эту усмешку. Она упрямо тряхнула головой, волосы упали ей на лицо и скрыли от нее меня, а заодно всех тех, кто мялся, переступая с ноги на ногу, медлил в своих квартирах вместо того, чтоб выскакивать из окон и дверей, падая и спотыкаясь, бежать нам на помощь. Нинка даже губу от досады закусила — и вообще глаза б ее на нас не смотрели… Зато, когда совсем неожиданно эта тетенька вновь предстала перед нами уже не с кошелками, а с лопатой в руках, — какие искры посыпались на меня из Нинкиных глаз! И какие вообще эти глаза стали! Я точно определил: в тот момент Нинка готова была расцеловать и тетеньку, и Костю, и меня, и заодно уже шофера. Он как раз только что отклеился от своего крыла и стоял, нерешительно улыбаясь, не проявляя еще особого энтузиазма, но все равно уже было видно: сейчас проявит .

— Товарищ решил откликнуться? — не выдержал я .

— Люди ж работают… Потом к нам подошел еще техник из смены Алексея Михайловича, а потом, когда нас было уже человек восемь, во дворе вдруг появилась Милочка .

— Милка! — сказал я голосом, исключающим всякие сомнения. — Или тебя решения бюро не касаются? 9 Я кивнул через плечо, чтоб она поняла, какие решения. Она поняла .

— Я не знала, — сказала она. — Ну, совсем-совсем ничего не знала… — Так еще ж не вечер, — обнадежил я Милочку и протянул ей лопату .

Нина не глядела в нашу сторону. Но в конце концов имел же и я право на психологический опыт, хотя заранее был уверен в плачевном результате. На Милочкином лице так и было написано крупными буквами: «Эх, и дернула же меня нелегкая идти через Нинкин двор! Нырнула бы через соседний — и ищи ветра в поле…» Но уж теперь поздно кулаками махать… И стоит она, пританцовывая от досады. Смотрит на нас правдивыми глазами .

— Вам еще много осталось?

— На том дворе куча… — Тогда я сбегаю тут в одно место и через полчаса — к вам .

— Давай! — сказал я и сделал Милочке ручкой. Потом я все-таки много раз поглядывал в ту сторону, откуда могла вынырнуть Милка, но ее не было. И, наконец, когда последний грузовик, груженный мусором, выезжал за ворота, чуть ли не из-под его колес выпрыгнул Марик. Марик гнал на нас с такой скоростью, что его даже заносило на поворотах. Лицо у Марика было потное, красное, волосы торчком торчали .

— ¦ Опоздал? — крикнул Марик еще издали. — Мнэ Милка только сказала. Честное слово, я не знал. .

— Ничего, — утешил я Марика. — На том дворе еще куча .

…Звонкову в тот день мы, само собой, так и не увидели, а на следующий я спросил у нее:

— Ты вчера через другой ход домой вернулась? Не для себя спросил, для нее. Пусть не думает, что она одна такая умная-преумная .

— Что, это еще одна лекция на тему «Общественное выше личного»? — Милочка распахнула на меня свои «жукастые», на этот раз довольно злые глаза. Но ей не хотелось показывать эту злость. Это.уж точно. Ей хотелось оставаться чем-то вроде щебечущего ручейка, и з то же время… В то же время, как всегда, она была не прочь уколоть Нину .

— Не знаю, зачем понадобилось Рыжовой вчерашнее представление, но до тебя могло уже дойти, что и она отлично умеет ставить личное нисколько не ниже… — Пример! — почти крикнул я и даже глупо выставил вперед растопыренную ладонь, будто именно в эту ладонь Милочка должна была положить свой пример .

— А та контрольная? Принципы принципами, а своя рубашка и Нинке оказалась ближе… Не очень-то ей вспомнились принципы, когда она решала вариант Анта… От такого неожиданного и вроде не лишенного какой-то логики примера я посмотрел растерянными глазами и промычал в ответ невразумительное насчет того, что «рубашка»

все-таки была не своя — Витькина .

— Но не моя же? — сморщила носик Милочка. — И не твоя. И не общественная, а сугубо личная. Такая личная-личная, дальше некуда. Интимная .

Слова ее летели легко, будто ветерком их относило, будто «'Милочка не придавала 'им никакого значения. Но сама она в это время ; внимательно поглядывала из-под своих мохнатых ресниц: туда ли ее слова упали… — Послушай, ведь она не дала'ему списать, а? — пытался я выкарабкаться. — Конечно, ей Виктор ближе тебя или меня, это точно, а ведь не дала же списать?!

Тогда Милочка сказала так, как сказал бы в этом случае Семинос:

— Меня душит дикий смех. Не дала только потому, что сама не решила. Уж поверь мне: сам Витька говорил. А история, которую она Витьке на обрыве рассказала, — просто легенда. Такая красивая-красивая, современная легенда .

Милочка говорила беззлобно. Просто удовлетворенно. Кто-то оказался ничуть не лучше ее, и ей это было приятно. Но у меня дух захватило .

— Милка, — сказал я. — Что ты несешь, Милка? И неужели ты думаешь, кто-нибудь тебе поверит?

— Все поверят, кроме Ленчика. И ты поверишь… Разве нет?

Может быть, на какую-то секунду во мне метнулось сомнение. Но тут же я сказал себе: нет! И не потому только, что твердо знал, каким человеком была Нина. В голове у меня вдруг, как от внезапного толчка опасности, родилась одна мысль и пошла разматываться клубком, уводя все дальше и дальше от сегодняшнего дня, в глубь событий .

Клубок привел меня домой к Шагалову, куда я приходил на второй день после той злополучной контрольной. Леонид сидел тогда и чинил чей-то приемник, а на столе перед ним, придавленные увесистым куском кварца, лежали смятые бумажки с чертежами — черновики .

Верхняя была исписана Нинкиной рукой. Кажется, я подумал: «Черновики контрольной. Рыжова отдала их Ленчику, чтоб он нашел место, где она споткнулась и поехала не в ту сторону». И не обратил никакого внимания на то, как решительно Шагал спрятал в ящик стола эти листки, только я намеревался сунуть в них нос .

Теперь я голову отдал бы на отсечение: Шагал сам подобрал все эти остатки контрольной сразу же после уроков. И как раз о них шла речь, когда Леонид говорил Аннушке: «Рассматриваю детали одной железобетонной конструкции» .

Весь вопрос для меня сейчас упирался в то, что именно узрел Ленчик Шагалов в смятых, будто бы незначительных листках, вырванных из обычных школьных тетрадей .

Почему у него голова кружилась и дух захватывало?

Впрочем, я, кажется, уже совершенно точно догадывался, почему. А догадываясь, смотрел на Звонкову и представлял, какое у нее вдруг станет лицо, как только я, так сказать, обнародую свое открытие. Пока же лицо у нее было просто приветливое. Губку свою она поджимала так беспомощно-мило, будто только что сообщила мне очень приятную новость, и неизвестно почему новость эта меня не обрадовала. Однако стоило мне открыть рот… .

Но я не успел открыть рта. Я только готовил свою первую фразу, когда в класс вошла Анна Николаевна .

— Вот я спрошу, — Милочка глянула на нашего классного тем же прозрачным взглядом и сделала шаг вперед .

— Милка! — крикнул я предостерегающе. — Милка!

— Не кричи. Я только хотела спросить у Анны Николаевны, неужели она верит, что в нашем классе шпаргалки если и случаются, то только для таких, как Звонкова .

Она на секундочку задержалась у стола, оперлась о него своими тоненькими пальчиками, стала еще стройнее и облаком выплыла из класса. А я смотрел на это облако, честное слово, не без восхищения. И не знаю, к чему восхищение больше относилось: к совершенно прямой и в то же время гибкой, как растение, Милкиной спине, к ее ножкам или к тому, до чего здорово она кинула в нас кучу репухов, предоставив избавляться от них кто как знает .

Когда дверь за Милочкой захлопнулась, я увидел, что Анна Николаевна смотрит на меня печально. Слишком внимательно и слишком печально. Анна Николаевна сняла очки и задумчиво трогала ими щеку возле носа, а прищуренные глаза уплыли далеко из нашего класса, и неизвестно, что она там видела на краю света… Хотя — стоп! Я мог бы поручиться, что угадал мысли нашего классного .

Дело в том, что к каждому из нас Анна Николаевна относится неплохо. Даже к Семиносу. Так вот, ко всем нам Анна Николаевна относится хорошо, всех, или почти всех, любит, а Нина — для нее дело особое. Это уж точно. Я бы сказал: Нина для нее как дочка, но так тоже будет неверно. В общем, она хотела бы, чтоб мы все брали пример с Рыжовой, были бы такими же принципиальными, как Рыжова, такими же добрыми, как Рыжова, такими же сильными… И так далее, до бесконечности. А тут Милочка всем своим видом подчеркивала, что имеет какое-то основание для торжества над Рыжовой .

–  –  –

в которой автор уделяет главное внимание инженеру Антонову и некоторым проблемам его семейной жизни… В этот день они встретились на узкой дорожке, которая была узка в буквальном смысле слова, не более того. Вернее, даже дорожки не существовало вообще, только цепочка следов в рыжей, свежераскопанной глине и шаткие, в две пляшущие доски, мостки. Мостков несколько, а где канавы узкие, там надо прыгать .

Она увидела Антонова-старшего еще издали .

Антонов шел неторопливо, нагнув голову, будто необходимо было ему что-то рассмотреть у себя под ногами. Хотя нечего ему было там рассматривать, разве что широкие, плоские, проложенные по сухому колеи от ребристых шин самосвалов… Ничего предосудительного, ничего такого, к чему можно было бы придраться, не было ни в походке Антонова, ни в выражении его лица, которое к тому же Анна Николаевна не могла разглядеть как следует. Но досада разбирала ее заранее из-за самой встречи, из-за того, что Антонов подумает или сделает, когда наконец поднимет голову и увидит ее. И уж совсем имеющей право на такую досаду почувствовала она себя, когда Антонов действительно поднял голову и увидел ее… «Наверное, любит повторять насчет здорового тела и здорового духа и рассказывать, как по'трое суток не выходит из цеха… — Анна Николаевна замедлила шаг. — Сейчас начнет демонстрировать это здоровье. «Раз!» — прыгнет через канаву. «Два!»… Совсем наоборот.

Антонов-старший стоял с той стороны облепленных, высохшей глиной мостков, руки его были засунуты глубоко в карманы, и даже челочка падала с одной стороны на лоб так беззаботно, так подходяще к этому, наверно, очень удачно для него оканчивающемуся дню, к этой закатной степи, которая все-таки еще оставалась степью и поросла молодой травой, и облака плыли над нею… Когда она наконец подошла к нему почти вплотную, благополучно перейдя все мостки и перепрыгнув все канавы, Антонов спросил:

— В наши края?

Спросил так, будто после этих он хотел сказать еще какие-то столь же приветливые слова .

— Нет, на завод. — Голос Анны Николаевны явно подчеркивал: «Вот именно, на завод, а не на вверенное вам строительство, как вы решили, очевидно. На маленький, неприметный, меркнущий при ваших масштабах завод…»

Антонов сделал какое-то движение, которое вполне можно было понять как полупоклон .

«И какие же дела государственной важности ведут тебя на завод?» — спросили глаза Антонова, которые он щурил не только иронически, но и ласково, как перед маленькой .

«Ведут, ведут… И ты правильно определил: именно — государственной», — ответила ему тоже глазами Анна Николаевна. На минуту пробилось искушение: взять Антонова за рукав, отвести в сторону от этих мостков, прямо в степь. Сказать: «Иду в местком организовать общественное мнение против вас. Послушайте, вы же умный человек, зачем вам эта возня вокруг кафеля, паркета, квадратных метров?» Интересно, что бы он ответил? Вернее всего, он сказал бы так:

«Вам государство поручило учить детей. И не берите на себя чужие функции…»

Но Анна Николаевна не отводит Антонова в сторону, не говорит ничего обличающего, поэтому Антонов имеет полную возможность спросить голосом даже чуть размягченным, каким часто говорят отцы первых учеников с их учительницами:

— Ну, как там мой? Грызет гранит?

— Виктор неплохо знает математику, — отвечает Анна Николаевна сухо, не в тон, и сама чувствует, как брови ее поднимаются насмешливо-отстраняюще. Так насмешливо и так отстраняюще, будто Антонов задал кто его знает какой неумный вопрос .

Но Антонов не унимается .

— Экскурсию организовать? — кивает он себе за плечо .

Анна Николаевна чуть задерживается с ответом. Интересно просто так, без всякого выражения, ясно смотреть на Антонова. Если ответить: «Да, экскурсию», — он, пожалуй, вернется, чтоб лично показать все достойные объекты .

— Нет, совсем не экскурсию… Ну что ж, Антонову-старшему пришлось убедиться наконец, что им вовсе не любуются. Что-то острое, неприятное, с самого начала почудившееся ему во взгляде классного руководителя его сына, существует в этом взгляде на самом деле… «Ишь, заноза!» — молча говорит Антонов вслед Анне Николаевне, когда та отходит уже далеко. И вдруг с удивлением чувствует: досада, усталость, чуть ли не обида наваливаются на него, совершенно меняя настроение, с каким он шел домой… «Спица!» — Он выкрикивает «спицу» также молча, но с особым удовольствием .

«Спица» относится не только к некоторым манерам Анны Николаевны, но и к ее узкой, может быть, даже слишком прямой спине .

Когда Антонов своим ключом открыл дверь, в передней стояла Юлия Александровна, и свет уже горел, и это все тронуло Антонова больше, чем всегда. Может быть, потому, что он сегодня устал больше, чем всегда, ему особенно приятно было видеть внимание к себе?

Секунду Юлия Александровна стояла, подняв руки высоко к выключателю и оглядываясь через плечо. В желтом свете лампы лицо ее было особенно молодым и красивым.

Что-то от изморози, от раннего утра было в лице, и в вязаном сером костюме, и во всем облике Юлии Александровны… Будто от зимней воды, пригоршнями брошенной в лицо, а вовсе не от старательной косметики, щеки и лоб Юлии Александровны гляделись :

так молодо, отсвечивая белым и розовым… Впрочем, мысль эта не пришла к Антонову в таком вполне определенном виде. Она мелькнула неясным образом, до того давним, что, возможно, и не существовало его никогда .

Была поляна в лесу, и Юлька, широко расставив высокие крепкие ноги, стоит, держит ладошки ковшиком. Ладошки мягкие и замерзшие. Струйка воды падает, разбиваясь, с шиферного скользкого обрыва в эти ладошки .

Или это Юлька умывается во дворе их первой квартиры? Там, возле колонки, вечно стыли зеленые лужи и были мостки вроде сегодняшних. Только грязь их покрывала, темная, северная,. .

Нынешняя Юлия Александровна прошла свободно сквозь ту Юльку, посмотрела на него из-под низко опущенных век, словно прикидывая, примеряя к нему что-то:

«Накрывать?»

Раньше Юлька спрашивала: «Будем есть?» И он не замечал такого торопливооценивающего взгляда — что она хотела им сказать, кстати? Не хватало, чтоб в его собственном доме… Но нет, собственный дом встречал Антонова той порцией умиротворенности, уюта, тишины, которую он вполне заслужил. На длинной стене против окна невесомым пятном догорал закат, в комнате сына мяукала «Спидола». Юлия Александровна двигалась по комнате так, что силуэт ее вырисовывался то на фоне широкого окна, то на фоне позолоченной закатом стены .

«Накрывать?» Она принесла ложки, вилки, хлебницу, салфетки, сейчас позовет:

«Тонь», — как зовет его все двадцать лет, «Тонь, помоги мне…» Они вместе пойдут в кухню за первым, он позовет сына… — Сергей, я хотела у тебя спросить… Фу, черт! Задремал он, что ли…- Юбка у нее была мягкая, пушистая, как шкурка зверька. Приятно прижаться к ней лбом, подождать секунду, пока совсем отлетит усталость, на которую в конце концов имеет право даже он… — Мне иногда кажется: ты сознательно рушишь все то впечатление… Настраиваешь людей… Возможно, не было бы встречи у мостков с этой училкой, Антонов и жене ответил бы иначе. Но сейчас у него слетело резко, так резко, как он с Юлией Александровной никогда не говорил:

— Что ты имеешь конкретно? Каких людей?

— Хотя бы Селиных, которых ты хочешь оставить без квартиры .

Теперь Юлия Александровна все-таки отошла от тахты, и лицо ее оказалось в тени .

Сергей Иванович смотрел прямо в это лицо светлыми, упорными, рассеивающими все сомнения глазами .

— Селины? — переспросил он беззаботно-весело. — Селины, по-моему, не очень-то полагались на эту комнату, разве что их подогрели на заводе .

— Господи, неужели ты думаешь, они сами не в состоянии понять, что им полагается, что нет, без подогрева?

— Подождут, подождут! — Голос был не успокаивающий, не снимающий тревогу, а приказывающий отбросить ее. — Подождут. Я в годы этого Селина тоже не имел отдельной квартиры, хотя был далеко не рядовым… — У него ребенок .

— А у меня работа. — Сергей Иванович шутливо развел руками, предлагая какому-то самому высшему арбитру судить, что важнее, и нисколько не сомневаясь, на чью сторону этот арбитр встанет. — Ты сама знаешь, как я по ночам горблю… Так что подождет .

Следующий дом зимой сдают… — Я не хочу, чтоб о тебе люди думали хуже, чем стоит… — Люди обо мне хорошо думают. — Он был уверен, что это так. Конечно, отдельные завистники… Возможно, он даже любил отдельных завистников. Во всяком случае, как он сам говорил, «приветствовал факт их наличия…». Они придавали ему бодрость, вроде той, что сельтерскими пузырьками наполняет тело во время купания в холодной воде. Ведь завистники появляются тогда, когда есть чему завидовать .

— Люди ко мне хорошо относятся, — повторил он ворчливо. Теперь он сидел, засунув руки в карманы, и уголки его рта были надменно и брезгливо подняты. В конце концов не им начат этот разговор… Юлия Александровна, нарушив ритуал, сама принесла супник, миску с салатом, сама позвала сына. Сын пришел как-то неохотно, вразвалочку, в руках у него сипел транзистор, а клетчатая рубаха была безобразно расстегнута. Кажется, он собирался и за столом вертеть свою «Спидолу». Интересно, слышал он, о чем говорили они с Юлией Александровной, или нет?

Пожалуй, слышал. Во всяком случае, когда Сергей Иванович, как бы случайно, ловит взгляд сына, в этом взгляде легкая насмешка — прозрачная, готовая упорхнуть, отказаться от самой себя. Причем не поймешь, к чему она относится. А может быть, в ней просто щекочущее желание подвергнуть все своей неразборчивой критике, молодой цинизм, для которого нет авторитета даже в лице родного отца?

Сын, поставив «Спидолу» на краешек стола, говорит:

— Послушай, так как же насчет путевок на Кавказ? Ты мне их организуешь или нет?

— Пожалуй, нет, — говорит Антонов и смотрит на сына. — Пожалуй, нет .

Достать туристскую путевку не так уж трудно. Во всякое другое время Сергей Иванович только приветствовал бы намерение Виктора отправиться на Кавказ .

Однако на этот раз перед сыном стоят задачи куда более крупные и ответственные, чем освоение горных вершин. И надо сразу поставить его на место .

Его сын не был ленивым или развинченным, как некоторые молодые люди, которых Антонов достаточно видел и в столичных, и в нестоличных городах, и у себя на стройках. И все-таки что-то в Викторе внушало ему сомнения, тревогу… Но не эта же рубаха, расстегнутая на все пуговицы, не «Спидола», не Кавказ, если поразмыслить здраво?

Пожалуй, нет. И «Спидола», и Кавказ, и даже молодой цинизм — дань времени, которую и сам инженер Антонов охотно платит, только, разумеется, несколько другой монетой… А вот как бы сын не проглядел самого главного в жизни со своей «Спидолой»! Это уже другой вопрос. Да, Виктор совершенно свободно может пропустить лучшее в жизни со своим транзистором, со своим Кавказом, со своими друзьями, наконец, которые, кажется, не оченьто разбираются, что именно является лучшим.

И, подумав об этом, Сергей Иванович спрашивает:

— Я надеюсь, ты не забыл наш уговор насчет Москвы?.. — спрашивает тоном неприлично суровым среди всего семейного благополучия, тоном человека, готового на окрик, на стучание по столу и так далее… — Какой уговор, прости, не понял? — В глазах Виктора, ничуть не всколыхнувшись, стоит одна только безмятежность .

— Насчет того, что вуз будет в Москве, и только в Москве? Туда надо готовиться, а не Ваньку валять! Так о каком же Кавказе речь? И мне небезынтересно знать, кому предназначается вторая путевка. Кого ты предполагаешь взять с собой и не считаешь даже нужным оповестить родителей?

Сергей Иванович задает этот вопрос чисто риторически. Он прекрасно знает, что в походе, если бы он состоялся, рядом с сыном вышагивала бы эта невзрачная и колючая девчонка, с которой тот дружит .

Девчонка столь не соответствует представлениям Сергея Ивановича о женской привлекательности, что он только руками мысленно разводит… У него лично всю жизнь были несколько иные вкусы. Давно-давно кто-то из сотрудников сказал Антонову, что его жена похожа на спортсменку и королеву одновременно. Антонов прикинул — сравнение подходило. И с годами никакой крен в сторону королевы не угрожал Юлии Александровне .

Юлия Александровна оставалась в достаточной мере этакой пловчихой или теннисисткой .

Фу, черт! Как это важно, когда имеешь возможность любоваться собственной женой и через двадцать лет после свадьбы… Та девчонка, Рыжова, кажется, ее фамилия, такой возможности, пожалуй, не представляет и на сегодняшний день… — Так для кого же предполагались мои старания? — продолжает допытываться инженер Антонов и слышит неожиданное:

— Для Семиноса. Всего лишь для Семиноса… Сын, безусловно, отгадал, что скрывалось за вопросом отца. Сын разрешает себе усмешку, и тогда Сергей Иванович идет напролом:

— Для Семиноса? А была, кажется, другая кандидатура? Девушка была?

— Была. — Лицо Виктора открыто и непроницаемо .

— Вы поссорились? — допытывается Антонов. — Что у тебя произошло по этой линии, ты мне можешь объяснить?

— Ничего у меня не произошло по этой линии. — В голосе Виктора откровенная, не находящая нужным прятаться ирония. — Ничего особенного .

Неизвестно только, к чему ирония имеет больше отношения: к настойчивости, с какой задает свои вопросы инженер Антонов, к манере инженера Антонова выражать мысли несколько директивным слогом, или, может быть, к каким-то фактам, никому, кроме Виктора, не известным?

И Сергею Ивановичу неудержимо хочется узнать эти факты. Немедленно убедиться, что не его сыном пренебрегли, а его сын пренебрег. Сам отказался от этой маленькой, твердой, неудобной девчонки…

Сергей Иванович спрашивает:

— Ну, а все-таки, как ты догадался дать ей отставку? Я бы часа с такой осой не выдержал .

Сын по-прежнему безмятежно пожимает плечами, что можно понимать так: «У каждого свой вкус!» А можно и совсем иначе: «Сам удивляюсь, что я выдерживал не один час и даже не один месяц». Но, в общем, он не бросается защищать свою Рыжову, да, именно так ее фамилия .

— Я видела тебя с дочкой вашего завуча, — говорит Юлия Александровна, собирая тарелки. — Удивительно эффектная наружность .

Юлия Александровна поднимает взгляд от тарелок и густо краснеет. В глазах Виктора возникает что-то непроницаемое, какая-то непроницаемая стена.

Но, возможно, она ошиблась, потому что через секунду Виктор подтверждает:

— Ты права, наружность самая эффектная в школе… — Мать у нее… — Сергей Иванович на минуту останавливается в своем разбеге, перед ним мелькает аккуратно разложенная по плечам шестимесячная завивка, лацкан негнущегося пиджака или жакета, как там у них это называется? Но в конце концов, может быть, есть смысл в этих лацканах? В старомодной чопорной завивке? И Сергей Иванович, не особенно кривя душой, заканчивает свое определение: — Мать у нее — умная женщина .

Она и в самом деле умная женщина. Только все-таки не хватает в ней чего-то или, наоборот, переложено чего-то. Почему, например, она так и не стала директором, хотя бы той же школы? Он, Антонов, ни за что не поверит, что ей не хотелось. Крахмала в ней переложено — вот чего! — беззвучно, но радостно выкрикивает Антонов, будто делает какое-то важное открытие. И тут же добавляет мысленно: чего не скажешь о дочери… — Милочка и сама не дура, — отвечает Виктор на ту часть рассуждений, которая была произнесена вслух .

Дальше все едят молча или перебрасываясь малозначащими фразами. И Антонов так до конца и не понимает, как отнестись к состоявшемуся разговору. Сын не очень настаивал на путевке и поссорился с этой Рыжовой. И при всем при том нет у Сергея Ивановича ощущения победы… Что-то ускользает, не дается ему в руки в собственном сыне, и все тут…

–  –  –

в которой Коля Медведев рассказывает еще об одной ссоре на обрыве .

Я понимал, что в эти дни Нинке надо было все время быть с кем-нибудь из ребят. Не для того, чтобы досадить Виктору, а чтоб не чувствовать себя такой неприкаянной. Ближе всего было податься к Ленчику. Но с Леонидом Нина чувствовала себя не очень-то ловко .

Получилось бы, вроде она поменяла его на Виктора, а потом, когда ничего не оставалось делать, вдруг снова кинулась к Шагалову. Марик был хорошим парнем, но он не умел молчать три минуты кряду. И он стал бы ее изводить: «Давай, я набью Анту морду! А?» И в конце концов действительно кинулся бы на Анта и получил бы хорошую трепку .

Может быть, Нина рассуждала по-другому, не знаю. Своих мыслей она не обнародовала. Но само собой получилось, мы с ней стали ходить вместе и в тот вечер забрели даже на обрыв, хотя для нас с ней «пойти на обрыв» вовсе не означало то же, что означало это выражение для всех других девушек и парней нашего поселка. Мы с Нинкой оставались товарищами и были как два хлопца .

Нинка рассказывала мне о больших, настоящих горах, в которых альпинисты — как у них говорится — «делают стенку». То есть штурмуют отвесную кручу и получают за это разряды или даже мастера спорта .

— Я не знаю, так ли, — говорила Нина. — Может быть, там не жгут никаких костров, а просто печки в своих хижинах, но я всегда представляю пламя до неба, и все сидят в детских шапочках, таких, с помпончиками., .

Она замолчала, и я тоже представил беззвездное от костра небо, очень близко подвинувшиеся горы, как будто специально обступившие этот ревущий, торчком стоящий огонь и людей вокруг него. Таинственное, неизвестное в нашем Первомайске племя верных, сильных и нежных. Нам с Ленчиком или Семиносу с Мариком в это племя на сегодняшний день путь заказан. Зато Ант, по Нинкиным понятиям, чуть ли не вождь его. Это уж точно!

Впрочем, может быть, Нинка считала совсем не так, и я просто напрасно лез в бутылку, злясь на ее грусть, на Антонова, чтоб он был неладен, на Милочку, на себя… Это не вид спорта, — говорила между тем Нина так, будто не для меня, а для себя, — это дружба на всю жизнь: можно совсем было в пропасть угодить и все-таки не свалиться .

Товарищи поддержат. Вся связка .

Я почти не слушал ее, у меня, как у Марика, чесались кулаки… — Горами заболевают раз и на всю жизнь.

И песни у них там особенные:

Не путай конец и кончину:

Победные трубы трубят… Кручина твоя не кончина, А только ступень для тебя… Голоса у Нинки нет никакого, получается даже как-то хрипловато и уж, во всяком случае, не звонко и не задорно, но все равно песня мне понравилась. Она понравилась бы мне еще больше, если бы я не знал, что ее к нам в Первомайск привез Антонов. Теперь же мне лишь чуть-чуть не по духу была ее слишком большая самоуверенность .

Подумаешь: «Спокойно, товарищ, спокойно! Не бейся головой о стенку, с такими, как ты, отличными парнями, никакая неприятность не может случиться…»

Я спросил у Нины:

— Там все такие?

— Какие?

— Белокурые, высокие, и пули их не берут?

Она посмотрела на меня сначала с недоумением, потом с жалостью. Впрочем, жалость была немного нарочитой, это уж точно. Нинке просто хотелось уколоть меня. За узость взглядов, наверное.

Потом она сказала:

— Нет, не все .

И тут же принялась рассказывать мне историю какого-то «одного человека», которого она и сама в глаза никогда не видела. Во всяком случае, я уловил только, что человек «ходит и поет», «ходит и поет», потому что ему вовремя когда-то не протянули руки помощи .

Причем песни его как раз диаметрально противоположного направления .

Зло меня разбирало неимоверно. Я прекрасно понимал, какие ассоциации родились в голове у Нинки.

И я спросил:

— То есть как — «ходит и поет?» Он что, шизофреник, что ли? ' " — Нет, не шизофреник. — Нинка разом поджала губы и настороженно выпрямилась .

— Снежный человек? — Ни за что не хотел я менять тон, наверное, потому, что мне начинало казаться: еще немного, и моя досада растопится, растворится в Нинкином горе. — Так кто, если не снежный?

— Инструктор альпинизма, кажется… — Вполне цивилизованное занятие, а то: «ходит и поет», «ходит и поет»… Но Нинка меня не слушала. Обняв колени руками, она смотрела далеко перед собой и рассказывала:

— Ты знаешь, у него была любовь, у этого человека. Первая любовь. Потом они поссорились из-за какого-то пустяка. Кто-то кому-то не уступил. Она не уступила. Она была сильней. Теперь у нее муж — мастер спорта. И она сама мастер спорта. А он водит группы первого года .

— Что значит первого года?

— Тех, кто ничего еще не умеет. По самым легким тропам… Что она там видела за рекой, наша Нинка? Те тропы, которые выберет себе Виктор, если ее не будет рядом? Или что-нибудь другое?

Я сказал:

— Ну и правильно сделала мастер спорта, что ушла. Не век же было его за ручку с легкой дорожки сводить… — Он бы за ней и без ручки куда хочешь пошел. Он хотел быть сильным .

— Что же помешало? — Смешно, мы все время делали вид, будто ведем разговор о тех двоих. И будто нас очень волнует их взрослая, уже совершенно сложившаяся судьба… — Что помешало?

— Ее самолюбие помешало .

— Ну, теперь я точно вижу, куда ведут все твои рассуждения насчет этого снежного ипохондрика .

— Куда?

— Туда, что прав был Семинос, когда говорил: тебя хлебом не корми, дай только в минуту трудную приосенить крылом Виктора. Спасти и потом пришпилить… Я рассчитывал: на последних словах она взовьется. Но она спокойно посмотрела на меня, прикусив травинку. Она посмотрела на меня, как взрослая на маленького, как человек, знающий цену большим потерям. И я под этим взглядом, когда давно уже пора было остановиться, понес дальше:

— Ты вот говорила: самолюбие помешало. Тебе, по-моему, самолюбие как раз может помочь. Возьми себя в руки и плюнь на Виктора .

— Я вовсе не хочу плевать… — Ну что ж, пожалуйста, — разрешил я. — Только тогда не удивляйся, если станешь посмешищем всего класса. Уж Милочка постарается. Да и Виктор .

— Виктор — нет. Да и класс не станет смеяться .

Конечно, не стал бы. Разве что Семиноса на минуточку принялся бы душить его дикий смех. Но дело было не в Семиносе. С ним справиться легко. Дело в том, что класс не мог стать на Нинкину точку зрения и увидеть Виктора таким, каким видела его она. Может быть, как раз в тот вечер мне удалось бы точно выяснить, что за особый человек стоял перед ее глазами, не давая ей покоя, мешая всей ее железобетонности, что за особый человек, на котором для нее свет клином сошелся… Но тут внизу послышались неясные, приближающиеся голоса, потом мокро захлестали ветки, кто-то шел прямо на нас .

Мало ли кто ходит ночами по обрыву, но вдруг Нина испуганно схватила меня за руку .

— Ой, что это?

И я понял, кто именно карабкался к нам, ни капельки, конечно, не подозревая о нашем присутствии .

— А ну, давай руку! Раз! Вот так! На камень становись, вон, видишь. Сейчас будет одно местечко… Их фигуры появились над обрывом, и Виктор совсем в другом темпе, разочарованно и длинно протянул:

— Только местечко наше кем-то занято .

Не скажу, узнал ли Виктор Нину сразу, как увидел, или только тогда, когда она громко и властно поправила:

— Наше местечко .

— Ваше так ваше, я не посягаю. — Он явно делал вид, что не понимает Нину .

— Наше с тобой. И не смей никого сюда водить. Слышишь, Витька? Никого .

Вот это уже говорила наша прежняя Нинка. Человек, которому не очень-то разбежишься перечить в духе Семиноса. Но, очевидно, Виктор всего этого не понимал.

Он постоял немного молча, придерживая Милочку за легкий локоток, потом сказал Нине:

— Прости, пожалуйста, но я не собираюсь координировать свои поступки с твоими после того, что было… — Да, после всего. Ты же ей те слова, которые мне говорил, говорить не будешь. И песни петь будешь другие. И все другое у вас должно быть. Все другое… Я не знаю, действительно ли Милочка уловила какие-то нотки в голосе Нины, или это была ее хитрость, но она сказала:

— Железобетонный староста собирается, кажется, плакать?

— Собираюсь, а тебе что?

— Но ты всегда так презирала слабости, а заодно и Звонкову, которая вся пропитана этими слабостями… — Я и сейчас тебе не завидую… Одним словом, если с Виктором у Нины все-таки получался разговор, то тут уже шло обыкновенное кино, и надо было немедленно растаскивать девчонок, пока они не наговорили такого, чего сами себе не смогут простить .

Однако Виктор выбрал худший путь.

Он встал перед Милочкой, будто загораживая ее своей широкой спиной, и сказал Нине:

— Я бы не хотел… Нет, решительно не к месту он употребил свое джентльменство. Нинку оно нисколько не остудило. Наоборот, она подпрыгнула, как шкварка на сковородке:

— Ты и сейчас хочешь поблажек, Витька!

— Я просто не люблю семейных сцен. Тем более, когда нет семьи .

Тут уж я не промолчал .

— Слушай, — сказал я. — Бывают моменты, когда надо снимать сапоги, а не лезть по чистым половикам и больным мозолям, — это уж точно .

— Кошмар, — сказал Виктор. — Там, в кустах, может, весь класс собрался?

Общественность хочет высказаться?

— Общественность даже морду тебе может побить. А насчет класса ты не ошибся .

Здесь все, разве что кроме Семиноса. И мы тебя сюда не пустим, если Нинка не хочет .

Я думаю, Виктор готов был уйти, но тут расправила свою «болонью» Милочка:

— И все-таки я сяду. Тем более через месяц — аттестат в руки и никакого класса .

— А вдруг последний раз придется попросить шпаргалку? — спросил я .

— Не попрекай .

— А все-таки?

— Не страшно. У меня теперь Виктор есть .

— Пойдем сейчас же. — Это Нина так рванула меня за руку, что у меня голова болтнулась. — Пойдем сейчас же! Он ей за тем только и нужен, чтобы шпаргалки передавать .

— Не только… Нет, нахалка она все-таки была, Милочка Звонкова! Я смотрел, как, сказав это «не только», положила она голову на Витькино плечо, и опять зло любовался ею .

А потом шли с Нинкой домой, словно спасались от дождя. Бывает так: ты уже почти бежишь, а он нависает над тобой. Ты его спиной чувствуешь, холодный, не к месту, потому что только что жарко горело солнце, и все вышли даже без пиджаков. Я представлял себе этот дождь, кроме всего прочего, не из чистой дождевой воды, а в смеси с какими-то дохлыми лягушками.»

Я сказал Нине о дожде и о лягушках. Она замедлила шаг, засунула руки в карманы своей спортивной курточки. Теперь ее лицо было поднято к звездам, как было бы поднято к каким угодно потокам холодной воды… — А что? — спросила она у себя самой, и лоб ее опасно разгладился. Странное свойство было у Нинки: в тех случаях, когда все люди хмурятся, она как-то разводила брови .

— А что? — повторила Нинка уже не так тяжело. — Лягушки вполне могут быть. Подохнут от недоумения перед человеческим непостоянством .

Все-таки в словах ее сквозило больше насмешки, чем грусти. И я увидел этих лягушек не дохлыми, а живыми. Выпучив глаза, они прислушивались ко всему, что делается на обрыве. И меня разбирало не меньшее любопытство. Но я не был лягушкой. Я ничего не мог ни видеть, ни слышать: оставалось догадываться .

–  –  –

в которой автор опять становится в позицию человека, знающего то, чего другим знать не дано .

Между тем на обрыве происходило вот что. Милочка все сидела, положив голову на плечо Виктору, но теперь в этой позе уже не было ничего вызывающего. Как ни странно, даже что-то неуверенное, если не сказать — жалкое, было в Милочкиной настойчивой неподвижности. Возможно, она уже поняла, что Витькино плечо никак не отзовется, и, возможно, не хотела признаться в этом даже себе самой .

Но вот Виктор, очнувшись наконец от каких-то своих мыслей, спросил ласково:

— О чем задумалась, Звоночек?

— О тебе и о Нинке. Что ты в ней находил? Ты такой тонкий, нежный… А она, знаешь, как раньше говорили: «Несгибаемый большевик…» Такой несгибаемыйнесгибаемый, ну вроде столба. Меня бы это отталкивало… Милочка говорила уверенным, рассуждающим голосом. Но в голосе этом где-то далеко все-таки слышалась трещинка. И голос сразу становился выпрашивающим, ^выторговывающим, точно таким, какой недавно был у отца, когда разговор тоже шел о Нинке. Может быть, из-за одного упрямства Виктор и на этот раз не предал Нинку окончательно. Устало он сказал:

— Как скажешь, Звоночек, пойдем отсюда?

— Почему?

— На меня уже здешние красоты не производят впечатления… Вот тут-то она окончательно поняла, что плечо Виктора, чуть вздрогнув и покачнувшись, уплывает из-под ее щеки. Но для верности она все-таки спросила:

— Из-за нее?

— Может быть. Милочка сказала наивно:

— Так кричать, — кому хочешь настроение испортишь .

— Она привыкла командовать, — охотно извинил Нину Виктор .

— Мама говорит: даже Аннушка под башмаком у нашей Рыжовой… Виктор промолчал. И тогда Милочку как прорвало. Она начала говорить горячо и быстро:

— У нас многие считают Нинкины выходки романтизмом, а на самом деле тут одно только желание выставиться. Показать, что у тебя тоже есть изюминка. Такая оригинальнаяоригинальная, ни на что не похожая революционно-демократическая изюминка. И куртка ее и футболка специально… А без всего этого кто б ее заметил?

Виктор все молчал, и уже в одном его молчании было если не поощрение, то, во всяком случае, разрешение говорить дальше, И Милочкин голос отбивал:

— Как свекровь, командует: это можно, то нельзя. То принципиально, это беспринципно. Можно подумать, не все мы из одного теста сделаны .

— А разве из одного?

— А ты не видишь? По ее прежним понятиям бегать за мальчишкой — ого какой позор! А теперь и не вспоминает своих принципов… — Прости, пожалуйста, я что-то не замечаю, чтоб она бегала… — Можно подумать… — Но Милочка тут же сама осекла свои рассуждения: — Спой мне что-нибудь, Витенька .

— О девушке с длинными ресницами, хочешь? — У Виктора в голосе что-то потеплело и как будто сникла некая пружина. Плечо его перестало сопротивляться и быть таким неуступчиво твердым .

— Нет, — сказала Милочка. — Спой мне «Кручина твоя — не кончина». Ее Рыжова все время повторяет .

— Забыл я ее. Давно не пел .

— Не притворяйся, месяца еще не прошло… — Да что ты? — Он спросил дурашливо, но сразу же, не скрывая, может, даже подчеркивая свою грусть, добавил: — А мне кажется, сто лет. Даже луна с тех пор другая стала, не то что трава и деревья .

Это был уж последний вызов, но Милочка и его не приняла.

Подняв к Виктору свои мохнатые глаза, она сказала как могла спокойно и примирительно:

— Трава просто выросла. А с луной ничего не могло случиться, Витенька… Собственно, на том и закончились разговоры у обрыва, потому что Милочка хоть и не вспыхнула и не убежала, но сидеть на этой изменившейся траве, под этой изменившейся луной и ей расхотелось .

И дома, когда она отвечала на обычный вопрос матери: «Ну, как? Славно провели время?» — ей пришлось потратить немало усилий, чтоб удержать на лице привычное выражение легкой, победоносной уверенности .

Но, очевидно, все-таки с этим выражением получилось не совсем как надо. Потому что мать украдкой вздохнула, глядя ей вслед. И потом несколько раз отрывалась от расписания, экзаменов, в котором она что-то поправляла, и тихо входила в Милочкину комнату… Милочка спала, выложив на одеяло круглые, матово-белые руки. Тяжелая золотая прическа ее превратилась в две толстых коротких косички. Косички делали ее трогательнобеззащитной. И Людмила Ильинична умилялась этой беззащитности и грустила, хотя где-то в глубине души понимала, что в общем-то Милочка сумеет постоять за себя гораздо жестче, чем обещают косички… И все-таки было бы лучше, если бы ей не приходилось стоять за себя. Если бы жизнь вполне добровольно выдала ей полную меру счастья. Нарядного, столичного, неуязвимого счастья .

Контуры счастья были неопределенны, расплывчаты, но Людмила Ильинична несколько раз отрывалась от большого, разбитого на клетки листа ватмана, чтоб еще и еще примерить это счастье к Милочке. И в конце концов не оказалось ничего такого, что было бы слишком грандиозно, слишком недостижимо для этой красоты, для этой нежности, для молодости… Но пока что и во сне лицо Милочки не казалось счастливым или хотя бы довольным .

Оно скорее выглядело обиженным. Нижняя яркая губка с родинкой была поджата, как у ребенка, у которого отняли приглянувшуюся игрушку. Он ее считал уже совсем-совсем своей, а злая тетя в магазине взяла и поставила обратно на полку… Людмила Ильинична наклонялась над Милочкиной кроватью, и в душе у нее закипало против всех, кто заставляет ее дочь испытывать чувство потери, горе. Сейчас она просто-напросто ненавидела этих людей. Тщедушного и громкого химика с его манерой неприлично подпрыгивать и называть вещи своими именами. Зинаиду Григорьевну с ее неудобной честностью. И математичку, которая одна стоила всех остальных… Хотя бы потому, что должна была выставить целых четыре оценки в Милочкин аттестат. Людмиле Ильиничне казалось, все эти люди стоят, взявшись за руки, в каком-то дурацком, шутовском хороводе и не пускают Милочку в сверкающую, столичную страну, где ей по праву надлежит жить… Зато очень охотно они расступались перед другой девчонкой. И так же охотно отдавали ей все, предназначающееся Милочке. В том числе и самоуверенного шалопая, сына Сергея Ивановича Антонова, из-за которого, возможно, сейчас во сне обиженно поджимает губку ее дочь .

Людмила Ильинична ловит свое далекое и смутное отражение в зеркале и видит, что лицо у нее все больше и больше становится, как у человека, перекусывающего нитку .

Людмила Ильинична знает о себе, что действительно перекусит эту нитку, даже если такой ниткой окажется чужая судьба. Так уже случалось, когда Людмиле Ильиничне самой мешали то ли выйти замуж именно за того майора, которого она наметила, то ли стать директором и не такой затерянной в мире школы, как первомайская № 2… Что же помешало ей все-таки добиться того блеска, той уверенности, без которых какое же полное счастье?.. Война? Неудачно выбранный майор, ставший ненадолго ее мужем? Неудачно выбранная профессия, где блеска и не предполагается, а всегда только будни? Или главным образом то', что у нее не было умной матери, способной в нужный момент удачно найти единственно верное решение?

Милка может спать спокойно. У Милки есть такая мать .

Ради дочери Людмила Ильинична снова готова наступить на кого угодно. Хотя это и опасно нынче. Чего доброго, сбросят с лестницы, обвинят в черствости, бездушии, неумении ладить с людьми .

Но к чему подобные крайности? Людмила Ильинична вовсе не собирается давить, уничтожать, сводить с лица земли кого бы то ни было… Она собирается проделать совсем другого рода операцию… Хотя, если бы эта операция выплыла наружу, Людмилу Ильиничну никто по головке не погладил бы. Людмила Ильинична очень хорошо может себе представить обстановку в учительской по этому поводу .

…Вот Зинаида Григорьевна дергает бровями, и голос ее слышен не то что в коридоре — в каждом классе, наверное. Зинаида Григорьевна просто в толк не может взять, как это советский учитель, да к тому же завуч, разрешил себе такое… А рядом с Зинаидой Григорьевной подпрыгивает химик, и проволочные седые вихры торчат у него неприлично, рогами. «Или — или! — Химик так визглив, будто ему наступили на ногу. — Или вы предъявляете требования к окружающим и сами следуете им, или…» Что «или», химик не договаривает, задохнувшись .

Людмила Ильинична отходит от зеркала, в котором ловила только что и свое пасмурное изображение и как бы отблески воображаемого ею скандала. Отходит и снова садится за расписание выпускных экзаменов. Нет, рука ее отнюдь не дрожит, когда четким почерком она вписывает в аккуратно разграфленные клетки: литература, геометрия, алгебра… Никакого скандала не будет, когда Людмила Ильинична осуществит свой план. На это могут не рассчитывать ее враги. Она не относится к тем, кого можно поймать, припереть с поличным. Сладко потянувшись, Людмила Ильинична улыбается и отодвигает от себя ватман с расписанием экзаменов .

«Пока я жива, — мысленно шепчет она привычную фразу, — никто не обидит Милку .

Пока я ее мать, а она моя дочь» .

…В тот же неподходящий ночной час о судьбе^Милочки Звонковой думал еще. один человек. Этот человек от всей души желал ей счастья с Виктором Антоновым .

Алексей Михайлович видел, как Антонов провожал Милочку, как, возвращаясь, пересек двор походкой спортсмена и победителе .

— Вот это другое дело, — почти ласково проворчал ему вслед Алексей Михайлович .

— Тут ты как раз в своей упряжке… И дальше довольно наивно он подумал о том, что теперь для Ленчика вернутся счастливые дни. Такие, какие были до приезда Антоновых в Первомайск .

Мы должны отметить: Алексей Михайлович смотрел на Ленчика глазами менее объективными, чем смотрят на своих детей даже самые пристрастные родители. Для них единственные дети тоже, конечно, надежда, оплот, чудо. Но чудо свершившееся. Для Алексея Михайловича сын был чудом, которого уже даже не ждут .

Может быть, все становилось глубже, больнее оттого, что у Ленчика умер отец .

Человек, с которым вместе прошли войну, плен, лагеря. Или оттого, что мать, уезжая в район, часто подкидывала Ленчика соседям? И он, тихий, большелобый, бродил по комнатам, полным старой мебели, а сзади на шейке у него была глубокая, жалобная лощинка?

Но Ленчик уходил домой, как только приезжала мать. Ленчик взрослел и уже предпочитал ночевать один в пустой квартире, не прельщаясь ни старой подзорной трубой, ни прохладным простором широкой кровати, которая могла изображать то льдину, то подводную лодку, то целый крейсер… Ленчик отдалялся, и Алексей Михайлович изо всех сил делал вид, что не догоняет его, что спокойно стоит на месте, наблюдая чужую юность. Но вот над чужой юностью нависли тучи, и Алексей Михайлович почувствовал боль, какую, принято считать, могут чувствовать одни только матери. Ну, в очень редких случаях родные отцы .

Ленчик Шагалов опять казался ему маленьким и беззащитным .

Опасность не имела лица и фигуры Виктора Антонова. Она вообще не заключалась в одном человеке. Опасность была тем, что могли передать Антоновы своим сыновьям. В ней топорщилось право нагло идти, не оглядываясь на сбитых с ног. В ней жила непробиваемая самоуверенность, заставляющая забывать, что вокруг люди и они тоже могут! что-то хотеть, чувствовать .

У опасности была и еще одна сторона. Эту сторону в свое время хорошо испытал на себе Алексей Михайлович. У него опустились руки. Потом они снова умели драться, строить, поднимать тяжелые кружки с мутноватым провинциальным пивом, вытаскивать занозы из крохотного, жалкого пальца Ленчика Шагалова, чертить чертежи и 'вести протоколы партийных собраний… Но Алексей Михайлович хорошо помнил то время, когда у него опустились руки .

…Это приходило во время предрассветной бессонницы и особенно остро, если с вечера он видел Ленчика, рано и неохотно идущего домой. Алексей Михайлович тихо лежал на широкой плоской кровати с прохладными простынями, и кому-кому, но ему она действительно представлялась льдиной, несущей в океан очень одинокого человека .

Но так было только в часы предрассветной бессонницы. Днем Алексей Михайлович умел держать себя в ежовых рукавицах .

Однако и днем он не хотел понимать самое главное. Впрочем, другие, куда более беспристрастные, тоже не хотели понимать, что Нина никогда не любила Ленчика Шагалова, а всегда была ему только другом .

Шагалов любил ее — это так. Большелобый, с умным худым лицом, он любил, как любят парни неприметные, неяркие. В его любви бросалось в глаза то, что легче всего способно растопить сердца старшего поколения .

— Заботливый у вас мальчик, — говорили соседки Марии Ивановне. — Когда он с Ниной, и пальто ей подаст и портфель поднесет .

— Казак-девка, — добавляли другие с легким оттенком недоумения и недовольства .

— Но Ленчик над ней чисто клуша: воротник застегнет, ботинки потеплей заставит обуть .

— Жалеет, — вздыхали третьи. И это оказывалось самым верным словом, хотя на первый взгляд вовсе не подходило к Нине Рыжовой. И все вздыхали вздохом, в котором гдето на самом дне под толстым слоем одобрения таилась слабенькая, безобидная зависть: их уже так никто не пожалеет .

Конечно, даже те старухи, которым был особый досуг и особая охота разбирать достоинства девушек и девочек большого коммунального двора, не всегда прочили в «мужики» Нине именно Леньку Шагалова. Но появление Виктора всем старухам показалось оскорбительным .

Баюкая своих собственных очередных Ниночек и Катюш, празднично пускающих пузыри сквозь первые зубы, бабки рассуждали примерно так:

— Директоров сын. Тоже, как ни скажи, причина .

— Из себя видный. Такой не одной голову скрутит .

— Ходит важно. Не хуже отца — через губу не плюнет. Не иначе сам в начальники готовится .

Бабки были неискренни. Прежде всего они прекрасно знали, что Сергей Иванович Антонов не директор — только инженер. Не могли они также не замечать той ласковой, широкой приветливости, которая очень явственно была разлита по Витькиному лицу. Но бабки не желали ничего знать. Витька встал им поперек, и худо бы ему пришлось, будь их воля… Ноги бы они ему переломали, чтоб не ходил с Нинкой, не перебивал дороги хорошему человеку .

–  –  –

рассказывающая о событиях все той же ночи, но теперь уже от яйца Анны Николаевны .

Нина рванулась ко мне от двери, как рвется в комнату ветер, хлеща занавеской, роняя вазу с цветами, сгребая в кучу бумажки на столе. За таким ветром следует дождь: и лицо девочки в самом деле было мокро от слез. Наверное, она плакала, пока взбегала по лестнице .

И, может быть, кто-нибудь, кроме меня, видел в первый раз ее неудержанные слезы .

Что касается меня, я видела их долю минуты, потом только ощущала. Теплое текло мне за ворот. Нина вздрагивала у меня на плече и была вся как котенок, брошенный на улице в холодную ночь. Тонкие ребрышки прощупывались у меня под рукой, и я понимала, чего она хочет от меня, о чем безмолвно спрашивает .

От меня требовалось взглянуть ей прямо в глаза и сказать тоном хорошего классного руководителя: «Нет, так не бывает. Не бойся, справедливость всегда восторжествует». Но вместо этого я почувствовала, что разревусь сама от жалости, оттого что справедливость, к сожалению, не всегда побеждает (в особенности там, где дело касается двоих), от этих косточек, от мокрого шмыгающего носа, от той пронзительности, с какой она бросилась ко мне. Но вдруг я почувствовала: Нина вырывается из-под рук, как целый куст молодых мокрых гибких веток. Она уже не жмется котенком, а протестует .

«Стыдится слез», — подумала я прежде всего, и мои собственные слезы, уже щипавшие в носу, застыли где-то на полдороге .

«Верит, что еще победит, что несправедливость временная», — было моей второй мыслью .

И, наконец, третьей: «Не хочет, чтоб мы сдавались вдвоем. Найдет еще силы меня утешить, не только самой утешиться» .

Нина подняла ко мне зареванное лицо и возмущенно засмеялась:

— Нет, вы представляете, она так и считает: всю жизнь будет он ей шпаргалки в зубах таскать, вроде комнатного шпица… Машинально я поправила про себя: «Не шпица, а дога. На шпица Виктор мало похож». Вслух же спросила, отводя спутанные волосы с Нининого лица:

— Ты их встретила только что?

— На обрыве. На нашем месте .

Она опять всхлипнула, слизывая слезы, смахивая их с ресниц .

— Нет, я понимаю: сначала одна нравилась, потом другая. Но как оскорбительно:

будто обрыв тесен, не найдется на нем другого места .

Я пошевельнулась совсем не для того, чтобы подтвердить: обрыв велик, можно найти другое место. Я хотела сказать, что можно найти другого, не Виктора. Другого, великодушного, другого, который сумеет и в семнадцать лет разглядеть разницу между Ниной и Милочкой, другого, который…

Но Нина перебила мою неначатую тираду:

— Вы тоже сейчас скажете: не стоит. Просто вы никто не знаете его. Думаете, если красивый, значит, только себя любит. И ещ — если сын Сергея Ивановича… Я промолчала вполне утвердительно .

— А он добрый. Он любит поделиться. Не шпаргалкой, вовсе не шпаргалкой. — Она торопилась предупредить мою усмешку. — Вы знаете, как это бывает: человек не может не поделиться песней, или тем, что видел, или… — Шагалов, надо думать, поделится и последним куском… — Я не говорю, Ленчик очень хороший. Он такой… — Нина улыбнулась и сделала рукой, будто в воздухе гладит Ленькину голову, склоненную над очередным соседским чайником или утюгом. — Ну, такой… — Ты напрасно так снисходительно о Ленчике, — сказала я. — Так обидно снисходительно. Тот, по-твоему, и добр и широк, а этот просто добряк? Да еще добряк про всякий случай?

— Нет. — Нина вздохнула от моей, как ей казалось, упрямой непонятливости. — Нет, о Ленчике я все знаю. Вы скажете: он великодушный, упорный, но он и без меня будет великодушным и упорным… — Л Виктор?

— Вы думаете, он сильный? — не отвечая, в свою очередь, спросила меня Нина .

Нет, я никогда не думала, что он сильный. Но надо же! Получалось как-то так, что именно слабость в самоуверенном, веселом Антонове вдруг превращалась чуть ли не в его главное преимущество .

— Но он хочет быть сильным, — сказала Нина. — Понимаете, тут разница: один несильный и не хочет. А другой очень хочет, но его все время куда-то относит .

— Например, попросить у тебя шпаргалку, — не удержалась я .

— Вот поэтому я и не хочу, чтоб он с Милочкой… Чтоб он Милочке, как шпиц какойнибудь… — Тут голос у нее дрогнул, и светлые, всегда так удивлявшие меня своей почти неестественной прозрачностью глаза опять наполнились слезами. — Я не хочу, чтобы он ей те же слова! И песни пусть он ей другие поет. Для каждого человека должны быть другие слова!

Я не могла посадить ее к себе на колени и, перебирая пушистые младенческие волосы, пообещать: «Хорошо.i Он. будет петь ей другие песни и говорить другие слова. Все будет, как ты захочешь, светлячок». У нее'давно уже не было пушистых младенческих волос, а под ее взглядом,.случалось, — и нередко — опускала глаза даже наша Людмила

Ильинична. Поэтому я сказала ей, как взрослому человеку:

— Послушай, а не слишком ли ты преувеличиваешь в конце концов силу его… — я хотела сказать «чувства к тебе», но быстро и не совсем грамотно заменила слово: — …силу его отношений к тебе? Прошлых отношений?

— Нет! — Нина будто вся превратилась в острую, больно бьющую по неосторожному пружину. — Нет, я нисколько не преувеличиваю… — И не собираешься отступиться?

— Во имя женской гордости? — Она смотрела на меня недружелюбно-насмешливо, и брови ее опасно разошлись к вискам. — Мне сегодня о женской гордости вы, наверное, пятая говорите, а я знаю, что я ему нужна, так неужели стану ждать, пока Милочка нвучит его, как по легкой дорожке ходят… — Может научить?

— Может. — Она сказала уже спокойно, по-деловому, будто следом мы сейчас же сядем и обсудим, какие принимать меры. — Милочка многое может… А я добавила за нее: «…да к тому же он все-таки действительно сын Сергея Ивановича». (Впрочем, Нинину мысль можно было продолжить и совсем иначе: «Не забывайте — она дочь Людмилы Ильиничны».) Честное слово, было не так-то мало бросить вызов не столько Милочке и Виктору, сколько этим стареющим зубрам — нашему завучу и главному инженеру СМУ товарищу Антонову .

И вот в моем представлении Нина опять стала язычком пламени, комиссаром с косичками. И не надо было спешить на помощь этому комиссару. Победа, как оседланный конь, ждала за углом, и удила смутно поблескивали при луне и смутно звякали в ночной влажной тишине .

Нина маленьким жестким кулачком жестко убрала с лица всяческие следы слабости и растерянности, девочка посмотрела на меня в упор и спросила:

— А все-таки я ничуть не жалею, что так получилось. Тогда, на контрольной, с нашими задачами .

— А если бы еще раз пришлось?. .

— Тысячу раз. Иначе уж точно получилось бы «все слова, слова, слова…». И для него и для других… — А Семинос считает главной женской чертой желание, — так он говорит, — «приосенить крылом…» .

Нас обоих «душит дикий смех» по поводу философии Семиноса, и, смахивая с лица этот несуществующий смех, Нина объясняет мне:

— Главное — показать, что он может без крыла. С собственными крыльями .

— Нинка, — говорю я, как будто она не семнадцатилетняя девочка, а моя подружка, — Нинка, кто тебя научил такой мудрости? Вроде бы я в твои годы… Вопрос мой звучит вполне риторически, а последующие рассуждения противоположны тем, которые обычно следуют за фразой: «Я в твои годы». Я знаю, что в свои семнадцать лет была куда глупее и легче Нины. И примитивнее и слабее. И ни у кого не вызывала такого удивления, какое Нина вызывает у меня .

— Нет, неужели он не понимает: конечно, нужно верить, что всегда будет рука помощи, но не такой же помощи… ' Я молчу. На мой взгляд, он вообще многого не понимает .

— И потом, чисто практически: на все случаи жизни все равно шпаргалками не запасешься. Так уж лучше научиться обходиться без них. Уж этому его отец мог научить… «Надо думать, Сергей Иванович не отказался бы от шпаргалки, как, впрочем, от любого жирного куска, даже если кусок не по адресу. Даже если из чужого горла…»

Конечно, я не говорю об этом вслух. Не принято говорить о таком со своими ученицами.

Но ученице, надо думать, хорошо известна история Шурочки Селиной, а может быть, и какие-нибудь другие, похожие? Ученица спрашивает, имея в виду, конечно, четырехкомнатную квартиру и Антонова-старшего:

— Неужели с Селиными ему удастся? Я пожимаю плечами .

— А почему все молчат? — не унимается Нина. Я еще раз пожимаю плечами и смотрю на Нину .

Нина смотрит на меня. Маленький солдатик со спутанными прямыми • волосами, с белыми царапинами на детских ногах, как будто она продиралась сквозь ожину… Впрочем, сквозь какие-то кусты она и в самом деле продиралась. Царапины — приобретение нынешнего вечера .

— А что говорит Алексей Михайлович? — продирается солдатик сквозь мое молчание .

— Почему именно Алексей Михайлович?

— К нему все бегут, если что… «К тебе тоже бегут», — думаю я, а вслух говорю другое… — Да, — говорю я вслух, соглашаясь с Ниной насчет Алексея Михайловича. — Да… — И стараюсь, изо всех сил стараюсь отмахнуться от того Алексея Михайловича, который сказал мне однажды: «Боюсь, в этом деле я вам не помощник». Тот Алексей Михайлович — это касается только меня. Нина не должна увидеть его, не должна даже подозревать о его существовании… И поэтому, отводя в сторону свои и ее мысли, я спрашиваю:

— А что за женщина мать Виктора, я ее мало… — Вы знаете, Алексей.Михайлович учился с нею в техникуме. Они дружили .

— Странно, он мне ничего не говорил… — Она Виктору рассказывала .

— Странно, он мне ничего… Хотя почему так уж странно?

Странно не то, что Алексей Михайлович ничего не сказал мне о своей дружбе с Юлией Александровной. Странно: как они дружили?

После ухода Нины я долго пыталась представить, как, но мне это не удавалось. Юлия Александровна и Алексей Михайлович по крайней мере сегодня, на мой взгляд, существовали в слишком разных измерениях, и ничего с этим нельзя было поделать. Кроме того,0 мне мешал Антонов-старший. Вырываясь вперед, он словно бы требовал, чтоб я сравнивала с ним — не с его женой… Он стоял передо мной, как стоял действительно когда-то на фоне новых корпусов с пылающими от заката окнами… Руки засунуты в карманы и далеко вперед оттягивают куцый мальчишеский плащик. Рыжая челочка над глазами, которые умеют принимать какое угодно выражение, но все же стараются держаться где-то на уровне отеческой приветливости, отеческого гнева .

Или, может быть, слово «отеческий» недостаточно ясно передает оттенок? Может, лучше сказать: «масштабного гнева», «масштабной приветливости», «масштабной озабоченности»? Вот он оглядывает поднятое им, вдохновленное им, успешно довершаемое им строительство… Тише — все остальные должны отойти хотя бы на полшага назад… Надо думать, в этом-то и заключается главная разница между Алексеем Михайловичем и Антоновым. Алексей Михайлович озабочен делом, которое он делает вместе со всеми .

Антонов — собой на фоне любого дела… Глава одиннадцатая, пересказывающая от лица автора разговор, может быть, самый важный в этой повести .

Спроси кто-нибудь Виктора неделю назад, до второй ссоры на обрыве, как он относится к Милочке, он вздернул бы плечи с улыбкой:

— Хорошо отношусь .

— А к Нине?

— К Нине? — На этот вопрос нельзя было ответить так, сразу. Тут было отчего задуматься. — К Нине? Тоже хорошо относился. Правда, потом она меня подвела .

Но есть ответ и ответ. А слова «хорошо отношусь»

для многих Викторов имеют сегодня очень растяжимый смысл. Так говорят в том случае, когда подразумевают: «Она мне симпатична», «Она мне нравится». И в том случае, когда хотелось бы сказать: «Я ее люблю». Но слишком уж прямое, требующее и обязывающее слово «люблю». «Хорошо отношусь…»

Было приятно ходить по поселку с самой красивой девушкой школы.

Приятно было просто смотреть на Милку: из-под золотой короны ясно взглядывают мохнатые, «жукастые», как говорит Медведев, глаза, а руки так жемчужно белы, так вызывающе беспомощно выложены поверх нарядной торчащей юбки… И ласково-стеклянный голосок, перебирающий слова:

— Представляешь, я беру интервью, а вокруг все такие научные-научные работники, и самый младший из них и то доцент или даже, может быть, профессор. Остальные — академики… — Кошмар, они же тебя уведут, Звоночек. Там такие лысины, такие перспективы!

Но это был только разговор, причем довольно ленивый разговор. На самом деле он не ревновал Милочку к академикам .

— А самолет, ты представляешь, какой? «Серебристая птица могуче распростерла крылья над простором Атлантического океана…» — продекламировала Милочка, и Виктор понял: это из ее будущей корреспонденции .

Одного он не понимал, и ему иногда очень хотелось спросить не всерьез, а так, из любопытства:

— Ну, а мне в твоей серебристой-серебристой птице найдется место? Или одним академикам?

Да, только из любопытства, только для разговор*. Милочку он вовсе не имел в виду на всю жизнь. Нину имел в виду, а Милочку — нет. А после событий на обрыве он вообще не стал бы возражать, распадись их дружба сама собой. Но уже на следующий день лицо Милочки было так приветливо, так обращено к нему, что просто невозможными казались какие бы то ни было объяснения .

Думая об этом, Виктор усмехается одним ртом, глаза остаются ни при чем: в них можно подметить тревогу, даже тоску, если внимательно приглядеться. Но внимательно приглядываться к Виктору некому. Мать приложит руку ко лбу, как прикладывала, проверяя температуру у маленького .

— Ты здоров? — И отойдет .

Лицо у матери последнее время потерянное какое-то. Один раз он видел, как у нее дрожали веки. Она сидела, читала Бля и делала вид, что у нее вовсе не дрожат веки, а если и дрожат, — это относится к Блю, ни к чему больше. Анна Николаевна подходит к нему совсем с другим пицом .

— Антонов, вы хотели о чем-то спросить? — Анна Николаевна не приложит руку ко лбу и в глаза заглянет не так, как мать, а быстро и насмешливо. — Не хотели? А я бы на вашем месте…

Виктор подхватывает неоконченную фразу:

— …полюбопытствовали насчет задачек?

— Насчет задач, Антонов. Задачки вы в конце концов умеете решать. Я в этом убедилась .

Виктор ловит себя на том, что ему хочется дольше слушать насмешливый голос Анны Николаевны. Дольше стараться понять какой-то второй, ускользающий смысл ее слов .

Виктору всегда нравилась манера Анны Николаевны бросать слова, как будто на волейбольной площадке стремительно подается на тебя мяч. Пас. Еще пас — удар! И при этом самое приятное то, что с тобой не балуются: той стороне так жо важно выиграть, как тебе. Может быть, даже еще важней .

Но сегодня Анна Николаевна была в каком-то несвойственном ей состоянии .

Грустила она, что ли? Или была раздосадована? Или растрогана чем-то? Может быть, тем, что в последний раз сели они за парты на ее уроке?

Но говорить Анна Николаевна начала, как обычно, голосом, в котором ирония умудрялась проскакивать даже между тангенсами и котангенсами. Только вдруг в голосе ее что-то осело, что-то мягко хрустнуло, и голос стал таким же, какой была сегодня сама Анна Николаевна, — растроганным. И Виктору не захотелось уходить из класса, расставаться с насмешливой и грустной женщиной, которая стояла у доски и объясняла что-то насчет пирамид и усеченных конусов. И с этими пирамидами не захотелось расставаться, и с тетрадями в двенадцать листков, и с классной доской, покрытой рыжим пузырчатым линолеумом .

Он словно должен был выйти на холодный ветер из теплого дома, а провожающие только жали руки, только желали счастливого пути, вздыхали о погоде, но ни один не высунул носа наружу, ни один не зашагал вместе .

Надвигалась настоящая, не школьная жизнь, и не было рядом того единственного человека, с которым Виктор чувствовал себя сильным не для покровительства, а для того, чтобы идти вперед. Виктор осторожно повернул голову в сторону окна. Там сидел тот единственный человек .

Отрываясь от тетради, Нина сдувала светлые волосы, падавшие ей на лоб, и мельком взглядывала на Анну Николаевну, на доску, где неправдоподобно быстро возникали чертежи, маленькие и четкие, будто их выводили не сыпучим мелом, а рейсфедером .

Анна Николаевна между тем принялась стирать чертежи, но тут же бросила тряпку в сторону, стала просто переворачивать доску «наизнанку». Но оборотная сторона оказалась занятой строчками, оставшимися от урока литературы. Это были пункты плана сочинения на вольную тему: «Настоящий человек рядом с тобой» .

Анна Николаевна наклонила голову к плечу, с явным интересом вглядываясь в ребят .

Однако интерес этот, Виктор считал, должен был быть по меньшей мере ироническим .

«Что именно заставило тебя остановиться на образе данного человека?», «Какие черты данного человека ты считаешь наиболее типичными для положительного героя нашего времени?» В скобках следовал перечень: «Честность, верность долгу, коммунистической морали, трудолюбие, настойчивость», — будто они могли перепутать или нуждались в этом ассортименте, если бы каждый действительно стал писать о своем знакомом .

Но Людмила Ильинична, во-первых, любила пунктуальность, во-вторых, нисколько не думала о том, что они действительно будут писать о своих знакомых. «Рядом с тобой» — могло означать вовсе не на заводе, не в поселке, а просто в стране, просто в художественной литературе, просто… Во всяком случае, с точки зрения Людмилы Ильиничны .

Существовали, однако, и другие точки зрения. Например, точка зрения их классного руководителя. И не так уж плохо было бы узнать эту точку зрения .

Такая мысль пришла в голову, очевидно, не одному Виктору. Потому что все они разом задвигались, расставляя локти, готовясь услышать куда более интересное, чем рассказ о пирамиде, пусть бы в нее вписалось десять шаров, не то что один .

Впрочем, Виктор не может поручиться, что их толкает одно святое любопытство, что им так уж дог зарезу нужно немедленно узнать мнение классного. Возможно, им надо высказать свои мнения, которые как-то не тянуло высказывать на уроке литературы. Им хочется говорить, спорить, и блистать глазами, и бросать в лицо противнику свои доказательства, им хочется, наконец, просто двигаться, может быть, даже вскакивать из-за парт, и чтоб было много шуму, и шум был умный, и по лицу классного чтоб они видели, какой это умный шум… Одним словом, им хотелось праздника. И праздник сам шел в руки, надо было только немного постараться. И они старались, каждый в меру своих способностей и репертуара .

— Жалко! — нарочно противно ныл Марик, улегшись румяной детской щекой на парту. — Всю дорогу одни теоремы, теоремы… Голос Марика набухал сочувствием к самому себе, и в тон ему, очень быстро, наседал

Семинос:

— Раз в жизни! Ну, что вам стоит — раз в жизни! Через месяц захочется мораль прочесть, а где они — мы? Фюйть! — Он сделал вид, что сдувает что-то с ладони. — Нас нет: ушли в большую жизнь… А Медведев, может быть, уже видел весь этот предстоящий праздник, весь этот подарок, который надо быть жестоким человеком, чтоб не сделать им, ведь они стоят уже на пороге. Медведеву праздник представляется, очевидно, чем-то вроде выступления оркестра, где он дирижер. Во всяком случае, он сидел, откинувшись на парте, и, закрыв глаза, с блаженным видом размахивал руками. У кого б не дрогнуло сердце — отнять у Медведева это блаженство?

Точно искра прошила класс. С завидным единством, которое не столь уж часто охватывало их по более важным случаям, с завидным единством они загоняли своего классного руководителя на ту дорожку, на какую им было нужно. Очень далеко от пирамид и усеченных конусов… А классный руководитель, разумеется, только притворяется для приличия, будто хочет увильнуть, будто, кто его знает, как важны все эти площади и объемы… — Ну, хорошо, — сказала наконец Анна Николаевна. — Если уж состоится разговор, который, на мой взгляд, следовало бы отложить, если уже он состоится, то несколько в ином плане… Она еще раз окинула их, как пересчитала. «В любом плане», — разрешил глазами Виктор, когда ее взгляд остановился на нем на ту же долю минуты, на какую он останавливался на каждом. «Давайте в любом плане, если не можете просто так, подружески» .

— Ну, хорошо, если бы сочинение пришлось писать мне, я бы написала о семье Шагаловых. Надо думать, Леонида не испортит такое признание, тем более произнесенное на последнем уроке… …Так вот почему у нее было лицо человека, все еще считающего, что лучше, пожалуй, свернуть в сторону!. .

Анна Николаевна еще ничего не сказала, кроме первой фразы, и стояла, прижимая ладонь то ко лбу, то к вспыхнувшим щекам, но Виктор уже знал, что последует за этим .

…Нет, она умна и не произнесет вслед за именем Шагалова имя главного инженера Антонова… Но все равно, имя Ивана Петровича Шагалова всегда звучит в этом поселке укором его отцу. Как будто заключалась какая-то вина в том, что отец не начинал, а продолжал, или как будто вообще можно сравнивать умершего с живым. Умерший, как книга, если даже допустить, что все в ней правда. Все — правда, но не вся правда, потому что были же и у него какие-то слабости, какие-то промахи, неверные шаги… Виктор смотрит в сторону Ленчика Шагалова, словно затем, чтобы прикинуть, какие же промахи, какие неверные шаги… Лица Ленчика ему почти не видно: один выставленный вперед выпуклый лоб, а глаза прикрыты худой загорелой рукой со сбитыми пальцами. И совсем неизвестно, что в глазах: удивление, грусть или все-таки прыгает там на одной ножке тщеславие, перемежаясь с другими чувствами? То, пусть самое тайное, самое маленькое тщеславие, которое начисто отрицает в нем Анна Николаевна да и другие учителя первомайской средней школы № 2 .

Анна Николаевна продолжает:

— Мне немало лет, я много видела, но, честное слово, я никогда не была знакома с человеком более мужественным и более добрым, чем Иван Петрович Шагалов. Он прожил необыкновенную жизнь и умер, в сущности, молодым… Что касается меня, я бы сказала: он был героем нашего времени… За первые годы войны он имел уже пять орденов. А в сорок третьем попал в плен. Никто из вас не знает, что такое лагерь смерти. Он был руководителем подпольной партийной организации в таком лагере. Он пять раз убегал из лагеря, пока не добрался до партизан. Не один человек был обязан ему жизнью. Я знаю случай, когда он, сам обмороженный, по снегу ?ащип своего товарища, а сзади догоняли овчарки… …Интересно, чего она хочет? Чего они все хотят? Чтоб его отец тоже попал в плен, тоже отморозил себе ноги? И тоже тащил на себе своего товарища? А если не было обстоятельств, при которых надо тащить товарища?. .

— Вы не знаете, что значит целый месяц ничего не есть, кроме баланды, а все-таки оставить свой хлеб чужому ребенку… Совсем чужому. Просто потому, что он еще пищит, еще корежится, последний ребенок в лагере… …Но его отец не был в плену. Дощатые бараки с крысами и проволока, гнилая солома, свалка вокруг отбросов, которые насыпают кучей специально, чтобы погоготать, чтоб пнуть сапогом кого-нибудь, унизить, уничтожить, — все это не для его отца. Так что нечего… Постой, постой, Витенька, разве достаточно сказать горю: «Это не для меня», — чтоб горе отступилось? Или разве оно было предназначено для отца Ленчика Шагалова? Надо сопротивляться обстоятельствам? Так Шагалов как раз только и делал, что сопротивлялся… — Убить для фашистов, конечно, важно, но важнее увидеть человека мертвым еще до смерти. Чтоб была возможность лишний раз увериться в своем могуществе, в том, что любой дух можно вытрясти, чтоб опьянеть в конце концов… Уж кто-кто — фашисты умели вытряхивать дух, но с Шагаловым у них получился просчет .

…Они хотели вдавить его в грязь, этого самого Шагалова. Сделать плоским, вдавленным в тухлую грязь, они хотели сделать с ним то, о чем тысячи раз говорили уже и в кино и в книгах, но еще ни разу Виктор не прикидывал с таким ожесточением: а что делал бы его отец, если бы его пытались вдавить в грязь, сделать мертвым, послушным ко всему телом? Он не мог бы превратиться в мертвое тело, он сопротивлялся бы, как сопротивлялся Иван Петрович Шагалов, но вот тот ребенок… Как поступил бы его отец с тем ребенком и с тем хлебом?

Но что ты суетишься, что ты подскакиваешь, Витенька? Твой отец не был в плену, и кончено. Был на войне, в самом пекле, разве недостаточно? Но в плену — нет уж, простите!

У отца на этот случай нашлась бы последняя пуля .

Виктор надменно кривит рот, сообразив об этой последней пуле .

…Но ты так уж уверен насчет своего отца и последней пули? Насчет себя и последней пули? А, Витенька?. .

— …А потом он строил наш завод. Он начинал, и ему приходилось не только доставать цемент и гвозди, не только искать рабочих, но и жить в вагончике две первых зимы. А он тогда уже был болен, но… Нет, Анна Николаевна не добавила: «Но ему никогда не приходило в голову требовать для себя каких-то особых благ. Вроде тех, что собирается, между прочим, прикарманить Сергей Иванович Антонов, вон сидит его сын, и кривится, и старается сам себя уверить…»

Не слишком большая разница: прозвучали такие слова или каждый догадался о них с той же точностью, с какой догадался же он, Виктор .

— В нашем поселке живет Мария Ивановна Шагалова. Надо думать, что многие из вас знают, как она живет. Знают, например, что два раза «кукурузник», который вез ее к больным, терпел аварии. Была вынужденная посадка зимой, среди степи. Шагаловым везет на снег и ветер… Анна Николаевна перевела дыхание, и голос ее становился все крепче .

— В шестнадцать лет она была разведчицей в партизанском лесу… Она отстаивала Советскую власть своей жизнью, но тоже, между прочим, не требует от нее особых благ в первую очередь .

Вот она и произнесла те самые слова… Все сидят очень прямо, боясь пошевелиться. Как будто если бы они пошевелились, им захотелось бы обернуться, взглянуть на него. А чего им взглядывать на него? Что он мог прочесть в их взглядах: сочувствие? Но они ему не сочувствуют. Осуждение? Но они его не осуждают, наверное. Просто вникают, стараются подойти объективно. Один Семинос не старается подойти объективно.

Выскакивает:

— Вы проповедуете аскетизм?

— Нет, всего-навсего некоторые принципы советской морали… Семинос сидит очень близко от Виктора. Не за одной партой, в следующем ряду, но очень близко. И так, что не захочешь, но все равно, глядя на доску, увидишь сразу и его круглую голову и плечи, тоже кругло обтянутые серой вязаной рубашкой. И на ногах у Семиноса мускулы, оказывается, крепкие что внизу, что вверху: круглые, упорные, сжатые для прыжка… — Но у нас, кажется, всем по способностям?

— Однако не надо отталкивать локтем соседа, даже когда берешь свое… Семиносу, наверное, хочется сказать: пусть не будет дураком этот самый сосед, пусть не зевает, все берут, если плохо лежит. Но пусть бы он лучше помолчал, Семинос .

— Это что, вообще рассуждения или конкретные намеки? — спрашивает между тем Семинос. На этот раз он не дурит — рубит сплеча, и никакой смех его не душит. — Можете и фамилии назвать?

Семинос, очевидно, ждет, что Анна Николаевна смутится, пожмет плечами: «Какие могут быть фамилии, я так, к примеру…»

Но Анна Николаевна не пожимает плечами, только худое лицо ее становится еще уже .

— Семинос, — говорит она, опираясь ладонями о стол, и злое, веселое, как пламя, сострадание пляшет в ее голосе. — Незавидную роль вы избрали. Ведь я-то вижу: вы готовите почву для своих будущих победных шествий. Не надо, Семинос, сверните. Ведь всегда найдется человек, который не постесняется громко окликнуть по имени… Но Семинос не хочет сворачивать, Семинос поднимается из-за парты и что-то еще выкрикивает .

— Что же касается некоторых точек над i, — продолжает Анна Николаевна, нажимая на каждое слово так, будто она нажимает на плечи Семиноса, — что же касается этих точек, все видят, где им положено стоять, зачем же излишняя скрупулезность?

Анна Николаевна садится и, устало переводя дух, смотрит уже не на Семиноса, не на Виктора, не на весь класс вообще, она смотрит на парту возле окна, где сидит девчонка, которую называют железным старостой или комсомольской богиней, как кому нравится .

Глава двенадцатая, в которой Коля Медведев рассказывает о последствиях разговора, затеянного Анной Николаевной .

Собственновенно говоря, многие из нас знали историю отца Лени Шагалова. И вообще Лина Николаевна могла бы не говорить с таким таинственным видом: «Один из тех, кто обязан ему жизнью, сейчне живет у нас в поселке». Всем известно: этот «один» — Алексей Михайлович .

Говорят, когда Иван Петрович Шагалов начинал строить наш завод на ровном месте, посреди пустой степи, все было не так, как сейчас. Не было ни подъемных кранов, ни экскаваторов, ни бульдозеров. Траншеи под фундаменты, например, рыли лопатами, и все время по территории будущего завода ходили минеры. У Шагаловых дома есть такой снимок: ровное-ровное поле, и вдали маленькие фигурки солдат со щупами. Снимок сделан очень хорошо: сразу понятно, что день жаркий, что над степью марево, и даже, кажется, слышишь, как поют жаворонки и трещат кузнечики. А впереди стоит сам Иван Петрович. Он в военной форме, только рукава закатаны до локтя. Пыль осела у него на сапогах, и видно, сколько эти сапоги прошагали с рассвета до полдня. Сапоги грубые, кирзовые, и как раз возле одного из них цветок ромашки. Ромашка тоже так ясно вышла — лепестки сосчитаешь .

Почему-то, когда я смотрю на этот снимок, я начисто забываю, что дело идет уже о мирных днях. Мне все представляется: война, только что отбили плацдарм, и лейтенант Шагалов только что водил своих ребят в атаку, по этой же нашей, первомайской степи… Вот он стоит и пьет воду из котелка, закинув к небу молодое, почти как у Леньки, лицо. И ромашка у его сапога такая живая, такая хрупкая и все же уцелевшая, что кажется, и с лейтенантом ничего не может случиться ни в следующих боях, ни вообще в жизни. Так и будет он шагать в своих кирзовых сапогах, и всегда будет молодой, и всегда рядом с ним что-то будет напоминать войну, во всяком случае, бой .

Волосы у него на фотографии прямые, выгоревшие и рассыпаются, как у Леньки. И, как у Леньки, на щеке длинная морщинка, похожая на ямочку .

Наверное, и по характеру они были схожи. Говорят, на строительстве его называли «ласковый прораб/. Это я слышал от Михайловны.

Она говорила: «Время такое стояло:

угля профком по триста кило выпишет, — хошь, смотри на него, хошь, за месяц сожги. На чекушку — с горя выпить — денег не наскребешь. Вот и остается для согрева одно теплое слово. Конечно, если оно не ветром подбито и от души…»

Через четыре года после окончания войны у прораба началась гангрена. Сначала ему отрезали одну ногу, потом другую. Ленька был тогда совсем маленьким, и Иван Петрович говорил жене: «Теперь у тебя двое мужчин, и все при транспорте». У каждого из них была своя коляска .

Еще несколько лет прожил «ласковый прораб», только теперь его называли «бешеный прораб». Он носился по поселку на дребезжащей чертопхайке, собранной для него рабочими. Он не стал злее, а «бешеным» его назвали потому, что все это время он мчался наперегонки со смертью .

«Конечно, если человек знает свой срок, что ему еще остается делать?» — сказала мне вчера мать, когда я заговорил с нею о Ленькином отце. Но я не увидел справедливости в ее словах. Просто такими словами легче всего оправдать свою неторопливость в жизни. Это уж точно. «Если бы все мы знали, сколько нам отпущено дней, все и спешили бы взять от жизни как можно больше…»

Я хотел возразить, что он спешил не взять, а дать, но потом раздумал и просто стал примерять обстоятельства последних лет жизни Ивана Петровича Шагалова ко всем своим знакомым. Получилось занятное кино .

Допустим, без ног, имея в запасе всего три года, оказался бы Ленчик. Ленчик продолжил бы свою сегодняшнюю жизнь, и темп был бы тот же. Так же улыбался бы он своими длинными ямочками, так же помогал бы кому с задачами, кому с перегоревшими пробками. Он нашел бы способ, как добраться до них и без ног .

О Викторе я подумал и сейчас же постарался отвести свою мысль куда-нибудь в сторону… На меня вдруг глянуло такое трагическое, такое — даже правильнее сказать — трагедийное лицо, какого у настоящего Виктора никогда, конечно, не будет. «А как же? Я ведь так мечтал — горы?!» — сказало^ мне это лицо. И я понял, что три оставшиеся года были для него даже хуже, чем сразу конец .

Но тут, раз я уж принялся фантазировать, меня понесло дальше. И рядом с Виктором я увидел Нину. Как когда-то Мария Ивановна, она выкатывала из подъезда коляску, помогала своему мужу устроиться в ней.

И Виктор говорил те же слова, которые слышала когда-то и Мария Ивановна:

— Трудно тебе с двумя…

Тут не было никакого вопроса: ясно — трудно. И все-таки хотелось услышать в ответ:

«Ничего, я сильная». Или: «Ничего, я выдержу». Но Нина сказала лучше:

— Я ведь вас люблю, обоих .

И лицо у нее стало не будничное, как только что, а совсем другое. В нем дрожали слезы в каждой черточке, и все-таки была радость, что они вместе и она может помочь. В такое лицо нельзя было смотреть: оно даже было хуже, чем, например, обнаженное сердце в руке хирурга — все на виду. На виду тем, что никому не показывают или показывают раз в жизни. И Виктор прижался к ее руке, чтобы не видеть… Или чтоб поблагодарить?

Не знаю, с чего бы, но мне вот представилась такая картина, и очень ясно. А потом я стал перебирать уже нехотя: Семинос, Марик-чумарик, Милочка… С Милочкой, пожалуй, получилось самое ужасное. Как представить бабочку с вырванными начисто крыльями? Так ужасно, что я подскочил на стуле, выругал себя и пошел к матери на кухню. Она чистила картошку на ужин. Я спросил, знает ли она, что могила Шагалова засыпана не обычной землей. Мать знала .

— Удивляюсь, кому пришла в голову такая затея, — сказала она. — Ведь даже говорят так: «Да будет земля ему пухом». А тут какой же пух — один свинец… Но я считал, что рабочие нашего завода придумали здорово. На могилу Шагалова, кто в кепке, кто в чем, они принесли той земли, что была в котловане главного корпуса. Тогда только начинали рыть котлован. А в земле этой было гораздо больше патронов, чем самой земли. Старых патронов в позеленевших, спекшихся медных рубашках. В пальцах они рассыпались тяжелым прахом и просто кричали о том, из-за чего умер прораб Шагалов .

Он лег еще одним в нашу землю. А ведь за нее шли очень большие бои, если столько железа в ней осталось .

Я сидел на подоконнике,в кухне, смотрел, как во дворе две девочки гоняли в «классики», и представлял себе похороны. Как несли гроб и ордена на красной подушке, как Мария Ивановна шла в последний раз рядом с человеком, которого любила. Я рисовал себе такую картину, а вокруг по сравнению с ней все было как-то особенно обыденно и тепло .

Картошка просвечивала в тазике с водой. Мать сидела на низенькой уютной табуретке, фартук на ней был в мелких цветочках. А там, за окном, девчонки уже перестали скакать на одной ножке вслед за прыгающим по асфальту куском черепицы.

Они теперь ходили, обнявшись, прижав голову к голове, и тонкими голосами пели:

Девчонка, девчонка Купила поросенка .

Поросенок жирный .

Поезд пассаширный .

Если поезд не пойдет, — Командир с ума сойдет… Это была какая-то считалка, что ли… Я только успел подумать, где они ее подхватили, как вдруг девчонки повернулись ко мне и долго, задумчиво посмотрели не то на меня, не то просто в наше рано освещенное окно. У них были разные лица и одинаковые клетчатые платьица. Молоденький серп месяца плоско лежал над их головами .

Я тоже смотрел на девчонок, переступавших ножками в квадрате слабого света, и вдруг почувствовал, что в душе у меня поднимается волна какой-то непривычной нежности, чего-то взрослого и щемящего. То, что делалось у меня в душе, одинаково относилось к цвету неба, к смешной песенке и к глазам, заглядывающим на меня молча снизу вверх. Это было чувство ответственности за все — вот что .

В первый раз я почувствовал себя взрослым именно таким образом. Не в том смысле, что мне разрешалось, становилось доступным что-то, а что мне прибавлялось груза .

Я спрыгнул с подоконника, сказал матери, что иду решать задачи, и отправился к Леньке Шагалову .

Дома Леньки не было, Мария Ивановна в кухне ела борщ и далеко перед собой в вытянутой руке держала толстую медицинскую книгу. Так далеко, как держат книги только пожилые люди. Она в самом деле была пожилая, но очень маленькая, и поэтому сзади ее иногда и теперь принимали за девочку .

Ноги у нее были, наверное, тридцать третьего размера, не больше. Сейчас эти ноги стояли на перекладине соседнего стула, как раз так, как никогда не разрешала мне ставить мать. Я глянул на Марию Ивановну и вдруг подумал, что такими ногами было особенно трудно ходить в разведку по снегу, по грязи, по мокрым, расползающимся листьям, а такими руками переворачивать, поднимать, бинтовать тяжелых, костистых, заросших партизанскими бородами дядек .

— Борща хочешь? — спросила Мария Ивановна, на минуту поворачивая ко мне свое усталое, словно запыленное, лицо .

— Як Леньке, — сказал я, хотя было совершенно ясно, что не к ней и не к борщу .

— Леонид у Алексея Михайловича .

Мария Ивановна опять пристроилась читать, не обращая на меня внимания. А я все топтался на месте, как будто в первый раз видел ее, эту кухню, аккуратные кастрюли на полках и маленькие руки, для которых, по-моему, даже вес книги был слишком, не говоря уже обо всем том, что пришлось им вынести в буквальном и переносном смысле слова .

— Что-нибудь случилось?

Наверное, у меня было какое-то не такое лицо, потому что Мария Ивановна, я слышал, сбегая по лестнице, подошла вслед за мной к дверям и еще постояла там, прежде чем их захлопнуть .

…Алексей Михайлович и Ленчик сидели друг против друга за большим письменным столом, покрытым кое-где завернувшимися листами плотной зеленой бумаги. И вдруг я чуть не отпрянул: между ними стояло как раз то, о чем я вспоминал несколько минут назад .

Самодельная, грубая кованая шкатулка, доверху наполненная тяжелым прахом истлевших патронов, стояла между ними .

Алексей Михайлович кивнул мне на старое кресло-качалку со спинкой в дырочках:

— Садись. Мы с Леонидом немного углубились в прошлое. Сейчас вернемся .

Несколько минут они молчали, не обращая на меня внимания. Действительно, видимо, возвращались .

Алексей Михайлович сидел, далеко по столу вытянув одну руку. Свет лампы под зеленым абажуром падал на нее, и было видно, какая это еще сильная мужская, не стариковская рука. А плечи Алексея Михайловича под синей в полоску рубашкой были прямые, сильные плечи .

Не знаю, может, я подумал так потому, что Алексей Михайлович несколько раз сжимал и разжимал пальцы, словно пробуя их крепость. Во всяком случае, я решил: Алексей Михайлович, пожалуй, еще может выиграть в драке. Это точно. И очевидно, он какую-то драку затевает. Хотя лицо у него все время, пока он сидел молча, глядя не на Ленчика, не на меня, а куда-то в сторону, было не драчливое, а грустное.

Вдруг он как будто встрепенулся и сказал:

— Вот так-то, дорогой Леонид. Как видишь, человеческие судьбы иногда переплетаются очень сложно. И хотя тут получается двойная неловкость, надо действовать .

— Поговорите сначала с ним самим, — попросил Шагалов, и я решил, что речь идет, очевидно, об инженере Антонове. Что, по существу, продолжается разговор, затеянный сегодня Анной Николаевной .

— Я проведу с ним воспитательный момент, как говорят у вас в школе, — пообещал Алексей Михайлович, усмехнувшись. — Я должен был сделать это раньше, когда меня просила Анна Николаевна. Я отказался и хуже того, никак не объяснил причины .

— Почему?

— Прошлому иногда уместнее всего спать в своих норах и не показываться на свет божий. Нет, не такому прошлому. — Он перехватил Ленькин недоуменный взгляд и прикрыл своей большой рукой его руку. — Ты прекрасно понимаешь, я говорил не об этом прошлом… Тут Алексей Михайлович взял шкатулку и поставил ее на том же столе, ближе к стене. Туда, где лежали какие-то книги и большая готовальня. Так он как бы подчеркнул, что один разговор окончен. Можно начинать другой, понятный для всех троих и более легкий, что ли. Ну, вроде того, как думаем мы распорядиться своими судьбами через месяц, когда уйдем из школы. Или как решили провести выпускной вечер. А то, может быть, мы погадали бы с ним, как гадали между собой, какие темы сочинений предложат нам на экзаменах .

Но мне не хотелось говорить ни о каких темах.

Поэтому я не слишком вежливо кивнул на двери:

— Пошли .

На улице некоторое время мы молчали. Шли просто так, никуда, обходя кучки смеющихся, громко разговаривающих людей и даже стараясь не попадать в круги слишком яркого света фонарей.

Потом Леня сказал слова, которые все время вертелись у меня в голове:

— Если бы он был похож на своего отца, ома бы его ни за что не полюбила .

— Само собой .

— Если хочешь знать, Ант хоть и воображает себя сильной личностью, но хочет быть по-доброму сильным. А отец… для того ведь люди — пешки… — А ведь на самом деле он слабый? — спросил я, имея в виду, конечно, нашего Анта — не инженера Антонова .

— Потому что не знает: бывают и поражения. Только надо отряхнуться и идти дальше, как Алексей Михайлович говорит .

— Привык получать легкое, — сказал я и тоже мог бы добавить: как Нина говорит .

Но не добавил, просто процитировал ее же дальше: — И сам не замечает, что на каждом шагу делает себе скидку .

— Нельзя ему без Нинки… «А тебе можно?» — чуть не спросил я, но Ленчик опередил меня .

— А ты знаешь, что она тогда оба варианта задачи решила? — спросил вдруг Ленчик .

— Знаю, — ответил я. — Еще когда догадался! Нинка мне ничего не говорила, но я сопоставил, как ты черновики те от меня в стол смахнул и что Анне Николаевне говорил о железобетонных конструкциях. Помнишь, в коридоре?

Но Ленчик не ответил на мой вопрос. Он шел, глядя себе под ноги. И я мог бы поспорить, что у него есть на уме даже еще более важное, чем известие о двух вариантах задачи. Так оно и оказалось .

— А ты знаешь, что его мать сама тоже была инженером? Училась вместе с Алексеем Михайловичем .

— Знаю. Мне Нинка говорила. Сто лет назад это было .

— Всего двадцать. — Леонид произнес это так, будто его жизнь уже вместила в себя на крайний случай три раза по двадцать .

Мы опять помолчали, потом Леонид сказал:

— Алексей Михайлович любил ее, вот в чем дело. Антонов увел Юлию Александровну, когда после плена у Алексея Михайловича случились неприятности .

— Какие неприятности? — спросил я, открывая рот от удивления на все Ленькины новости .

— Из-за плена… Ты разве не знаешь? Отец его выручил .

— Как выручил?

Ленька ничего не ответил. Еще ниже нагнул голову .

Теперь у меня в мыслях все так не то спуталось, не то прояснилось, что самое невозможное предположение оказалось возможным, и я сказал:

— А знаешь, она любит его .

— Нет, это он любит ее, — ответил Ленька, и мы оба, не называя имен, отлично понимали, о ком идет речь .

Нам не'стало смешно от мысли, что такой старый человек, как Алексей Михайлович, способен кого-то любить, вроде нас с Ленькой. И этот «кто-то» тоже немолодая женщина, наш классный руководитель. Нет, нам было не смешно, а скорее грустно. Я, например, представлял, как он сидит там один у себя в комнате, и дымно в ней, хоть топор вешай, а он все смотрит на ту шкатулку, наполненную старыми патронами в истлевших медных рубашках. Патронами, которые прахом рассыпаются в пальцах, чуть нажать посильней .

Патронами, которые идут за человеком всю жизнь. Выбросил бы он их, что ли… А он не выбросит их, потому что, не в пример Анту, знает, что не все в жизни бывают легкие победы и с ходу достающиеся радости. И что настоящее горе начинается на земле тогда, когда кто-то первый не остановит пули .

Глава тринадцатая, в которой снова берет слово Анна Николаевна .

Не знаю, я не могла бы объяснить точно, откуда у меня такое ощущение, но все последнее время мне казалось, будто у моих дверей осторожно скребется какая-то тоска,, какая-то беда. Во всяком случае, недоброе предчувствие .

Может быть, я просто-напросто жалела Нину, Ленчика, да и Виктора, в конце концов запутавшегося в этой истории с контрольной, с Милочкой, со своим отцом Антоновымстаршим?

Или, может быть, дело заключалось в том, что несправедливость довольно ощутимо расхаживала по нашему Первомайску то в образе золотоволосой девочки из моего класса, то в обличий уверенного в себе, веселого, размашистого, незаменимого специалиста Антоновастаршего… Нет, наверное, важнее всего все-таки была моя ссора с Алексеем Михайловичем .

После того вечера, когда я пыталась поговорить с ним насчет квартиры Сашеньки Селиной, мы только здоровались. Алексей Михайлович не прятал от меня глаз, но взглядывал как-то просительно, словно острая, но давняя боль точила ему уголок сердца, и он хотел, чтобы я эту боль поняла. Для меня же имя ей одно: желание покоя .

Алексей Михайлович ходит в магазин теперь не чаще, чем раньше, но мне казалось:

бутылка с кефиром, зеленый хвостик петрушки и банка томатного сока и есть то главное, ради чего он живет. Может быть, если бы он покупал не кефир, а мясо, не томатный сок, а пиво, я злилась бы меньше .

И хотя до пенсии Алексею Михайловичу было еще добрых десять лет, мне казалось, он уже ушел на пенсию. Во всяком случае, по моему ведомству .

Он уже не был ни тверже, ни справедливее, ни мудрее меня. Он был просто старик из соседней квартиры. И никакие конники, никакая рыжая степь не вспоминались больше, не приходили мне на ум в связи с этим стариком. Не представляла я также сырого, туманного, хлюпающего леса, по которому идут люди в жестких, промерзших плащ-палатках, до крови рассекающих кожу своими жестяными краями. И в лагере рядом с тем последним плачущим ребенком на грязной, скользкой соломе я видела только Ивана Петровича Шагалова, больше никого .

Я понимала: так несправедливо. Но ничего не могла с собой поделать. Я не то чтобы окаменела или оледенела по отношению к Алексею Михайловичу, а как-то одеревенела .

Мне стало тупо, скучно и ненужно .

Впрочем, я прекрасно понимала: это не навечно. Я сделаю еще одну попытку постучаться. Понимала я и то, что начинать стучаться надо немедленно, пока не восторжествовала окончательно черная кошка, пробежавшая между нами, и уж, во всяком случае, до того, как Антонов-старший получит квартиру. Но у меня в буквальном смысле слова руки не поднимались — так я боялась еще раз наскочить на фразу вроде той: «В этом деле я вам не помощник» — и увидеть пустые глаза. Да и кроме того… но я старалась не ковырять глубину своих отношений к Алексею Михайловичу. Я просто отмахивалась от этой глубины .

И вот однажды, когда я кружила по комнате, взвешивая всякие «за» и «против» моего предстоящего визита, в дверь постучали. Мне надо было перевести дыхание, прежде чем более или менее спокойно сказать: «Войдите!» На пороге действительно стоял Алексей Михайлович .

«Почему же он казался мне совсем седым? Еще довольно хорошо видно, каким он был в молодости», — подумала я, как не раз думала в последнее время. Но эта мысль тотчас отлетела, сменившись лишенным всяких мыслей удивлением .

— Вы можете отправить меня назад, — сказал Алексей Михайлович, пригибая плечи, будто дверь моей комнаты была ниже его роста, — вы можете отправить меня назад, я даже не очень обижусь. Но я пришел… Я не стала дослушивать, зачем он пришел. Я придвинула ему стул так, что тот вылетел чуть не на середину комнаты. Я почти крикнула:

— Я хочу, чтоб вы очень обиделись. И чтоб… Тут уж он перебил меня. Усаживаясь и улыбаясь моей нетерпеливости, Алексей

Михайлович сказал:

— Я пришел поделиться с вами некоторыми соображениями… Несколько секунд он помолчал, нагнув свою крупную, низко стриженную голову .

«Некоторые соображен и я», надо думать, были не из тех, которые легко идут с языка .

Потом он кивнул сам себе и спросил:

— Вы знаете, что я знаком с Антоновым окого двадцати лет?

— Нет, этого я не знаю .

— И что Юлия Александровна была моей невестой?. .

— Я слышала: она училась вместе с вами… — пробормотала я .

— Училась и любила меня, как сама утверждала. А потом со мной случились, как принято теперь говорить, неприятности из-за плена… О такой исторической подробности вы, впрочем, знаете .

— Вас упек Антонов-старший?

В моем голосе, кажется, вовсе не звучал вопрос. В нем не было также удивления, в нем было голое утверждение. Но Алексей Михайлович отрицательно повел своей тяжелой головой .

— Антонов-старший, как вы его называете, был тут ни при чем. Но Юлию

Александровну он с толку сбил. Уже когда я вернулся. Вернее, он меня с толку сбил:

доказал, как дважды два — четыре, что я ей не пара .

— Почему?

— Было ведь иное время. А тут: недоучившийся техник с судимостью и такая девушка… Но он ее тоже любил .

Алексей Михайлович ничего не добавил больше, но сквозь произнесенные слова мне явно послышались другие: «Ее нельзя было не любить. Знали бы вы, какая она была…» Ах, какая она была, я очень даже свободно могла догадаться: но по той, все еще красивой, только отяжелевшей женщине, что жила у нас в поселке. Я догадывалась по выражению лица Алексея Михайловича .

— Вы отступились от нее? — почти крикнула я, глядя в это лицо .

— Вот именно. Может быть, поэюму мне так но хотелось, чтобы Леня отступился от Нины. Даже если бы Виктор не был сыном Антонова .

Я приложила ладони к щекам, будто остудив их, я бы приобрела хоть какую-нибудь возможность соображать. Но щеки не студились .

«Надо же! — думала я только об одном. — Вот ужас: надо же было им собраться всем в Первомайске. Да еще Виктору в чем-то повторить отца…»

Алексей Михайлович сидел, все так же нагнув голову, изредка кивая сам себе, словно утверждая: и это можно или нужно сказать, и это… — Я заметил, вы думали обо мне сначала лучше, чем следует. Потом хуже, чем я заслужил .

Мне нечего было возразить. Наверное, так получилось и на самом деле .

— На ваш взгляд, я тогда отклонился от драки за Селиных безо всяких на то причин… — Вы деликатный, — перебила я. — Вы деликатный и не очень… Я вовремя проглотила чуть не сорвавшиеся слова, но Алексей Михайлович договорил еще хуже:

— …и не очень смелый человек? — В голосе его не было обиды, но была грусть .

— Нет, я хотела сказать: и не очень напористый… — Бывают счастливые люди, вроде нашей Нины или вроде Ивана. Ивана Петровича Шагалова. Когда они умирают, им в могилу, как древним, надо класть оружие. И не только истлевшие в прах патроны. Все равно и на том свете они будут сражаться .

«Но нельзя же, — хотелось крикнуть мне, — но нельзя же уходить в сторону! Нужно в конце концов воспитывать в себе силу и смелость. Вон даже Виктор, которого мы оба не жалуем, отправляется в горы, надо думать, как раз за этим…» Алексей Михайлович, усмехнувшись, перебил мою непрозвучавшую тираду. Причем, честное слово, он слышал ее от начала до конца и даже дальше. Такое снисхождение и терпение было в его глазах .

— Нет, — сказал он. — Нет, я явился к вам вовсе не для того, чтобы заявить: по причине деликатности и старости имею намерение отсидеться в кустах. Я иду сражаться .

Почти в том духе, в каком это сделал бы мой друг Иван Петрович Шагалов .

Он встал торопливо и решительно, будто сражение должно было развернуться сегодня же и ждало его непосредственно за моей дверью. Мне даже показалось: он одернул гимнастерку, хотя на нем был темный пиджак в полоску. И он уже шагнул к порогу, возможно, гораздо раньше шагнул, чем намеревался сначала .

Но в это время ко мне опять постучали. Постучали отчаянно. Будто принесли с поля сражения весть об убитом. Одним прыжком я оказалась в передней и открыла дверь. За дверью стоял Виктор .

Я помню первое, что пришло мне в голову: «Как раз в таких случаях говорят: на нем лица не было». За рукав я втащила Виктора в коридор .

Несколько минут мы стояли друг перед другом, и я ждала, что вот-вот он обрушит на меня какую-нибудь беду, случившуюся с Ниной, с Ленчиком, с ним самим, с его родителями.

Но Виктор сказал:

— Я пришел к вам насчет одной теоремы… Да, сначала у двери он произнес эту фразу, а потом уже увидел Алексея Михайловича, будто наскочил на неожиданную преграду. Но так продолжалось очень недолго. Виктор перевел дыхание от своего бега, что-то настороженное отпустило его, чтото недоброе отошло от него. И он уже смог свободно сесть в кресло и действительно расспрашивать о какой-то теореме, десять раз он и без меня ее понимал. Но я смотрела не только на Виктора. Я видела и Алексея Михайловича. Он вздрогнул, почти как от удара, при появлении Виктора. Очевидно, как и я, подумал, что тот принес какую-нибудь весть из дому .

И потом, когда мы уже сидели, разговаривая о том, что не имело никакого отношения ни к чему, выходящему за рамки тангенсов и котангенсов, на лице Алексея Михайловича еще было смущение. Может быть, просто потому, что он всегда несколько враждебно относился к Виктору?

Потом я пошла провожать Виктора и уже в дверях спросила: «Ты из дому пришел?»

А он на мой утвердительный тон ответил удивленно: «Нет, от Звонковых» .

— Ты хотел мне что-то рассказать, Виктор?

— Нет, все равно ничего не хотел. Просто надо было зайти… Когда я вернулась в комнату, Алексей Михайлович сидел в кресле, низко опустив голову, как будто рассматривая рант своего ботинка (он даже ковырнул ногтем этот рант) .

— Хотелось бы мне все-таки знать!.. — начала я, но Алексей Михайлович, перебив меня, ответил на мой еще не заданный вопрос:

— Я думаю, он приходил к вам заряжать какие-то свои аккумуляторы, а не для сногсшибательных сообщений… — Хотя сногсшибательные сообщения могли быть, потому что события имели место?. .

— События, безусловно, имели место .

Алексей Михайлович опять потрогал этот дурацкий рант .

— Виктор пришел от Звонковых, — сказала наконец я, чтоб он не накручивал там бог весть чего, считая, что события случились в доме Антоновых… — От Звонковых?

— Хотела бы я все-таки знать, какие пласты там обнажились? Что такого продемонстрировала Милочка, от чего он кинулся прочь?

— Хотя, если вы говорите о пластах, пластов он и дома мог наблюдать достаточно… Алексей Михайлович сказал это невесело, и глаза у него стали еще грустнее. То есть он их не поднимал, но я все равно знала: выражение этих глаз такое, будто он, Алексей Михайлович, лично виноват во всех недоделках мира. Лично ответствен за то, что случаются еще подлости и пакости, побеждающие хоть на короткий момент. В подобных случаях он держался так, точно от имени своего поколения когда-то давно давал слово оборудовать для счастья окружающую жизнь гораздо более основательно, чем она оказалась оборудованной .

— Они помирятся, Нина и Виктор? — спросил Алексей Михайлович .

— Помирятся… Алексей Михайлович стукнул друг о друга костяшками кулаков, и во взгляде у него мелькнуло что-то острое, будто он отметил какую-то неизбежность. Поставил какую-то точку. Я знаю, что за точка это была. Он подумал о Ленчике Шагалове. Но следующая его фраза, надо думать, относилась не к Ленчику — к Виктору .

— Сколько раз еще этот мальчик будет выбирать легкие тропинки, боже мой! Его мать тоже когда-то хотела прожить необыкновенно чисто и стать сильной. Она ведь даже на фронт чуть не отправилась .

— А потом?

— Потом я пропал без вести .

— И появился Антонов?

— И появился Антонов… Алексей Михайлович потер лоб, и было непонятно: пытается он что-нибудь вспомнить с большей ясностью или, наоборот, отогнать от себя воспоминания. Как будто нехотя, глухо, далеко отойдя от меня, он добавил:

— У нее был того рода хрупкий романтизм, который, как показывает история, часто выветривается с годами .

— Если еще рядом Антоновы-старшие… — Да, Антонов умеет учить жить. За сына, я думаю, он будет держаться погорячей, чем за Юлию Александровну… Хотя и там было достаточно жара .

Мне было больно смотреть на это большое, светлое, обычно очень спокойное лицо .

Хотя я понимала: все написанное на нем относится к молодости Юлии Александровны, к молодости Алексея Михайловича, к прошлому вообще. А зачем же топтать ногами прошлое, даже неисполнившееся?. .

Но было другое, исполнившееся, касавшееся только нас двоих. И мы не могли уйти от него, как бы ни оглядывались на ошибки, разочарования и полагающееся в нашем возрасте благоразумие. Однако мы все еще говорили о Викторе… …Наверное, в эту ночь с ее тревожным мерцанием зарниц многим не удавалось сразу заснуть. Что касается меня, — повертевшись на тахте, я встала и вышла на улицу. Мне хотелось просто так пройтись по тишине, по безлюдью, обдумать, что же собственно произошло… Можно было, конечно, идти по нашему поселку в любом направлении, только ноги сами понесли меня к соседнему кварталу, где должно было светиться по крайней мере хотя бы одно из окон в квартире главного инженера. Одно окно действительно светилось .

Окно Виктора .

Не знаю, чем на этот раз был озабочен Виктор или какие там, в семье у них, велись разговоры. Я же была озабочена вот чем: добежал ли он все-таки до Нины? Не ошиблась ли я, когда посчитала, что визит ко мне состоялся так, по пути?

Это было очень важно. Возможно, не только потому, что я просто для них самих, для Нины и Виктора, хотела, чтоб они помирились. Это было важно как утверждение справедливости, которая имела самое прямое отношение уже ко мне лично и что-то мне лично обещала… Справа и слева (по какой бы из ночных улиц я ни двинулась) меня сопровождала стена сирени, и белые кисти ее блестели в свете луны. Сирень рождала почему-то представление о первом, но обильном и плотном снеге, и сравнение ее с лыжницей вот именно нисколько не казалось странным. Я вспомнила, как мы сажали эту сирень по всему новому поселку. Сотни, тысячи кустов. И как возмущалась Нина Рыжова, когда кто-то из ребят сказал, что это вовсе не наша забота… А потом я перестала думать о Нине, о Семиносе, о Викторе и вообще о ком-нибудь из ребят. Я думала о себе и Алексее Михайловиче. Иногда я пыталась усмехнуться этим мыслям или почувствовать от них какую-то неловкость, но у меня ничего не получалось… Мне было хорошо, как бывает хорошо человеку на лугу в ясный теплый день, когда он может упасть в траву и довериться земле, небу, облакам… Или, может быть, мне было просто-напросто хорошо, как бывает хорошо женщине, наконец добравшейся до своего берега?

Ах, всем нам нужен такой берег, как бы мы ни надували паруса и какие бы гордые лозунги ни выбрасывали… Ведь даже океан переплывают с надеждой вернуться… Так думала я и все шла, шла по поселку… А ночь подвигала ко мне вплотную не только сирень с ее запахами и бликами, но и резкое свечение звезд, и крик гусей, и округлость вселенной… А вселенную огибали песни, и одна из них была о комиссарах в старых, побуревших от пыли шлемах .

Глава четырнадцатая, в которой автор рассказывает о событиях, случившихся раньше, чем те, которые описаны в предыдущей .

Виктор не видел безразлично-ясного лица, с которым Милочка Звонкова сидела на т о м уроке математики. И все-таки ему не хотелось идти к ней домой решать задачи, как договорились. Он просто-напросто готов был улизнуть от этих задач, от необходимости принимать тот легкий и веселый тон, какой установился между ним и девочкой .

Тон, который как бы предполагал: никакие неприятности не могут коснуться нас, и не может быть у нас не только неудач — огорчений. А если и случится, кто помешает пропустить их мимо, ну в крайнем случае по касательной, чтоб совсем-совсем не было больно… Главное… «Главное — переморгать, — перебивает Виктор воображаемый Милочкин монолог и угрюмо смотрит в воображаемое Милочкино лицо. — Но только, прости, есть вещи, которые нельзя переморгать…»

«Фамилии ведь не были названы», — продолжает будто бы Милочка .

Однако, Витенька, не сам ли ты споришь с собою, бредя позже всех своих товарищей по пустынной Школьной улице, на которой тебе ни с кем не хочется встречаться?. .

Но чьи-то торопливые шаги раздаются по пустынной Школьной улице, и перед Виктором предстает настоящая, не воображаемая Милочка .

— Ты к нам? А я думала: куда ты делся? Мама ждет обедать. Она просила — ты непременно позанимайся со мною .

Милочка болтает так, отдав ему папку с тетрадями, подкалывая рассыпавшиеся волосы, сегодня уложенные по-новому, не так высоко и не так жестко. Из-под свободных и наивных прядей смотрят такие же наивные глаза, может быть, все-таки и вправду не заметившие, что он уже давно прошел тот угол, где обычно сворачивают к Звонковым .

Еще за минуту перед этим Виктор искренним образом не хотел встречаться с Милочкой. По крайней мере сегодня. Но вот Милочка идет рядом, перебирая слова своим ласково-стеклянным голосом, и… А может быть, это и есть то, что тебе нужно, Витенька, сегодня, потом и на многие годы вперед? Взмах мохнатых ресниц, медовая, томная ясность взгляда и речи вовсе не самые важные, не самые главные, но зато и не ковыряющие гвоздем, не саднящие занозой… А? Как считать?

Он не знает, как считать, и, так и не узнав, доходит до самого Милочкиного дома, а на пороге их встречает, как будто даже специально ждет, сама Людмила Ильинична .

Людмила Ильинична, в розовой непривычной кофточке с мелкими перламутровыми пуговичками, больше, чем когда-либо, походила на Милочку. Она как будто сама чуть смущалась этой безрукавной кофточки, и лицо ее то и дело теряло выражение привычной официальной уверенности .

Она переставляла приборы на столе сильными, властными руками, и руки эти, со слегка отогнутым большим пальцем, суховатые, белые, казалось, сами любуются своими четкими, верными движениями. И только цветов они коснулись напрасно. Приборы, может быть, 'и следовало переставлять, — цветы и так стояли хорошо. Голубые гиацинты в большой и низкой хрустальной вазе .

Но, возможно, Людмиле Ильиничне надо было не поправить цветы, а просто подчеркнуть: «Вот смотрите, ради сегодняшнего случая…» А какой был сегодня случай?

Ради чего разводилась эта парадная торжественность? «На именины вроде не похоже, — подумал Виктор. — Первый экзамен начнется не завтра…»

После обеда Милочка ушла в свою комнату переодеваться, а Людмила Ильинична принялась убирать. Каждый раз, возвращаясь из кухни, она чуть дольше, чем требовалось, задерживалась у стола. И в том, что она, очевидно, хотела начать и не начинала какой-то разговор, чувствовалась связь с взволнованностью и торжественностью всего сегодняшнего обеда. Несколько раз Виктор удивленно и спрашивающе взглядывал на Людмилу Ильиничну, сегодня такую непохожую на себя… Но вот она унесла последнюю тарелку, сняла скатерть и стала складывать ее точно по прежним торчащим крахмальным складочкам. Складки были хорошо видны, но Людмила Ильинична, оглаживая каждую ногтями, придавала им большую жесткость и определенность. Она была занята скатертью, конечно, куда сильнее, чем Виктором. Это мог бы видеть каждый. Это должен был увидеть и Виктор .

Определенность, аккуратность, какая-то даже выщелоченная чистота вещей всегда действовали на Людмилу Ильиничну успокаивающе. Безупречность окружающих предметов как бы подчеркивала, подтверждала ее собственную безупречность. Определенность ее желаний и действий .

Сложив наконец скатерть, Людмила Ильинична опустила ее на край стола и села рядом с Виктором.

Она придвинула к себе какую-то тетрадку и, положив на нее руку, как бы отгораживая ее на время от Виктора, сказала:

— Я бы не хотела, чтобы, кроме нас троих, кто-нибудь знал, что ты решаешь с Милочкой именно эти задачи. — Людмила Ильинична на минуту опустила глаза, поковыряв длинным ногтем узор на клеенке. Когда она снова посмотрела «а Виктора, на лице ее не было ничего, кроме сосредоточенного, замкнутого вопроса: можно ли положиться на его молчание?

Виктор, совершенно не понимая, зачем нужно его молчание, кивнул утвердительно .

— Я знаю, ты не дружишь сейчас с Рыжовой, но ни Гинзбургу, ни Семиносу… Виктор опять кивнул, удивляясь, зачем надо делать тайну из того, что Милочку он натаскивает к экзаменам, решая с ней какие-то задачи. И что это за особые задачи могут быть? И почему Семинос о них не должен знать?. .

— Так я надеюсь на тебя, — сказала между тем Людмила Ильинична, распахивая перед ним тетрадь .

Оказывается, задачи были зачем-то переписаны в эту тетрадь ее рукой. Виктор поморщился. Почерк у Людмилы Ильиничны четкий, крупный, и все-таки приятнее читать условие задачи, когда оно напечатано в учебнике. Виктор так и думал, что после всех предупреждений Людмила Ильинична встанет и принесет из своей комнаты какой-то особый учебник, который только ей одной удалось достать .

— Не надо было переписывать,.. — сказал он мимоходом. — Не надо было… Он не договорил, продолжая перебегать от одной задачи к другой .

— Нет, так, я считаю, лучше. — Людмила Ильинична прихлопнула рукой по столу, подчеркивая бесповоротность своих решений. — Я не хочу подвергать себя никаким неожиданностям. Да, кроме того, мне надо было вынести их из школы не на один же час .

Виктор поднял голову и увидел, как страх или, может быть, всего-навсего замешательство медленно растекается по красивому, уверенному лицу Людмилы Ильиничны. И оно перестает быть красивым и уверенным. Оно становится серым .

«Так, значит, он только сейчас понял, какие это задачи? Или он и сейчас не понял, какие это задачи? И как после всего вытащить у него из-под рук, из-под носа тетрадку и сделать вид, будто все это ему приснилось?»

Но тут же Людмила Ильинична приказала себе: «Тише. Не бейся, не мечись. Почему предполагать заранее в нем воспитание Нинки Рыжовой? Только потому, что сильнее кошки зверя нет, что ли? Ведь они поссорились, он дружит с Милочкой, он сын Сергея Ивановича, он сам не прочь был когда-то попользоваться шпаргалкой. Можно будет это напомнить .

Он…»

Людмила Ильинична торопливо подбирала и подбирала доводы, отгораживаясь ими, как редким штакетником, от Виктора. Но сквозь весь этот забор отлично проглядывала опасность, которую — какая досада! — она сама, сама же на себя накликала .

Людмила Ильинична дернула плечом, вспомнив тот вечер, когда она сидела над аккуратно разграфленным листом ватмана и составляла расписание экзаменов. Черт попутал! А каким легким представилось ей тогда заставить Виктора поступить так, как ей заблагорассудится. Зачем заставить? Он должен был клюнуть на удочку легко и радостно .

От него требовалось одно: сделать вид, будто ничего не происходит. Он помогает решать Милочке задачи — и все тут. А какие задачи — кому какое дело. К тому же он сам получал возможность решать эти же задачи… «Щенок! — Людмила Ильинична с неприязнью рассматривает широкие плечи Виктора, его лицо с неожиданно твердой складкой губ и выгоревшими удивленными бровями. — И как только его папаша разрешил Рыжовой так влезть в этого щенка!..»

Людмила Ильинична на минуту почувствовала такую тяжелую и сосредоточенную злобу в своем взгляде, что отвела глаза. Однако молчание затягивалось, и надо было как-то решить, идти ли дальше напролом или отступить… Людмиле Ильиничне до боли в сердце захотелось, чтобы из соседней комнаты вдруг выпорхнула Милочка, которая, кстати, безусловно все слышала, все поняла. Выпорхнула и, подхватив Виктора, просто увела бы его куда-нибудь от этого стола, от этой тетради .

А вдруг он возьмет злополучную тетрадку, встанет, выйдет из комнаты и где-нибудь предъявит ее как вещественное доказательство, которое будет трудно оспаривать?

Людмила Ильинична торопливо потянула тетрадь к себе, спросила, не выпуская из рук:

— Так что ты собираешься делать?

Вопрос можно было понимать очень широко. Виктор ответил:

— Задач я решать не буду .

Людмилу Ильиничну больше интересовало другое, и Виктор понял ее немой вопрос .

— Я пойду к Анне Николаевне, — сказал он. — Прямо сейчас пойду .

…Милочка явилась только тогда, когда за Виктором захлопнулась дверь. Мать сидела у стола как будто совсем спокойно, обрывая голубые цветки гиацинтов. Нарядная безрукавная блузка с этим рюшем на ней казалась нелепой. Милочке стало жаль мать:

немолодая, усталая женщина, просчитавшаяся в чем-то очень важном… Людмила Ильинична встала из-за стола, непроизвольно сделала такое движение, будто одернула свой всегдашний строгий жакет. От этого розовая блузка выбилась из юбки, торчала как-то потерянно. Людмила Ильинична недовольно запрятала ее под корсаж, сказала теперь уже вслух:

— Щенок! Ничего, отец его за вихры ко мне притянет. К нему с добром, а он нос воротит, а он благодарности простой человеческой не понимает… Было видно, что Людмила Ильинична совершенно искренне перепутала категории добра и зла, что сегодня, сию минуту ее добро очень отличается от того, о котором она говорит на уроках. До неприличия отличается .

Милочке очень хотелось, чтоб все было не так резко .

Милочке очень не хотелось, чтоб Виктор ушел навсегда. Правда, в то, что он идет к Анне Николаевне, Милочка не верила… — Мама, а может быть, мне за ним… — Сядь! — Людмила Ильинична тяжело прихлопнула ладонью по столу. — Сядь!

Глупости наделала я одна. Я одна их буду расхлебывать .

— Хочет перед Рыжовой показать, что он… — Милочка прижала голову к прохладной, твердой руке Людмилы Ильиничны .

Голова была золотая-золотая, а глаза печальные. Пожалуй, таких печальных глаз у дочери Людмила Ильинична никогда не видела. И нижняя губка не была поджата трогательно и кокетливо, как часто бывала поджата. Губка дрожала мелко-мелко, и это казалось особенно невыносимым .

«Ничего, — сказала про себя Людмила Ильинична. — Ничего, пока я ее мать и пока я жива…»

…Виктор шел к дому Анны Николаевны. На краю неба прямо перед ним голубовато вспыхивали зарницы. В их бесшумности и отдаленности было что-то призрачное, таинственное. И Виктору казалось: он должен дойти именно до этих зарниц, а вовсе не до обычного пятиэтажного корпуса у них в поселке… Может быть, поэтому лицо его, рассерженное, ошеломленное, все больше и больше становилось просто упорным. Путь ведь предстоял не близкий .

А пока что, в самом начале пути, ботинки его четко били по бетонной дорожке, мысли же носились в голове стремительно и больно .

В мыслях этих было приблизительно вот что:

«Ну, что ты торопишься, что ты летишь так, будто столкнулся кто его знает с какой новостью? Будто случившееся с тобой сию минуту не из той же серии, что и четырехкомнатная квартира, льготные путевки к кострам и звездному небу и те самые шпаргалки, которые ты всего месяц назад так усердно выпрашивал у Нинки? Или ты хочешь сказать: там была хотя какая-то видимость благопристойности? А здесь слишком уж голо, слишком на ладони протягивали тебе некую возможность?

Именно это тебя так подбросило, Витенька? Значит, если бы… Нет, ты никогда не любил лицемерия, в этом тебе нельзя отказать. Ты просто не всегда вовремя понимал, что есть лицемерие… Ты не любил лицемерия, но очень хорошо уживался с инженером Антоновым, с главным инженером Антоновым, с орлом Антоновым? С тем самым, который умеет говорить о размахе наших строек, с тем, который радовался, когда тебя принимали в комсомол, и отделывал паркетом и кафелем только свою квартиру в большом новом доме .

Что же случилось сегодня?»

…А Людмила Ильинична между тем долго еще сидит за столом, «а котором она опять разложила то злополучное расписание экзаменов. Расписание давно готово, но Людмила Ильинична старательно делает вид, что занята именно им… Людмила Ильинична даже напевает какой-то веселенький, прямо бравурный мотивчик, какой-то пошлый, вязнущий в ушах — век бы она его не слышала! — мотивчик .

Однако мысли Людмилы Ильиничны очень далеки от расписания и далеко не бравурны. Людмила Ильинична думает о том, что отходит поезд прямого следования до той обетованной страны, где она во что бы то ни стало хочет прописать Милочку. Поезд отходит, а билет на него она только что проморгала. Кто знает, сколько трудностей ждало бы еще Милочку на пути в эту страну! Даже если бы Виктор решил за нее все задачи и в этот раз и во многие последующие. Но это мы с вами помним о трудностях. Людмила Ильинична помнить не в состоянии .

Досада кипит в ней, досада заставляет ее высоко вскидывать голову, досада придает ее лицу особенное, властное и неколебимое выражение .

Сейчас Людмила Ильинична уже не верит, что Виктор действительно бросился к Анне Николаевне. Ну, в крайнем случае сболтнет Рыжовой — это она допускает… Милка правильно определила: ему на руку вся эта история, чтоб продемонстрировать свою принципиальность. На Милкиных слезах помирится с Рыжовой .

Людмила Ильинична поводит головой вправо, влево, как будто воротник душит ее, мешает ей дышать. Но мешает ей дышать та мысль, что на Милочкиных слезах… Значит, все время он думал о Рыжовой, а Милочка была так, пока… Ее Милочка, ее золотой комочек, как у нее дрожала губка и какие были глаза… Ничего, она еще придумает что-то, чтоб подсадить Милочку хоть на подножку. Еще будут с завистью смотреть ей вслед оставшиеся на перроне… Пока Милка ее дочь и пока она ее мать… Глава пятнадцатая, в которой Коля Медведев размышляет по поводу принципов, а также рассказывает о том, как Ленчик Шагалов сказал наконец всю правду… Мне кажется, какое-то волнение охватило школу. Совсем не то радостное, легкое, которое приходит в нее перед экзаменами. Мы чувствовали — что-то случилось среди наших учителей, что-то, имеющее отношение к Людмиле Ильиничне, к Анне Николаевне и как-то связанное с Алексеем Михайловичем и с Антоновыми .

Я думаю, все переругались из-за того, как себя вести в истории с квартирой, которую должны были дать Селиным. Теперь она вроде бы точно предназначалась Сергею Ивановичу Антонову под домашний кабинет. Очень просто: получит новую в три комнаты, прорубит дверь еще в эту, четвертую, и будет сидеть — кум королю. Сидеть, высиживать планы, как лучше и до назначенного срока сдать в эксплуатацию большой завод .

Само собой, всем нам ясно, что значит пустить такую махину досрочно. Но хотя Антонов действительно сделал все, чтоб пустить завод досрочно, почему-то от этого уважение к нему не растет. Может быть, потому, что все у нас в поселке знают: когда подобные вещи обдумывал отец Леньки Шагалова, он жил, как все, в старом, облупленном вагончике с чугунной печкой посредине или в бараке.

Я сказал об этом маме, но она усмехнулась:

— Всех под одну дудку плясать не заставишь… Значит, у нынешнего другой характер… — Как ты не понимаешь? Бывает, надо характер поглубже в карман, а действовать только по принципам…

Я запнулся на минуту, и мама подтолкнула меня, оторвавшись от своего шитья:

— По каким принципам, Колюня? По каким?

Мне даже скулы сводило от громкости тех слов, какие я произносил. Но я все-таки их произнес .

— По принципам коммунистической морали. Или, ты думаешь, эти принципы бывают только в газетах? — спросил я, но мама уже опять запустила свою машинку и не слушала меня. А может быть, делала вид, что не слушает. Многие взрослые в подобных случаях делают такой вид, чего не скажешь ни об Анне Николаевне, ни об Алексее Михайловиче .

Мы с мамой посидели некоторое время молча, потом она все-таки отложила в сторону шитье иг сказала:

— Завтра, говорят, дверь прорубать станут. Я Михайловну видела, на ней лица нет .

Все. Значит, победили какие-то другие принципы, не те… Интересно, знает ли главный инженер Антонов, как думают о нем в поселке? И неужели ему наплевать, как? Неужели ему наплевать, что каждый раз он дает повод сравнивать себя с Ленькиным отцом и всегда такие сравнения бывают только в пользу прораба Шагалова? Это уж точно .

Тут я вдруг представил себе Антонова, как он выступал перед нами на первомайском митинге. Он говорил, а улыбка сама раздвигала ему рот, и с глазами своими он, может, и хотел что-нибудь поделать, да не тут-то было. Глаза у него чуть ли не подмигивали, точно как у мальчишки.

И всем было видно, как он рад тому, что так хорошо получается с заводом:

заканчивается досрочно монтаж, и скоро можно будет пустить вторую очередь. И тому, что день стоял ясный, теплый, и тому, что именно ему выпало говорить нам с трибуны правильные и торжественные слова .

Силуэт завода вырисовывался на ярком небе, как рисуют на плакатах. Цистерны отражали солнце. А наши малыши держали в руках ветки с искусственными, похожими на розовых бабочек, цветами и заглядывали Антонову в рот. И я тоже заглядывал Антонову в рот и нисколько не думал, что это просто психологический трюк такой: он говорит высокие слова о благе народа, а потом сходит с трибуны — и начинает совсем другое кино… Я размяк, потому что было празднично и только что мы все вместе, и старые и молодые, спели про снег, и ветер, и звезд ночной полет… Песня еще не совсем улетела с площади, где мы собирались, так мне представлялось по крайней мере .

И сквозь эту песню просто невозможно было воспринимать Антонова, каким он ходил по поселку в буден день, когда глаза его на одном задерживаются с настоящим человеческим выражением, а другого обегают взглядом, как куст при дороге… Я думал об Антонове целый день. Чем бы я ни начинал заниматься, он появлялся у меня перед глазами, крепкий, молодой… Стоял, опираясь на трибуну широко расставленными руками и весь наклонившись вперед, чтобы быть поближе к нам, к Алексею Михайловичу, к Селиным, ко мне, к малышам, которые толком ничего не понимали, размахивали своими ветками, и ладно .

Мне кажется, точно так же, как я, целый день думала об Антонове и моя мама. Только она не хотела обнародовать свои мысли по этому поводу. Мама все поглядывала в окно, отрываясь то от шитья, то от других своих дел. Поглядывала туда, где возвышался пятиэтажный, самый новый в нашем поселке дом, совсем готовый к сдаче и как бы ожидающий будущих жильцов .

Там, куда посматривала мама, ничего не происходило. Как обычно, люди шли на обед, а потом со смены. Как обычно, катили малышей в высоких нарядных колясках. Как обычно, девочки примостились играть в «классики» прямо посреди тротуара. Какой-то здоровенный парень, подпрыгивая на одной ноге, быстренько загнал их розовую звенящую черепицу в «рай» и пошел дальше, раскачивая плечами… Со спины мне показалось, это был Костя Селин… Я долго глядел вслед парню, думая: где же Алексей Михайлович, где же его обещания? Еще я думал о том, как почувствует себя Виктор, если все-таки четвертая комната, будь она неладна, достанется его отцу. И в конце концов я не выдержал, задал маме вопрос .

— Как ты считаешь, — спросил я, — неужели никто и пару теплых слов ему не скажет? Все так и сделают вид, что ничего не происходит, — и отдадут?

— А он и спрашиваться не станет. Своя рука — владыка. Зачем ему спрашиваться? — ответила мама и наклонилась над моей тарелкой, проверяя, не пригорели ли котлеты .

— Ничего, — сказал я. — Ты же видела, я ем — за ушами трещит. Ты лучше объясни, почему ему ни капельки не стыдно?. .

Из многолетнего опыта я бы уже должен был сделать вывод, что с такими вопросами обращаться к маме бесполезно. И на этот раз она долго молчала, потом нетерпеливо вздохнула .

— Чем молоть воду в ступе, занялся бы задачами… — Хорошо, Только у Ленчика. К нему и Нина придет .

На самом деле мне ничего не было известно о планах Нинки. Но ее имя для мамы служило гарантией того, что мы действительно займемся задачами, а не станем лясы точить .

Мать отлично знала: Ленчика я еще могу сбить с пути истинного, Рыжову — никогда. Это уже точно .

И я действительно сбил Ленчика с пути истинного. Как-то получилось, что мы с ним вдруг отказались от всяческих попыток решать задачи и пошли по поселку, куда глаза глядят. Наверное, в конце концов мы оказались бы у обрыва и просидели бы там до звезд .

Но вот, когда ноги наши, завернув за угол, уже понесли нас к реке, мы встретили Виктора. Может быть, случись это в любом другом месте, никакого разговора и не состоялось бы .

Но дело в том, что мы встретили Виктора совсем недалеко от того дома, в котором предполагал занять четыре комнаты инженер Антонов. Мы-то уж точно понимали, Виктор ходил туда не любоваться своими будущими апартаментами, а терзался .

Конечно, было хорошо, что Виктор терзался. И в то же время становилось жалко смотреть, как идет он и гонит, словно маленький, перед собой пустую консервную банку .

Банка залетает в кусты сирени. Виктор старательно выковыривает ее оттуда, и вид у него такой, будто, кроме ржавой банки, ничего и никого у него в жизни не осталось. Голова опущена, и движется он почему-то боком. Впрочем, возможно, так удобнее гнать эту паршивую жестянку, бренчащую на целый квартал .

Ленчик поморщился не то от этого бренчания, не то от общего безутешного вида Виктора и тут же перешел через дорогу .

— Послушай, — сказал он так скоропалительно, что я только успел рот раскрыть от неожиданности. — Послушай! Плюнь и не переживай. Все мы прекрасно понимаем, что она тебе не нужна, что ты тут вообще ни при чем., .

Имелась в виду, конечно, не жестянка, а квартира .

Почему мы с Ленчиком все время считали, что настроение Виктора имеет прямое отношение к квартире? Ведь существовали еще Нина, Милка и всякие другие переживания, может быть, не менее важные .

— Прости меня, — сказал Виктор и так поддал свою банку, что она кометой сверкнула в воздухе и ударилась о стенку на противоположной стороне улицы. — Прости меня, но я не хочу разыгрывать из себя невинного мотылька. Мол, залетел на огонек, обжег крылышки, а теперь могу и вернуться… Нет, тут имелась в виду, конечно, не банка и не квартира .

— Ты о Нинке? — спросил я довольно глупо. — Ты со Звонковой поссорился?

В моем вопросе прозвучала радость. Хотя я отлично понимал: из-за одного того, что Виктор поссорился со Звонковой, Нинка вовсе не разбежится налаживать с ним прежние отношения .

Виктор посмотрел на меня удивленно. Очевидно, предполагалось: мы в курсе какихто важных событий. А мы были совсем не в курсе. Но, возможно, нам и не следовало входить в курс, вникать во всякие там подробности, говорить все, что мы думали о Милочке Звонковой…

Возможно, нам следовало сделать как раз то, что сделал Шагалов… Он спросил:

— Помнишь, Антонов, ту контрольную по геометрии, из-за которой вы с Рыжовой поссорились?

Он спрашивал сурово, и Ант, прежде чем кивнуть, посмотрел на него, как мне показалось, с испугом .

— И помнишь, как ты носился: будто Нинка не дала тебе шпаргалку из-за того, что она одна, получилось бы, не сдала контрольной?

Виктор опять кивнул .

— Ты думал: Нинка не решила своего варианта. Пусть из-за того, что возилась с твоим. Тебя это не касалось, не пекло .

Виктор смотрел на Ленчика во все глаза. Понимал: тут дело одной нотацией не обойдется. Уж слишком торжественным и многообещающим был Ленькин тон .

— Так вот, Нинка тогда, если хочешь знать, решила оба варианта. Она из-за принципа не дала тебе шпаргалку. Понимаешь, из-за принципа, лопух. А ты на принципы ее плевать хотел, вместе с Милочкой… Ты на Милочкины реснички смотрел — не на принципы… Виктор молчал .

— А свою контрольную она не сдала, чтоб ты не один глазами моргал своими слепыми… Она тебя пожалела, а ты ее вместе с Милкой своей под откос каблуками… Виктор молчал. Впрочем, я тоже молчал. Только Ленчик говорил и говорил. А когда замолкал, глядя на Виктора и сжимая кулаки, мы все равно как будто слышали, как внутри у него что-то дрожит и рвется. А когда порвется окончательно, Ленчик может ринуться на Виктора с этими самыми своими сжатыми кулаками и замолотить ими куда попало. Потому что лопается же всякое терпение… Но лопнуть Ленькино терпение все-таки не успело. Потому что вдруг, круто повернувшись и махнув рукой, Виктор побежал от нас вдоль длинной улицы так, что мы долго еще могли его видеть .

…Он бежал не легким спортивным своим бегом, а заплетаясь. Казалось, он может очень просто налететь на дерево или забор, и рубашка жалко провисала у него между лопатками… Мы стояли, молчали .

Потом я сказал:

— Надо к Рыжовой .

Но Ленчик посмотрел в сторону .

— За ручку привести, чтоб она ему сопли вытерла? Ну, на это меня уже нет. Сам беги .

Я не побежал .

Я шел рядом с Ленчиком и, как месяц назад, когда мы возвращались стой контрольной, рассматривал Ленькино лицо. И как тогда, длинная ямочка на его щеке показалась мне больше похожей на морщинку. Она жестко резала щеку и делала Леньку взрослым .

Глава шестнадцатая, в которой еще раз говорят о будущем и вспоминают прошлое .

Ей вдруг захотелось сесть на широкую валкую скамью. Скамья была, как в районном клубе лет пятнадцать назад или в заводском — лет десять… Вахтер долго звонил кому-то насчет пропуска, и бурая, прореженная временем бровь стояла у него почти вертикально .

Вахтер, очевидно, старался и не мог понять, зачем ей завод, зачем ей пропуск, зачем ей начальник смены второго цеха. Аппарат в проходной тоже был старый. Она упорно смотрела на этот аппарат, пока ей выписывали пропуск, будто так же, как вахтер, не понимала, будто забыла, зачем пришла. Стояла, окунувшись в свое прошлое, в котором достаточно встречалось и таких скамей в районных клубах и таких проходных с узким окошком, с мягкими царапинами и впадинами на подоконнике этого окошка, которые нельзя было замазать даже толстым слоем краски. В каждой царапине, в каждой вмятине в глубине темнело пятно: солярка, тавот, а вернее всего, просто копоть… Как чисто, хотя и со щелоком мой, все равно эти пятна остаются… И вахтеры в ее прошлом были точно такие, и телефонные аппараты… Когда она вышла из проходной во двор завода, ей показалось там необычно, неестественно солнечно. Может быть, потому, что в проходной было сыро. Одна стена даже пошла пятнами, и штукатурка внизу осыпалась, лежала неубранной кучкой. Она подумала, глядя на эту кучку уже отделившихся друг от друга песка и извести: всем кажется, что проходную будут ломать не через месяц или два, а завтра .

А может быть, солнце представлялось таким обильным, потому что било прямо в окна нового корпуса? Несколько парней чуть старше Виктора попались Юлии Александровне навстречу. Что-то неуловимо отличало этих парней от тех, с которыми она училась в техникуме, проходила практику на заводе. Нет, не беретики, не комбинезоны… Если рассмотреть, можно было бы увидеть иную манеру держаться, и разговор у них шел иной, как раз в это время никакого отношения к заводу не имеющий .

Они надвигались одной шеренгой, разгоряченные и объединенные спором, крайним было интересно услышать, о чем говорят в середине, и увидеть лица товарищей, поэтому они заскакивали вперед, и все вместе, конечно же, не обращали внимания на Юлию Александровну, не замечали ее. А она чуть не улыбнулась им, как улыбалась когда-то своим ровесникам .

На мгновение она даже почувствовала себя той девчонкой, которая никогда не выходила, а всегда выбегала во двор из проходной, и руки у «ее на это же мгновение стали будто раскинутые и молодые: она плечами ощутила их невозвратную легкость .

И все-таки она, очевидно, улыбнулась, потому что парни безразлично скользнули по ней взглядом, а потом у двух-трех взгляд стал не то чтобы удивленным, а пристальным, прикидывающим .

Прикидывать, правда, они могли и то, чего ради она оказалась здесь, на старом заводе, если никто никогда ее не видел и на том строительстве, где работал ее муж. Юлия Александровна сделала головой такое движение, будто отбрасывает не только эту неприятную мысль, но и вообще всякие неприятные, некстати появившиеся мысли. Однако короткие волосы не ударили ее по щекам, не метнулись назад, прежде чем улечься спокойно .

Волосы были смирны, забраны в прическу, и Юлия Александровна ускорила шаг, подумав, что все будет совсем не так легко, как представлялось утром… Утром все рисовалось приблизительно так: она войдет, набросив на лицо легкую, снисходительную улыбку: «Решила навестить. Не странно ли — жить рядом и ни разу не поговорить толком. За все полтора года» .

«Лучше позже, чем никогда, — скажет он и пойдет ей навстречу. — Лучше позже, чем никогда, Юленька» .

Конечно, он может сказать не те слова, которые приготовила ему Юлия Александровна. «Нет, не странно, — может сказать он. — Отнюдь не странно. А вот странно, что со своей просьбой ты примчалась ко мне. У тебя ведь просьба, Юленька?»

Юлия Александровна, как будто уже услышав этот вопрос, на секунду прикрывает веки: «Просьба» .

…Но реальный, настоящий Алексей Михайлович, подняв голову от пустого дощатого стола, точно и быстро спрашивает совсем по-другому:

— Что-нибудь случилось с Виктором?

Нет, Юленькой он ее не собирается называть. И подниматься, спешить навстречу ей он тоже «е собирается. И Юлия Александровна садится на краешек стула, неловко поджав ноги, как садятся обычно люди, забежавшие в дом на минутку и не очень уверенные, что им в этом доме рады .

Она отлично видит, как выглядит это со стороны. Ей самой противно, но исправить она уже ничего не может. Может только с тоской и злостью чувствовать внезапную тяжесть своего тела и этот свирепый узкий туфель, который, как живой, вгрызается ей в ногу и только добавляет неловкости, потому что, господи, должна же была она все-таки думать, когда выбрала именно эти туфли сегодня утром .

— Так что же с Виктором ? — переспрашивает Алексей Михайлович .

— Не знаю. Вчера вечером с ним что-то произошло. Вернее, дней пять назад. Он не спал всю ночь, а вчера… — Дней пять, — повторяет Алексей Михайлович, и по глазам она видит: он отсчитывает дни, возвращаясь назад. Крупные, твердые его руки очень спокойно лежат на столе, касаясь друг друга пальцами. А стол дощатый, какой-то странный в своей обнаженной опрятности. Будто он не на заводе стоит, в конторке начальника смены. Будто на нем сейчас тесто месить станут .

Юлия Александровна тоже кладет локти на стол, и вдруг прошлое не обступает ее, а обрушивается, как водопад или по крайней мере как сконцентрированный кусок ливня из водосточной трубы. Обрушивается, отбирая дыхание, голос .

«…Ты, конек вороной, передай, дорогой, что я честно погиб за рабочих…» Тогда была река, и они пели, сидя над рекой, спустив ноги с обрыва. Вернее, не пели — распевали во весь голос и без всякой задумчивости. Хотя река была задумчивая, и поля вокруг были задумчивые, и полоска леса… Но об этом Юлия Александровна догадалась позже. А тогда они пели совсем не задумчиво. Они были уверены: если случится, они сумеют погибнуть за рабочее дело. Но потом они еще воскреснут, и вся доля счастья, какая им положена, все равно мимо не пройдет, они ее получат сполна .

«Ты, конек вороной, передай, дорогой…» Она слишком рано поверила, что он погиб за рабочих… Ему подходило погибнуть за рабочих, за правое дело. Так же, как Антонову подходило вернуться живым. Живым победителем. А что подходит ее сыну?

Ведь она явилась сюда ради сына, и никогда даже в голову ей не могло прийти, что эти двадцать лет так охотно отступят, открывая ей те времена, когда она гуляла в тощем городском саду с пареньком в спортивных резиновых тапочках и куцем диагоналевом пиджачке .

Холодная вода хлюпала у них под ногами. На апрельском ветру не спеша просыхали голубоватые от сырости бетонные статуи .

Они стояли в два ряда друг против друга, эти статуи: колхозница с курицей в руках;

летчик в шлеме; девушка, укладывающая стропы парашюта, а тот выдулся пузырем;

дискобол; еще одна девушка — с ракеткой; футболист. Что-то наивное было в том, что не догадались растерять их по аллеям, собрали всех вместе. Говорили, что одна из бетонных девушек похожа на нее, Юльку, та, с парашютом .

Шло время, когда считалось, что девушка прежде всего должна быть хорошим парнем. Юлька и была хорошим парнем. Это в ней ценили особенно: из-за ее красоты .

Словно ей предлагали скидку, поблажку, а она отказалась и теперь — только наступит час — будет прыгать с парашютом, или скакать на коне, или… Она сама о себе тогда тоже думала так .

Все получилось иначе. И вот она сидит, беспомощно выложив руки на колени, и голос у нее тусклый, какой бывает, когда заранее знаешь, что просьба твоя обречена на неудачу .

— Я думаю, что-то случилось в школе. Пять дней назад он пришел очень поздно, но, очевидно, прямо из школы, с книгами. И до утра у него горел свет, я слышала: он не ложился… Я подумала: может быть… Я хотела бы… — Голос у Юлии Александровны ломкий, хрусткий, сейчас оборвется .



Pages:   || 2 | 3 |



Похожие работы:

«Андрей Платонов ЛОБСКАЯ ГОРА По берегу Онежского озера шел в старину батрак из Карелии. Вековая серая при­ рода была покрыта по своему лицу камнями, мертвыми корнями, сором прохожих ред­ ких людей и прочей нечистотой, будто земля была здесь слепая и никогда не видела сама себя, чтобы устрои...»

«Труды БГУ 2013, том 8, часть 2  УДК 581.131 ВЛИЯНИЕ ОБРАБОТКИ НАНОПРЕПАРАТАМИ МИКРОЭЛЕМЕНТОВ НА СОДЕРЖАНИЕ ХЛОРОФИЛЛА, АКТИВНОСТЬ АНТИОКСИДАНТНЫХ ФЕРМЕНТОВ ХЛОРОПЛАСТОВ И УРОЖАЙНОСТЬ ОЗИМОЙ ПШЕНИЦЫ О.Г. Соколовская-Сергиенко Институт физиологии растений и генетики НАН Украины, Киев, Украина e-mail:monitor@ifrgt.kiev.ua Вв...»

«ПРОГРАММА УЧЕБНОЙ И ПРОИЗВОДСТВЕННОЙ ПРАКТИК профессия 35.01.11. Мастер сельскохозяйственного производства (базовая подготовка) 2018г Программа учебной и производственной практик разработана в соответствии с требованиями Федерального государственного образовательного стандарта (далее – ФГОС) среднего профессионального образования (да...»

«Выпуск Обзор #2 рынка калия в I полугодии Проект IPNI "Уралкалий" по повышению повышает урожайность урожайности черного перца зерновых в Индии во Вьетнаме Сентябрь 2015 №2 2015, (10) Вступительное слово директора по продажам и маркетингу Дорогие друзья, В первом полугодии 2...»

«УСИЛЕНИЕ ФЕОДАЛЬНО-КРЕПОСТНИЧЕСКОГО ГНЕТА В БЕЛАРУСИ И УКРАИНЕ. АГРАРНАЯ РЕФОРМА 1557 Г. В. Н. Кадира, г. Минск Развитие фольварочного хозяйства к середине XVI в. привело к усилению эксплуатации крестьян и захвату их земель феодалами. Неуклонно росло количество обедневших,...»

«Министерство сельского хозяйства Российской Федерации Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования Саратовский государственный аграрный университет имени Н.И.Вавилова Технология переработки продукции овцеводства Методические указания по выпол...»

«Блесна на навагу своими руками 3. Обозначьте знаком Х и надпишите названия мест трех известных вам сражений войск Александра и Дария III ( битва на реке Граник, битва при Иссе (Исса), битва при Гавгамелах (Гавгамелы). Приступ ярости не проходил. погружении поплавка или при движении его в сторон...»

«Юрий Николаевич Тынянов Пушкин. Кюхля Пушкин. Кюхля: АСТ, АСТ Москва, Транзиткнига; Спб.; Москва; 2005 ISBN 5-17-024161-5, 5-9713-0086-5, 5-9578-0935-7 Аннотация "Пушкин" и "Кюхля". Жемчужины творчества Юри...»

«Ізденістер, нтижелер – Исследования, результаты. № 2 (78) 2018 ISSN 2304-334-02   жо. Сондытан оларды топыра астында сатылап, ртрлі абаттарда орналастыран тиімді. Кілт сздер: ауылшаруашылы топыратары, минералды тыайтыштар, тамырлар ж...»

«Донный транспортер Установленные на донном транспортере цепи и скребки фирмы Rbig, выполненные из высокопрочного материала, сокращают возможность его износа до минимума и позволят служить ему долгие годы. Шнек Установленный перед вы...»

«МИНИСТЕРСТВО СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА РОСИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования "КУБАНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АГРАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" Факультет Плодооовощеводства и виноградарства (Наименование факультета) Программа учебной практики Окулировка На...»

«1 из 21 22-01-1994г (http://www.proza.ru/2013/01/27/113) *** * Мы хотим продолжить тему аномальных явлений и наиболее спорные вопросы для людей в настоящее время. Заранее благодарю вас за сотрудничеств...»

«УДК 632.9:633.1 СРАВНИТЕЛЬНАЯ ЭФФЕКТИВНОСТЬ ХИМИЧЕСКИХ СРЕДСТВ ЗАЩИТЫ ПРОТИВ САРАНЧОВЫХ ВРЕДИТЕЛЕЙ В УСЛОВИЯХ СЕВЕРНОГО КАЗАХСТАНА Шилова Н.И. – магистр агрохимии и агропочвоведения, ст. преп...»

«ВЧЕРА В тумане алом закатной выси Сгорает тихо и тайно осень. И звезд морозных стеклянный бисер Тревоги прячет свои меж сосен . Не согревает мечтой напрасной Свеченье неба, сиянье мира, Тепло уходит. Куда? Не я...»

«Инженерный вестник Дона, №3 (2016) ivdon.ru/ru/magazine/archive/n3y2015/3718 Современные направления исследований в области непрерывного срезания деревьев и кустов Н.С. Ковалёк1, М.В. Ивашнев2 Петрозаводский государственный университет ОАО ТГК-1 филиал Каре...»

«Scientific Cooperation Center Interactive plus Пенкина Ольга Леонидовна ветеринарный врач Кондратова Кристина Андреевна студентка Иванюшина Алла Михайловна канд. биол. наук, старший преподаватель ФГБОУ ВО "Омский государственный аграрный университет им. П.А. Столыпина" г. Омск, Омская область ОПРЕДЕЛЕНИЕ ВИДОВОГО СОСТАВА И...»

«ГАРМОНИЯ (Размышления на заданную тему) И. Кондраков Гармония всегда рождается из противоположностей, ведь гармония — это единение многосмешанных [сущностей] и согласие разногласных. Никомах Герасский Гармония – одно из важнейших по...»

«МИНИСТЕРСТВО СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА И ПРОДОВОЛЬСТВИЯ РЕСПУБЛИКИ БЕЛАРУСЬ УЧРЕЖДЕНИЕ ОБРАЗОВАНИЯ "ГРОДНЕНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АГРАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" СОВРЕМЕННЫЕ ТЕХНОЛОГИИ СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННОГО ПРОИЗВОДСТВА СБОРНИК НАУЧНЫХ СТАТЕЙ ПО МАТЕРИАЛАМ ХVIII МЕЖДУНАРОДНОЙ НАУЧНО-ПРАКТИЧЕСКОЙ КОНФЕРЕНЦИ...»

«Утверждена Минсельхозпродом РФ ИНСТРУКЦИЯ О МЕРОПРИЯТИЯХ ПО ПРЕДУПРЕЖДЕНИЮ И ЛИКВИДАЦИИ ЗАБОЛЕВАНИЙ ЖИВОТНЫХ ГЕЛЬМИНТОЗАМИ Инструкция переработана с учетом научных достижений и внедрения в практику новых средств борьбы с гельминтозами животных. С утверждением настоящей Инст...»

«МИНИСТЕРСТВО СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА РФ Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования "КУБАНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АГРАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ И.Т. ТРУБИЛИНА"ФАКУЛЬТЕТ ПЛОДООВОЩЕВОДСТВА И ВИНОГРАДАРСТВА Рабочая програ...»

«Урсула Ле Гуин Левая рука тьмы (сборник) Серия "Хайнский цикл" Издательский текст http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=18525782 Левая рука тьмы: Азбука, Азбука-Аттикус; СПб.; 2016 ISBN 978-5-389-11383-1 Аннота...»

«Пролог В 1337 году в небе над Европой появилась огромная комета. Посланница Божья, растянув на полнеба огненный хвост, предвещала начало ужаса и неотвратимость конца света. Миллионы людей не вставали с колен, испрашивая прощения за вольные и неволь...»

«Чили + Аргентина 2014 Сантьяго-де-Чили – Пунта Аренас Торрес Дель Пайне – Огненная Земля – Мендоса – Буэнос-Айрес Приключения на Огненной земле и в Патагонии + винный тур для истинных ценителей и гурманов. Лю...»

«stihi_pro_osen_dlya_detej_2_klassa_russkih_poetov.zip Осеннее утро Обрываются речи влюбленных, Улетает последний скворец. Осень только взялась за работу, только вынула кисть и резец, положила кой-где позолоту, кое-гд...»

«Н.А. Рыбакова МИСТИЧЕСКАЯ СТАРОСТЬ КАК ДУХОВНОЕ ВОЗРАСТАНИЕ Целью настоящей статьи является поиск ответа на вопрос: что представляет собой феномен, который в христианстве носит название мистической (духовной) старости? В чем ег...»







 
2018 www.lit.i-docx.ru - «Бесплатная электронная библиотека - различные публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.