WWW.LIT.I-DOCX.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - различные публикации
 

Pages:     | 1 | 2 ||

«Мы давно друг дружку знаем, что уж воздух сотрясать! И про наше поколенье есть уже о ком писать. Колоритные фигуры за столом, как на подбор! Лешу представлять не надо: он как дядька Черномор, Что из ...»

-- [ Страница 3 ] --

Лицевой отдел по абсолютным размерам широкий и высокий, относительно – мезен. Нос высокий, очень широкий, по указателю большой. Орбиты, несмотря на большую ширину и высоту, относятся к мезоконхным формам. В горизонтальной плоскости лицо сильно профилировано на уровне орбит и слабо на уровне скул .

Переносье невысокое, среднеуплощенное и средневыступающее. По углам вертикальной профилировки лицо умеренно ортогнатно. Клыковая ямка неглубокая .

Нижний край грушевидного отверстия имеет предносовые ямки .

Череп имеет как европеоидные, так и монголоидные признаки. Среди последних можно отметить такие особенности, как низкий свод, высокое и широкое лицо с некоторой уплощенностью на нижнем уровне. Видимо, его носитель был метисного происхождения .

На черепе отмечаются следы механического воздействия. Разрушено основание черепа и часть (левая половина) затылочной кости. Здесь фиксируется сквозное отверстие овоидной формы (4см 1.5 см). Характер дефекта позволяет утверждать, эта травма послужила причиной летального исхода человека .

Таблица 2

–  –  –

Судя по краниометрическим характеристикам, два индивидуума, похороненные рядом на одном кладбище, являлись носителями разных антропологических типов:

долихокранного европеоидного и брахикранного с монголоидными признаками. В данном случае мы можем говорить о разных их генетических истоках. Когда и при каких условиях могла сложиться такая ситуация? Во многом разрешение этих вопросов зависит от определения времени функционирования некрополя, так как на разных этапах средневековой истории Среднего Поволжья характер этногенетических связей местного населения имел свои особенности .

Рассмотрение этих особенностей приводит нас к выводу, что резкая неоднородность антропологического состава средневолжского населения фиксируется на материалах, датируемых эпохой образования Волжской Булгарии и временем вхождения данного государства в состав Золотой Орды [3; 4]. Это связано как с политическими изменениями в жизни региона на данных отрезках времени, так и с их последствиями – внутренними и внешними миграциями. В дальнейшем наступала стабилизация и механический симбиоз различных этнокультурных групп, объединенных в рамках нового государственного образования. Постепенно происходило биологическое смешение, чему в немалой степени способствовало и широкое распространение ислама среди местного населения [5]. В данном случае, на наш взгляд, предпочтительной выглядит версия о начале функционирования мусульманского некрополя на территории Тетюшского II городища в раннезолотоордынский период. Этому не противоречат такие факты, как устоявшийся погребальный обряд и применение железных гвоздей для скрепления досок гроба. Хотя последнее считается распространенным явлением лишь в погребальной практике населения Волжской Булгарии домонгольского периода – использование железных гвоздей фиксируется и на более поздних этапах (личные наблюдения И.Р. Газимзянова при раскопках в Болгарах золотоордынских некрополей) .

Каковы же генетические истоки выделенных нами антропологических типов?

Вначале сопоставим их с палеоантропологическими материалами близлежащих раннебулгарского Больше-Тарханского могильника и раннемусульманского Тетюшского некрополя .

М.С. Акимова, анализируя серию черепов Больше-Тарханского могильника, отметила ее неоднородность. По ее мнению, в основе этой неоднородности лежат два компонента: суббрахикранный европеоидный с широким и средневысоким умеренно профилированным лицом и брахикранный низкоголовый с некоторыми монголоидными чертами (Акимова, 1964) .





Последний морфотип, судя по краниологическим материалам с территории Среднего Поволжья, был широко распространен среди населения Волжской Булгарии X-XV вв. [6]. Его формирование, скорее всего, проходило к востоку от Урала и было связано с этногенезом ранних болгар (протоболгар). Череп из погребения № 4 по своим морфологическим признакам (брахикранный с монголоидными чертами) наиболее близок к этому краниологическому типу. Возможно, его присутствие в материалах средневекового некрополя на территории Тетюшского II городища маркирует приток с востока новых групп населения в момент образования Золотой Орды или определяет антропологический статус местных жителей. Во всяком случае, только новые и более многочисленные краниологические сведения позволят определиться в данном вопросе .

Небольшая серия черепов раннемусульманского Тетюшского некрополя, обработанная С.Г. Ефимовой, выглядит также неоднородной. В данной серии имеются черепа грацильного типа с узким и умеренно профилированным лицом и черепа брахикранного типа с некоторыми монголоидными особенностями [6]. Если брахикранный тип, как отмечалось выше, мы можем в целом связывать с ранними болгарами, то мезо-долихокранный узколицый с неярко выраженными европеоидными особенностями мы можем связывать, прежде всего, с «местным»

финно-угорским населением. Однако комплекс признаков на черепе из погребения № 1, несмотря на его долихокранность, несколько отличается от «местного» морфотипа – он более массивен, имеет более высокий свод и более широкое и высокое лицо. В палеоантропологических материалах X-XV вв. с территории Среднего Поволжья черепа такого типа присутствуют, но они, как правило, немногочисленны. Только в серии черепов Старокуйбышевского I некрополя (золотоордынская часть) и в серии черепов городского некрополя «Бабий Бугор» они численно преобладают над остальными [5;

6]. Считается, что данные могильники оставлены пришлым населением, истоки которого находятся на Северном Кавказе, Приазовье и т.д. [8]. Вполне возможно, что носитель долихокранного европеоидного типа, погребенный на территории Тетюшского II городища, являлся представителем одной из групп населения, переселившихся в золотоордынский период на Среднюю Волгу с юго-запада Восточной Европы .

Таким образом, новые палеоантропологические материалы, несмотря на их малочисленность, достаточно ярко демонстрируют сложный и неоднородный антропологический состав средневекового населения Предволжья. Дальнейшее накопление фактических данных по погребальному обряду и физическому типу населения, использовавшего могильник на территории именьковского городища, позволит конкретизировать особенности расогенеза местного населения и более объективно решить вопросы о его этногенетических связях .

Литература

1. Акимова М.С. Материалы к антропологии ранних болгар // Генинг В.Ф., Халиков А.Х .

Ранние болгары на Волге. М., 1964 .

2. Алексеев В.П. Остеометрия. Методика антропологических исследований. М., 1966 .

3. Газимзянов И.Р. Антропология населения Волжской Булгарии золотоордынского периода и некоторые вопросы этногенеза татар Среднего Поволжья // Вестник антропологии. Вып. 1. М., 1996 .

4. Газимзянов И.Р. Золотая Орда и этногенетические процессы на Средней Волге // Народы России. Антропология. Ч. 2. М., 2000 .

5. Газимзянов И.Р. Население Среднего Поволжья в составе Золотой Орды по данным краниологии (реконструкция этногенетических процессов): автореф. дис. … канд .

истор. наук. М., 2001 .

6. Ефимова С.Г. Палеоантропология Поволжья и Приуралья. М., 1991 .

7. Мамонова Н.Н. Опыт применения таблиц В.В. Бунака при разработке остеометрических материалов // Проблемы эволюционной морфологии человека и его рас. М., 1986 .

8. Халикова Е.А. Мусульманские некрополи Волжской Булгарии X-XV вв. Казань, 1986 .

–  –  –

Статья посвящена характеристике исследованных в Сенгилеевском районе Ульяновской области на территории городища Новая Беденьга двух жилищ полуземляночной конструкции. Жилища подквадратной формы с опорными столбами по углам и печами-каменками, с деревянной обшивкой стенок котлованов датируются 9

– началом 10 в. Истоки оседло-скотоводческого населения городища Новая Беденьга и обитателей жилищ уходят в кочевой мир Хазарского каганата и угро-финнов Прикамья и Приуралья. Исследованные на городище Новая Беденьга жилища и археологические материалы памятника свидетельствуют о раннем оседании тюркских и угорских кочевников на постоянное проживание в Среднем Поволжье уже в 8-9 вв. н.э .

Ключевые слова: городище, жилище, оседло-скотоводческое население, тюркские и угорские кочевники .

В 2006 г. совместная археологическая экспедиция Ульяновского государственного педагогического университета и Самарского государственного университета проводила охранные археологические исследования городища Новая Слобода в Сенгилеевском районе. Памятник, расположенный в Правобережье Ульяновского Поволжья, в 10 км западнее от г. Сенгилея, в урочище Малина Поляна (рис. 1), Ю.А. Семыкиным статья подготовлена при поддержке гранта РГНФ N 12-11-73600 .

известен с конца XIX в. [6, с. 21]. Городище площадью 51000 кв. м имеет подковообразную форму, направленную дугой оборонительного вала и рва в северном направлении (рис. 2). В 1951 году Новослободское городище обследовалось П.Д. Степановым [15. л.л. 18.19, рис. 59]. В 1972 г. разведочные работы на городище были проведены Г.М. Буровым [1]. В 2004 г. с территории поселения, примыкавшего с восточной стороны к городищу Новая Слобода, Улановым был собран комплекс угорофинских украшений и предметов, датируемых 9 в. [18]. Археологическую разведку на городище в 2005 г. провел отряд экспедиции Самарского государственного университета [3]. В 2006 г. разведочные работы в окрестностях городища были проведены Ю.А. Семыкиным. В результате разведок в 2005 – 2006 гг. в окрестностях Новослободского городища были выявлены новые археологические памятники: I – V Новослободские селища, Новослободской оборонительный вал и Новослободской грунтовый могильник (рис. 1) .

С южной стороны под городищем протекает малая речка Чугурка (левый приток р .

Сенгилейки). Уже в 2005 г. было установлено, что культурный слой памятника подвергается разрушению в результате интенсивной браконьерской деятельности «черных археологов». В начале XXI в. самовольные раскопочные работы на территории городища, без получения Открытого листа, проводились сенгилеевским краеведом А. Гладилиным. Научный отчет о результатах этих раскопок А .

Гладилиным составлен не был. Неизвестным осталось также место хранения полученных в результате этих работ археологических материалов. От раскопочных работ А. Гладилина на территории городища сохранился хорошо различимый нерекультивированный котлован квадратной в плане формы, расположенный в северо-восточной части памятника, а также узкая траншея в восточной части оборонительной линии .

В 2005 г. на территории городища нами были отмечены значительные по площади грабительские шурфы и даже выкопанный землеройной техникой котлован, грунт из которого вместе с культурным слоем использовался для сооружения запруды на речке Чугурке. Поэтому в полевой сезон 2006 г. для проведения охранных исследований была организована совместная археологическая экспедиция УлГПУ и СамГУ. В результате работ этой экспедиции на территории городища было раскопано 292 м2 культурного слоя. В трех раскопах были изучены многочисленные сооружения, а также получены материалы эпохи раннего Средневековья (от VIII до начала XIII вв.) [13] .

Основные археологические материалы с территории городища датируются VIII-IX вв. и свидетедьствуют о присутствии здесь оседло-земледельческого населения, имеющего истоки как в местной, именьковской археологической культуре, так и в среде поволжско-финнского, угорского приуральского, а также раннеболгарского (салтовского) кочевого населения. Судя по археологическим материалам, жизнь на территории городища продолжалась и в домонгольский период Волжской Булгарии, но, вероятно, прервалась в результате монгольского нашествия в 1236 г. Данных о существовании на территории Новослободского городища населения в золотоордынский период обнаружено не было .

В 2006 г. в трех раскопах были исследованы многочисленные сооружения, которые по функциональному назначению подразделяются на хозяйственные ямы и жилища. Особый интерес среди исследованных сооружений представляют два полуземляночных жилища, остатки которых были выявлены на раскопе II. Целью настоящей статьи является введение в научный оборот результатов исследования этих жилищ (сооружений 7 и 7а) .

Раскоп II площадью 144 м2 был заложен в восточной части городища, где прослежен достаточно мощный, насыщенный находками и сооружениями культурный слой. Стратиграфия слоев в раскопе II была следующей (рис. 10, 10а) .

Верхний слой по всей площади раскопа представлен дерновым гумусом темного цвета толщиной 7-9 см с включениями мелких фрагментов лепной и круговой волжскобулгарской керамики .

Ниже, под дерном, по всей площади раскопа лежал рыхлый слой темно-серого цвета толщиной до 30 см. Этот слой имеет признаки старой пашни, о чем свидетельствует заметная ровная граница, местами отделяющая этот слой от нижележащего. В слое также встречались различные артефакты – лепная и круговая керамика, кости животных и изделия из металла .

Еще ниже залегал слой более плотного и непотревоженного темного гумуса с вкраплениями мелких камешков. Мощность этого слоя достигала 40 см. В нем был зафиксирован верхний уровень некоторых сооружений (ям различного назначения, котлованов жилищ – сооружений 7 и 7а). И самый нижний материковый слой на всей площади раскопа представлен пестроцветным желто-коричневым суглинком .

В раскопе II было выявлено и исследовано 30 сооружений, которые по функциональному назначению делятся на 6 групп: 1) котлованы жилищ (соор. 7 и 7а);

2) компактные скопления костей животных (cооружения 4 и 5); 3) столбовые ямы (cоор. 2, 3, 6, 8, 10, 12, 13, 14, 15, 17, 18, 25, 26, 27, 28, 29) .

Столбовые ямы – сооружения № 25, 26, 27, 28 – были исследованы по углам на дне котлована (сооружения 7). К хозяйственным ямам за пределами жилищ отнесено cооружение 19. Зерновые ямы выявлены в котловане сооружения 7 (соор. 20, 21, 22). К очажным ямам и костровым прокалам отнесены сооружения 1, 9, 11, 16, 23, 24 .

Из них сооружения 23 и 24 располагались в котловане жилища (сооружения 7) .

Cооружения 7 и 7а уверенно определены как жилища полуземляночного типа .

При этом сооружение 7а являлось более ранним по отношению к сооружению 7, так как котлован последнего прорезает под небольшим углом котлован сооружения 7а .

Пятно сооружения 7 было выявлено в северной части раскопа 2 (рис. 7) на глубине

– 55-72 см от 0. Предвестником появления сооружения 7 стало значительное скопление мелких камней, фрагментов керамики и костей животных над котлованом сооружения на уровне после снятия 2-го штыка и в 3-м штыке (рис. 6). Керамика из этих скоплений представлена фрагментами круговой общебулгарской посуды (рис. 13, 7, 8), фрагментами лепной горшковидной посуды с примесью шамота и мелкодробленых камешков (дресвы) в керамическом тесте (рис. 13, 2, 5, 6) .

Концентрация камней, фрагментов лепной и круговой керамики над сооружением 7, вероятно, являлась мусорным заполнением заброшенного после пожара котлована полуземляночного жилища 1 .

Жилище 1 (сооружение 7) в плане имело прямоугольную форму, размеры 340х 360 см и площадь 13,8 м2 (рис. 3). При этом длинными сторонами котлован полуземлянки был направлен в северо-западную сторону с азимутом в 3200. Стенки котлована жилища 1, выкопанного в материковой глине, были ровными и вертикальными. А глубина котлована в разных местах была различной. В юго-западном углу глубина составляла 39 см, в северо-западном углу – 54 см, в северо-восточном – 50 см и в юговосточном – 37 см. Дно котлована жилища 1 было ровным, хорошо утрамбованным .

На дне жилища (сооружения 7), в его северо-западной части хаотично лежали камни средних и крупных размеров (рис. 4, рис. 14). Общее количество камней и их масса позволяют предполагать, что они являются развалом печи-каменки (соор. 7) .

Интерессно, что в этом развале были обнаружены рыбные кости. Среди них кости крупных осетровых рыб, а также многочисленные мелкие кости речной рыбы .

Отметим в этой связи, что в коллекциях ульяновских археологических браконьеров с Новослободского городища имеются рыболовные железные крючки крупных и средних размеров. А расстояние от городища до р. Волги составляет не менее 10 км .

Среди камней печи-каменки был также встречен развал крупного кувшина, изготовленного на ручном круге с подправкой (рис. 14, рис. 15). Горло сосуда слегка расширено и снабжено сливом. Кувшин имел ручку, которая, однако, не сохранилась, но участок примыкания ручки к тулову сохранился. Верхняя и нижняя части тулова кувшина украшены рельефным орнаментом, состоящим из параллельных полосок с волнистыми линиями между ними. Поверхность тулова кувшина была покрыта частыми полосками вертикального лощения. А в нижней части сосуда – ближе к дну – располагалась зона с короткими полосками вертикального лощения. Цвет поверхности кувшина – коричневый, иногда – темно-коричневый. Примесь в тесте – песок .

Интересно отметить, что некоторые стыкующиеся фрагменты кувшина имеют разный цвет, который образовался, вероятно, в результате разной степени вторичного обжига отдельных фрагментов кувшина в условиях пожара. Кувшин к этому времени уже оказался в состоянии развала и его разрозненные фрагменты в разной степени испытали воздействие огня. С внутренней стороны кувшина отчетливо видны следы налепа горловины, что отражает отдельные операции его изготовления. В целом рассматриваемый кувшин по классификации Т.А. Хлебниковой может быть отнесен к I группе общеболгарской керамики начала X в. [19, с. 86-87]. Более того, этот кувшин может быть отнесен к начальному этапу формирования традиций ремесленного керамического производства волжских болгар. Рассматриваемый нами кувшин, как и два лепных горшковидных сосуда, обнаруженных на дне котлована сооружения 7 (рис. 16, 1, 2), относятся к заключительному этапу функционирования жилища 1, завершившемуся пожаром, как будет показано выше .

На дне котлована жилища (сооружения 7), в его западной половине, были выявлены и исследованы сооружения 20-24, а по углам котлована – сооружения 25-28 (рис. 5). Сооружения 20-24 входят в хозяйственный, а сооружения 25-28 – в конструктивный комплекс жилища 1 .

Сооружение 25 (столбовая ямка) выявлено в северо-восточном углу на расстоянии 35-40 см от стенок котлована сооружения 7 (рис. 4, рис. 5). Форма ямки в плане овальная и вытянутая, размером 35 на 29 см. В нижней части яма сужалась до размеров 20х22 см. В разрезе она имела перевернутую бутылковидную форму с широким «горлышком». Глубина ямки составила 43 см от верха. Заполнение ямы состояло из сажистого гумуса с обожженным суглинком и включениями угольков .

Назначение ямки в качестве столбовой не вызывает сомнений .

Столбовая ямка (сооружение 26) находилась в юго-восточном углу котлована сооружения 7. Уровень фиксации верха – 109 см от 0. Форма ямы в плане – вытянуто-овальная. Стенки – вертикальные, дно плоское, ровное. Глубина ямки от верхнего уровня –42 см. Заполнение сооружения состояло из сажистого гумуса с включениями угольков и фрагментов прокаленного суглинка. Функциональное назначение ямы не вызывает сомнений – столбовая, для крепления кровли .

Столбовая ямка (сооружение 27) находилась в юго-западном углу сооружения 7 на глубине –107 см от 0. Она была зафиксирована по хорошо заметному темному сажистому пятну со светлым ореолом по периметру пятна на темном сажистоуглистом фоне с красноватыми участками суглинистого прокала. Форма верхнего уровня ямы – овальная, вытянутая. Размеры верхнего уровня ямки – 30х20 см. Стенки ямы слегка сужаются к низу. Дно плоское, ровное. Глубина ямы составила 48 см. Её заполнение состояло из темного сажистого гумуса с включениями древесных угольков .

Столбовая ямка (сооружение 28) находилась в северо-западном углу сооружения 7 на глубине –107 см от 0. Она была выявлена под завалом из камней. Форма верхнего уровня ямы – овальная, вытянутая. Ее размер – 30х20 см. Стенки ямы вертикальные, а дно ровное. Глубина ямы – 48 см. Заполнение ямы состояло из сажистого гумуса с включениями обожженного суглинка .

Сооружения хозяйственного назначения (соор. 20-24) располагались в западной половине жилища .

Яма-сооружение 20 (рис. 4) имела в плане овальную форму размером 48 на 40 см и глубину 52 см. Ее стенки были вертикальными, а дно – плоским. Заполнение ямы состояло из обожженного суглинка и сажистого гумуса. Яма предположительно была хозяйственной, служившей для хранения зерна внутри жилища .

Яма (сооружение 21) овальной в плане формы размером 40х40 см и глубиной 56 см выявлена на дне жилища 1 в квадрате 26. Стенки ямки – вертикальные, а дно – плоское, ровное. Края ямки были значительно прокалены. Заполнение ямки состояло из обожженного суглинка, перемешанного с сажистым гумусом и древесными угольками. В заполнении также встречены три фрагмента лепной керамики с грубой шероховатой поверхностью, с примесью дресвы и шамота в тесте. Функциональное назначение сооружения (предположительно) – яма для хранения зерна .

Сооружение 22 – яма овальной, неправильной формы размером 50х60 см – выявлено на дне котлована жилища. При этом северная часть ямки имела прямой край. Пятно сооружения отчетливо проявилось темным углисто-сажистым цветом на коричневатом фоне материковой глины. Стенки ямы были вертикальными, а дно – ровным, плоским. Заполнение ямки состояло из сажистого суглинка с включениями угольков и гумуса. Ямка предположительно служила в хозяйственных целях, возможно, для хранения зерна. Темный, углисто-сажистый слой на верхнем уровне ямки, вероятно, след сгоревшего деревянного перекрытия ямы .

Сооружение 23 – кострище (прокал) овальной неправильной формы размером 40х60 см – было выявлено на дне котлована жилища (сооружения 7) на глубине –108 см от 0. В прокале наблюдался небольшой участок золистого скопления. Мощность прокала в материковом суглинке составляла 7 см .

В заполнении прокала артефактов не обнаружено. Функциональное назначение сооружения не вызывает сомнений. Это след кострового прокала открытого типа, который, вероятно, применялся в закрытом помещении жилища еще до того, как была построена печь-каменка .

Сооружение 24 – очажный прокал – находилось в непосредственной близости от западной стенки жилища на глубине –110 см от 0. Этот прокал, предположительно, и является нижней частью печки-каменки .

Форма сооружения 24 в плане – округлая, размеры 45х47 см. Оно отличалось более мощной прокаленностью – до 8 см – и функционировало, вероятно, продолжительное время. Это кострище имело преднамеренное углубление чашевидной формы глубиной до 8 см для выгребания золы и углей. В заполнении сооружения, состоявшего из обожженного суглинка, были обнаружены 8 фрагментов лепной и 1 фрагмент лепной с подправкой на ручном круге керамики, а также 1 кость животного .

Фрагмент стенки сосуда из заполнения кострища с остатками кострового нагара на внешней стенке имеет темный серый цвет и залощенную обработку поверхности .

Фрагмент имеет сходство в керамических материалах раннеболгарских памятников Среднего Поволжья и салтовской культуры. Остальные фрагменты из заполнения сооружения 24 не отличаются от основной массы лепной посуды памятника .

По краям, вдоль северо-западной стенки котлована жилища (соор. 7), прослежены остатки обугленной древесины мощностью в 3-4 см. Верхний уровень залегания горелого дерева был отмечен на глубине –108 см от 0. Стенки жилища, судя по следам горелого дерева, были обложены изнутри деревянными жердями. Остатки обугленной древесины зафиксированы также в северо-восточном углу котлована .

Напротив восточной стенки жилища 1 также были отмечены куски обугленного дерева на глубине –105 см от 0. Здесь, вероятно, находились части рухнувшей кровли жилища .

В целом расчистка нижнего уровня заполнения котлована жилища 1 (сооружения 7) свидетельствует о его гибели в результате сильного пожара .

Вещевой материал из сооружения 7 представлен фрагентом каменного жернова (рис. 18. 1), двумя изделиями из кости и рога (рис. 17, 1, 2), раковиной каури (рис. 17, 3), а также обработанным камнем с изображением человеческой личины .

Основная масса керамической посуды из заполнения котлована жилища 1 (сооружения 7) относится по технологии изготовления к группе лепной. В этой группе выделяются фрагменты прикамской керамики с примесью толченых речных раковин и веревочным елочкообразным орнаментом в верхней части тулова (рис. 13, 3). Но в большинстве случаев в глиняном тесте лепной керамики здесь была дресва. Венчики сосудов в большинстве случаев украшались пальцевыми защипами и насечками (рис .

13, 2, 5, 6). О форме лепных сосудов мы можем судить благодаря находкам на дне котлована жилища 1 половинки лепного горшковидного сосуда, сохранившейся в вертикальном разломе (рис. 16), и верхней части другого сосуда (рис. 16, 2). Эта керамика по классификации Т.А. Хлебниковой может быть отнесена ко II этнокультурной группе керамики Волжской Болгарии начала Х в., берущей истоки в мире кочевников салтово-маяцкой культуры [19, с. 96-98]. А встреченная в заполнении котлована лепная, с примесью раковины в тесте, округлодонная керамика с вертикальной шейкой, украшенной веревочным орнаментом и гребенчатым штампом по плечикам сосуда, по классификации Т.А. Хлебниковой может быть отнесена к VII группе начала Х в. [19, с. 108]. Эта керамика имеет угро-финские истоки в Прикамье .

Вещевой инвентарь из сооружения 7, к сожалению, немногочислен. Для возможных археологических сопоставлений и аналогий заслуживает внимания костяная поделка

– псалия от конских удил, изготовленная из рога копытного животного, скорее всего – лося или оленя (рис. 17, 1). Она была обнаружена на дне котлована жилища 1 (сооружения 7). Поделка представляет собой подцилиндрический, расширенный в средней части стержень с вертикальным пазом. Один край этого стержня обломлен .

Рассматриваемый предмет имеет аналогии в материалах кочевнических погребений с частями коня и конской упряжью из Танкеевского могильника второй пол. IX – первой пол. X вв. [4]. На дне траншейного углубления в жилище 2 (сооружениии 7а) также был обнаружен кусок обработанной роговой заготовки, возможно, предназначенный для изготовления таких псалий (рис. 6) .

Среди камней (в развале) печи-каменки был найден весьма необычный предмет – обработанный мягкий мергелистый камень с антропоморфной личиной, а также прочерченные графитти, сохранившиеся на его лицевой стороне (рис. 19). С одной стороны на камне имеются два округлых углубления, напоминающих глазницы, а также углубленная линия, намеченная параллельно линии глаз, имеющая отдаленное сходство с носом или ртом человека. На плоскости предмета, в его правой половине, сохранились прочерченные геометрические знаки. Справа от линии глаз расположена косо поставленная ромбовидная рамка с двумя параллельными линиями, между которыми располагаются четыре вертикальные линии. Ниже, в правой нижней половине личины, в ряд располагаются три пирамидальных углубления .

Рассматриваемый предмет не имеет аналогий. Возможно, он имел культовое назначение и выполнял функцию домового идола .

Второе, более раннее жилище – сооружение 7а – сохранилось частично в виде угловых остатков котлована полуземлянки. Следы котлована сооружения 7а, имевшего подквадратную форму со сторонами размером 400х380 см, проявились в процессе зачистки краев котлована сооружения 7. Площадь сооружения 7а составила 14,3 м2 .

Сохранились только угловые участки сооружения 7а (рис. 4). Остатки жилища 2 (сооружения 7а) сохранились благодаря тому, что стенки котлована сооружения 7 были повернуты на 30 градусов в северо-западном направлении по отношению к сооружению 7а .

Верхний уровень фиксации краев сооружения 7а зафиксирован на глубине – 54

– 72 см от 0, а нижний уровень дна располагался на глубине – 80 – 88 см от 0 .

В северо-западном углу сооружения 7а на глубине –85 см от 0 сохранилась столбовая яма – сооружение 29. Форма ямы – овальная, вытянутая. Размеры верхнего уровня сооружения 29 – 23х18 см. В разрезе стенки сооружения 29 в основном были вертикальными. Дно сооружения 29 было уплощенным. Глубина сооружения – 43 см .

Заполнение состояло из гумуса с включениями угольков и суглинка .

В сохранившихся участках заполнения котлована сооружения 7а были обнаружены несколько фрагментов лепной керамики с включениями шамота и толченой дресвы. Эта керамика не отличается от основной массы лепной керамики раскопа II. В северо-западном углу котлована жилища 2 (сооружения 7а), судя по всему, также находилась печь-каменка. Об этом свидетельствует сохранившееся скопление камней в северо-западном углу котлована (рис. 9) .

Следует отметить, что никаких следов входа в оба жилища нами обнаружено не было. Возможно, вход внутрь полуземляночных жилищ осуществлялся по деревянным лесенкам, следов от которых могло и не сохраниться .

Итак, планиграфия и стратиграфия расположения сооружений 7 и 7а свидетельствует о более раннем функционировании сооружения 7а по отношению к сооружению 7. Оба жилища были однотипными и представляли собой полуземлянки подквадратной формы с вертикальными опорными столбами, вкопанными в глиняный пол. Стенки котлованов жилищ предположительно были облицованы жердями. О конструкции крыши достоверных сведений не сохранилось. Однако она могла быть как односкатной, так и двускатной. Каркас крыши мог состоять из связанных между собой жердей, опиравшихся на вертикальные угловые опорные столбы. А само перекрытие могло быть либо соломенным, либо из древесной коры. Жилища отапливались печами-каменками, выложенными на глиняном полу. Печи служили как для отопления, так и для приготовления пищи .

Внутри жилищ располагались хозяйственные ямы, служившие хранилищами продуктов. Отдельные ямы, выкопанные в глиняном материке, после предварительного обжига внутренних стенок служили зернохранилищами. Сверху ямы перекрывались деревянными крышками. Находка внутри жилища 1 (сооружения 7) фрагмента каменного жернова свидетельствует о том, что перемалывание зерна на муку или крупу его обитателями производилось здесь же, в жилище .

Для реконструкции внутренней обстановки в жилище 1 археологических данных недостаточно. Возможно, деревянная утварь (нары, столы и сиденья) сгорела при пожаре .

Важнейшими проблемами при исследовании жилищ 1 и 2 из раскопа II с Новослободского городища является установление времени их функционирования, культурных истоков жилищных традиций, а также этнокультурной принадлежности их обитателей .

Исследованные на раскопе II городища Новая Слобода жилища, по нашему мнению, могут датироваться, как минимум, второй половиной IX – началом X вв .

Датировать так жилища позволяют нам керамические материалы из заполнения котлованов сооружений – керамика I, II, VII групп (по Т.А. Хлебниковой) начала X вв., а также костяной псалий, имеющий аналогии в материалах Танкеевского могильника .

Судя по керамическим материалам, в жилище 1 (сооружении 7) обитали оседлые земледельцы и скотоводы, имеющие этнокультурные корни в среде раннеболгарских кочевников Хазарского каганата. Но в составе населения Новослободского городища и, возможно, обитателей жилища 1 (соор. 7), предположительно были также выходцы из угро-финского населения Прикамья. То есть население Новослободского городища к моменту существования жилища 1 было аналогично населению, хоронившему своих умерших сородичей во второй пол. IX – начале X вв. в Танкеевском могильнике .

Поиск аналогий жилищам Новослободского городища в Среднем Поволжье показал, что некоторое сходство можно видеть в полуземляночных жилищах Тигашевского городища с территории республики Чувашия [20, с. 55-65]. Среди исследованных археологических памятников Волжской Болгарии ближе всего к городищу Новая Слобода расположено II Криушинское городище, на котором в 1957 г .

Н.В. Тухтиной была исследована прямоугольная в плане полуземлянка (2,9х7 м) .

Стенки подземной части этого жилища, как и полуземлянки Новослободского городища, были обшиты деревом. Крыша этого жилища была двускатная [14, с. 4-8;

17, с. 145-146]. Как видим, жилища Новослободского городища имеют близкие аналогии среди волжско-болгарских жилищ домонгольского периода на территории Тигашевского и Криушинского городищ .

Однако приведенные выше аналогии все же не дают ответа на вопрос об истоках конструктивных строительных традиций жилищ с городища Новая Слобода .

Причина строительства жилища (сооружения 7) на месте более раннего жилища (сооружения 7а) также требует своего объяснения. Вряд ли на территории Новослободского городища наблюдался дефицит свободной площади для застройки. В частности, слабо освоенной территорией был участок месторасположения раскопа I .

Вероятно, к территории местоположения раскопа II у обитателей городища был особый интерес .

Другие археологические материалы, полученные из раскопа II, свидетельствуют о раннем начале жизнедеятельности на городище Новая Слобода. В частности, в непосредственной близости от сооружения 7, на расстоянии 3 м к северу от котлована, частично была раскопана хозяйственная яма (соор. 19). В ее заполнении была обнаружена железная «булавка» с волютообразным навершием, имеющая аналогии в памятниках новинковского типа и датируемая концом VII – VIII вв .

Отметим, что это уже не первая находка «булавки» с волютообразным навершием из района Новослободского городища. Другая такая же булавка имеется в частной коллекции ульяновских археологических браконьеров .

Итак, археологически исследованные жилища на Новослободском городище могут быть отнесены к раннему этапу истории Волжской Болгарии – к заключительному этапу ранней Волжской Болгарии. Эти жилища и археологические материалы с памятника достаточно убедительно свидетельствуют о далеко зашедшем процессе оседания раннеболгарских кочевников. Состав населения городища Новая Беденьга в конце IX – начале X вв. уже был смешанным и состоял как из представителей кочевого мира (выходцев из Хазарского каганата), так и угро-финских мигрантов – выходцев из Прикамья и Приуралья .

Пожар, в результате которого сгорело жилище 1 (соор. 7), с монгольским нашествием не был связан. Гибель жилища 1 можно датировать не позднее начала X в .

Степень участия остатков именьковского населения в создании городища Новая Беденьга и включенности именьковцев в состав его населения требует более доказательной источниковой базы. Однако традиции оседло-земледельческого и скотоводческого хозяйства в Среднем Поволжье до прихода кочевых раннеболгарских группировок были развиты именно в именьковскую эпоху. Сохранение части именьковского населения в Среднем Поволжье в раннеболгарский период прослежено одним из авторов настоящей статьи на территории городища «Чертов городок» в Старомайнском районе Ульяновской области [11] .

Рис. 1. План расположения археологических памятников у с. Новая Слобода

Условные обозначения к рис. 1:

В слове «смешанный» (лес) нужно две «Н»!

Рис. 2. План городища Новая Слобода и окружающих его селищ .

Инструментальная съемка Ю.А. Семыкина 2006 г. Горизонтали проведены через 1 м

–  –  –

Х 1 – развал кругового сосуда;

Х 2 – развал лепного сосуда;

Х 3 – обработанный камень;

Х 4 – фрагмент каменного жернова;

Х 5 – камни развала печи-каменки;

Х 6 – открытый очаг;

Х 7 – обугленные остатки внутренней стенки котлована жилища (соор. 7);

Х 8 – обугленные остатки крыши жилища (соор. 7);

Х 9 – участки сооружения 7а;

Х 10 – скопление камней (развала печи каменки?) сооружения 7а;

Х 11– столбовые ямы опорных столбов сооружения 7;

Х 12 – скопление костей животных и керамики;

Х 13 – хозяйственная зерновая яма;

Х 14 – горелая древесина (перекрытие хозяйственной ямы 22) Рис. 5. Планы и разрезы сооружений 20-29 Х 1 – гумус, обожженная глина, угли, фрагменты керамики;

Х 2 – гумус, обожженная глина, угли;

Х 3 – гумус, обожженная глина, угли;

Х 4 – обожженная глина;

Х 5 – горелая древесина (перекрытие ямы);

Х 6 – гумус, древесные угли;

Х 7 – зола;

Х 8 – материковая глина Рис. 6. Скопление мелких камней, костей животных и фрагментов керамики над заполнением котлованов сооружений 7 и 7а. Вид с северной стороны раскопа 2 Рис. 7. Вид сверху на южный участок сооружений 7 и 7а на уровне материка Рис. 8. Вид с южной стороны на котлован сооружения 7 на уровне материка Рис. 9. Северо-западный участок сооружения 7а после выборки его котлована. Вид южной стороны. С правой стороны виден участок котлована сооружения 7

–  –  –

Условные обозначения к рисункам 10 и 11:

Рис. 13. Фрагменты лепной и круговой керамики из котлована сооружения 7 Рис. 14. Развал кругового кувшина среди камней печи-каменки сооружения 7 Рис. 15. Круговой кувшин из развала печи-каменки в сооружении 7

Рис. 16. Лепные сосуды из заполнения котлована сооружения 7:

1 – лепной сосуд (кв. 27, шт. 6); 2 – фрагмент верхней части лепного сосуда (кв. 14, шт. 3);

3 – графическая реконструкция лепного сосуда (кв. 14, шт. 3)

Рис. 17. Изделия из кости, рога и раковин из сооружения 7:

1 – костяной псалий (кв. 29, шт. 4), 2 – заготовка из рога лося (соор. 30, уровень дна),

–  –  –

1. Буров Г.М. Исследования в Ульяновском Поволжье // АО. М., 1973 .

2. Буров Г.М. Археологическая карта Ульяновской области. Рукопись .

Симферополь, 1977. Архив УОКМ .

3. Вязов Л.А. Отчет о разведках в Сенгилеевском районе Ульяновской области в 2005 году // Архив кабинета археологии СамГУ. Архив ИА РАН. Самара, 2007 .

4. Казаков Е.П. Погребальный инвентарь Танкеевскго могильника // Вопросы этногенеза тюркоязычных народов Среднего Поволжья. Казань, 1971 .

5. Матвеева Г.И., Семыкин Ю.А. Новослободское городище – центр седентеризации раннесредневековых кочевников на территории Ульяновского Поволжья // Материалы IV научной конференции, посвященной ученому и краеведу С.Л. Сытину. Ульяновск, 2008 .

6. Поливанов В.Н. Археологическая карта Симбирской губернии. Симбирск, 1900 .

7. Семыкин Ю.А. К вопросу о поселениях ранних болгар в Среднем Поволжье // Культуры Евразийских степей второй половины I тысячелетия н.э. Самара, 1996 .

8. Семыкин Ю.А. К истории волжских булгар на территории Ульяновского Поволжья // Булгарская цивилизация – наше наследие. Ульяновск, 2005 .

9. Семыкин Ю.А., Матвеева Г.И. Освоение природных ресурсов, становление и развитие хозяйства у раннесредневекового населения Новослободской группы памятников в Сенгилеевском районе Ульяновской области // Материалы Сытинских чтений. Ульяновск, 2008 .

10. Смирнов А.П. Археологические исследования Ульяновского областного краеведческого музея им. И.А. Гончарова в 1957 году. Ульяновск, 1958 .

11. Степанов П.Д. Отчет о работе разведочной археологической экспедиции в пределах Ульяновской области летом 1951 г. // Архив ИА РАН Г.1., N 553. л.л .

18.19. 1952 .

12. Степанов П.Д. Материалы для археологической карты Западной части Среднего Поволжья // МИА. 1962. № 111 .

13. Тухтина Н.В. Раскопки 1957 года близ села Криуши Ульяновской области // МИА. 190. № 80. Тр. Куйбышевск. арх. эксп. Т. III .

14. Уланов Г.В, Вискалин А.В., Воробьев Б.С. Клад женских украшений угров IX в. с территории Ульяновского Предволжья // Краеведческие записки. Ульяновск, 2006 .

15. Хлебникова Т.А. Керамика Вожской Болгарии. М.: Наука, 1984 .

16. Федоров-Давыдов Г.А. Тигашевское городище (Археологические раскопки 1956, 1958, и 1959 гг.) // МИА. 1962. №111. Тр. Куйбышевск. арх. эксп. Т. IV. С .

55-65 .

–  –  –

В статье публикуются материалы позднекочевнического погребения, обнаруженного в одном из курганов могильника Гвардейцы I. Немногочисленность подобных комплексов в Среднем Поволжье делает описание каждого памятника этого периода важным для осмысления роли и места тюркских кочевников .

Ключевые слова: позднее Средневековье, кочевники, курганы, колчан .

Курганный могильник Гвардейцы I относится к числу практически полностью исследованных памятников на территории Самарского Заволжья. Он располагается на второй террасе реки Самары в районе села Гвардейцы Борского района. Могильник был открыт в 1921 году Восточной экспедицией общества археологии, истории, этнографии и естествознания под руководством В.В .

Гольмстен. В 1970-1972 годах памятник исследовала археологическая экспедиция Куйбышевского госуниверситета под руководством Г.И. Матвеевой и В.А .

Скарбовенко. Сотрудники этой экспедиции зафиксировали 32 кургана, образующих могильник и располагавшихся полосой, ориентированной по линии ЮВ-СЗ .

Экспедиция КГУ в течение трех полевых сезонов раскопала 13 курганов (№ 1-3; 7-9;

12-14; 17; 19; 20; 24). Раскопки этих курганов позволили получить материалы из погребений эпохи поздней бронзы, раннего железного времени и позднего Средневековья. Результаты исследований нашли отражение в подробной публикации [6, с. 147-173]. В 1994 г. исследование памятника было продолжено, в результате было исследовано еще 9 курганов (№№22, 25-32), возведенных в разные эпохи. Результаты этих исследований представлены в статье, посвященной погребальным комплексам кочевников раннего железного века, обнаруженным в 6 курганах [7, с. 147-175] .

Новая публикация, предлагаемая вниманию исследователей, призвана ввести в научный оборот материалы средневекового кочевнического кургана № 29. Эти материалы неоднократно использовались различными авторами для характеристики культуры кочевых племен, населявших Самарское Заволжье в домонгольский период [3, с. 271-272; 5, с. 91; 2, с. 397; и др.], но не были опубликованы в полном объеме .

Судя по данным стратиграфии, первоначальный диаметр кургана составлял около 19 м (рис. 1). Максимальная высота насыпи от уровня современной поверхности составляла 0,7 м, от уровня древней поверхности 0,55 м. Поверхность кургана к моменту раскопок была задернована и деформирована дорожной колеей .

Стратиграфия кургана (рис. 1) .

1. Верхний дерновый слой насыпи имел мощность 0,05-0,06 м и представлял собой супесь серо-черного цвета .

2. Собственно древняя насыпь кургана – гумусированная супесь чернокоричневого цвета, чуть более светлая по сравнению с супесью дернового слоя .

3. Погребенная почва мощностью 0,3-0,6 м. Верхний гумусовый горизонт погребенной почвы характеризовался небольшой толщиной и представлял собой плотную гумусированную супесь более светлого по сравнению с вышележащей насыпью кургана серовато-коричневого цвета .

4. Материк – легкая супесь светло-желтого цвета, имевшая сильную степень засоленности солями карбонатов .

В северо-западной поле кургана на расстоянии 8,10 м от центрального репера на глубине -0,61 м от 0 были обнаружены фрагменты костей животных (Х1), а на расстоянии 3,0 м от нулевой отметки на глубине -0,21 м от 0 найден фрагмент нижней челюсти МРС (Х2) .

В юго-восточном секторе на расстоянии 7,70 м от центрального репера на глубине -0,73 м от 0 найдены кости ног лошади в сочленении (Х3) (все остеологические определения выполнены Н.В. Росляковой) .

В юго-западном секторе кургана на расстоянии 6,60 м от нулевой отметки на глубине -0,35 см от 0, западнее погребения, сразу же под слоем дерна были обнаружены остатки двух крупных плах .

В юго-восточном секторе кургана на глубине -0,88 м от 0, что соответствовало предматериковому горизонту погребенной почвы, обнаружены столбовые ямы 2, 3, 4, 5, относящиеся к одной подкурганной конструкции (рис. 1). Столбовые ямы располагались на расстоянии 30-58 см друг от друга, образуя почти прямую линию .

Столбовая яма 2 находилась на юго-западном конце линии. Она имела цилиндрическую форму. Ее диаметр 0,40х0,44 м, глубина -0,15 м от уровня фиксации; в материк яма врезалась на 3 см, находясь большей своей частью в слое погребенной почвы. Яма заполнена гумусированной супесью. В 0,31 м северовосточнее ямы 2 находилась столбовая яма 3, имевшая цилиндрическую форму, диаметром 0,25х0,37 м и глубиной 0,1 м. Яма целиком находилась в слое погребенной почвы, не врезаясь в материк. В заполнении, состоявшем из темной гумусированной супеси, обнаружены остатки деревянного столба. Яма 4 располагалась в 0,43 м к северо-востоку от ямы 3 и имела цилиндрическую форму .

Ее диаметр – 0,25х0,27 м, глубина -0,15 м от уровня фиксации. В центральной части заполнения зафиксированы остатки деревянного столба. Яма 5 располагалась в 0,58 м северо-восточнее ямы 4. Она была цилиндрической формы и имела диаметр 0,31х0,34 м и глубину -0,17 м от уровня фиксации. В центральной части заполнения ямы обнаружены остатки деревянного столба и кальцинированный зуб животного .

Эти ямы являлись частью одной конструкции – загородки из деревянных столбов, которая располагалась к востоку ямы 1. Яма 1 находилась около загородки, с внутренней ее стороны, в юго-восточном секторе кургана, на расстоянии 7,30 м от

0. Она имела в плане подчетырехугольную, несколько неправильную форму. Яма зафиксирована на глубине -0,88 м от 0, в предматериковом слое погребенной почвы, она прорезала материк на 2 см. Ее длина 1,14 м, ширина 0,65-0,80 м, глубина 0,14 м от уровня фиксации. Ориентировка – длинной осью по линии ЗСЗ-ВЮВ. Заполнение состояло из темной гумусированной супеси. На глубине -0,94 м от 0, выше дна ямы на 8 см, по ее длинной оси, ближе к южной продольной стенке, лежал берестяной колчан. Под колчаном зафиксированы остатки легкой конструкции, на которую он был уложен. Основу конструкции составляли две продольные деревянные плахи, к которым были прикреплены куски войлока, а поверх войлока – тонкая кожа. В целом конструкция представляла собой нечто вроде легких носилок или подставки длиной чуть более 70 см и шириной около 20 см. Колчан был помещен в яму пустым, без стрел. Рядом с колчаном, вплотную к нему лежал продолговатый костяной предмет с пятью отверстиями – колчанная петля. К ней крепились ремни портупеи, на которых колчан подвешивался к поясу .

Колчан (рис. 3, 1) изготовлен из довольно толстой и крепкой бересты, имевшей толщину около 2,5-3,0 мм. Он имел форму усеченного конуса. Его длина 65 см, ширина в верхней части 10 см, в нижней части – 16,5 см. На некоторых фрагментах колчана сохранились круглые сквозные отверстия, через которые продевалось сухожилие, сшивавшее колчан. Шов проходил вдоль длинной оси колчана на одной его стороне; при этом края берестяной пластины накладывались друг на друга, протыкались шилом и сшивались с помощью сухожилия. Дно и верхняя крышка колчана не сохранились .

Колчанная петля (рис. 3, 2) изготовлена из трубчатой кости крупного животного. Длина предмета 12,5 см, максимальная толщина в средней части – 1,9 мм. На внутренней вогнутой поверхности предмета видны глубокие косые насечки .

Внешняя выпуклая сторона заполирована. Рядом с отверстиями заметны следы потертостей, оставленные ремнем. Три отверстия имели круглую форму и диаметр около 3 мм, центральное – овальной формы – более крупное, диаметром 5,5х11 мм .

Могильная яма находилась в центре подкурганной площадки. На глубине м от 0 могильная яма имела в плане форму четырехугольника с сильно закругленными углами и выступом округлых очертаний с южной стороны (рис. 2) .

После расчистки выяснилось, что сложная конфигурация ямы обусловлена тем, что в данном месте были совершены два погребения (погребения 1 и 2). Кроме того, с южной стороны обе ямы были сильно нарушены норами грызунов .

Длина могильной ямы 1 на уровне фиксации составляла 2,0 м, ширина 1,72м. По направлению ко дну яма слегка уменьшалась в размерах. Длина дна составляла 1,83 м, ширина – 1,66-1,71 м. Дно могилы было слегка покатым: глубина увеличивалась от -1,57 м от 0 вблизи северной стенки до -1,63 м от 0 вблизи южной .

Общая глубина могилы от уровня древней поверхности кургана составляла 1,03-1,07 м. Яма была ориентирована длинной осью по линии С-Ю .

Посередине дна могилы в вытянутом на спине положении лежал костяк взрослого человека, ориентированный головой на ЮЮВ (162°). Верхняя половина костяка слегка завалилась на правый бок. Голова запрокинута и прижата к высоко поднятому левому плечу. Правая рука вытянута, левая слегка согнута в локте .

Правая нога слабо согнута в колене, левая вытянута .

У черепа погребенного справа и слева обнаружено по одной серьге, изготовленной из тонкой, согнутой в колечко бронзовой проволоки с заостренными концами (рис. 3, 3). Серьги небольшие: диаметр колечка одной серьги 1,0х1,3 см;

второй 0,7х1,2 см. Толщина проволоки, из которой изготовлены серьги, около 1 мм .

В северо-восточном углу ямы, рядом с голенью правой ноги, обнаружены половина таза и фрагмент кости конечности мелкого животного – оба выше дна могилы, в норах грызунов .

В юго-западной части дна могилы погребения 1 имелось углубление овальной формы, дно которого примерно на 19 см было ниже уровня дна могилы 1 и зафиксировано на глубине -1,82 м от 0. Вдоль восточной стенки углубления и на дне его обнаружены кости ног, фрагмент таза, ребер и некоторые другие кости еще одного взрослого человека. Остатки костяка обозначены как погребение 2 .

Соотношение обоих погребений осталось не вполне ясным. Возможно, погребение 2 было более ранним и разрушено при сооружении могильной ямы погребения 1 .

Однако бесспорные стратиграфические свидетельства в пользу этого предположения не зафиксированы. К тому же эта часть могильной ямы наиболее сильно пострадала от нор грызунов .

Культурная атрибуция погребения 1 в кургане 29 могильника Гвардейцы I впервые была предложена И.Н. Васильевой. Она отметила отсутствие хронологически определенных типов вещей в данном погребении. На основе сходства некоторых признаков погребения 1 кургана 29 могильника Гвардейцы I с датированным комплексом из погребения 1 кургана 7 Покровского могильника И.Н .

Васильева отнесла публикуемый комплекс к числу немногочисленных в Самарском Поволжье памятников печенежско-торческого круга X-XI вв. [3, с. 272]. Однако в кургане 29 могильника Гвардейцы I не зафиксированы такие характерные для огузо-печенежских погребений Волго-Уралья признаки, как ритуальное захоронение конской шкуры или только черепа и ног лошади рядом с погребенным или на могильном перекрытии; западная или юго-западная ориентировка погребенных, наличие в составе сопровождающего инвентаря птицевидных нашивок и копоушек, стремян яйцевидного контура с выступающей петлей для путлища и закругленной подножкой, удил без перегиба, блях-решм от конских оголовий [4, с. 66-94] .

Найденные в данном погребении немногочисленные вещи относятся к типам, которые бытовали у кочевников достаточно долго. Колчаны подобной формы использовались в среде степных племен Евразии в Средневековье на протяжении длительного времени [1, с. 196; 8, с. 191]. Колчанная петля с пятью отверстиями (тип А-IV по Г.А. Федорову-Давыдову [9, с. 31, рис. 2, 4]) также имеет широкий хронологический диапазон бытования и не может служить основанием для узкой датировки. Украшения в виде серёг в виде бронзового кольца с незамкнутыми концами изредка встречаются в погребениях огузо-печенежского круга ВолгоУралья [4, с. 90, рис. 30, 2-4] и в погребениях кочевников причерноморских степей [1, с. 198] .

Особый интерес вызывает необычное месторасположение колчана. Как правило, колчан располагался внутри могилы, справа от погребенного, или, гораздо реже, на плахах надмогильного перекрытия. Среди огузо-печенежских комплексов евразийских степей [4, с. 92] ни разу не встречено отдельное «захоронение» колчана рядом с основной могилой, к тому же сопровождавшееся загородкой из деревянных столбиков. В данном случае мы имеем дело с особым обрядом, где роль колчана отличается от той роли, которая отводится этой категории вещей в подобных погребениях .

Приведенные выше соображения позволяют предположить, что данный комплекс может относиться к более позднему периоду, чем X-XI вв., и принадлежит к домонгольскому половецкому периоду (конец XI – начало XIII в.) .

Рис. 1. Курганный могильник Гвардейцы I. Курган № 29. План и профиль Рис. 2. Курганный могильник Гвардейцы I. Курган № 29 .

План и профиль погребения 1

Рис. 3. Курганный могильник Гвардейцы I. Курган № 29:

1 – колчан из ямы 1; 2 – колчанная петля из ямы 1; 3 – серьга из погребения 1

Литература

1. Археология СССР. Степи Евразии в эпоху Средневековья / Отв. ред. С.А .

Плетнева. М.: Наука, 1981. 304 с .

2. Богачев А.В. Печенеги «отрезанные» Самарского Заволжья (в свете новых археологических источников) // ВАП. Вып. 4. Самара: Научно-технический центр,

2006. С. 397-400 .

3. Васильева И.Н. Памятники тюркских кочевников домонгольского периода в Самарском Заволжье // История Самарского Поволжья с древнейших времен до наших дней. Ранний железный век и Средневековье. М.: Наука, 2000. С. 268-273 .

4. Гарустович Г.Г., Иванов В.А. Огузы и печенеги в евразийских степях. Уфа:

Гилем, 2001. 212 с .

5. Крамарев А.И., Цибин В.А., Сташенков Д.А. Средневековое погребение у с .

Надеждино // Краеведческие записки. Вып. XI. Самара: Файн Дизайн, 2003. С. 88-95 .

6. Матвеева Г.И., Скарбовенко В.А. Курганный могильник у с. Гвардейцы // Очерки истории и культуры Поволжья. Труды Средневолжской археологической экспедиции. Вып. 2. Куйбышев, 1976. С. 147-174 .

7. Мышкин В.Н., Скарбовенко В.А., Хохлов А.А. Сарматские курганы у с .

Гвардейцы // АПО. Вып. III. Оренбург: Печатный Дом «Димур», 1999. С. 147-175 .

8. Трифонов Ю.И. О берестяных колчанах Саяно-Алтая VI-X вв. в связи с их новыми находками в Туве // Военное дело древнего населения Северной Азии .

Новосибирск, 1987. С. 189-199 .

9. Федоров-Давыдов Г.А. Кочевники Восточной Европы под властью золотоордынских ханов. М.: Издательство Московского университета, 1966. 275 с .

–  –  –

МАТЕРИАЛЫ ПО ЖЕЛЕЗООБРАБОТКЕ ПЬЯНОБОРСКОЙ КУЛЬТУРЫ

В статье приводится подробное описание технологических схем изготовления кузнечного инвентаря из трёх пьяноборских могильников: Ныргында II, Икского и Камышлы-Таманского. Металлографическому анализу подверглись 9 ножей, один наконечник копья, два кольца, пряжка, двое удил и обломки трех предметов неустановленного назначения. На основе полученных данных можно сделать вывод о том, что пьяноборские кузнецы использовали в основном сырцовую малоуглеродистую сталь и кричное железо, их технологический арсенал составили преимущественно простые схемы: ковка целиком из малоуглеродистой стали, целиком из кричного железа, сварка двух полос однородного металла. Вместе с этим некоторые ножи имели многослойную структуру, к тому же два из них оказались закаленными в холодной воде .

Ключевые слова: ранний железный век Приуралья, кузнечные изделия пьяноборско-кара-абызского круга, металлографический анализ, технологическая схема, кричное железо, сырцовая сталь, структура видманштетта, пластинчатый перлит, феррито-перлит, мартенсит, закалка, сварка, цементация, шлаковые и неметаллические включения .

Большинство исследователей пьяноборской культуры так или иначе касались вопросов, связанных с её черной металлургией и металлообработкой. В частности, Б.Б. Агеев отмечал, что «концентрация населения привела к усилению экономических связей. Определенную роль в этом процессе играли металлургия и металлообработка бронзы и железа» [1, с. 89]. Однако кузнечное производство пьяноборской культуры прежде практически не являлось предметом специального металловедческого исследования. Исключение составляет публикация результатов металлографического анализа одного ножа из материалов Быргындинского IV поселения [6, с. 42-43], а также результатов исследования небольшой коллекции (18 экземпляров) Кипчаковского I могильника [3, с. 271-276], основу которой составили кузнечные изделия пьяноборско-кара-абызского круга .

Настоящая публикация, по сути, продолжает опыт металлографического изучения материалов, касающихся проблемы развития кузнечного ремесла в Приуралье в эпоху раннего железа. В рамках данной статьи приводится подробное описание технологических схем изготовления кузнечного инвентаря из трёх пьяноборских могильников: Ныргында II, Икского и Камышлы-Таманского .

Металлографическому анализу подверглись 9 ножей, один наконечник копья, два кольца, пряжка, двое удил и обломки трех предметов неустановленного назначения .

Из материалов раскопок Икского могильника, производимых в 1986-87 гг. [2, с .

52), было отобрано шесть предметов: пять ножей и фрагмент предмета неопределенного назначения (рис. 1; ан. 161-164, 166, 168). Ножи Икского могильника имеют горбатую спинку, переходящую в черешок, который со стороны рабочего края имеет уступ. Длина ножей колебалась в пределах от 8 до 13 см, ширина лезвий – от 1 до 1,7 см .

Кузнечным сырьем для ножа № 161 (рис. 1) послужило кричное железо низкого качества с микротвердостью 128-151 кг/мм2. Слабо травящийся металл содержал многочисленные узкие шлаковые включения, располагающиеся параллельными цепочками. Нож № 162 (рис. 1) был откован из сырцовой малоуглеродистой стали .

При его изготовлении была использована схема сварки двух полос – железной и малоуглеродистой стальной. Пластинчатая структура перлита указывает на то, что нож ковался при повышенных температурах. Участки с меньшим содержанием углерода приняли структуру видманштетта. На рабочий край также выходило перегретое железо. Микротвердость пластинчатого перлита составила 232 кг/мм2, видманштетта – 191-210 кг/мм2 .

Из качественной стальной заготовки был откован нож № 163 (рис. 1). Шлиф был взят с острия ножа. Была выявлена полосчатая структура. Микротвердость пластинчатого перлита на фоне феррита составила 210-234 кг/мм, участки видманштетта – 191 кг/мм2 .

Как и два предыдущих ножа, экземпляр № 164 (рис. 1) был изготовлен при повышенных температурах. Пластинчатые микроструктуры оказались аналогичны тем, что были выявлены при анализе ножей № 162 и № 163. Однако пластины перлита на фоне феррита были распределены не так равномерно, как у этих образцов, а концентрировались небольшими участками, из чего можно сделать вывод об использовании в качестве кузнечного сырья кричного железа со следами случайного науглероживания. Показания микротвердости составили 118-161 кг/мм2 .

Многократное травление шлифа, взятого с ножа № 168 (рис. 1), так и не позволило достоверно выявить микро- и макроструктуру изделия, однако низкие показания микротвердости (110-127 кг/мм2) и плохое качество металла косвенно указывают на то, что оно изготовлено из железа .

Шлиф, взятый с узкого обломка треугольного в сечении железного предмета (рис. 1; ан. 166), показал, что в данном случае использовалась кузнечная сварка двух полос кричного железа, одна из которых имела следы случайного науглероживания .

Микротвердость феррита составила 110-118 кг/мм2, участка со структурой ферритоперлита – 127 кг/мм2 .

Таким образом, металлографическое исследование выборки кузнечных изделий Икского могильника показало, что кузнечным сырьем для местных кузнецов служило кричное железо и сырцовая сталь. Характерной чертой металла данной коллекции был пластинчатый характер микроструктур, что указывает на применение высоких температур при ковке.

Примечательна одна особенность:

перлит в изделиях имел вид чрезвычайно мелких пластин .

Сварка, обнаруженная в трех из пяти исследованных предметов, по-видимому, была широко распространена в кузнечной практике местных мастеров. И хотя сварочные швы довольно светлые и, как правило, не забиты шлаковыми включениями, неровные очертания и их ширина не позволяют признать качество сварки высоким .

Из набора технологических схем икскими кузнецами были освоены наиболее простые: ковка целиком из кричного железа, двухполосная сварка однородного металла, ковка из многослойных заготовок .

Могильник Ныргында относится к числу первых из исследованных памятников пьяноборской культуры. История его изучения началась еще в 1898 г. В 1933 г. М.Г .

Худяков опубликовал коллекции могильников Ныргында I и Ныргында II и датировал их I – III н.э. Перечень кузнечного инвентаря могильника Ныргында I стандартен для памятников пьяноборской культуры. Однако железные предметы содержало менее четверти захоронений. Наиболее массовыми категориями кузнечных изделий, встреченных на данном памятнике, являлись железные пряжки и ножи [1] .

Металлографическомку исследованию подверглись семь предметов: два ножа, один из которых сохранился в виде небольшого фрагмента, два незамкнутых кольца, пряжка с подвижным язычком и кольцевидной рамкой, фрагмент удил, а также небольшой железный предмет неустановленного назначения, предположительно черешок ножа (рис. 2; ан. 169-175) .

Целый экземпляр ножа (рис. 2; ан. 170) из могильника Ныргында I с чуть погнутым острием относится к наиболее распространенному в пьяноборской культуре типу. По форме он близок одному из ножей икской коллекции (№ 168) .

Правда, способы изготовления этих ножей был разные. В отличие от цельножелезного икского экземпляра кузнечным сырьем для ножа № 170 из могильника Ныргында I послужила сырцовая малоуглеродистая сталь (с содержанием углерода 0,2 %) с равномерной структурой феррито-перлита, показания микротвердости которого колебались от 135 до 160 кг/мм2 (рис. 4; фото 4). Заготовка данного ножа была сварена из нескольких полос. Кузнечная сварка в данном случае была проведена на хорошем уровне. Швы получились довольно ровные и чистые .

С применением приема пакетирования был изготовлен другой нож данной коллекции (рис. 2; ан. 175). Выявленная структура феррита имела нехарактерную для железа микротвердость – 233-351 кг/мм2. При более сильном увеличении на фоне зерен феррита стали заметны очень мелкие иглы, напоминающие мартенсит .

По-видимому, ликвация углерода в многослойной заготовке позволила изделию воспринять закалку, скорее всего резкую. Сырьем в данном случае служило сильно загрязненное шлаком кричное железо .

Обломок предмета неустановленного назначения (черешок ножа?) был откован по схеме сварки железной полосы с полосой малоуглеродистой сырцовой стали (рис .

2; ан. 174). Сам кузнечный шов как таковой зафиксирован не был, однако он читался по четкой контрастной границе между зонами феррито-перлита и слаботравящегося феррита. Микротвердость железной полосы составила 151 кг/мм2, малоуглеродистой – 181 кг/мм2 .

Кузнечным сырьем для пряжки (рис. 2; ан. 169) послужила малоуглеродистая сталь с равномерным распределением углерода. Цельнокованая кольцевидная рамка пряжки диаметром 3 см, с которой был взят шлиф, ковалась при повышенной температуре, следствием чего явилась пластинчатая структура перлита на фоне феррита. На некоторых участках по краям изделия углерод выгорел, и пластинчатый перлит уступил место видманштетту (рис. 4; фото 3). Измерения микротвердости по всему полю шлифа имели одинаковые показания – 206 кг/мм2 .

Способ изготовления удил (рис. 2; ан. 173) был идентичен способу изготовления предыдущего экземпляра. Микротвердость в центре шлифа составила 206 кг/мм2, видманштетта по краям – 160 кг/мм2 .

Незамкнутые кольца № 171 и 172 имели больший диаметр, нежели рамка пряжки № 169. Одно из них (рис. 2; ан. 171) было сделано из слабо прокованного кричного железа со следами случайной науглероженности (рис. 4; фото 5), другое (рис. 2; ан. 172) – из сырцовой стали с очень низким содержанием углерода и, соответственно, небольшой микротвердостью – 128-143 кг/мм2 .

Набор технологических схем изготовления ныргындинских изделий полностью повторяет ассортимент икских кузнецов. Главное отличие состоит в соотношении числа поковок, выполненных по той или иной схеме. Так, в ныргындинской коллекции превалируют цельнокованые изделия, сырьем для которых послужила сырцовая сталь с довольно малым содержанием углерода. Качество металла преимущественно низкое. Плохое качество имел и единственный в данной выборке нож, имеющий следы резкой закалки (ан. 175) .

Могильник у д. Камышлы-Тамак был обнаружен в 1958 г. H.A. Мажитовым, широкомасштабные раскопки начались в 1961 г. и проводились совместными экспедициями ИИЯиЛ Башкирского ФАН и Института и музея антропологии МГУ под руководством H.A. Мажитова и М.С. Акимовой. Данные, полученные при исследовании погребального обряда и инвентаря, позволили отнести могильник к числу памятников пьяноборской культуры [4, 5]. Время функционирования могильника было определено в основном по встреченным в погребениях типам стеклянных бус и железных пряжек. После сопоставления комплексов КамышлыТамакского могильника и других могильников (Чеганда II, Афонинский, НовоСасыкульский) Б.Б. Агеев датировал памятник I в. до н.э. – началом II в. н.э. [1, с. 70Камышлы-Тамакский могильник наряду с Юлдашевским, по мнению Б.Б .

Агеева, выделяется богатством инвентаря среди остальных известных пьяноборских могильников, что может указывать на богатство родов, его оставивших. Основную часть инвентаря составляют различные виды украшений и деталей костюма, сделанных из стекла, кости или цветного металла. Не последнее место среди находок занимает продукция кузнецов. В погребениях КамышлыТамакского могильника было найдено более полутора сотен изделий из металла .

Однако перечень категорий изделий из железа и стали сравнительно невелик: это ножи и предметы вооружения, среди которых присутствуют шесть «палашей», один меч, два кинжала, шесть наконечников копий и более сотни наконечников стрел .

Кроме того, список железных предметов продолжают трое удил и браслет .

Из всех перечисленных предметов в нашем распоряжении оказались три ножа, один наконечник копья и одни удила (рис. 3; ан. 155-159). Эти вещи были подвергнуты металлографическому анализу, в результате чего были полученные следующие результаты .

Металлу данной коллекции было свойственно наличие мелких шлаковых и неметаллических включений. Шлаки крупных размеров встречались редко. Низким качеством отличался образец № 156 (рис. 3), анализ которого выявил округлые шлаковые включения, располагающиеся по краям шлифа, а также ан. 155 (рис. 3) с многочисленными мелкими шлаками, концентрирующимися в верхней части шлифа, соответствующей середине лезвия ножа. Качество остальных исследованных предметов оказалось несколько выше .

Микроструктурное изучение показало, что четыре из пяти изделий были откованы из заготовок, материалом для которых служила сырцовая малоуглеродистая сталь, показания микротвердости которой приближались к микротвердости железа. Хотя содержание углерода в образцах было невелико (0,1распространен он был достаточно равномерно. Это может указывать на то, что одной из промежуточных операций при изготовлении поковок была нормализация .

Коваными целиком из таких «нормализованных» заготовок оказались два ножа (рис. 3; ан. 155, 156). Их металл имел структуру феррито-перлита с микротвердостью 170-206 кг/мм2 у ножа № 155 и 170-193 кг/мм2 у образца № 156 .

Нож с длинным узким лезвием и коротким, слегка загнутым черешком, на котором сохранились остатки деревянной рукояти, был получен путем перегиба и сварки стальной полосы (рис. 3; ан. 157). Последующая обработка изделия заключалась в резкой закалке, в результате чего образовалась структура мартенсита (рис. 4; фото 2). Не исключено, что нож перед закалкой был специально науглерожен. На операцию цементации готового изделия может указывать то, что центр шлифа имел структуру феррита с участками мартенсита. Микротвердость мартенсита составила 613-707 кг/мм2, участка мартенсита на фоне феррита – 488 кг/мм2. Данный экземпляр явно принадлежит к числу качественных поковок .

Сварка, судя по ровным светлым швам, была проведена на высоком уровне. Металл хорошо освобожден от шлаковых включений .

Технологическую схему, выявленную при анализе наконечника копья (рис. 3;

ан. 158), можно определить как сварку двух полос, одна из которых железная, со следами слабой науглероженности, другая стальная (рис. 4; фото 1). Ферритоперлитовая структура, на некоторых участках переходящая в пластинчатый перлит на фоне феррита, имела микротвердость 228 кг/мм2. Показания микротвердости железной полосы составили 181 кг/мм2. На острие копья был выведен участок мягкой сырцовой стали (ан. 158 Б) .

Односоставные удила с двумя кольцами-псалиями, по одному с каждой стороны, оказались откованными простым способом – целиком из кричного железа со следами случайного науглероживания у поверхности изделия и микротвердостью феррита 193 кг/мм2, феррито-перлитового участка – 206 кг/мм2. Прокованы удила были не особенно тщательно. На это указывают аморфные края шлифа и спайки у поверхности изделия .

Судя по структуре пластинчатого перлита, участки которого были обнаружены в ходе исследования у большинства предметов из коллекции могильника КамышлыТамак, можно предположить, что они ковались при повышенных температурах .

По итогам технологического исследования поковок из могильников Ныргында, Икского и Камышлы-Тамакского можно сделать вывод о том, что пьяноборские кузнецы использовали в основном сырцовую малоуглеродистую сталь и кричное железо. Соответственно и их технологический арсенал составили преимущественно простые схемы: ковка целиком из малоуглеродистой стали, целиком из кричного железа, сварка двух полос однородного металла. Вместе с этим некоторые ножи имели многослойную структуру, к тому же два из них оказались закаленными в холодной воде (табл. 1) .

Металл, из которого были изготовлены изученные изделия, характеризуется в целом сравнительно неплохим качеством, особенно это касается коллекции железных предметов из могильника Камышлы-Тамак. Шлаковые включения, присутствующие в образцах, часто имели небольшие размеры или количество их было невелико. Однако наряду с этим использовался черный металл, сильно засоренный шлаком .

Рис. 4. Микроструктуры металла кузнечных изделий из могильников

Камышлы-Тамак (1, 2) и Ныргында I (3-5):

1 – наконечник копья (ан. 158Б): участок сварочного шва, пластинчатый перлит, видманштетт;

2 – нож (ан. 157): мартенсит; 3 – пряжка (ан. 169): видманштетт;

4 – нож (ан. 170): участок сварочного шва, феррито-перлит; 5 – кольцо (ан. 171): феррит, феррито-перлит Литература

1. Агеев Б.Б. Пьяноборская культура. Уфа, 1992 .

2. Ашихмина Л.И., Клюева Г.Н. Икский могильник – новый памятник пьяноборской культуры // Памятники железного века Камско-Вятского междуречья. Ижевск, 1984. С .

44-52 .

3. Кондрашин В.В. Результаты металлографического анализа кузнечного инвентаря Кипчаковского могильника // Актуальные проблемы археологии Урала и Поволжья .

Самара, 2008. С. 271-276 .

4. Мажитов Н.А. Курганный могильник у деревни Ново-Турбаслы // БАС. Уфа, 1959 .

5. Мажитов H.A., Пшеничнюк А.Х. Камышлы-Тамакский могильник // АЭБ. Т. 3. Уфа,

1968. С. 38-52 .

6. Перевощиков С.Е. Железообрабатывающее производство населения Камско-Вятского междуречья в эпоху Средневековья (технологический аспект). Ижевск, 2002 .

–  –  –

ПАЛЕОКОСТЮМ: К ПРОБЛЕМАМ МЕТОДОЛОГИИ НАУЧНОГО ПОИСКА

В статье рассматриваются существующие в настоящее время методы и приемы изучения археологического костюма .

Ключевые слова: археология, источники, костюм, метод .

Источником для изучения традиционного костюма может быть собственно сам костюм (археологический или этнографический), костюм изображенный и костюм вербальный (т. е. описанный словесно) .

Археологическим костюм становится в результате процесса археологизации .

Археологизация – это те превращения, которые происходят с материальными остатками и следами в отложенном состоянии под воздействием естественных, а подчас и культурных процессов в течение длительного времени, – перемешивание, компрессия, истлевание, фоссилизация, окаменение и т.п. [9, с. 157] .

Но археологический костюм считается таковым не потому, что он ветхий, фрагментарный и его отделяют от нас века и тысячелетия, а потому, что он «вышел из жизни» [9, с. 75] .

Как правило, перед исследователем-археологом предстают лишь отдельные элементы костюма, которые в силу своей химической природы были минимально подвержены процессам разложения. Таковыми обычно являются украшения, а также крепежно-соединительные и распределительные элементы одежды (пряжки, застежки, разного рода кольца). И те, и другие изготавливались из кости, металлов, стекла и других, чаще всего неорганических, материалов. Собственно «археологическая одежда»

(из кожи и тканей) в археологических материалах – исключительно редкая находка .

И тем важнее для науки эти редкие исключения. К примеру, если говорить об эпохе раннего Средневековья, то для этого периода особую ценность представляют находки одежды в могильнике Мощевая Балка на Кавказе. «Большая сухость и отсутствие микроорганизмов, характерные для высокогорья, привели к тому, что здесь удивительным образом сохранились предметы из органических материалов, крайне редкие для археологии (дерево, кожа, ткани)» [8, с. 7] .

Однако, несмотря на свою фрагментарность и лакунарность, чаще всего именно археологические источники лежат в основе реконструкции костюма народов древности и Средневековья .

История целенаправленного научного изучения археологического костюма еще достаточно коротка. Как пишет один из ведущих специалистов в этой области С.А .

Яценко, до 1993 г. российскими учеными не было защищено ни одной диссертации по «археологическому» костюму [25, с. 8] .

На рубеже XX – XXI веков тема исследования народного (этнического) костюма вообще и реконструкции костюма на основе археологических данных, в частности, привлекла и привлекает все большее и большее число специалистов. В 2001 году в Самаре была проведена конференция, посвященная специально этой проблематике [16;

17] .

Сравнительно недавно З.В. Доде и А.В. Мастыковой в Москве были опубликованы солидные монографические исследования и защищены докторские диссертации, посвященные средневековому костюму народов Кавказа [4; 5; 18; 19]. Средневековый костюм явился объектом исследования целого ряда диссертационных работ, представленных на соискание ученой степени кандидата исторических наук и успешно защищенных [14; 15; 18; 22; 24] .

Таким образом, проблемы реконструкции костюма того или иного средневекового этноса на основе археологических источников в настоящее время представляются весьма актуальными. Исследователи отмечают, что «погребальные памятники – на сегодняшний день основной источник наших знаний о варварском костюме» [19, с. 9] .

Этнографический костюм, в отличие от археологического, включен в современную жизнь. Степень этой включенности (задействованности) может быть различной. У каких-то народов костюм, который мы считаем этнографическим, является их повседневной одеждой. Другие достают его из «бабушкиных сундуков» по случаю народных праздников или для разного рода традиционных религиозно-обрядовых действий. Фольклорные коллективы используют этнографический костюм в своей концертной деятельности .

Мнения исследователей по поводу использования-неиспользования этнографического костюма в процессе реконструкции одежды народов, скажем, Средневековья, расходятся .

К примеру, З.В. Доде в монографии «Средневековый костюм народов Северного Кавказа. Очерки истории» для реконструкции костюма тысячелетней давности, на наш взгляд, достаточно уместно и убедительно использовала данные этнографии. «Одежда отражает преемственность поколений, народные традиции, причем на протяжении длительных хронологических периодов» [5, с. 6] .

В свою очередь А.В. Мастыкова во вводной части своего фундаментального труда, посвященного женскому костюму IV – VI вв. того же Кавказского региона, пишет, что, на ее взгляд, «если исследователь для реконструкции древнего убора какого-либо народа берет за основу этнографический костюм нового времени (если, конечно, он не имеет в виду факт наличия штанов, рубашек, сапог и т.д. как базовых составляющих, присутствующих в восточноевропейском костюме, по крайней мере, со скифского времени), то тем самым он невольно утверждает, что изучаемый им социум культурно не эволюционировал, т.к. костюм – один из важнейших элементов материальной культуры и является чутким индикатором изменений в культурной, политической и экономической истории древнего населения» [18, с. 17] .

Представляется, что определяющим в выборе источника (в том числе этнографического) для реконструкции костюмного комплекса является конкретный исследовательский контекст. Так, в работах С.А. Яценко, посвященных изучению костюма древних иранцев, апелляция исследователя к этнографическим источникам достаточно четко объяснена и обоснована: «Этнографический костюм современных народов иранской группы, сохранивший в ряде случаев чрезвычайно архаичные элементы, также имеет большое значение для сопоставления с древними образцами их предков; особенно важны те из них, которые оказались в своеобразных природных изолятах – горных районах (памирцы, осетины, горные таджики, курды, пуштуны) или пустынях (белуджи)» [26, с. 5-27] .

В принципе имеет смысл существенно расширить поле поиска возможных этнокультурных параллелей в пространстве и во времени или даже вовсе ничем не ограничивать его.

В этом плане показательны результаты научного поиска лингвистов:

если бы классик современного языкознания С.А. Старостин в силу каких-то соображений вдруг решил сознательно сузить этногеографию лингвистических параллелей, то, возможно, он не открыл бы, а мы соответственно не узнали бы о невероятном факте существования родства между сино-тибетскими, енисейскими и северокавказскими языками [23] .

Костюм, как и язык, – явление культуры. Следовательно, у нас есть все основания полагать, что законы развития этого явления в пространстве и во времени не менее сложны и нетривиальны, нежели законы развития языка .

Исследователям еще предстоит открыть законы эволюции и взаимодействия материальных этнокультурных феноменов. Пока же методы и приемы комплексного исследования традиционного костюма находятся в стадии формирования .

«Современное состояние формирующейся дисциплины – палеокостюмологии – заключается, прежде всего, в отсутствии детально разработанных методологии и конкретных методик. Каждый исследователь сегодня фактически постепенно формулирует их сам на основе личного опыта и лишь в редких случаях частично присоединяется к позиции кого-либо из знакомых ему коллег» [27, с. 5 – 27] .

Следует иметь в виду, что когда мы говорим об археологическом или этнографическом костюме, то, с одной стороны, речь может идти о некоем собирательном костюме того или иного этноса, с другой – о реальном костюме конкретного индивида (вплоть до имени). Эти костюмы (или их составляющие) и сегодня даны нам во всей полноте ощущений. Их можно детально разглядеть, потрогать, услышать звяканье застежек-бубенчиков и бряцание амулетов, а при желании и примерить. Они конкретны .

Костюм изображенный и костюм вербальный – своего рода абстракты. Однако информативные возможности материалов такого рода никак не меньшие, а подчас гораздо большие. Если говорить определеннее, то иконографические и письменные источники делают видение древнего костюма более объемным .

Говоря о методологии научного поиска, еще раз подчеркнем, что современные российские публикации по проблемам изучения «археологического» костюма в массе своей не содержат описание собственно исследовательской «кухни», т. е. процедур, приемов и методов, взятых в определенной последовательности. Те же, привлекаемые из смежных наук, методики (математические, статистические и проч.), которыми авторы, несомненно, пользуются, существуют сами по себе и находятся как бы в «подвешенном состоянии», т.е. вне какого-либо процедурного контекста. В настоящее время в этой отрасли научного познания объективно возникает необходимость в формировании «системы правил-предписаний, определяющих структуру познавательной деятельности и направляющих применение в ней различных познавательных средств и действий для получения содержательного знания о познаваемом предмете» [4, с. 9]. Если говорить точнее, то система базисных принципов, методов, методик, способов и средств их реализации продолжает оставаться на эмпирической стадии формирования .

Во многом это объясняется тем, что костюм как феномен является объектом рассмотрения и анализа целого ряда теоретических и производственно-прикладных дисциплин, понятийный и методологический аппарат которых зачастую трудно совместим. Порой исследователи взамен старых, устоявшихся вводят новые термины, что, на наш взгляд, еще больше усугубляет и без того достаточно сложную ситуацию .

К примеру, С.А. Яценко во вводной части своей монографии пишет: «Ключевые понятия, предлагаемые и используемые в книге, – этнический костюмный комплекс (совокупность элементов костюма, документированных для конкретного народа, с акцентом на его специфические стороны) и типы (и механизмы) костюмных контактов таких комплексов. Последний термин многие коллеги, вероятно, предложили бы заменить другим – «мода». Однако для практического решения задач, поставленных в книге, он очень неудобен из-за своей расплывчатости и многозначности. К тому же мода как форма регуляции и саморегуляции поведения людей в социально значимом масштабе даже в Западной Европе утвердилась лишь с XIX в.» [26] .

А не менее авторитетный исследователь костюма – философ, профессор С.Т .

Махлина – полагает, что «появление различий внутри единого национального костюма, по всей вероятности, повлияло на ускорение смен модных тенденций в его оформлении .

Эти тенденции уже были свойственны народному костюму, но мода становится спутницей костюма именно в стратифицированном обществе и, прежде всего, костюма высших слоев общества» [21, с. 343] .

Опыт изучения динамики распространения в пространстве и во времени раннесредневековой поясной гарнитуры [1; 3; 10; 7] позволяет нам в данном вопросе солидаризироваться с С.Т. Махлиной. И в нашем конкретном исследовательском контексте мы будем говорить, в частности, и о моде .

По всей видимости, именно контекст (исторический, социокультурный, природно-географический) должен явиться регулятором использования тех или иных методов и приемов анализа традиционного костюма, поскольку вне конкретного контекста костюм не существует в принципе .

В этой связи нам представляются важными и интересными методические принципы, сформулированные в работе А.В. Мастыковой [19, с. 15-19]. Они изложены и в докторской диссертации автора в разделе «Методические аспекты изучения древнего костюма» [20] .

Если говорить о них в самом общем виде, то, с нашей точки зрения, это некий методический посыл, объясняющий принципы отбора как собственно конкретных источников, так и методик анализа этих источников:

– «привлечены, за редкими исключениями, материалы только тех погребений, где по публикациям и архивным материалам устанавливается позиция предметов убора в могиле»;

– «вопрос о том, является ли костюм покойника в момент совершения захоронения повседневным, «праздничным» или сугубо погребальным, не является предметом изучения»;

– «я не привлекаю в своей работе данные о крое одежды, относящиеся к изучаемому периоду, но касающиеся соседних регионов, где могли быть свои особенности»;

– «я отказалась от поиска каких бы то ни было параллелей в костюме населения Северного Кавказа нового и новейшего времени (XVII-XIX вв.)»;

– «мною не используются данные фольклора, например, столь излюбленного кавказоведами нартского эпоса. Памятники устного творчества представляют собой «многослойные» произведения»;

– «крайне опасной в реконструкциях костюма представляется и ориентация на «здравый смысл» или «удобство» ношения, так как содержание этих понятий определяется менталитетом конкретной эпохи» и т.д. [19, с. 15-19] .

На наш взгляд, все вышеперечисленные тезисы нельзя признать неким универсальным методологическим основанием (программой, инструкцией) для изучения любого народного костюма, но в конкретном исследовательском контексте все предложенные А.В. Мастыковой принципы достаточно четко сработали на результат .

Методологической основой исследования З.В. Доде явился «принцип историзма, подразумевающий подход к истории общества как к изменяющейся во времени, развивающейся действительности, а также принцип детерминизма, который предполагает объективное существование взаимосвязей явлений, пространственных и временных корреляций, функциональных зависимостей. Но для создания историкокультурной модели необходим более конкретный метод исследования костюма как исторического источника. В качестве такого метода был использован метод репрезентации, базирующийся на основных направлениях герменевтикофеноменологической традиции, рассматривающей артефакт как факт истории и культуры. Этот метод позволил реконструировать материальный и социокультурный фон, способствующий объективному взгляду на костюм как на исторический источник .

Материальные и идеальные свойства костюма обусловили обращение к естественнонаучным методам и методам структурно-семиотического анализа. На основе междисциплинарного характера использованных методов была создана новая концепция исследования костюма как исторического источника, которая позволяет с наибольшей полнотой раскрыть аккумулированные в костюме культурно-исторические явления и процессы. Новая концепция базируется на принципе соответствия, подразумевающем связь с предшествующими теоретическими построениями в области исследования костюма» [6, с. 25] .

Проще говоря, исследовательница взяла на вооружение принципы и приемы исследования, разработанные и успешно применяемые в истории, философии, эстетике, социологии, семиотике, а также в естественных науках. На наш взгляд, З.В. Доде в изучении такого многопланового явления, как костюм, определила общее генеральное (на стыке ряда дисциплин) направление научного поиска. Однако от «намеченного направления» до «реальной дороги» зачастую далеко не один шаг. Относительно формирующейся науки палеокостюмологии применяемые в вышеназванных науках методики являются своего рода метаметодами, которые удерживают познавательный процесс в определенных обоснованных научных рамках, равно как и такие общенаучные методы, как анализ, синтез, индукция, дедукция, сравнение и проч. [1, с. 50] .

Важным и ценным представляется то, что З.В. Доде в своей работе обосновала три типа реконструкции костюмов .

«Аутентичная (прямая полная) реконструкция полностью основывается на первоисточнике, то есть на артефактах, позволяющих восстановить крой одежды, ее пространственную форму, манеру ношения, комплекс убранства. При воспроизведении формы костюма учитываются конституциональные особенности индивида. Графическая реконструкция выполняется с учетом пропорционального соотношения антропологических данных и размеров одежды. Выполнение аутентичной реконструкции предусматривает воспроизведение подлинного орнамента и колорита тканей. В результате мы получаем реконструкцию подлинного костюма, выполненную в графической форме .

Обобщающая (аподиктическая) реконструкция используется в том случае, когда приходится составлять образ костюма по его остаткам из разных комплексов. Истинность реконструкции проверяется по изобразительным и письменным источникам .

Аподиктическая реконструкция репрезентирует не конкретный археологический комплекс, а культурную форму, характерную для определенного историко-культурного пространства .

Гипотетическая реконструкция используется в тех случаях, когда присутствуют лишь элементы костюма и нет возможности восстановить системоообразующую основу костюма – одежду, головной убор или обувь. Модель в этом случае строится на основании обоснованных материалами предположений. Гипотетический тип наиболее применим к первобытным эпохам, для которых нет иконографических и этнологических параллелей» [6, с. 33-34] .

Такого рода методологический подход задает некие качественные рамки, позволяющие исследователю понять, чего можно ожидать от имеющихся в его распоряжении материалов .

Сегодня московский исследователь С.А. Яценко по праву считается ведущим экспертом (практиком и теоретиком) в области изучения археологического костюма .

Его монографию «Костюм древней Евразии (ираноязычные народы)», вышедшую в 2006 году, коллеги не без основания называют энциклопедической: «В ней собран богатый сравнительный материал, позволяющий по-новому осмыслить на широком культурноисторическом фоне многие составляющие костюма северокавказских ираноязычных алан. Кроме того, работа С.А. Яценко включает большое введение методологического плана, которым можно руководствоваться при изучении костюма на любой территории» [19, с. 32] .

Действительно, в обширном введении к своей книге (с последней ее редакцией 2010 г. можно ознакомиться в Интернете) С.А. Яценко, анализируя современные методы и подходы к изучению археологического костюма, констатирует, что «сегодня реконструкция одежды по незначительным остаткам тканей, кожи и нашивных украшений в древних погребениях и даже характер их оптимального описания – темы, методически почти совершенно не разработанные. Обычно авторы не пытаются сколько-нибудь детально методически обосновать свои реконструкции и описания, опираясь лишь на обыденный «здравый смысл» [26, с. 5-27] .

В своей монографии С.А. Яценко исследует историю костюма ираноязычных народов в рамках методологии предложенного им комплексного подхода. «Для него характерно: 1. Использование всех видов источников (археологические остатки, изобразительные материалы, письменные сведения) при максимально возможном охвате наличных фактов по каждому изучаемому народу (в случаях, если это сегодня технически невыполнимо, изучается статистически представительная выборка). 2 .

Отбор изобразительных материалов и остатков костюмного декора из погребений в соответствии со строго сформулированными критериями. 3. Анализ материала не по региональному, а по этническому принципу. 4. Рассмотрение всех основных предметов костюма этноса как единого костюмного комплекса (отражающего специфику народа, его эстетический идеал и религиозные воззрения, социальную структуру). 5. Описание костюма каждого конкретного этноса в главах 1–3 дано по единой программе, которая предлагается впервые: 1) характеристика источников; 2) история изучения; 3) необходимые замечания историко-культурного характера в связи с изучением данного этноса; 4) материал одежды; 5) реконструкция облика основных элементов костюма (в последовательности: плечевая одежда, поясная одежда, пояса, головные уборы, обувь, прическа, косметика и татуировка); 6) общая характеристика костюмного комплекса (крой – манера ношения – силуэт – система декора – эстетический идеал этноса, выраженный в костюме и в облике мужчин и женщин в целом). 6. Рассмотрение этнических комплексов костюма на фоне как современных ему соседних, так и более ранних и более поздних, вплоть до этнографической современности (в противном случае корректность выводов гарантировать трудно). 7. Анализ эволюции костюма отдельных народов под влиянием различных факторов (миграции, смена династии, костюмные инициативы правителей, внешнеполитическое влияние, функционирование торговых путей). Иными словами, костюм крупнейших ираноязычных народов впервые рассматривается в его исходном единстве, в последующей эволюции и взаимосвязи и в локальной специфике .

Систематизированное аналитическое описание костюма отдельных этносов трех эпох по единой программе, приводимое в главах 1–3, хотя и неизбежно включает однотипные перечисления, отнюдь не является простой сводкой разных сведений. В нем содержится много новых фактов, ранее известные чаще всего трактуются поновому, материал систематизирован по новым принципам, а такие разделы, как анализ образа «Иного» в изображениях чужеземных мастеров, характеристика декоративных принципов и эстетического идеала конкретных этносов, вообще приводятся впервые .

Понятно, что без такого единого унифицированного описания невозможно восстановить облик этнического костюмного комплекса, сопоставить материал по различным народам и решить другие задачи этой монографии» [26, с. 5-27] .

Принципиально важным представляется то, что предложенный С.А. Яценко методологический подход – не плод досужих умозрительных построений автора, а результат его более чем тридцатилетней работы непосредственно с источниками. В данном конкретном случае метод вырос из опыта. Сегодня многие исследователи анализируют археологический костюм в рамках предложенной С.А. Яценко методологии, «полагая, что на данный момент – это наиболее емкая характеристика задач исследования древнего костюма» [14, с. 38] .

Вместе с тем, формируя методологию анализа палеокостюма, не следует забывать, что традиционный костюм – это своего рода «социокод, передающий информацию из прошлого в будущее. Народный костюм кодируется коллективом, представляя визуальный план культуры и маркируя положение человека в социальном пространстве и времени. Это касается одежды любого этноса. В ней все семиотизировано: цвет, ткань, украшения» [21, с. 341-342] .

То есть одни и те же признаки (параметры) костюма (например, цвет, фасон, длина и др.) могут иметь абсолютно разные смыслы и значения в понимании представителей различных традиционных обществ. Хрестоматийный пример: белая одежда для европейца – знак праздника, для китайца – знак траура .

Или, скажем, антропоморфные поясные накладки VI – VII вв., обозначающие у кочевников-тюрок головы убитых ими врагов, попав к населению Прикамья, стали закрепляться на поясах в перевернутом виде, т.е. совершенно потеряли первоначальную смысловую нагрузку [2, с. 345]. «Смысл деталей костюмного убранства у жителей степи и жителей леса никогда не совпадал. Даже в позднее время, когда основным транслятором степных новинок стало ремесло Волжской Болгарии, степняк и лесовик воспринимали один и тот же элемент с разной целью и смыслом» [7, с. 3] .

Иначе говоря, исследователи должны отдавать себе отчет в том, что некую универсальную методологию анализа традиционного костюма (до уровня аутентичной смысловой интерпретации признаков) невозможно создать в принципе. Не помогут в данном случае и методы математической статистики, поскольку в таблицах формальный значок-признак «1» для населения степи и тот же значок-признак для населения леса с содержательной точки зрения будут отражать совершенно разные позиции .

Следует отметить, что археологи, исследуя древний костюм и отдельные его составляющие, нередко используют в своем научном поиске методы математической статистики. Особенно активно они практиковались в отечественной археологии в 1960е – 1970-е годы (см. обзор В.Б. Ковалевской [11]). Многие исследователи в то время искренне видели в них методологическую парадигму развития археологической науки .

Однако позже пришло понимание того, что все эти методики – не более чем подсобный инструмент, могущий оказаться как в опытных, так и в не очень опытных руках. И поскольку первичная информация (параметры) «на входе» задается не абстрактной математической формулой, а конкретным исследователем (выделившим по одной ему понятной причине именно те, а не иные признаки артефакта), никакая «математика» не сделает информацию «на выходе» более объективной .

Вместе с тем нередко необходимость использования статистических методик объективно вытекает из особенностей самого источника. Массовость и унифицированность отдельных типов вещей в условиях ремесленного производства приводит исследователя к необходимости классификации (кодификации), создания баз данных и специальных компьютерных алгоритмов обработки материала. В этой связи нельзя не упомянуть монографии В.Б. Ковалевской, посвященные компьютерной обработке таких значимых, с точки зрения информативности, украшений раннесредневекового костюма, как бусы и поясные принадлежности [12; 13]. В середине 1990-х годов исследовательницей была начата большая работа по специальной адаптации пакета географических программ GGMag, Datstat и Mapstat, подготовленного в лаборатории генетики человека ИОГен РАН профессора Ю.Г. Рычкова, применительно к исследованию археологических данных. «Опираясь на компьютерное картирование массового материала, объединенного в археолого-географические базы данных, мы получаем новую информацию. Она позволяет более надежно и объективно относить анализируемые факты к определенной точке пространственно-временного континуума, прогнозировать и интерпретировать связи, определять происхождение и пути перемещения отдельных категорий вещей (хронологические индикаторы, этнокультурные маркеры) и стоящих за этим передвижением исторических событий»

[12, с. 10] .

Необыкновенные возможности компьютерной техники еще не раз удивят археологов. Наверняка в ближайшее время будут созданы программы, позволяющие одним нажатием клавиши создать графический образ археологического костюма (у антропологов уже есть программа графического восстановления лица по черепу!) .

Однако повторимся: математические методы и методы компьютерного моделирования

– не более чем некая форма, наполнение для которой (содержательные параметры) задается субъективно более или менее опытным исследователем .

Чтобы сделать результаты реконструкции (в частности, выполненной при помощи компьютера) максимально объективными, необходимо как минимум:

– разработать четкие правила первичной фиксации и описания остатков костюма;

– сформировать понятийный аппарат и язык, доступный этнографам, историкам, искусствоведам и другим исследователям;

– структурировать систему однозначной вербальной идентификации отдельных, входящих в костюмный комплекс, артефактов (признаков);

– понять и сформулировать принципы связи (сочетания, взаимодействия, корреляции) отдельных вещей (признаков) в комплексе .

Полная реконструкция того или иного конкретного палеокостюма – это некий идеал, к которому, конечно же, необходимо стремиться, поскольку «особенность народного костюма – его комплексность» [21, с. 342]. Но это совершенно не означает, что работа исследователя с какой-то частью или с отдельными элементами костюмного комплекса несет на себе печать некой ущербности. Костюм – это своего рода зеркало, отражающее мир как отдельного индивида, так и определенного социума. И изучать его можно в том числе индуктивным путем – от частного к общему. Любая деталь костюма (серьга, обувь, амулет, крой одежды) может явиться ключом к пониманию сложных этнических, политических, социокультурных и иных процессов, происходивших в определенных обществах в определенное время .

Литература

1. Богачев А.В. Процедурно-методические аспекты археологического датирования (на материалах поясных наборов Среднего Поволжья V – VIII вв.). Самара, 1992 .

2. Богачев А.В. К символике блях-«личин» из раннесредневековых комплексов Восточной Европы // Актуальные проблемы археологии Урала и Поволжья. Самара, 2008 .

3. Богачев А.В. Славяне, германцы, гунны, болгары на Средней Волге в середине I тыс. н.э. LAP LAMBERT Academic Publishing. Саарбрюккен, 2011 .

4. Борисов В.Н. О специфике методологического анализа научного познания // Методологические проблемы развития науки и культуры. Куйбышев, 1976 .

5. Доде З.В. Средневековый костюм народов Северного Кавказа. М., 2001 .

6. Доде З.В. Костюм населения Северного Кавказа VII – XVII вв.: автореф. дис. … дра ист. наук. М., 2007 .

7. Иванов В.А., Крыласова Н.Б. Взаимодействие леса и степи Урало-Поволжья в эпоху Средневековья (по материалам костюма). Пермь, 2006 .

8. Иерусалимская А.А. Кавказ на Шелковом пути. Каталог выставки. СПб., 1992 .

9. Клейн Л.С. Введение в теоретическую археологию. СПб., 2004 .

10. Ковалевская В.Б. Поясные наборы Евразии IV-IX вв. Пряжки // САИ. Вып. Е1-2 .

1979 .

11. Ковалевская В.Б. Археологическая культура – практика, теория, компьютер. М., 1995 .

12. Ковалевская В.Б. Хронология Восточно-Европейских древностей V – IX веков .

Вып. 1. Каменные бусы Кавказа и Крыма. М., 1998 .

13. Ковалевская В.Б. Компьютерная обработка массового археологического материала из раннесредневековых памятников Евразии. М., 2000 .

14. Красноперов А.А. Костюм населения чегандинской культуры в Прикамье: II в .

до н.э. – V в. н.э.: автореф. дис. … канд. ист. наук. Ижевск, 2006 .

15. Крыласова Н.Б. Костюм средневекового населения Прикамского Предуралья VII – XI вв.: автореф. дис. … канд. ист. наук. Уфа, 2000 .

16. Культуры Евразийских степей второй половины I тысячелетия н.э. (из истории костюма). Т. 1. Самара, 2001 .

17. Культуры Евразийских степей второй половины I тысячелетия н.э. (из истории костюма). Т. 2. Самара, 2001 .

18. Липина Л.И. Семантика бронзовых зооморфных украшений прикамского костюма: сер. I – нач. II тыс. н.э.: автореф. дис. … канд. ист. наук. Ижевск, 2006 .

19. Мастыкова А.В. Женский костюм Центрального и Западного Предкавказья в конце IV – середине VI в. н.э. М., 2009 .

20. Мастыкова А.В. Женский убор населения Предкавказья в эпоху Великого переселения народов (конец IV – середина VI в.): автореф. дис. … д-ра ист. наук. М., 2010 .

21. Махлина С.Т. Заметки о семиотике костюма // Философия, общество, культура:

сб. науч. статей, посвященный 70-летию профессора В.А. Конева. Самара: Изд-во «Самарский университет», 2007. С. 341-347 .

22. Павлова А.Н. Семантика костюма волжских финнов середины I – начала II тыс .

н.э.: автореф. дис. … канд. ист. наук. Казань, 2008 .

23. Старостин С.А. Гипотеза о генетических связях сино-тибетских языков с енисейскими и северокавказскими // С.А. Старостин. Труды по языкознанию. М., 2007 .

24. Степанова Ю.В. Комплекс погребального костюма сельского населения Верхневолжья X – XIII вв.: автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 2003 .

25. Яценко С.А. О некоторых вопросах изучения «археологического» костюма .

Механизмы костюмных связей народов Великой степи // Культуры Евразийских степей второй половины I тысячелетия н.э. (из истории костюма). Т. 1. Самара, 2001 .

26. Яценко С.А. Костюм древней Евразии (ираноязычные народы). М., 2006 .

УДК 902/904

–  –  –

КОНЬ В ПОГРЕБАЛЬНОЙ ПРАКТИКЕ НАРОДОВ ПОВОЛЖСКО-ПРИУРАЛЬСКОЙ

ЛЕСОСТЕПИ В ПЕРИОД ВЕЛИКОГО ПЕРЕСЕЛЕНИЯ НАРОДОВ (ПО МАТЕРИАЛАМ

ГРУНТОВЫХ МОГИЛЬНИКОВ КУШНАРЕНКОВО, КОМИНТЕРН II, ТАШКИРМЕНЬ,

БЕЗВОДНИНСКИЙ)

В статье рассмотрены погребальные комплексы Кушнаренково, Коминтерн II, Ташкирмень и Безводнинский с обрядом сопогребения человека с конем и элементами конской сбруи. Собранный и проанализированный материал представлен в таблице взаимовстречаемости признаков. На основе полученных данных выделены и описаны три группы, связанные с особенностями сопогребения с конем .

Ключевые слова: погребальный комплекс, этнокультурные процессы, сопогребение, конское погребение, трупоположение, кремация .

Средневолжье с древности влекло к себе человеческие коллективы не столько эстетикой ландшафтов, сколько природным изобилием. Люди во все времена искали «гарантированный прожиточный минимум». Природные ресурсы данной местности им эти гарантии предоставляли [2] .

Предметом настоящего исследования стали погребения с конем, выявленные на грунтовых могильниках лесостепного Поволжья .

Нами были рассмотрены погребальные комплексы с конем из могильников Коминтерн II, Ташкирмень, Кушнаренково, Безводнинский. Вариации сопогребения с конем различны. Это положение целой туши коня (Безводнинский могильник, п. 12; п .

23; п. 25; п. 37; п. 40; п. 41; п. 43; п. 44; п. 51; п. 54, 55; п. 56; п. 57; п. 59; п. 61; п. 64; п. 79; п .

82; п. 83; п. 88; п. 89; п. 90; п. 150; п. 151; п. 153), черепа и конечностей коня (Кушнаренково, п. 2; п. 27; Ташкирмень, п. 2; Безводнинский, п. 16; п. 24; п. 112; п. 165), только черепа (Коминтерн II, п. 26; п. 43; п. 46; Безводнинский, п. 17) или только конечностей (Безводнинский, п. 42; п. 60; п. 132; п. 138), отдельных костей коня (Кушнаренково, п. 17; п. 28; Коминтерн II, п. 10; Безводнинский, п. 3; п. 5; п. 61, п. 156) .

Анализ именно этих погребений может стать ключом к пониманию этнокультурных процессов, происходивших в регионе в период Великого переселения народов .

Целью настоящей публикации является попытка культурной и хронологической идентификации погребений с конем .

Для этого нами была разработана следующая шкала признаков, характеризующих погребение .

1. Наименование памятника археологии .

2. Форма могильной ямы и ее конструктивные особенности:

2.1.1 удлиненная могильная яма. Характеризуется наличием свободного пространства между костяком и стенками могильной ямы (рис. 1);

2.1.2 могила, соразмерная росту погребенного;

2.2.1 глубокая могила. Могильная яма глубиной свыше 70 см;

2.2.2 неглубокая могильная яма. Могильная яма глубиной до 70 см;

2.3 наличие подбоя;

2.4 наличие ступени;

2.5 наличие заплечиков;

2.6 простое сооружение .

3. Ориентировка погребенного:

3.1 север;

3.2 северо-восток;

3.3 север северо-запад .

4. Конское погребение, положение коня в могилу без человеческих останков .

5. Сопогребение с конем/частью коня:

5.1 целая туша коня;

5.2 череп и конечности коня;

5.3 череп коня;

5.4 отдельные кости коня;

5.5 конечности коня .

6. Положение коня относительно погребенного:

6.1 в ногах;

6.2 в хаотическом порядке;

6.3 в изголовье;

6.4 параллельно погребенному;

6.5 поверх погребенного .

7. Наличие в могильной яме конского снаряжения:

7.1 удила;

7.2 стремена .

На основе собранных данных была составлена таблица взаимовстречаемости признаков. Достаточно определенно выделяются три группы комплексов .

Группа I Для первой группы характерны удлиненные могильные ямы с заплечиками .

Ориентировка погребенного – СВ. Характерен обряд положения останков коня выше погребенного .

К первой группе относятся погребения могильников: Кушнаренково (п. 2; п. 17; п .

27; п. 28), Ташкирмень (п. 2), Коминтерн II (п. 26; п. 43; п. 46) .

Признак (2.1.1) – удлиненная могильная яма – присутствует во всех погребениях первой группы. Погребение 10 Кушнаренковского могильника не попало под указанный признак, т.к. погребение является кремацией и выделяется на фоне остальных погребений, где наблюдается только трупоположение .

Признак (2.5) – наличие заплечиков в конструкции могильной ямы – прослежен в погребении 27 и 28 Кушнаренковского могильника. Могильная яма погребения 27 была сильно разрушена, однако удалось установить наличие нишиподбоя и заплечиков. Погребение являлось парным, обнаружен костяк мужчины лет 30и подростка. В юго-западном конце поперек могильной ямы, прикрывая частично кости ног мужского скелета, находились череп и кости двух лошадиных ног. На правой лопатке скелета мужчины – круглая стеклянная бусина и еще пять бусин у левой височной кости, на правой руке бронзовой браслет. Между костями голени мужского костяка и в ногах подростка – костяные обкладки лука. Под черепом мужчины найдены бронзовая фигурка человека, медная подвеска в виде топорика, серебряная серьга, прониза-трубочка, две медные подвески и железная пряжка. Погребение 28 было ограблено, в подбое-нише стоял глиняный сосуд, справа от него и на нем лежали две крупные кости животного. В грабительском перекопе найдены железный нож, костяная пряжка, медная поясная накладка, пластинка и обжимное колечко [3] .

В отличие от погребения 27 Кушнаренковского могильника в погребении 28 обнаружены отдельные кости коня (признак 5.4), а не череп с конечностями коня (признак 5.2) .

Признак (3.2) – ориентировка погребенного на северо-восток – отмечен в Кушнаренковском могильнике (п. 2, п. 27) и Коминтерновском могильнике (п. 26, п. 46) .

Погребение 43 Коминтерновского могильника и погребение 2 могильника Ташкирмень отличалось ориентировкой на север (признак 3.1) .

Погребение 10 Кушнаренковского могильника совершено по обряду кремации, из-за чего ориентировку погребенного установить невозможно. Невозможным стало определить ориентировку погребенного в Кушнаренково, п. 28: погребение было разграблено, кости скелета были раскиданы по дну могилы и находились частично в засыпи .

Признак (6.5) – положение коня поверх погребенного – обряд, характерный для Кушнаренковского могильника, п. 2, п. 27. В погребении 2 найден костяк женщины 18– 20 лет удовлетворительной сохранности .

Скелет лежал вытянуто, на спине, головой на СВ, правая рука была согнута, кисть уложена на таз, левая – вытянута вдоль. Анатомический порядок верхнегрудных позвонков и части ребер нарушен. На уровне заплечиков над бедренными костями находились череп, кости всех четырех ног и хвостовый позвонок коня. Череп лежал вдоль северо-западной стенки могилы на левом боку, мордой по направлению к голове захороненной. Кости ног в анатомическом порядке лежали рядом с черепом и у противоположной стенки могильной ямы, где находился также хвостовый позвонок. В нишу-подбой у изголовья погребенной был поставлен глиняный сосуд, справа от него находились части тазовой кости лошади или коровы. Чуть ниже колен между ног лежал сломанный железный нож. На этом уровне, но слева от левой ноги найдены два куска кремня, медная пряжка с железным язычком и обломки кресала. Среди костей стоп найдены 2 серебряные пряжки и 12 накладок [1] .

Погребение 27 Кушнаренковского могильника аналогично погребению 2, отличие заключается в том, что в могильной яме было два костяка, мужчины и подростка, а также поверх костяка мужчины лежали череп и кости только двух конечностей коня .

Указанные расхождения являются незначительными, и, по мнению автора, не требуется дробление признака. Положение останков коня вышепогребенного является ярким признаком и не находит аналогий в рассмотренных погребениях .

Группа II

Для второй группы погребений характерны следующие формы могильной ямы:

2.1.2 – удлиненная могильная яма;

2.4 – наличие ступени в конструкции могильной ямы .

3.3 – ориентировка костяка в погребениях второй группы – ССЗ .

Признаки, также свойственные второй группе:

4 – конское погребение (без человеческого костяка);

5.1 – положение в могилу целой туши коня;

5.5 – положение в могилу конечностей коня;

6.3 – положение коня относительно погребенного в изголовье;

6.4 – положение коня относительно погребенного – параллельно погребенному;

7.2 – наличие удил в погребении .

Перечисленные признаки характерны только для второй группы, куда вошли погребения лишь Безводнинского могильника (п. 16; п. 17; п. 90; п. 5; п. 24; п. 165; п. 112; п .

156; п. 61; п. 3; п. 97; п. 40; п. 154; п. 101; п. 130; п. 128; п. 126; п. 41; п. 79; п. 23; п. 80; п. 121; п .

92; п. 111; п. 44; п. 151; п. 64; п. 150; п. 83; п. 82; п. 59; п. 43; п. 153; п. 54, 55; п. 56; п. 57; п. 89; п .

88; п. 51; п. 37; п. 25; п. 138; п. 42; п. 60; п. 132; п. 12; п. 102) .

Признак (2.1.2) – удлиненная могильная яма (рис. 3) – присущ указанным погребениям. Описанная конструкция ямы обусловлена обрядом положения погребального инвентаря в могилу к погребенному на одном уровне (при отсутствии ниши или ступени). В парном погребении 54, 55 (мужское трупоположение и женская кремация) в ногах костяка мужчины обнаружены обожженные кости женщины, возможно, ради этого и удлинялась могильная яма. Удлиненная могила прослеживается в следующих погребениях Безводнинского могильника: п. 17; п. 165; п. 156; п. 80; п. 121; п .

92; п. 111; п. 44; п. 151; п. 64; п. 150; п. 83; п. 82; п. 59; п. 43; п. 153; п. 54, 55; п. 56; п. 57; п. 89; п .

88; п. 51; п. 37; п. 25; п. 138; п. 42; п. 60; п. 132; п. 102. Данный признак встречается в 29 случаях, что составляет больше половины от общего числа рассматриваемых погребений (51,8%) .

Признак (2.4) – наличие ступени в конструкции могильной ямы – зафиксирован в погребениях Безводнинского могильника (п. 90; п. 61; п. 3; п. 40; п. 151; п .

54, 55; п. 12) и Кушнаренковского могильника (п. 10) (14,3%) .

Ступень в конструкции могильной ямы характерна только для Безводнинского могильника и могильника Кушнаренково, в могильниках Коминтерн II и Ташкирмень ступени не зафиксированы (из числа рассматриваемых погребений с элементами коня и конского снаряжения). Погребение 10 Кушнаренковского могильника само по себе выделяется из общего числа рассмотренных погребений. Отличительной чертой является обряд кремации, который зафиксирован также в погребениях 57 и 102 Безводнинского могильника. Однако следует отметить, что в погребениях Безводнинского могильника с элементами кремации нет конструктивных особенностей могильной ямы. Могильная яма погребения 10 Кушнаренковского могильника почти квадратной формы, размером 65х60 см, с закругленными углами и несколько выступающим северо-восточным углом, имеет ступенчатое дно. В юго-восточном углу могилы – кучка пережженных косточек человека, в северной углубленной части – большой и малый глиняный сосуды, в юго-западном углу – часть берцовой кости лошади [3] .

Признак (3.3) – ориентировка погребенного на ССЗ – зафиксирован исключительно в погребениях Безводнинского могильника (п. 16; п. 5; п. 24; п. 156; п. 61;

п. 3; п. 154; п. 101; п. 130; п. 128; п. 126; п. 41; п. 111; п. 151; п. 64; п. 54, 55; п. 56; п. 57; п. 89; п .

88; п. 51; п. 37; п. 25; п. 60; п. 132; п. 102) .

Погребение 60 было ориентировано в направлении СЗ, однако погребение является частично разрушенным перекопом. В погребении 60 не выявлено следов человеческого костяка, и его можно классифицировать как конское захоронение [4]. В этой связи мы допустили включение ориентировки СЗ в признак «ориентировка на ССЗ». Данный тип ориентировки наблюдается в 54,2% погребений Безводнинского могильника. Ориентировка на С составляет 29,8% от общего числа погребений Безводнинского могильника. Однако признак «ориентировка на С» (3.1) входит в третью, переходную группу и описан ниже .

Признак (4) – конское погребение (без человеческого костяка) – признак, свойственный Безводнинскому могильнику (п. 24; п. 165; п. 112; п. 79; п. 23; п. 64; п. 83; п .

82; п. 59; п. 43; п. 89; п. 88; п. 51; п. 37; п. 25; п. 138; п. 42; п. 60; п. 132) и не встреченный в иных могильниках, рассмотренных в рамках данной статьи. Конское погребение зафиксировано в 19 (39,6%) погребениях второй группы. В 12 (63,2%) конских погребениях наблюдается положение целой туши коня (признак 5.1), 4 (21%) погребения с положением в могильную яму конечностей коня (признак 5.5) и 3 (15,8%) погребения с элементами положения в могилу черепа и конечностей коня .

Признак (5.1) – положение в могилу целой туши коня – и признак (5.5) – положение в могилу конечностей коня – являются характерными для второй группы и свойственными только Безводнинскому могильнику .

Признак (6.3) – положение коня в могильной яме относительно погребенного в изголовье – является единожды зафиксированным признаком. В погребении 12 Безводнинского могильника в западной части на глубине130 см (от древнего уровня – 110 см) обнаружен лежащий головой на Ю костяк лошади .

Признак (6.4) – положение коня параллельно погребенному – зафиксирован в 6 (12,5%) погребениях. Положение коня параллельно погребенному отмечено в п. 61; п .

40; п. 44; п. 151; п. 150; п. 54, 55 Безводнинского могильника .

Необходимо отметить, что во всех указанных погребениях в могильную яму была положена целая туша коня. Обряда с положением частей коня, конечностей и/или черепа параллельно погребенному не встречено в рассмотренных погребениях .

Признак (7.2) – наличие стремян в погребении. Единичным признаком, выделившимся во второй группе, является наличие в погребальном инвентаре стремян (п. 102). Обряд погребения с положением конского снаряжения зафиксирован в могильниках Коминтерн II и Безводнинский. Однако следует заметить, что стремена встречены единожды в Безводнинском могильнике, погребении 102 .

Вторая группа является самой многочисленной – 85,7% от общего числа проанализированных погребений .

Группа III Третья группа признаков включает в себя погребения Кушнаренковского могильника (п. 2; п. 27; п. 10; п. 28; п. 17), могильника Коминтерн II (п. 43; п. 46; п. 26), могильника Ташкирмень (п. 2) и погребения Безводнинского могильника (п. 16; п. 17; п .

90; п. 5; п. 24; п. 165; п. 112; п. 156; п. 61; п. 3) .

Признаки, характерные для третьей группы:

2.2.2 – неглубокая могильная яма;

2.3 – наличие в конструкции могильной ямы подбоя;

5.3 – положение в могилу черепа коня;

6.1 – положение коня/частей коня относительно погребенного – в ноги;

6.2 – положение коня/частей коня относительно погребенного – в хаотическом порядке;

5.2 – положение в могилу черепа и конечностей коня;

5.4 – положение в могилу отдельных костей коня .

Признак (2.2.2) – неглубокая могильная яма – наблюдается во всех трех погребениях Коминтерновского могильника (п. 26; п. 43; п. 46) и Коминтерн II, погребение 10 (обряд кремации). Глубина могильной ямы в указанных погребениях составляет меньше метра, в погребениях Безводнинского могильника глубина практически всегда свыше метра .

Признак (2.3) – подбой в конструкции могильной ямы – зафиксирован в погребениях Кушнаренковского могильника (п. 2; п. 27; п. 28), погребении 43 могильника Коминтерн II и в погребении 16 Безводнинского могильника. Подбой в могильной яме присутствует всего в 5 (8,9%) погребениях от общего числа проанализированных в данной статье. В Кушнаренковском могильнике в погребении 28 в подбое обнаружены часть кости ноги лошади и глиняный сосуд, рядом с которым и поверх которого лежала крупная кость (возможно, лошади?). В погребении 43 Коминтерновского могильника останки лошади также располагались в подбое, в других случаях наличие подбоя и наличие коня/частей коня никак не коррелируются .

Следует отметить, что помещение в подбой глиняного горшка с останками коня (погребение 28 Кушнаренковского могильника) можно встретить в обрядах Бахмутинской культуры. В погребениях Бирского могильника (п. 89; п. 103; п. 107; п. 115; п. 118; п. 119; п .

145; п. 146 [5]) в подбой помещался большой глиняный сосуд, рядом с которым клали кость лошади .

Признак (5.3) – положение в могилу черепа коня – зафиксирован в трех погребениях Коминтерновского могильника (п. 43; п. 46; п. 26) и погребении Безводнинского могильника (п. 17). В погребениях, рассмотренных в рамках данной статьи, аналогий не обнаружено. Положение черепа коня относительно погребенного – в ногах – зафиксировано во всех трех погребениях Коминтерновского могильника .

Следует отметить, что череп коня из погребения 17 Безводнинского могильника обнаружен в южной части могилы, т.е. в ногах, однако не на уровне погребенного, а в засыпи .

Взаимосвязь между положением останков коня (черепа и конечностей коня, признак 5.2) и местоположением погребенного также четко заметна. В погребениях Кушнаренковского могильника (п. 2; п. 27) и погребении 2 Ташкирменьского могильника останки коня располагались в ногах погребенного (признак 6.1), аналогично погребениям Коминтерновского могильника (п. 43; п. 46; п. 26) и погребению 17 Безводнинского могильника .

Признак (5.2) – положение в могилу черепа и конечностей коня – прослеживается и в Безводнинском могильнике (п. 16; п. 24; п. 165; п. 112). В погребении 16 останки коня также расположены в ногах погребенного .

Погребения 24, 165, 112 Безводнинского могильника с положением черепа и конечностей коня являются конскими погребениями и не могут быть привязаны к признаку «местоположение относительно погребенного» .

Признак (5.4) – отдельные кости скелета лошади – обнаружен в погребениях Кушнаренковского могильника (п. 28; п. 17; п. 10) и Безводнинского могильника (п. 5; п .

156; п. 61; п. 3). Взаимосвязи между расположением отдельных костей лошади и другими признаками не выявлено. Наличие костей лошади в могильной яме встречено в 7 (12,5%) погребениях, рассмотренных в рамках данной статьи .

Признак (6.2) – хаотическое расположение останков коня относительно погребенного – наблюдается в двух погребениях: погребение 28 Кушнаренковского могильника и погребение 5 Безводнинского могильника. В отмеченных погребениях в хаотическом порядке располагались лишь отдельные кости коня; обряда, когда в могилу в хаотическом порядке помещались конечности коня и/или череп коня, не выявлено .

Признак (2.2.1) – глубокая могильная яма – зафиксирован в 23 (41%) погребениях всех рассмотренных могильников: Безводнинский могильник (п. 16; п. 90; п .

5; п. 24; п. 112; п. 61; п. 3; п. 97; п. 40; п. 154; п. 101; п. 130; п. 128; п. 126; п. 41; п. 79; п. 23), Ташкирмень (п. 2), Кушнаренковский могильник (п. 2; п. 27; п. 28; п. 17), за исключением Коминтерновского II могильника .

Признак (7.1) – наличие удил в погребении – наблюдается в 21 (37,5%) случае .

Обряд положения удил в могилу прослеживается исключительно в Коминтерновском могильнике (п. 43; п. 46; п. 26) и Безводнинском могильнике (п. 16; п. 97; п. 154; п. 40; п .

154; п. 101; п. 130; п. 128; п. 126; п. 41; п. 79; п. 121; п. 92; п. 111; п. 44; п. 151; п. 64; п. 102) .

Признак (3.1) – ориентировка погребенного на С – зафиксирован в 16 погребениях (28,6%) следующих могильников: Коминтерн II (п. 43), Ташкирмень (п. 2), Безводнинский (п. 17; п. 40; п. 79; п. 23; п. 121; п. 92; п. 44; п. 150; п. 83; п. 82; п. 59; п. 43; п .

138; п. 42). Исключение составил Кушнаренковский могильник, где положение погребенного с ориентировкой на север не выявлено .

Для всех рассмотренных погребений характерны общие элементы в обрядах погребения, а именно: наличие обряда сопогребения с конем или частями коня, что являлось главным критерием отбора погребений для анализа взаимовстречаемости признаков .

Признак (2.6) – простая конструкция могильной ямы. Признак зафиксирован в 39 (69,6%) погребениях всех рассмотренных могильников (Коминтерн II, п. 46; 26;

Кушнаренковский могильник, п. 17; могильник Ташкирмень, п. 2; Безводнинский могильник, п. 17, 5, 24, 156, 97, 154, 101, 130, 128, 126, 79, 23, 80, 121, 92, 111, 44, 64, 83, 82, 59, 43, 153, 56, 57, 89, 88, 51, 37, 25, 138, 42, 60, 132, 102) .

Проанализировав полученный материал, можно сделать следующие выводы .

Говорить о прямом взаимодействии двух выделенных групп на основании переходной третьей группы, конечно же, рано, однако учитывать факт существования общих черт в погребальном обряде с элементами сопогребения с конем просто необходимо .

Территориальное расположение памятников (рис. 6) на значительном удалении друг от друга, более 700 км (Безводнинский и Кушнаренковский могильники), явилось одним из значимых факторов в формировании различных особенностей погребальных обрядов с элементами сопогребения с конем .

По всей видимости, формирование двух вариантов погребальной традиции захоронений с конем можно объяснить, с одной стороны, разными этнокультурными субстратами, с другой – различным этнокультурным окружением. Однако эти гипотезы требуют специального рассмотрения .

–  –  –

2.2.1 2.1.2 6.5 2.5 3.2 2.3 5.3 6.1 6.2 5.2 5.4 7.1 3.1 2.6 6.4 2.4 3.3 5.1 5.5 6.3 7.2

–  –  –

Рис. 3. Безводнинский Рис. 4. Безводнинский могильник, могильник, парное погребение коллективное погребение 16 с черепом и 54, 55 (мужское конечностями коня трупоположение с женским трупосожжением)

Рис. 5. Безводнинский могильник. Конские захоронения:

1 – погребение 37; 2 – погребение 112; 3 – погребение 88

–  –  –

1. Казаков Е.П. Коминтерновский II могильник в системе древностей эпохи тюркских каганатов // Культуры Евразийских степей второй половины I тысячелетия нашей эры: вопросы хронологии. Самара, 1998 .

2. Богачев А. В. Славяне, германцы, гунны, болгары на Средней Волге в I тыс. н.э. Историко-археологическое исследование. LAP LAMBERT Academic Publishing, 2011 .

3. Генинг В.Ф. Памятники у с. Кушнаренково на р. Белой (VI-VII вв. н.э.) // Исследования по археологии Южного Урала. Уфа, 1977 .

4. Краснов Ю.А. Безводнинский могильник. М., 1980 .

5. Мажитов Н.А. Бахмутинская культура. М., 1968 .

6. Старостин П.Н. Ташкирменьский могильник // Памятники древней истории Волго-Камья. Казань, 1994 .

УДК 902 /904

–  –  –

Заметка посвящена монетам (мохшинские пулы), найденным в Каменском районе Пензенской области .

Ключевые слова: монеты, Пензенская область, раннее Средневековье .

Определённо можно сказать, что монеты найдены в Каменском районе Пензенской области. Точное место находки не установлено .

Все три монеты – мохшинские пулы .

Описание самой ранней из них не опубликовано. Вес монеты – 1,76 г. Диаметр = 16,6 –17,7 мм .

Монета № I .

Лицевая сторона из-за изношенности штемпеля прочеканилась не полностью, но нижняя часть монеты видна довольно отчетливо. Осталась часть слова «чекан», слово «год» и цифры 73, последняя цифра 1 –? ушла в обрез. Тип лицевой стороны соответствует типу № 7 – О.с. [2]. Полностью легенда должна читаться так: «Мохши/ чекан год / 731». Год под вопросом .

Оборотная сторона монеты представляет собой цветочный орнамент – цветочную розетку. Если сравнить с цветочными розетками на монетах чекана Сарая ал-Джедид, можно сделать вывод, что она несёт все основные характерные композиционные данные этого типа монет. Имеются только некоторые различия в рисунке цветка .

I –A I

–  –  –

Возможно, монеты Сарая ал-Джедид являются подражанием мохшинским монетам с цветочной розеткой, но слишком большой блок представляют собою монеты Сарая и, возможно, мохшинская монета является подражанием сарайским (обычно выпускались подражания самым распространённым типам монет). Тогда получается, что эта монета выпущена не в начале тридцатых годов ХIV века, а, вероятно, в пятидесятые годы, когда был самый массовый чекан монет с цветочной розеткой в Сарае. И штемпель лицевой стороны использовался вторично в более позднее время. В 740-ые годы хиджры, в начале правления Джанибека I (741 – 758 гг. х.), начался Сарайский чекан монет этого типа .

Второй тип мохшинских монет с цветочной розеткой (тип № 26. В.П. Лебедев, С.В .

Гумаюнов, 2011 г.) появился гораздо позже – в пятидесятые годы ХIV века .

На весовой шкале данный тип монеты расположен несколько выше, чем монеты типа № 7 мохшинского чекана (разброс веса этого типа от 0,9 г до 1,64 г), а типа № 26 – до 1,8 г .

Монеты выпуска 756 г.х. [2, № 26; 3, № 14; 6, № 459, 460; 1, № 15) отличаются более примитивным и грубым рисунком цветочной розетки. Описанная здесь монета № II имеет вес 1,24 г, диаметр = 14,2 – 15,5 мм .

На лицевой стороне осталась часть надписи: «…Мохши 756» или «757». Последняя цифра упирается в обрез монеты и может читаться и как «6», и как «7». Надпись искажена. Полная легенда – Чекан Мохши 756?

Цветочная розетка сильно упрощённого рисунка, без точек, в лепестках цветка является новым вариантом данного типа монет .

–  –  –

Рис. 2. II – рисунок второй монеты; II–A – фото второй монеты; 1) тип № 14 (В.И. Лебедев) – «Загадочный город Мохши»; 2) тип № 26 а, б ( В.П. Лебедев, С.В. Гумаюнов) – «обзор чекана золотоордынского монетного двора Мохши»

И последний тип мохшинской цветочной розетки (из пока что известных) – № III .

[4, № 29, 3, № 19, 20]. Вес – 2,13 г. Диаметр = 16,9 –17,4 мм .

Лицевая сторона м. б.: «Чекан Нуриджана 762» .

Нуриджан – одно из местных названий города Мохши .

Оборотная сторона – двойная цветочная розетка, заключённая в круглую рамку из шести дуг с колечками на стыках. Отличается от ранее описанных монет колечками на стыках дуг. Эта монета – новый вариант этого типа .

–  –  –

Рис. 3. III – рисунок третьей монеты; III–A – фото третьей монеты; 1) тип № 19, 20 (В.И. Лебедев)

– «Загадочный город Мохши»; 2) тип № 29 а,б (В.П. Лебедев, С.В. Гумаюнов) – «Обзор чекана золотоордынского монетного двора Мохши»

–  –  –

1. Белоусов С.В., Голубев О.В. Типы мохшинских монет. Краеведение(3–4). Пенза, 1998. С .

31–34 .

2. Лебедев В.П., Гумаюнов С.В., Голубев О.В. Обзор медного чекана Мохши. МНК–VII, Бахчисарай, 2008 .

3. Лебедев В.И. Загадочный город Мохши. Пенза: Пензенское книжное издательство, 1958 .

4. Лебедев В.П., Гумаюнов С.В. Обзор чекана золотоордынского монетного двора Мохши // FM Stratum plus. – 2011. – №6. – Кишинёв .

5. Фёдоров – Давыдов Г.А. Денежное дело Золотой Орды. М.: Палеограф, 2003 .

УДК 902/904

–  –  –

МОХШИНСКИЙ ПУЛ ИЛИ ПОДРАЖАНИЕ ЕМУ?

Заметка посвящена монете (мохшинский пул), найденной в Каменском районе Пензенской области. По мнению автора, монета является не браком того времени, а подражанием Мохшинскому пулу какого-то местного князька .

Ключевые слова: монеты, Пензенская область, раннее Средневековье .

В 2011 году найден пул в Каменском районе Пензенской области. Но точное местоположение селища, предположительно связанного с находкой, установить пока не удалось .

Пул односторонней чеканки – брактеат (Х. Фенглер, Г. Гироу, В. Унгер, 1982 г.). На лицевой стороне – Символ веры, как на оборотной стороне мохшинского пула типа № 19 б (В.П. Лебедев, С.В. Гумаюнов 2011 г.№19 б; С.В. Белоусов, О.В. Голубев 1998 г. №12; Г.А .

Фёдоров–Давыдов 2003 г. №167.) На оборотной стороне монеты точно такая же углублённая «зеркальная» надпись. Слова и буквы четко соотносятся друг с другом .

Вес монеты – 0,91 грамма. Диаметр колеблется от 16,1 до 17 миллиметров (рис. 1) .

Рисунок не публиковался (частная коллекция) .

А А-1 А-2

–  –  –

В.П. Лебедев придерживается того мнения, что золотоордынские «брактеаты» – брак, возникавший при двухсторонней чеканке монеты, когда монета застревает в одном из штемпелей. Тогда следующая заготовка чеканится с одной стороны штемпелем, а с другой стороны – застрявшей монетой. При этом, если вдавленного изображения совсем не видно, значит, одна сторона была случайно отчеканена гладким штемпелем, который предназначался на монетных дворах для плющения заготовок .

Не соглашусь полностью с этим мнением. Возможно, в большинстве случаев так оно и есть, но в данном случае напрашивается другой вывод: так как изображения обеих сторон идеально соотносятся друг с другом, чего не получилось бы при ручной технике чеканки того времени, изображения сторон обязательно хоть немного, но не совпали бы. Автором был проведен эксперимент: штемпелями, изготовленными по средневековой технологии, было отчеканено несколько десятков монет, при этом вторым штемпелем являлась монета. При такой системе чекана ни на одном монетном кружке не получилось идеального совпадения изображений двух сторон. Всегда были расхождения между изображениями лицевой и оборотной сторон. Поэтому считаю, что эта монета является не браком того времени, а подражанием Мохшинскому пулу какогото местного князька .

К тому же техника брактеатной чеканки была известна в Волжской Булгарии задолго до ордынского периода истории. Подтверждением этому может служить монетовидная подвеска (ранее не публиковалась – частная коллекция), повторяющая лицевую сторону дирхема. Найдена в Пензенской области, в Вадинском районе, на селище Ольгино (рис. 2) .

–  –  –

1. Лебедев В.П., Гумаюнов С.В. Обзор чекана золотоордынского монетного двора Мохши // FM Stratum plus. Кишинёв. 2011. № 6 .

2. Фенглер Х., Гироу Г., Унгер В. Словарь нумизмата. М.: Радио и связь, 1982 .

3. Фёдоров – Давыдов Г.А. Денежное дело Золотой Орды. М.: Палеограф, 2003 .

Список сокращений:

АО – Археологические открытия ВЛУ – Вестник Ленинградского Университета МАР – Материалы по археологии России МИА – Материалы и исследования по археологии СССР РА – Российская Археология РАН – Российская академия наук СА – Советская Археология САИ – Свод археологических источников ТАС – Тверской археологический сборник



Pages:     | 1 | 2 ||



Похожие работы:

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования "Алтайский государственный гуманитарно-педагогический университет имени В.М. Шукшина...»

«ВЕСТНИК УДМУРТСКОГО УНИВЕРСИТЕТА 123 ФИЛОСОФИЯ. ПСИХОЛОГИЯ. ПЕДАГОГИКА 2010. Вып. 1 УДК 008 А.П. Николаева-Чинарова СОВРЕМЕННАЯ КУЛЬТУРА: УПРАВЛЕНИЕ КАК СИМУЛЯКР Доказывается, что современные социальные перспективы исследования культуры как управления и управления в ку...»

«ОБЩЕСТВОЗНАНИЕ, 11 класс Ответы и критерии, Апрель 2013 ОТВЕТЫ к заданиям типа А и В Вариант/ Вариант Вариант Вариант Вариант Вариант Вариант задания №1 №2 №3 №4 №5 №6 А1 4 2 4 3 1 3 А2 4 4 4 4 1 3 А3 3 2 3 4 3 3 А4 1 2 4 2 1 1 А5 3 2 3 2 1 3 В1 2,5 2,4 5,6 1,2 3,4 1,5 В2 2,3,5 3,5,6 1,2,5 1,2,6...»

«ГБОУ СОШ №3 г.о.Октябрьск Самарской области Урок литературного чтения во 2 классе Тема урока: И.А.Крылов "Стрекоза и муравей" Урок подготовила Томпишева Светлана Геннадьевна, учитель начальных классов ГБОУ СОШ №3 г.о.Октябрьск 2015-2016 уч.год Урок литературного чтения во 2 классе Тема урока: И...»

«Проект "Обучение здоровью в образовательных учреждениях РФ" Л.Ф.Шатохина И.М.Рубана Проектный метод в обучении здоровью Пособие для учителей и преподавателей Проектный метод как образовательная деятельность Социальный и психоэмоциональный аспекты проектного метода Роль учителя в проектном методе Организация школьного проек...»

«ВЕСТНИК УДМУРТСКОГО УНИВЕРСИТЕТА 63 ФИЛОСОФИЯ. СОЦИОЛОГИЯ. ПСИХОЛОГИЯ. ПЕДАГОГИКА 2012. Вып. 4 УДК 37.04 Р.Х. Гильмеева РАЗВИТИЕ ТВОРЧЕСКОГО ПОТЕНЦИАЛА УЧИТЕЛЯ В ПРОЦЕССЕ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ Раскрываются содержательные и технологические характеристики разви...»

«Д.И. Зимов, М.Д. Зимова Басни Эзопа как средство межкультурной коммуникации Басня – это стихотворное или прозаическое литературное произведение нравоучительного, сатирического характера. В конце басни содержится краткое нравоучительное заключение – так называемая мораль. Дейс...»

«УДК 316.6 ОСОБЕННОСТИ ПСИХОСЕКСУАЛЬНОГО РАЗВИТИЯ И ПОВЕДЕНИЯ СОВРЕМЕННЫХ ПОДРОСТКОВ Гусейнова С.И., научный руководитель – канд. филос. наук Луговская Т.В. Лесосибирский педагогический институт – филиал СФУ Психосексуальное развитие один из важнейших аспектов подросткового возраста. Самая важная задача, котор...»

«УДК8:372.8 ISSN2500-2953 Rhema. Рема 2.2016 ВЕСТНИК МГГУ им. М. А. Шолохова Издаетсяс2002г. Серия"ФИЛОЛОГИЧЕСКИЕНАУКИ" ИЗДАТЕЛЬ: С 9.10.2015 г. журнал называется "Rhema . Рема" Московский педагогический госуда...»

«Справка по результатам анкетирования родителей первоклассников в МОУ "Средняя общеобразовательная школа № 2 п. Пангоды" от 25 апреля 2012 года В соответствии со ст.32 "Компетенция...»

«ISSN 1997-4558 ПЕДАГОГИКА ИСКУССТВА http://www.art-education.ru/electronic-journal № 4, 2016 Алексеев Андрей Владимирович Andrey Alekseev доцент кафедры оркестрового дирижирования Санкт-Петербургского государственного института культуры, главный дирижёр Санкт-Петербургского театра музыкальной комедии, Заслужен...»

«Тувинский государственный университет 3. Krivolapova, N. A. Professionalnoe samoopredelenie shkolnikov v novykh sotsialnoekonomicheskikh usloviyakh // Narodnoe obrazovanie. 2010. 5. S. 170-176. И...»

«Студенческий электронный журнал "СтРИЖ". №3(03). Октябрь 2015 www.strizh-vspu.ru УДК 82-313.3 а.о. ФоМИченко (anna_fomichenko@mail.ru) Волгоградский государственный социально-педагогический университет ФОРМИРОВАНИЕ ЛИЧНОСТНОГО СОЗНАНИЯ РЕБЕНКА В...»

«Управление образования города Пензы Муниципальное бюджетное образовательное учреждение дополнительного образования детей Центр развития творчества детей и юношества № 2 г. Пензы РАЗВИТИЕ ИН...»

«Министерство культуры Российской Федерации ФГБОУ ВПО "Ярославский государственный театральный институт" П. Д. Сукманов ПРИГОТОВИТЕЛЬНАЯ ШКОЛА ПЕНИЯ Учебное пособие Ярославль УДК 784.95 (075) Печатается по решению ББК 85.314я73 Ученого совета ЯГТИ С 89 Рецензент: А. В. Плохов, кандидат ис...»

«Консультация для родителей на тему: Значение сенсорного развития для детей раннего возраста (с 1года до 2 лет) Процесс познания маленького человека отличается от процесса познания взрослого. Взрослые познают мир умом, маленькие дети эмоциями. Познавательная активность ребенка 1 2 лет выражается, прежде всего, в раз...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования "ИРКУТСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" ФГБОУ ВО "ИГУ" ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ Кафедра теории и практик специального обучения и воспитания Рабоч...»

«ПОЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА Предлагаемая программа является результатом педагогической работы ведущих преподавателей ДМШ и ДШИ г. Москвы. Она обобщает накопленный опыт предыдущих лет и отражает новые тенденции современной педагогики. В последнее время заметно обогатился педагогический репертуар: появились новые издания авторских школ, хре...»

«Санкт-Петербургское государственное бюджетное образовательное учреждение дополнительного образования детей специализированная детско-юношеская спортивная школа олимпийского резерва Кировского района Санкт-Петербурга ПРИНЯТА Педагогическим Советом СПб ГОБУ ДОД СДЮСШОР Кировского р-на от 02....»

«И В Мигачева ИСЦЕЛЕНИЕ МОЛИТВАМИ Введение И зчины нездоровья и других негативных явлений в жизни, книги "Исцеление молитвой" читатель, ищущий приузнает о влиянии характера человека на его здоровье и судьбу, о распрос...»

«ИНСТИТУТ ХУДОЖЕСТВЕННОГО ОБРАЗОВАНИЯ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ ОБРАЗОВАНИЯ ЭЛЕКТРОННЫЙ НАУЧНЫЙ ЖУРНАЛ ПЕДАГОГИКА ИСКУССТВА педагогика искусства N 2 2008 год Медкова Е. С.,искусствовед, сотрудник лаборатории музыки Института...»

«УТВЕРЖДАЮ директор МБОУ "СОШ №3" Капитанова Н.С. Программа профильного отряда "Архивариус" летнего оздоровительного лагеря с дневным пребыванием детей Возраст детей: 13-15 лет Срок реализации: июнь 2018 г. Автор: Бинедер Ю.В., учитель технологии и рисования МБОУ СОШ №3 г. Волгореченск 2018 г. Содержание 1. Информационн...»

«Осенние хвори: маме на заметку Когда у малыша начинаются какие-то проблемы со здоровьем, так хочется помочь крохе быстрее победить болезнь . К сожалению, при первых же признаках болезни б...»

«По благословению Мефодия, Митрополита Астанайского и Алматинского № 9 (418), 22 июня 2008 г. Неделя 1-я по Пятидесятнице, Всех святых о имя Отца, и Сына, и Святаго Духа! Сегодняшнее Евангелие учит нас тому что значит быть...»

«ЮРИЙ ПОРОЙКОВ ВГЛЯДЕТЬСЯ В СЕБЯ СТИХИ И ПОЭМЫ РАЗНЫХ ЛЕТ Литературные миниатюры Избранное из шести поэтических книг "Мгновение, как жизнь" (1980) "Звезда на снегу" (1981) "Лесов зеленый вздох" (1985) "Зерна" (1985) "Все здесь — со мною и во мне" (1995) "О будущем, которое прошло" (200...»







 
2018 www.lit.i-docx.ru - «Бесплатная электронная библиотека - различные публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.