WWW.LIT.I-DOCX.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - различные публикации
 

Pages:   || 2 | 3 |

«Мы давно друг дружку знаем, что уж воздух сотрясать! И про наше поколенье есть уже о ком писать. Колоритные фигуры за столом, как на подбор! Лешу представлять не надо: он как дядька Черномор, Что из ...»

-- [ Страница 1 ] --

ЛЕШЕ БОГАЧЕВУ (ЮБИЛЕЙНОЕ)

Мы давно друг дружку знаем, что уж воздух сотрясать!

И про наше поколенье есть уже о ком писать .

Колоритные фигуры за столом, как на подбор!

Лешу представлять не надо: он как дядька Черномор,

Что из вод свою дружину сам выводит на курган…

Может, я чего напутал? Может, Леха – атаман?

Тот, который с вострой саблей, при пистолях на коне,

Так сказать, рубаха-парень! Эти-то всегда в цене .

Или нет же, он – ученый, или просто космонавт, Или он спортсмен по жизни, Bundesmanschaft иль manschaft?

Дальше мы гадать не станем, наш товарищ многолик .

Многосложен, но заслужен. Где-то даже и велик .

Потому он в свой «полтинник» свеж, подтянут, не сутул И по случаю такому занимает главный стул .

Это значит – все как надо: полон зал и стол накрыт, И заметьте, что в салате до сих пор никто не спит .

Дальше хочется для Леши пожеланий нажелать, Чтоб ему от жизни этой больше драйву получать!

Будь здоровенький, дружище, резв, настойчив и хитер, Занимай всегда по жизни самый красочный шатер!

Весел будь, жизнеобилен, крепок, стоек и силен – Ты ведь жизнью полевою, лучшей жизнью закален!

А еще тебе удачи, добрых дней и многих лет!

Ты по многим направленьям для меня авторитет .

А еще ты друг-товарищ, что ценнее может быть?!

Будем жить, любить, трудиться, верить в сказку и дружить… к 09.09.2012 г. А.И. Крамарев

РЕДАКТОР О ЮБИЛЯРЕ

Он был представлен в двух лицах. (Слово «ипостаси» – ненавижу!) Сергей Довлатов Зимой 2000 года от редакции американского научного журнала Russian History/Histoire Russe я получил очень лестное для меня предложение стать одним из авторов выпуска, специально посвященного юбилею известнейшего медиевиста XX века профессора Томаса Нунана .

Думал ли я тогда, что когда-то и сам как редактор буду приглашать коллег опубликовать свои работы в специальном выпуске нашего журнала, чтобы в такой, традиционной для археологического сообщества, форме отпраздновать свой собственный юбилей и в очередной раз поговорить о нашей науке?!

Как редактор «Вояджера» я сердечно благодарю всех, кто откликнулся на нашу просьбу-предложение и прислал свои статьи. Но не меньшую благодарность (уже как юбиляр) я выражаю своим учителям и друзьям, которые в силу разного рода объективных обстоятельств не смогли подготовить и переслать работы к заранее оговоренному сроку .

К слову, об учителях, друзьях, родных и близких. Когда как не в юбилей вспоминать о людях, которые и словом, и делом, а порой и просто фактом своего существования предопределяли и продолжают предопределять траекторию твоего жизненного пути?!

Траектория эта началась 09.09.1962 года. Китайцы полагают, что «девятка»

приносит счастье. Возможно, они правы. Во всякомслучае, в научной карьере она меня никогда не подводила: 9 декабря 1994 года в ИА РАН я защитил кандидатскую диссертацию, а 23.02.2000 года (сумма всех этих цифр дает 9) в ИИМК РАН – докторскую .

Однако все это случилось потом. А вначале были семья, школа и городской Дворец пионеров и школьников .

У многих моих одноклассников семьи были, как тогда было принято говорить, неполными. Меня вырастила моя замечательная мама – Берта Юльевна. Во все времена мамам в одиночку трудно «поднимать» мальчиков. И надо отдать должное моей маме – я всегда был сыт (мама большую часть жизни проработала поваром), обут, одет и, самое главное, беззаветно любим ею. А я всегда любил и люблю ее .





Городская школа № 25 (до революции 1917 г. – гимназия сестер Харитоновых) среди прочих школ, расположенных в историческом центре Самары, ничем особенным не выделялась. Впрочем, выделялась. Ее директор – Павел Аристархович Сонинский (мы его называли Пал Саныч) – сумел собрать удивительный коллектив педагогов. То, что все они были профессионалами высокого класса, – не обсуждается. Для советской школы 1970-х годов это было нормой. Наши учителя были людьми удивительно человечными. Когда мы учились в младших и средних классах, они относились к нам, как к собственным детям. А когда мы подросли, они стали общаться с нами, как со взрослыми людьми, – очень уважительно и доброжелательно. И хотя я не стал химиком, физиком или математиком, я всегда с особой теплотой вспоминаю дорогих моему сердцу Галину Федоровну (биология, химия), Евгению Александровну (физика), Татьяну Артемьевну (математика) .

Я стал историком, и, скорее всего, потому, что этот предмет нам преподавал сам Пал Саныч – невероятно артистичный, страстный (в то время Лев Гумилев еще не придумал слово «пассионарный»), заражающий всех нас своим творческим огнем. До сих пор не могу понять, каким образом ему удавалось сочетать, казалось бы, сухие исторические факты с невероятного накала эмоциями .

Поскольку наша школа № 25 была кузницей кадров для технических вузов города (в ее официальном названии были слова «средняя политехническая»), 95% моих друзей-одноклассников – инженеры-технари. Сегодня многие из них – Алексей Антонов, Александр Гришин, Алексей Бирюков и др. – руководят подразделениями на крупных промышленных предприятиях. Однако все мы – и технари, и гуманитарии – с сердечной благодарностью вспоминаем наших учителей, и в особенности нашего директора и историка Павла Аристарховича Сонинского .

Уже в 5 классе, с восхищением разглядывая цветные картинки в учебнике «История древнего мира», я окончательно осознал, что археология – моя судьба (удивительно, но некий зов этой науки я чувствовал и в более раннем возрасте) .

Осень 1975 года открыла новую яркую и радостную главу моей биографии: меня приняли в археологический кружок городского Дворца пионеров и школьников. Я начал входить в загадочный мир древностей уже самолично, а не только посредством великолепных книг Андрея Никитина «Распахнутая земля» и Георгия Федорова «Дневная поверхность». Походы и экспедиции, палатки и лопаты, костры и песни, научные конференции и олимпиады, романтика и труд – все это становилось моим миром. Но главным открытием нового, обретаемого мной мира были люди .

Археологическим кружком руководили молодые, энергичные, красивые, увлеченные наукой Елена Борисовна и Николай Сергеевич Добрынины. Их роль в моей жизни, да и в жизни многих наших кружковцев, переоценить трудно. Их семья для нас стала второй семьей, а их квартира – нашим вторым домом. Мы ими восхищались, мы к ним тянулись, мы хотели быть рядом с ними всегда, с ними мы были счастливы .

Немаловажным было и осознание того, что наша новая деятельность – не бутафорская игра в науку, а собственно наука. Мы ходили в реальные археологические разведки и находили новые, неизвестные доселе археологические памятники. Каждое лето мы в составе археологических отрядов пединститута и университета участвовали в раскопках древних поселений и курганных могильников. А зимой в стенах вузовских археологических лабораторий мы помогали обрабатывать коллекции найденных материалов. Никаких скидок на школьный возраст не было и быть не могло .

Возможно, именно это обстоятельство как-то объясняет неординарный статистический факт – из нашего археологического кружка впоследствии вышли три доктора наук: Андрей Знаменский (этнолог, профессор Алабамского университета, США), Алексей Богачев (археолог, профессор СамГТУ), Александр Тарасов (юрист, профессор СамГУ) .

Конечно же, не все кружковцы связали свою жизнь с наукой. Но важнее то, что большинство из них именно в научном кружке Добрыниных увидели пример правильного отношения к истинным ценностям человеческой жизни .

Зимой 1980 года Елена Борисовна и Николай Сергеевич переехали жить в Петрозаводск. Время от времени (сейчас, к сожалению, реже) мы приезжаем к ним в гости. Иногда в Самару приезжают и они. Эти встречи греют нам душу .

Что касается нас, оставшихся в Самаре кружковцев, то, говоря словами одной из песен Юрия Визбора, «как-то все разбрелись». К сожалению, это нормально. Все мы женились и вышли замуж (некоторые не по одному разу). Наши дети стали взрослыми .

У кого-то даже появились внуки .

Но, несмотря на все это, мы продолжаем общаться. Александр Банников (Боник, так его когда-то окрестил Н.С. Добрынин) остается моим, как говорят, другом по жизни. С Катей Булыгиной, Димой Макагоновым (Афоня), Сашей Тарасовым (Апатит), Гришей Фельдманом мы перезваниваемся, изредка пересекаемся. О новых научных достижениях профессора Алабамского университета Андрея Знаменского я узнаю через Интернет .

К великому сожалению, уже нет среди нас Тимура Шайхутдинова (он мог стать не менее крупным, чем его одноклассник и друг детства А. Знаменский, ученым), Павла Королева (майор милиции, погиб, спасая коллег, во время пожара в здании облУВД зимой 1999 г.), Константина Кривулина (мастер спорта, его помнят альпинисты Самары), Сергея Ковалева .

В 1979 году я стал студентом очного отделения исторического факультета Самарского (тогда Куйбышевского) государственного университета. Из школьного археологического кружка я плавно перетек в студенческий археологический кружок .

«Плавность» объясняется тем, что практически со всеми студентами-кружковцами я был давно знаком по совместной работе в экспедициях. Основу научного кружка составляли старшекурсники: Владимир Мышкин, Юрий Колев, Павел Кузнецов, Алексей Ластовский. Сегодня имена этих высококлассных археологов знают специалисты как в России, так и за рубежом .

Поступив в университет, я попал в школу… В Самарскую научную археологическую школу, основанную Галиной Ивановной Матвеевой .

Это было великое счастье – стать сначала учеником, а затем и подмастерьем этого воистину большого мастера .

О моем Учителе я уже писал [2; 3; 4] и, Бог даст, напишу еще. Сейчас же в очередной раз подчеркну невероятно мощную энергетику личности Галины Ивановны, которая, надеюсь, отчасти перешла к нам, ее ученикам .

Г.И. Матвеева была щедрым человеком во всех смыслах этого слова. И если у нее появлялась хоть малейшая возможность посодействовать своим ученикам – устроить на работу, в аспирантуру, выписать премию и т.д. – она эту возможность незамедлительно использовала .

Именно Галина Ивановна, что называется, «с рук на руки» передала меня на дальнейшее обучение Вере Борисовне Ковалевской в аспирантуру Института археологии РАН .

Удивительно, но в северокавказских экспедициях Веры Борисовны я как археолог-полевик ощущал себя так же комфортно, как и в средневолжских экспедициях Галины Ивановны. И дело тут, вероятнее всего, в том, что В.Б .

Ковалевская, как и Г.И. Матвеева, никогда не прибегала к мелочной опеке, вполне доверяя мне как специалисту .

Общение с научным руководителем моей кандидатской диссертации не ограничивалось летними экспедициями. В любое время года для меня были открыты двери удивительно гостеприимного дома В.Б. Ковалевской в с. Иславское, где я сутками напролет мог работать с материалами личного научного архива Веры Борисовны .

И если от Г.И. Матвеевой мне передалась склонность к научному обобщению (синтезу), то от В.Б. Ковалевской я перенял любовь к аналитическим процедурам .

Как и Г.И. Матвеева, В.Б. Ковалевская всегда была готова помочь мне и словом, и делом. И помогала, за что я всегда сердечно признателен Вере Борисовне .

На Северном Кавказе мне посчастливилось познакомиться и работать на одном раскопе вместе с замечательными людьми: М.М. Герасимовой, И.А. Аржанцевой, Д.С .

Раевским, В.Х. Тменовым, В.Ю. Малашевым, Е. Пшеничновой, В.Г. Фрадкиным и многими другими .

Особенно теплые, доверительные отношения у меня сложились с Дмитрием Сергеевичем Раевским. Приезжая в Москву, я нередко останавливался на ночлег в гостеприимном доме этого радушного человека. Помню, как Дмитрий Сергеевич радовался выходу в свет моей первой монографии, которую он, будучи официальным рецензентом, прочел еще в рукописи. Какие замечательные тосты говорил он в тот памятный мне вечер, каким умопомрачительным был приготовленный им плов… Своим учителем я считаю Римму Дмитриевну Голдину, ведь учитель – это не тот, кто учит, а тот, у кого учатся. Я учился на научных трудах этой замечательной исследовательницы, создавшей в Ижевске одну из сильнейших в России археологических школ. Но этим дело не ограничивается. В конце 1990-х годов Римма Дмитриевна, судя по всему, следившая за моими научными публикациями, из далекого Приуралья убедительно донесла до моего сознания мысль о необходимости защиты мной докторской диссертации, сказав простую, казалось бы, фразу: «Алексей Владимирович, все надо делать вовремя!». Спасибо Вам, Римма Дмитриевна!

Слова искренней благодарности хочется адресовать восхитительной Ирине Петровне Засецкой, которая 23 февраля 2000 года нашла в себе силы и со сломанной, закованной в гипс рукой пришла в ИИМК, чтобы оппонировать мне на защите докторской диссертации. А не пришла бы – и не было бы никакой защиты! С тех пор Ирина Петровна неизменно благосклонно опекает меня, когда я с научными целями приезжаю в Санкт-Петербург. Спасибо Вам, Ирина Петровна!

Я бережно сохраняю в своем сердце память об Александре Вильямовиче Гадло и Владиславе Александровиче Могильникове. Эти замечательные ученые также были официальными оппонентами на защите моей докторской диссертации. Однако и помимо того эти неравнодушные люди, несмотря на занятость, всегда находили время, чтобы помочь мне, а если надо – и подбодрить. А ведь каким важным порой для молодого ученого оказывается вовремя сказанное в поддержку слово, простое ободрение – мол, «давай, парень, не дрейфь!» .

К великому сожалению, нет с нами и Марка Борисовича Щукина. С грустной улыбкой я вспоминаю, как на традиционном банкете после моей защиты Марк Борисович в своем тосте поведал о том, что именно он был тем самым «черным оппонентом», который из журнала «Советская археология» вернул автору (тогда я был студентом 4 курса) на доработку статью о кольцевых подвесках с выпуклинами. Бог мой, какое счастье, что эта, несомненно, «сырая» работа чересчур амбициозного студента не была опубликована в первоначальном виде. Научные работы М.Б. Щукина

– мои настольные книги. Марк Борисович – общепризнанный классик археологии .

Однако лично для меня чрезвычайно важно то, что такой стопроцентный ученый, тем не менее, взял да и написал художественную книгу. Вышедший под псевдонимом Марк Пайк исторический роман «Время обнимать» [6] был подарен мне автором с ободряющим автографом: «Алексею от Марка Пайка с пожеланием дальнейших успехов и интересных романов. М. Щукин. 7.07.07»1. Как неумолимо Время… И как хорошо, что мы можем перечитывать труды (и не только научные!) этого тонкого исследователя и яркого человека .

Многое, о чем я сейчас вспоминаю, сугубо избирательно. Известная исследовательница мозга Н.П. Бехтерева пишет, что в принципе «наша мыслительная деятельность была бы невозможна без избирательной активации памяти» [1, с. 242] .

Однако любопытно то, что все события из этой выборки моих воспоминаний случились будто бы вчера. Ну, позавчера .

Будто бы вчера Ирина Николаевна Васильева1 передала мне очень неожиданное предложение Игоря Борисовича Васильева – переехать из Куйбышева в Свердловск, 1 Д.А. Мачинский в статье, открывающей сборник, посвященный М.Б. Щукину, отметил, что «неформальные надписи на даримых книгах и оттисках – это первоклассный неоцененный источник для истории науки» [7, c. 10] .

2 И.Н. Васильева каким-то мистическим образом (вольно или невольно, целенаправленно или нет) зачастую активно способствует моему карьерному и научному росту, за что я ей неизменно благодарен. События, о которых идет речь, происходили в 1989 году в чтобы работать в Институте истории и археологии Уральского отделения АН СССР .

Получить такое роскошное по тем временам приглашение от такого выдающегося ученого и организатора науки было очень почетно. Я, конечно же, согласился и какоето (в силу объективных обстоятельств – недолгое) время мне посчастливилось работать рядом с И.Б. Васильевым – одним из основателей, наряду с Г.И. Матвеевой, Самарской археологической школы. Хоть это мое «хождение на Урал» было достаточно непродолжительным, я всегда с теплотой вспоминаю своих свердловских коллег, и в частности А.П. Зыкова, Л.Н. Корякову, Н.В. Федорову .

Вообще, с точки зрения многих исследователей, археология Поволжья и археология Урала – явление единое и цельное. В этой связи совершенно не случайно Уральская студенческая археологическая конференция (УСАК), впервые проведенная в 1969 году в Свердловске, вскоре стала называться Урало-Поволжской студенческой археологической конференцией (УПАСК) .

И если говорить об УПАСКе, то именно благодаря этой конференции я обрел очень много друзей из различных городов Урало-Поволжья. Некоторые из них – Искандер Измайлов (Казань), Геннадий Белорыбкин (Пенза), Александр Иванов (Ижевск), Алексей Зыков (Екатеринбург) – продолжают успешно заниматься археологией .

И коль уж речь зашла о межрегиональном сотрудничестве, слова искренней признательности за помощь и доброжелательное отношение к моим научным поискам хочется сказать коллегам из других городов – М.Б. Щукину, А.В. Гадло, А.Н .

Кирпичникову, И.П. Засецкой, О.А. Щегловой, Ю.Ю. Пиотровскому, С.В. Белецкому (Санкт-Петербург), В.А. Могильникову, И.О. Гавритухину, В.Ю. Малашеву, А.В .

Мастыковой, Д.С. Коробову, И.Р. Ахмедову, З.Х. Албеговой (Москва), Р.Д. Голдиной, А.Г .

Иванову (Ижевск), А.Г. Архипову, Т.Б. Никитиной (Йошкар-Ола), П.Н. Старостину, Е.П .

Казакову, И.Л. Измайлову, И. Р. Газимзянову, (Казань), Н.А. Мажитову, В.А. Иванову, Ф.А .

Сунгатову, В.В. Овсянникову (Уфа), М.Ф. Жиганову, В.В.Гришакову, В.Н. Шитову (Саранск), Г.Н. Белорыбкину (Пенза), С.Г. Боталову, И.Э. Любчанскому (Челябинск) – и, конечно же, всем самарским археологам. Иные, повторюсь, увы, уже не с нами .

Удивительно, но помимо занятий наукой у юбиляра были и есть и иные, не менее важные сферы реализации своего потенциала. Наиболее значимые из них – дом (собственно жилище и населяющие его чада и домочадцы – жена, дети, а также регулярно там бывающие многочисленные родственники, друзья и гости), работа (собственно учреждение и приходящие туда начальники, подчиненные, коллеги, студенты и аспиранты) и, конечно же, русская баня по пятницам (со всеми втекающими и вытекающими, входящими и выходящими) .

«Не устаю повторять: как быстротечны мгновения жизни», – так начинает свою статью, публикующуюся в настоящем издании, Р .

Д. Голдина. И я, скрепя сердце, вынужден с этим согласиться. Мой замечательный сын Александр, переросший меня почти на целую голову, в этом (2012-м) году окончил институт и пошел служить в армию, моя умница-дочь Анна перешла на четвертый курс академии. А, кажется, еще Археологической лаборатории Куйбышевского университета. В 1970-1990 гг. в ней под руководством Г.И. Матвеевой работали многие самарские археологи: В.А. Скарбовенко, Р.С .

Багаутдинов, Э.Л. Дубман, С.А. Агапов, Н.С. Добрынин, И.П. Тихомолова, В.В. Камаев, Н.П .

Салугина, В.Н. Мышкин, Ю.А. Семыкин, И.Н. Васильева, Л.В. Кузнецова, В.Н. Зудина, М.С. Седова, А.И. Крамарев, А.В. Набоков, С.Ф. Ермаков и другие. За многие годы работы сотрудниками лаборатории были исследованы и спасены от уничтожения сотни памятников археологии, опубликованы десятки монографий и сборников научных статей, организованы всесоюзные и международные конференции и совещания по наиболее актуальным проблемам современной археологии .

вчера, играя с ними – дошколятами – в догонялки и рискуя поломать мебель, мы с шумом и смехом носились по квартире. Еще вчера я за руку вел их в 1-й класс… Однако в юбилеи грустить и предаваться меланхолии не принято! Да и сама жизнь не дает для этого оснований. В сентябре я и моя жена Людмила повели нашу дорогую Леночку всего-навсего в 6-й класс… Перефразируя написанное Сергеем Довлатовым (любимым и редактором, и юбиляром) о литературе, скажем: жизнь продолжается. И еще неизвестно, куда она тебя заведет… [5, с. 91] .

Алексей Богачев Литература

1.Бехтерева Н.П. Магия мозга и лабиринты жизни. СПб., 1999 .

2. Богачев А.В. Гармония творчества Г.И. Матвеевой // Актуальные проблемы археологии Урала и Поволжья. Самара, 2008 .

3. Богачев А.В. Самарское краеведение: археологические эпохи: учебное пособие .

Самара, 2008 .

4. Богачев А.В. Археология Самарского края: энциклопедический словарь .

Самара, 2010 .

5. Довлатов С.Д. Литература продолжается // С. Довлатов Блеск и нищета русской литературы. Филологическая проза. СПб., 2010 .

6. Жемойтелите Я., Пайк М. Время обнимать: исторический роман // Север. 2006 .

№ 1-2 .

7. Мачинский Д.А. Рыцарь познания // Европейская Сарматия. СПб.: НесторИстория, 2011. 388 с .

Список трудов А.В. Богачева

1. Раскопки Брусянского II могильника на Самарской Луке // Археологические открытия Урала и Поволжья. Сыктывкар, 1989. С. 90-91 (в соавторстве с С.Э .

Зубовым) .

2. Раскопки городища Переволоки на Самарской Луке // Археологические открытия Урала и Поволжья. Сыктывкар, 1989. С. 92-94 (в соавторстве с Г.И. Матвеевой, А.В .

Набоковым) .

3. К процедуре хронологического анализа археологических источников // Актуальные проблемы методики западносибирской археологии. Новосибирск, 1989 .

С. 116-119 .

4. Некоторые аспекты использования литературы на уроках этики и психологии семейной жизни // Проблемы становления молодого учителя с университетским образованием в условиях обновления средней и высшей школы. Куйбышев, 1989. С .

44-46 .

5. Археологические культуры ранних болгар на Средней Волге (к постановке проблемы) // Вопросы этнической истории Волго-Донья в эпоху Средневековья и проблема буртасов. Пенза, 1990. С. 16-18 .

6. Опыт эволюционно-типологической группировки раннесредневековых пряжек лесостепного Поволжья. Препринт. Свердловск, 1990. 32 с .

7. Погребение VI века на юго-западе Татарии // Ранние болгары и финно-угры в Восточной Европе. Казань, 1990. С. 15-19 .

8. Новый могильник эпохи переселения народов на Средней Волге // Congressus Septimus Internationalis Fenno-Ugristarum. Sessiones sectionum dissertationes historica, archaeologica et antropologica. Debrecen, 1990. С. 15-19 (в соавторстве с С.Э. Зубовым) .

9. Хронология раннесредневековых культур Среднего Поволжья и Нижнего Прикамья // Congressus septimus internationalis Fenno-Ugristarum. 2B. Debrecen, 1990. C. 148 .

10. Большой дом Старо-Майнского городища // Археологические исследования в лесостепном Поволжье. Самара, 1991. С. 159-171 .

11. Раскопки раннеболгарских могильников на Самарской Луке // Археологические открытия Урала и Поволжья. Ижевск, 1991. С. 92-95 (в соавторстве с С.Э. Зубовым) .

12. Об одной переходной группе поясных пряжек Среднего Поволжья середины I тыс .

н.э. // Вопросы этнической истории Волго-Донья. Пенза, 1992. С. 21-24 .

13. К хронологии погребальных комплексов Среднего Поволжья и Нижнего Прикамья IV – VIII вв. // Средневековые древности Волго-Камья. Йошкар-Ола, 1992. С. 25-36 .

14. Процедурно-методические аспекты археологического датирования (на материалах поясных наборов Среднего Поволжья V – VIII вв.). Самара, 1992. 207 с .

15. Брусянский II курганный могильник ранних болгар (раскопки 1988-1989 гг.) // Новое в средневековой археологии Евразии. Самара, 1993. С. 19-41 (в соавторстве с С.Э. Зубовым) .

16. Хронология поясных украшений IV-VIII вв. Среднего Поволжья (к процедуре археологического датирования): автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 1994. 18 с .

17. О верхней хронологической границе именьковской культуры // Средневековые памятники Поволжья. Самара, 1995. С. 16-22 .

18. О поздней дате древностей «гуннского круга» // Культуры степей Евразии второй половины I тыс. н.э. Самара, 1995. С. 12-14 .

19. Об одном рисунке на раннеболгарской амфоре // Средневековые памятники Поволжья. Самара, 1995. С. 152-156 .

20. Работы на II Брусянском могильнике // Археологические открытия 1994 года. М.,

1995. С. 186-187 (в соавторстве с С.Ф. Ермаковым) .

21. Раннеболгарский курган у с. Осиновка // Средневековые памятники Поволжья .

Самара, 1995. С. 65-74 (в соавторстве с В.Н. Мышкиным) .

22. К вопросу о юго-западных связях Волго-Камья в I тыс. н.э. (по материалам одного типа подвесок) // Европейский север: взаимодействие культур в древности и Средневековье. Сыктывкар, 1995. С. 18-20 .

23. К эволюции калачиковидных серег IV – VII вв. в Волго-Камье // Культуры Евразийских степей второй половины I тысячелетия н.э. Самара, 1996. С. 99-114 .

24. К вопросу о поздней дате древностей “гуннского круга” // РА. № 3. 1996. С. 186-189 .

25. Праболгары на Средней Волге // Гуманитарная наука в России: соросовские лауреаты. М., 1996. С. 190-203 (в соавторстве с Р.С. Багаутдиновым, С.Э. Зубовым) .

26. Выползовский I курганный могильник ранних болгар на Самарской Луке // Культуры евразийских степей второй половины I тысячелетия н.э. Самара, 1996. С .

83-98 (в соавторстве с С.Ф. Ермаковым, А.А. Хохловым) .

27. Охранные раскопки одиночного кургана Красный Октябрь I // Археологические открытия 1995 года. М., 1996. С. 270-271 (в соавторстве с Р.С. Багаутдиновым, А.И .

Крамаревым) .

28. От редактора // Ведерникова Т.И., Фокин П.П., Ягафова Е.А. Этнография Самарской Луки; Барашков В.Ф., Дубман Э.Л., Смирнов Ю.Н. Топонимика Самарской Луки .

Самара, 1996. С. 3 (в соавторстве с Л.А. Острецовым) .

29. От издателей // Павперова Н.П. Ласковое словечушко. Свадьбы, хороводы, прибаски, побасенки, частушки, сказки и пески Самарского края. Самара, 1996. С. 3 .

(в соавторстве с Л.А. Острецовым) .

30. От редактора // Васильева И.Н., Салугина Н.П. Не боги горшки обжигают. Самара,

1997. С. 3 .

31. От редактора // Матвеева Г.И. Экспедиции в прошлое. Записки археолога. Самара,

1998. С. 3-4 .

32. Кольцевые подвески с выпуклинами I тыс. н.э.// Культуры Евразийских степей 1 тыс. н.э. (вопросы хронологии). Самара, 1998. С. 151-166 .

33. Праболгары на Средней Волге (у истоков истории татар Волго-Камья). Самара, 1998 .

286 с. (в соавторстве с Р.С. Багаутдиновым, С.Э. Зубовым) .

34. Кочевники лесостепного Поволжья V-VIII вв. Самара, 1998. 108 с .

35. The northern border of the Khazar Khaganat in the Eighth Century // The Khazars .

International colloqium. Jerusalem, 1999. P. 6 .

36. Кочевники лесостепного Поволжья V-VIII вв.: автореф. дис. … д-ра ист. наук. СПб.,

2000. 39 с .

37. Украшения в системе хронологии праболгарских древностей новинковского типа // Культуры степей Евразии второй половины I тысячелетия н.э. Самара, 2000. С. 11Древности кочевников гуннского и постгуннского времени (V – VI вв.) // История Самарского Поволжья с древнейших времен до наших дней (Ранний железный век и средневековье). М.: Наука, 2000 .

39. Памятники раннеболгарского времени // История Самарского Поволжья с древнейших времен до наших дней (Ранний железный век и средневековье). М.:

Наука, 2000 (в соавторстве с Г.И. Матвеевой) .

40. Кочевники лесостепного Поволжья V – VIII веков н.э. // История Самарского Поволжья с древнейших времен до наших дней (Ранний железный век и средневековье). М.: Наука, 2000 .

41. Краснооктябрьский-1 одиночный курган // Диалог культур Евразии. Казань, 2001 .

С. 47–52 .

42. О некоторых аспектах ведения научного поиска и научной дискуссии в раннесредневековой археологии // Культуры Евразийских степей второй половины I тысячелетия н.э. (из истории костюма). Т. 2. Самара, 2001. С. 252-258 .

43. Потомки хана Кубрата. Материалы к археологической выставке. Самара, 2001. 32 с .

(в соавторстве с Р.С. Багаутдиновым, С.Э. Зубовым, Д.А. Сташенковым) .

44. Проблемы этокультурного взаимодействия оседлых и кочевых племен Среднего Поволжья в середине I тысячелетия // Russian History/Histoire Russe. Vol. 28. Nos. 1-4 [Festschrift for Th.S. Noonan, Vol. I, ed. by R.K. Kovalev & H.M. Sherman] (2001). Р. 105The horse of the Pre-bulgarians of the Middle Volga region // 8th EAA annual meeting .

Abstracts Book. Thessaloniki, 2002. P. 228 – 229 .

46. Самарская область. Путеводитель. Авангард. Ле Пти Фюте. 2002. 192 с .

47. Перебирая четки века. Стихи. Самара: Самарский региональный фонд социальных и культурологических программ «Полдень. XXII век», 2002. 77 с .

48. Конь в погребальной практике праболгар Среднего Поволжья // Краеведческие записки. Вып. XI. Самара, 2003. С. 33-45 (в соавторстве с С.Э. Зубовым) .

49. Сокровища великого хана: историко-фантастическая повесть. – Самара: ФГУП «Издво «Самарский Дом печати», 2003. 256 с .

50. Краснооктябрьский I одиночный курган // Вопросы археологии Урала и Поволжья .

Вып. 2. Самара, 2004. С. 223-238 (в соавторстве с Р.С. Багаутдиновым и А.И .

Крамаревым) .

51. Цена снов: стихи. Самара: Самарский региональный фонд социальных и культурологических программ «Полдень. XXII век», 2004. 75 с .

52. Золото серебряных болгар // Великое переселение. Серия «Сокровища ойкумены» .

М.: Бук Хаус, 2005. С. 86-89 (в соавторстве с Р.С. Багаутдиновым и С.Э. Зубовым) .

53. Самара: археология города (к постановке проблемы) // Муниципальное управление в России. Самара: СМИУ, 2005. С. 19-23 .

54. Всадники без головы // Перед нашествием. Серия «Сокровища ойкумены». М.: Бук Хаус, 2005. С. 40-41 (в соавторстве с С.Э. Зубовым) .

55. Введение // Самарская область как объект историко-культурного и экологического туризма: коллективная монография. Самара: СМИУ, 2005. С. 4-5 (в соавторстве с П.И .

Савельевым) .

56. Историко-культурный потенциал Самарского края как важнейший ресурс регионального туризма // Самарская область как объект историко-культурного и экологического туризма: коллективная монография. Самара: СМИУ, 2005. С. 34-54 .

57. Печенеги «отрезанные» Самарского Заволжья // Вопросы археологии Поволжья .

Вып. 4. Самара, 2006. С. 397-400 .

58. Средневековые комплексы могильника Просвет I // Вопросы археологии Поволжья .

Вып. 4. Самара, 2006. С. 400-410 (в соавторстве с С.Э. Зубовым и Р.С. Багаутдиновым) .

59. От редактора // Боталов С.Г., Таиров А.Д., Любчанский И.Э. Курганы с «усами» уралоказахстанских степей. Челябинск, 2006. С. 7-8 .

60. Краеведение: учебно-методическое пособие. Самара: СМИУ, 2006. 40 с. (в соавторстве с Е. В. Лебедевой) .

61. Дидактические аспекты туристского страноведения: игровые приемы // Вопросы социально-культурного сервиса и туризма. Вып. 1. Самара: СМИУ, 2006. С. 72-76 .

62. Развитие инфраструктуры туристской индустрии города Самара // Вопросы социально-культурного сервиса и туризма. Вып. 1. Самара: СМИУ, 2006. С. 58-61 (в соавторстве с М.Г. Бескровной) .

63. Организация физической культуры и спорта в социально-культурной сфере города

Самара // Вопросы социально-культурного сервиса и туризма. Вып. 1. Самара:

СМИУ, 2006. С. 61-64 (в соавторстве с О.А. Родионовой) .

64. От редактора // Вопросы социально-культурного сервиса и туризма. Вып. 1. Самара:

СМИУ, 2006. С. 5 .

65. Офицер для личных поручений: историко-фантастический детектив. – Самара:

ФГУП «Изд-во «Самарский Дом печати», 2006. 256 с .

66. Введение в археологию // Древние культуры и этносы Самарского Поволжья:

учебное пособие. Самара: ФГУП «Изд-во «Самарский Дом печати», 2007. С. 7-21 .

67. Кочевники гуннского и постгуннского времени // Древние культуры и этносы Самарского Поволжья: учебное пособие. Самара: ФГУП «Изд-во «Самарский Дом печати», 2007. С. 223-228 .

68. Хронология двукружковых поясных накладок и проблема миграций в Волго-Камье на рубеже IV-V веков // Проблемы археологии Оренбуржья. Оренбург, 2007 .

69. О времени прихода болгар на Среднюю Волгу (в свете новых находок и публикаций) // Проблеми на прабългарската история и культура. Вып. 4-1. София, 2007. С. 15-22 .

70. Послесловие // Иванова Н.В. Спортивно-оздоровительный туризм: учебное пособие .

Часть II. Самара: СМИУ, 2007 .

71. Самарские гостиницы начала XX века // Вопросы СКСиТ. 2007. Вып. 2. С. 12-23 (в соавторстве с Г.А. Беляевой) .

72. От редактора // Вопросы СКСиТ. 2007. Вып. 2. С.4 .

73. Лабиринты: стихи. Самара: ОАО «Самарский дом печати», 2007 .

74. Введение в археологию // Древние культуры и этносы Самарского Поволжья:

учебное пособие. Самара: ФГУП «Изд-во «Самарский Дом печати», 2007. С. 5-21 .

75. Кочевники гуннского и постгуннского времени // Древние культуры и этносы Самарского Поволжья: учебное пособие. Самара: ФГУП «Изд-во «Самарский Дом печати», 2007. С. 223-228 .

76. Самарское краеведение: археологические эпохи: учебное пособие. Самара, 2008. 164 с .

77. Сокровища великого хана: историко-фантастическая повесть. – М.: Аквилегия-М, 2008. – 352 с .

78. Предисловие // Савинкова Р.А. История развития туризма, гостеприимства и экскурсионного дела в Самарском крае. Самара: СМИУ, 2008 .

79. Страноведение: методическое пособие. Самара: СМИУ, 2008. 36 с. (в соавторстве с К.С. Кузнецовым) .

80. От редактора // Вопросы СКСиТ. 2008. Вып. 3. С. 3 .

81. Историография туризма Самарского края (к постановке проблемы) // Вопросы СКСиТ. 2008. Вып. 3 (в соавторстве с Е. Дерипаска) .

82. Гармония творчества Г.И. Матвеевой // Актуальные проблемы археологии Урала и Поволжья. Самара, 2008 .

83. К вопросу об этнокультурной компоненте праболгар Среднего Поволжья VII – VIII вв. // Актуальные проблемы археологии Урала и Поволжья. Самара, 2008 (в соавторстве с С.Э. Зубовым) .

84. К символике блях-«личин» из раннесредневековых комплексов Восточной Европы // Актуальные проблемы археологии Урала и Поволжья. Самара, 2008 .

85. Рынок туристских услуг Самарского мегаполиса: монография. Самара: Изд-во «Самарский муниципальный институт управления», 2009. 168 с. (в соавторстве с И.А. Пяткиной) .

86. Археология Самарского края: энциклопедический словарь. Самара, 2010. 336 с .

87. Слово о друге: к 55-летию П.И. Савельева // Самарский сборник государственных знаний. Вып. 1. Самара, 2010. С. 6-9 .

88. Переволокское городище // Краеведческие записки. Вып. XV. 40 лет Средневолжской археологической экспедиции. Самара, 2010 (в соавторстве с Г.И .

Матвеевой, А.В. Набоковым). С. 231 – 242 .

89. Результаты и перспективы изучения истории средневековых кочевников лесостепного Поволжья // Краеведческие записки. Вып. XV. 40 лет Средневолжской археологической экспедиции. Самара, 2010. С. 126 – 134 .

90. В поисках стиля: состав и хронология комплексов с пряжками предгеральдических форм // Культуры Евразийских степей второй половины I тысячелетия нашей эры (вопросы межэтнических контактов и межкультурного взаимодействия). Самара,

2010. С. 155 – 168 .

91. Аланы // Энциклопедия Самарской области. Том. 1. А – В. Самара, 2010. С. 38 .

92. Ананьинская культурно-историческая общность // Энциклопедия Самарской области. Том. 1. А – В. Самара, 2010. С. 61 .

93. Белогорский культурный тип // Энциклопедия Самарской области. Том. 1. А – В .

Самара, 2010. С. 153 .

94. Брусяны курганные могильники // Энциклопедия Самарской области. Том. 1. А – В .

Самара, 2010. С. 231 .

95. Булгары // Энциклопедия Самарской области. Том. 1. А – В. Самара, 2010. С. 241 .

96. Венгры // Энциклопедия Самарской области. Том. 1. А – В. Самара, 2010. С. 267 – 268 .

97. Владимировка курганный могильник // Энциклопедия Самарской области. Том. 1. А

– В. Самара, 2010. С. 288 – 289 (в соавторстве с Ю.И. Колевым) .

98. Выползово курганный могильник и селище // Энциклопедия Самарской области .

Том. 1. А – В. Самара, 2010. С.351 .

99. Городецкая культура // Энциклопедия Самарской области. Том. 2. Г – И. Самара,

2010. С. 73 .

100. Готские древности Самарского Поволжья // Энциклопедия Самарской области .

Том. 2. Г – И. Самара, 2010. С. 99 .

101. Гунны // Энциклопедия Самарской области. Том. 2. Г – И. Самара, 2010. С. 131 .

102. Дешт-и-кыпчак // Энциклопедия Самарской области. Том. 2. Г – И. Самара, 2010 .

С. 173 .

103. Ибн-Фадлан // Энциклопедия Самарской области. Том. 2. Г – И. Самара, 2010. С .

316 .

104. Именьковская культура // Энциклопедия Самарской области. Том. 2. Г – И .

Самара, 2010. С. 342 – 343 .

105. Славяне, германцы, гунны, болгары на Средней Волге в середине I тыс. н.э. LAP LAMBERT Academic Publishing. Саарбрюккен, 2011. 348 с .

106. К типологии керамической посуды именьковской культуры: опыт формализованного подхода // Вояджер: мир и человек. Самара, 2011. № 1. С. 31 – 36 .

107. Ибн Фадлан о костюме тюркоязычных народов, встреченных им в 922 году // Известия СНЦ РАН. № 4. 2011 (в соавторстве с Д.А. Французовым) .

108. Каменная коза, городище // Энциклопедия Самарской области. Том. 3. К – М .

Самара, 2012. С. 27 .

109. Кармалы, городище и селище // Энциклопедия Самарской области. Том. 3. К – М .

Самара, 2012. С. 49 .

110. Коптево, городище // Энциклопедия Самарской области. Том. 3. К – М. Самара,

2012. С. 161 .

111. Немчанка, погребение на дюне // Энциклопедия Самарской области. Том. 4. Н – Р. Самара, 2012. С. 36 .

112. Новинки, курганные могильники и селища // Энциклопедия Самарской области .

Том. 4. Н – Р. Самара, 2012. С. 69 .

113. Новинковский культурный тип // Энциклопедия Самарской области. Том. 4. Н – Р. Самара, 2012. С. 69 – 70 .

114. Новый путь I, селище // Энциклопедия Самарской области. Том. 4. Н – Р. Самара,

2012. С. 83 .

115. Огузы // Энциклопедия Самарской области. Том. 4. Н – Р. Самара, 2012. С. 111 .

116. Ош-пандо-нерь, городище и селище // Энциклопедия Самарской области. Том. 4 .

Н – Р. Самара, 2012. С. 138 .

117. Переволоки, городище // Энциклопедия Самарской области. Том. 4. Н – Р. Самара,

2012. С. 161 .

118. Печенеги // Энциклопедия Самарской области. Том. 4. Н – Р. Самара, 2012. С. 171

– 172 .

119. Половцы // Энциклопедия Самарской области. Том. 4. Н – Р. Самара, 2012. С. 195 .

120. Постгуннские древности Самарского края // Энциклопедия Самарской области .

Том. 4. Н – Р. Самара, 2012. С. 205 .

121. Раннее средневековье Самарского Поволжья // Энциклопедия Самарской области. Том. 4. Н – Р. Самара, 2012. С. 257 .

122. Аннотация. Древности Самарского Поволжья // Энциклопедия Самарской области. Приложение. Том. 2. Самара, 2011. С. 79 – 86 (в соавторстве с И.Н .

Васильевой, В.Н. Зудиной, Ю.И. Колевым, А.И. Королевым, А.Ф. Кочкиной) .

123. «Шиловские лучники» как источник реконструкции костюма праболгар (к необходимости коррекции опубликованных прорисовок) // Актуальные проблемы развития высшего и среднего образования на современном этапе: материалы VII Всероссийской научно-практической конференции ученых и педагогов-практиков .

Самара: Издательство Самарского научного центра РАН, 2012. С. 33 – 36 (в соавторстве с Д.А. Французовым) .

124. Сталин в Куйбышеве (Самаре): информация к размышлению // Вояджер: мир и человек: теоретический и научно-метедический журнал. Самара, 2011. № 1. С. 3 –6 .

УДК 902/904 © 2012 Голдина Р.Д .

ЕЩЁ РАЗ О ДАТИРОВКЕ НЕВОЛИНСКОГО МОГИЛЬНИКА

В статье уточняется хронология Неволинского могильника, который, по мнению автора, использовался со второй четверти 7 по первую четверть 9 в. Анализируется нумизматический материал из комплексов могильника. Анализируется проблема стадиальности в развитии поясной гарнитуры Прикамья. Делается вывод о том, что широкое одновременное хождение сасанидских драхм чекана разных правителей и разных лет, по-видимому, и определило «запаздывание» сасанидских монет на Урале .

Ключевые слова: раннее Средневековье, поясные украшения, могильник, монета .

Не устаю повторять: как быстротечны мгновения жизни! Еще совсем недавно я наблюдала, как кучкуется вокруг лидеров самарской археологии – Галины Ивановны Матвеевой и Игоря Борисовича Васильева – жизнерадостная, энергичная и заводная студенческая молодежь. Мне нравилось наблюдать эту суету, бывая на УралоПоволжских студенческих научных конференциях, которые блестяще проводила самарская команда. И вот сейчас, спустя десятки лет, эта молодежь превратилась в интереснейшее научное сообщество. Хорошо помню еще совсем юных, а сейчас маститых кандидатов наук С.А. Агапова, Р.С. Багаутдинова, И.Н. Васильеву, С.Э. Зубова, А.М. Комарова, А.И. Королева, О.В. Кузьмину, В.Н. Мышкина, В.И. Пестрикову, А.В .

Росторопова, Н.П. Салугину, В.А. Скрабовенко, Ю.А. Семыкина, М.А. Турецкого и многих других. Среди них уже тогда выделялись особой настойчивостью и организаторскими данными нынешние доктора исторических наук, профессора А.А. Выборнов и А.В .

Богачев .

Организаторский талант А.А. Выборнова позволил ему более 25 лет успешно руководить одним из старейших факультетов Самарского государственного педагогического университета, историческим, выпустив сотни историковпрофессионалов для российского Поволжья и создав собственную школу археологовкаменщиков, известных не только в нашей стране, но и за рубежом. Его огромная эрудиция в области не только археологии, но и истории, этнографии, положительно сказалась на работе диссертационного совета по этим дисциплинам в Удмуртском государственном университете, членом которого он был, высокопрофессионально задавал диссертантам вопросы и оценивал в дискуссиях их работы .

Отрадно отметить, что около 15 самарских археологов защитили свои кандидатские диссертации в диссертационном совете Удмуртского государственного университета: О.В. Букина, Р.С. Кирсанов, Е.В. Козин, А.М. Комаров, В.В. Кондрашин, А.И .

Королев, Н.И. Малкова, С.А. Трибунский и другие. Сейчас Самарская археологическая школа является одной из самых мощных археологических провинциальных школ России .

В свое время Г.И. Матвеева сыграла важную роль и в моей жизни. Так случилось, что в период серьезных раздумий о грядущем переезде из Екатеринбурга в Ижевск я приехала на конференцию в Самару. И Галина Ивановна со свойственной ей горячностью уговорила меня решиться на этот шаг, приведя собственный пример (она переехала из Уфы в Самару). С той поры я никогда не жалела о том, что последовала ее совету. Думаю, что Галина Ивановна вправе гордиться созданной ею и И.Б. Васильевым научной школой археологов в Самаре .

С А.В. Богачевым я знакома с незапамятных времен, но особое внимание он привлек к себе на 7 Международном конгрессе финно-угроведов в Дебрецене (Венгрия) в сентябре 1990 г., где выступил с неординарным докладом. В последующем я следила за его новыми работами, которые по своей направленности были близки моим научным интересам. Появившаяся как результат диссертационного исследования книга А.В. Богачева «Процедурно-методические аспекты археологического датирования» [6] стала классическим пособием для начинающих археологов по наведению порядка в хаосе раннесредневековых древностей. В этой работе ему удалось систематизировать детали наборных поясов Среднего Поволжья с 3 по 8 в. Особой заслугой А.В. Богачева является то, что среди этих материалов он впервые выделил не известный ранее предгеральдический пласт 6 в .

Когда по его публикациям я поняла, что он близок к завершению серьезной работы в виде докторской диссертации, я предложила Алексею Владимировичу защищать ее в нашем диссертационном совете .

Тогда мы с нашим ректором, профессором В.А. Журавлевым, работали над открытием докторского совета в Удмуртском университете. Но А.В. Богачев написал докторскую диссертацию раньше, чем мы смогли создать такой совет. Поэтому он защитил свою диссертацию в 2000 г. в Институте материальной культуры г. Санкт-Петербурга. Примечательно, что А.В .

Богачев защитил докторскую диссертацию в 37 лет и стал одним из самых молодых докторов наук среди гуманитариев .

Заслуживает всяческой похвалы подготовленное и опубликованное им справочное издание «Археология Самарского края: энциклопедический словарь» [10], где в краткой, доступной форме изложены основные сведения о древних культурах и археологических памятниках этого региона, о людях, их изучавших и изучающих, о терминах и основных понятиях археологии. Эта книга позволяет очень быстро освоить понятийный аппарат археологии и узнать об основных достижениях этой науки в Поволжье. Жаль, что далеко не все области и края России располагают такими энциклопедическими справочниками .

Без сомнения, А.В. Богачев – одаренный человек во многих сферах. Он написал не только скучные научные статьи и книги, но и увлекательные историкофантастические детективы «Офицер для личных поручений» [7], «Сокровища великого хана» [9], поэтический сборник «Лабиринты» [8] и другие .

Не сомневаюсь, что А.В. Богачев создаст еще много интереснейших работ во славу российской археологии. С удовольствием поздравляю Алексея Владимировича и всю Самарскую археологическую школу с его юбилеем и желаю всем новых успехов и открытий .

Впервые опубликованные материалы Неволинского могильника (небольшая их часть) были столь оригинальны, что сразу же возникла дискуссия относительно его даты. Авторы публикации И. Эрдели и Е. Ойтози датировали эти комплексы началом 6в. [45, с. 50-52], В.Ф. Генинг – концом 6 – началом 8 в. [там же, с. 82-83]. В.Б .

Ковалевская считала, что опубликованные материалы укладываются в пределы:

последняя четверть 7 – 3-я четверть 8 в. Ю.А. Краснов относил могильник к 8 в. [30, с .

280-287]. Р.Д. Голдина датировала комплексы, исследованные А.В. Шмидтом и О.Н .

Бадером, последней четвертью 7-8 в. [17, с. 82-83] .

Последующие полевые работы Р.Д. Голдиной на Неволинском могильнике позволили не только увеличить количественно материал (число могил выросло с 83 до 264), но и изменить качественную оценку сопровождающего инвентаря. Наряду с хорошо известными погребениями 8 в. (104 погребения) на могильнике были исследованы 43 могилы со своеобразным инвентарем, напоминающим материалы агафоновского типа на Верхней Каме, которые датируются 7 в., а также 13 могил, отличающихся от известных могил 8 в. и относящихся, очевидно, к более позднему времени – концу 8 – началу 9 в. Это обстоятельство позволяет еще раз обратиться не только к дате этого интереснейшего памятника, но и к проблеме стадиальности в развитии поясной гарнитуры Прикамья .

Прикамье – один из древнейших центров Евразии, где уже в раннем железном веке сложилась собственная своеобразная школа ювелиров, успешно работающих с цветными металлами. Многочисленность и разнообразие оригинальных бронзовых изделий, созданных местными мастерами, заставляет рассматривать эти материалы как заслуживающие особого внимания. Сам принцип украшения кожаных ремней многочисленными бронзовыми накладками и застежками сформировался уже в ананьинское время [27, табл. IV-19] и постепенно развивался во все последующие столетия. Менялись орнаментация, технология изготовления украшений, а стремление мастеров сделать пояс не только прочным, но и красивым оставалось неизменным. В частности, большого разнообразия достигли украшения поясов в первой половине I тыс. н.э. на Средней Каме [20, табл. 2-15, 19, 24-26; 7-2-23; 14-20; 18-44; 19-2 и т.д.] .

Интересно, что в Прикамье наборные пояса использовались как в мужском, так и в женском костюме. При этом женские пояса отличались, как правило, большей нарядностью .

Пояса второй половины I тыс. н.э., и в частности неволинской культуры, весьма разнообразны. Они эволюционировали в соответствии с евразийской модой и представляют особый прикамский вариант ее развития .

В свое время, разрабатывая схемы развития материальных остатков разных культур Прикамья, я ставила перед собой простую задачу – среди множества вариантов украшений и, прежде всего, металлических деталей ремней, выделить группы, характеризующиеся определенным набором признаков. Довольно легко определились 4 группы поясов: харинского типа – с прямоугольными накладками; агафоновского – с геральдическими деталями; неволинского – с многочисленными и разнообразными накладками на широких кожаных лопастях и пояса салтовского круга. Естественным было стремление определить их место относительно друг друга. Аналогии отдельным деталям поясов, находки монет и некоторые стратиграфические наблюдения позволили определить их даты для верхнекамских культур. Так, для ломоватовской культуры [18, с. 126-133] были выделены этапы: харинский – 5-6 вв., вероятно, без его конца, агафоновский – конец 6 – 7 в., деменковский – конец 7 – 8 в., урьинский – конец 8

– 9 в. Работа с неволинскими древностями дала возможность разделить раннюю стадию на две: бродовскую (конец 4 – 5 в.) и верх-саинскую (6 в.), обозначить бартымскую (конец 6 – 7 в.), неволинскую (конец 7 – 8 в.) и сухоложскую (конец 8 – 9 в.) стадии [19]. При этом были определены составляющие этих хронологических групп в виде украшений, предметов быта, вооружения, конского снаряжения. Хотелось бы обратить внимание на то, что почти все стадии в последней четверти столетий перекрывали друг друга, что позволяет предполагать возможное одновременное бытование предметов как предшествующего, так и последующего времени. Это логично, так как новое никогда не возникает в одночасье, какое-то время новое и старое сосуществуют .

Разумеется, я хорошо понимаю, что дальнейшая работа с погребальными комплексами даст возможность уточнить рубежи стадий, их слагающие, может выявить типы как более широкого, так и более узкого диапазонов, но в целом последовательность развития материальной культуры Прикамья второй половины I тыс. н.э. останется неизменной. Не следует понимать состав стадий верхнекамского мира как нечто застывшее, строго определенное в пределах столетий. Не сомневаюсь, что со временем, когда будут опубликованы уже накопленные к настоящему моменту и новые материалы, появится возможность разделить типологически украшения Прикамья на более дробные группы и отнести их к более узким временным рамкам .

Собственно, этим путем уже идут А.В. Богачев, И.О. Гавритухин и другие, и я думаю, что это одно из перспективных направлений в разработке раннесредневековой хронологии Прикамья. Убеждена и в том, что даст результаты не только поиск вариантов синхронизации прикамских материалов с евразийскими в самом широком географическом и хронологическом плане, но и тщательное изучение эволюции местной материальной культуры. Следует, очевидно, детально проанализировать каждую категорию изделий по отдельности, а потом сопоставить полученные результаты. Эта работа для Верхнего Прикамья уже выполняется: бусы проанализированы Е.В. Голдиной, височные подвески – С.А. Перевозчиковой, оружие – С.Р. Волковым и т.д .

Изучение плана Неволинского могильника показывает, что памятник состоит из трех частей: восточной, западной и южной (рис. 1). Попытки найти этому объяснение привели к заключению, что, по-видимому, в основе этого явления лежали хронологические и социальные причины. Остановимся на первой причине – хронологии. В материалах Неволинского могильника бросается в глаза многообразие поясной гарнитуры: бронзовых пряжек, накладок, наконечников ремней. И поскольку эта категория инвентаря в древности имела очень широкое как территориальное, так и хронологическое распространение, было решено подвергнуть именно ее внимательному анализу с помощью метода взаимовстречаемости типов вещей в погребениях .

Были выбраны могилы, содержащие не менее 2 металлических украшений поясов. Их оказалось 44. Поскольку существовали сомнения в чистоте некоторых комплексов из раскопок А.В. Шмидта и О.Н. Бадера (например, могилы 13, 41, где материал явно перемешан), к анализу были привлечены только захоронения из раскопок Р.Д. Голдиной в надежде, что существенных ошибок в фиксации состава инвентаря здесь нет. В результате довольно четко обозначились 3 разновременные и 2 смежные группы (рис. 2) .

Первую группу составили 15 могил (№№ 102, 233, 141, 84, 89, 196, 202, 223, 221, 213, 212, 188, 230, 250 и 170). Среди них 7 женских и 7 мужских. В одном случае пол погребенного (могила 141) не определен. В этих погребениях обнаружены трапециевидные пряжки – как гладкие (табл. 1–5), так и рифленые (табл. 1–1); пряжки иного облика: маленькая, с круглым, слегка утолщенным впереди кольцом (табл. 1–2), восьмеркообразная простая (табл.1–7), с лировидным кольцом и сердцевидной пластиной (табл. 1–14; 2–27), подобная с обычным кольцом (табл. 2–26), с прямоугольной пластиной (табл. 1–12), с лировидным рифленым кольцом и прямоугольной пластиной (табл. 1–6) .

В эту же группу входят накладки: роговидные с прорезями (табл. 1–3), в виде головы животного (табл. 1–4), крестовидная, уздечная (табл. 1–10), мечеобразные, с изображением личины (табл. 1–11), длинные, прямоугольные с поперечными насечками (табл. 1–13), короткие, широкие с выступами в нижней части (табл. 1–15), Тобразные (табл. 1–16), полуовальные, с заостренным верхом (табл. 2–17), якорьковидные с сердцевидным основанием (табл. 2–18), круглые гладкие средних размеров (табл. 2–19), якорьковидные с шипами в основании (табл. 2–20), псевдопряжки с якорьковидным верхом (табл. 2–21), мечеобразные гладкие (табл. 2– 22), Х-образные (табл. 2–23), мечеобразные, короткие, с отверстиями (табл. 2–24), прямоугольные (табл. 2–25), круглые, двучастные (табл. 2–28). Из наконечников ремней к этой группе отнесены длинные прямоугольные с приостренным концом (табл. 1–8) и подобный, но крепящийся к ремню с помощью оборотной пластины (табл .

1–9). Перечисленные предметы предварительно отнесены к 7 в. Более детально об этом позже .

К группе 2 принадлежат лишь 2 типа изделий: они обнаружены в захоронениях как 7, так и 8 в. Это пряжки с лировидным кольцом и прямоугольной пластиной (табл .

2–29) и наконечники ремней разных вариантов с изображением голов медведя (табл .

2–30) .

К группе 3, предварительно датированной 8 в., отнесены 22 захоронения (№№ 88, 132, 155, 94, 129, 153, 140, 192, 191, 237, 156, 206, 125, 209, 136, 218, 186, 138, 105, 261, 133, 92 – рис. 2). Из них 12 – мужских, 9 – женских и 1 – детское. Эту группу составляют крупные пряжки с обычным овальным кольцом и прямоугольной приостренной на конце пластиной (табл. 3–31), овальной (табл. 4–51, 53) или прямоугольной пластиной (табл. 4–63). Чаще всего пластины гладкие, очень редко орнаментированы (табл. 4–64) .

В этой же группе известны экземпляры подобных форм, но средних (табл. 4–55) и малых (табл. 4–59) размеров. Оригинальна пряжка с В-образным кольцом и фигурной пластиной (табл. 3–39) .

Набор накладок весьма разнообразен: полуовальные с расширенным основанием и прорезями (табл. 3–32); прямоугольные с тисненым узором в форме креста (табл. 3– 33); полусферические (табл. 3–34); тройчатки (табл. 3–35); прямоугольные с уступом наверху и орнаментом (табл. 3–36); полуовальные с заостренным верхом и орнаментом (табл. 3–37); круглые с орнаментом посередине (табл. 3–38); роговидные (табл. 3–40);

полуовальные с заостренным верхом и личиной (табл. 3–41); круглые гладкие крупные (табл. 3–42); длинные прямоугольные с личиной (табл. 3–43); ж-образные средних размеров (табл. 3–44); крупные, полуовальные с заостренным верхом и прорезью в основании (табл. 3–45); серповидные гладкие (табл. 3–46); прямоугольные с фигурными вырезами (табл. 4–50), калачевидные с орнаментом (табл. 4–54); в виде головы барана (табл. 4–56); арочные мелкие (табл. 4–57); полуовальные с прямоугольной прорезью и орнаментом (табл. 4–60); круглые с прорезью (табл. 4–61);

полуовальные с фестончатыми краями (табл. 4–62); полуовальные с растительным орнаментом (табл. 4–65) .

Весьма выразительны наконечники ремней этой группы с изображением пальметты (перевязанный букет лент) (табл. 3–48) и с S-видным орнаментом (табл. 3– 47). На ремнях этой группы присутствуют и более скромные экземпляры наконечников – гладкие без орнамента с прямыми боковыми гранями (табл. 4–49) или различными вариантами фестончатого края (табл. 4–52,58). Справедливости ради следует отметить, что гладкие простые с приостренным концом наконечники известны как в первой (табл. 1–8), так и в третьей (табл. 4–49) группах и правильнее было бы включить их во вторую смежную группу и датировать 7-8 вв .

Группу 4 составляют предметы, бытовавшие в 8, а также в конце 8 – начале 9 в .

Это пряжка средних размеров типа Б1ж2 (табл. 5–69) и накладки: калачевидные с разомкнутыми концами (табл. 5–66); квадратные, четырехугольные разных вариантов (табл. 5–67); в виде головы барана (табл. 5–68); полусферические без штифта (табл. 5– 70) .

Последнюю хронологическую группу 5 (конец 8 – начало 9 в.) образуют 7 захоронений (№№ 235, 95, 111, 148, 146, 149, 169). Из них 5 – мужских и 1 – женское (№149), пол одного погребенного (№235) неизвестен. В группу включены пряжка с овальным кольцом и короткой прямоугольной пластиной (табл. 5–74) и наконечники ремней с прорезным растительным узором (табл. 5–77), с каплевидным вырезом в верхней части (табл. 5–76) и с орнаментом в виде узла (табл. 5–82). В могилах этой группы встречаются накладки следующих форм: различные варианты шарнирных (табл. 5–71), круглые маленькие с граненой кромкой (табл. 5–72), полуовальные с прорезью гладкие (табл. 5–73), с изображением головок коней (табл. 5–75), сердцевидные гладкие (табл. 5–78), кольцевидные (табл. 5–79), прямоугольные с фестончатым краем и прорезью (табл. 5–80), полуовальные с изображением личины (табл. 5–81) .

Выделенные группы отражают хронологические изменения. Наиболее ранняя – первая – хорошо вписывается в бартымскую стадию неволинской культуры (7 в.), третья представляет собой средний этап развития могильника и укладывается в неволинскую стадию (8 в.), пятая образует заключительную фазу памятника (конец 8 – начало 9 в.) и относится к сухоложской стадии неволинского объединения .

Вторая (7-8 вв.) и четвертая (8 – начало 9 в.) группы – смежные, по-видимому, переходные, они представлены вещами, бытующими как в последующее, так и предыдущее время, и отражают в материальной культуре единство населения, оставившего Неволинский могильник. Вполне закономерен вопрос: не являются ли эти группы проявлением половозрастных особенностей? Поскольку во всех группах (1, 3 и 5-й) присутствуют как мужские, так и женские, а иногда детские захоронения (рис. 2), этот вопрос снимается легко .

Пояса Неволинского могильника известны в 88 (33,3%) могилах. Встречались как отдельные детали поясов, так и полный набор с хорошо сохранившейся кожаной основой, по которой можно реконструировать весь пояс. По форме, орнаменту металлической гарнитуры, конструкции поясов их можно условно разделить на четыре группы: пояса геральдического (агафоновского, бартымского), неволинского, восточного и салтовского типов (табл. I). Следует указать, что названия поясов не несут этнической нагрузки. Большинство поясов принадлежат местному населению и созданы, как правило, местными мастерами .

–  –  –

** Знак вопроса после № погребения означает сомнение в отнесении захоронения к этой стадии Однако, по нашему убеждению, они различаются временем бытования. Пояса агафоновского (бартымского) типа – наиболее ранние среди перечисленных – отличаются присутствием геральдических мотивов в оформлении металлической гарнитуры .

Они встречались как в мужских (10 случаев), так и в женских (11 могил) захоронениях. У 5 погребенных пол не определен. Пояс представлял собой длинный кожаный ремень шириной 2 см, сплошь украшенный различными геральдическими накладками. К основному ремню подвешены кожаные привески шириной 1,5 см, тоже покрытые накладками, заканчивающиеся обычно мечеобразными. К поясу крепились пронизи из бус, различных бронзовых пронизок и иногда – железный нож в ножнах .

Пояса неволинского и восточного типов представляют собой два одновременных, более поздних, чем геральдический, варианта. Неволинский – это женский, а восточный – преимущественно мужской пояс. Неволинские пояса встречались исключительно в женских захоронениях (16 случаев, табл. I). Они представляют собой кожаный пояс шириной 2-2,5, длиной до 70 см, украшенный на концах пряжкой и наконечником и многочисленными накладками. К основному ремню прикреплены, как правило, 12-16 кожаных привесок размерами 3,5-4х10 см. Три привески, расположенные сзади, орнаментированы обычно тремя тройчатками, остальные – двумя рядами круглых или прямоугольных накладок в верхней части и прямоугольными вытянутыми – в нижней. Пояс снабжен одной или двумя пронизями, состоящими из пронизок, бус, завершающимися рожковой или планчатой подвеской .

Иногда к поясу был подвешен кинжал в ножнах .

Пояса восточного типа имели разные названия – тюркский, катандинский, согдийский и другие. Они найдены преимущественно в мужских захоронениях (18 случаев, табл. I). Лишь несколько могил (6), возможно, принадлежат женщинам. Пояс восточного типа представлял собой кожаную ленту шириной около 2 см, украшенную главным образом геометрическими прямоугольными, арочными, серпообразными и другими оригинальными накладками, цельнолитой пряжкой с плоской, гладкой задней пластиной и наконечником. Такие пояса не имеют дополнительных пронизей .

Разделение поясов 8 в. Прикамья на собственно неволинские и тюркские (восточные) было отмечено мной давно [21, рис. 4]. На это обратили внимание и другие исследователи [12, с. 184]. Для того чтобы прояснить степень влияния на материальную культуру Приуралья Средней Азии и византийского мира, была намеренно выделена среди восточных поясов еще одна группа: восточные с деталями (пряжкой или наконечником), украшенными растительными узорами или пальметтой и связываемыми некоторыми исследователями с предсалтовскими древностями (Комар А.В., 2010). Их оказалось всего 5, и происходили они все из мужских могил (табл .

I) .

Пояса салтовского типа найдены преимущественно в мужских захоронениях (7 случаев), в двух женских могилах и у погребенного №235 пол не определен (табл. I) .

Они весьма скромны: это обычный ремень с накладками, пряжкой и наконечником, подвеской-бубенчиком, иногда кинжалом .

Разделение поясных наборов на 3 хронологические стадии позволяет распределить в соответствии с ними и остальной материал: украшения, оружие, конскую упряжь, предметы быта*. При этом были учтены и гендерные признаки .

Довольно четко выявились предметы, характерные для женских и мужских захоронений .

Женские могилы I стадии сопровождались своеобразным инвентарем:

круглопроволочными – малыми и большими (табл. 6–1, 2) височными кольцами, височными подвесками со свободно вращающимися привесками различных вариантов (табл. 6–3-6, 9, 10), мелкими привесками (табл. 6–7,8), перстнями (табл. 6–11), крупными пронизками-трубочками (табл. 6–12) и коническими пронизками (табл. 6– 13), браслетом с рифлеными концами (табл. 6–16). Птицевидные пронизки этой группы (табл. 6–14) имели четко проработанный орнамент. В женских могилах I стадии обнаружены конек с двумя головами (табл. 7–4), ранний вариант арочной шумящей подвески (табл. 7–1), кольцевидная нагрудная подвеска с утолщениями (табл. 7–2), печатка с изображением всадника (табл. 6–15), биконические (табл. 7–3) и полусферические (табл. 7–5) пряслица. Интерес представляет шумящая подвеска (табл .

7–6), которая отличается от более поздних экземпляров тем, что ее основа украшена только насечками .

Мужские захоронения I (ранней) стадии отличались присутствием наконечников стрел как костяных (табл. 7–7, 9, 12) так и трехлопастных железных (табл. 7–8), калачевидных, прямоугольных в сечении кресал (табл. 7–10) и кремневых огнив (табл .

7–13), небольшого размера проушных универсальных топоров (табл. 7–15), наконечников копий с листовидным пером (табл. 7–16) и восьмеркообразных стремян с плоской подножкой (табл. 7–11), а также с выгнутой подножкой и плоской пластиной для путлища (табл. 7–14) .

Захоронения женщин II (средней) стадии имели набор инвентаря иного облика, отличающийся от могил I стадии. Для II стадии (женщины) характерны овальные височные подвески (табл. 8–1), а также височные подвески с полыми привесками в виде шаров, конусов, иногда украшенных зернью и сканью (табл. 8–2-6), привескилапки (табл. 8–7), мелкие (табл. 8–10) и крупные (табл. 8–12) полые пронизки-медведи, деревянные пуговицы (табл. 8–8) и бронзовая витая гривна (табл. 8–13). Для этих могил типичны птицевидные пронизки без четко проработанного орнамента (табл. 8– 9), пронизки со вздутием и прорезями (табл. 8–14), концевые планчатые подвески (табл. 8–11) .

В женских могилах II стадии обнаружены железные футляры-игольники, биконические пряслица. Особенно популярны в могилах женщин этого времени различные подвески: колокольчики (табл. 9–1), плоские круглые с точечным орнаментом (табл. 9–2), с вставками (табл. 9–4), разные варианты колесовидных (табл .

9–5-7), шумящие арочные (табл. 9–9), коньковые (табл. 9–8), коробочки (табл. 9–3) .

Шумящие подвески с арочной основой становятся более крупными и орнаментированы сканью и вставками (табл. 9–10). Для женских могил этого времени характерны также подвески-лунницы (табл. 10–4, 5), крестовидные (табл. 10–8), трапециевидные (табл. 10–6) и четырехлопастные (табл. 10–7) .

У мужчин II (средней, неволинской) стадии были популярны железные накладки на пояс и конскую сбрую (табл. 11–1,3), пряжки (табл. 11–4,5,7), наконечники ремня (табл. 11–6), накладки-колечки (табл. 11–8). Среди инвентаря мужчин встречались также крупные пластинчатые кресала (табл. 11–2), колчанные крючки с плоской овальной (табл. 11–10) или кольцеобразной (табл. 11–9) пластиной, двукольчатые удила с кольцевыми псалиями (табл. 12–2), иногда с крупными дополнительными кольцами (табл. 12–1), а также с короткими S-овидными псалиями (табл. 12–3). В этот период использовались восьмеркообразные стремена с вогнутой подножкой (табл. 12– 4), боевые топоры с молоточкообразным обухом (чекан) и отверстиями в полотне (табл. 12–6), наконечники стрел с прямоугольным пером (срезни) (табл. 12–5) и палаши – однолезвийные мечи, обоюдоострые в последней трети клинка (табл. 12–7) .

Поздняя (III) стадия развития могильника также отличается своеобразным, но менее выразительным инвентарем. Общими для мужчин и женщин были небольшие лунницы (табл. 13–3). Только в женских могилах обнаружены височные подвески, чаще всего с литыми привесками (табл. 13–2), шумящая коньковая подвеска с хорошо выраженными головами и прорезью в центре (табл. 13–1), пластинчатые (табл. 13–7) и круглые, украшенные на концах вставками (табл. 13–6) браслеты и перстни с ромбическим щитком (табл. 13–9) .

Мужские захоронения III стадии имели более разнообразный инвентарь:

различные перстни (табл. 13–15,16), якорьковидные подвески (табл. 13–14), бронзовые (табл. 13–17) или деревянные (табл. 13–19) бубенчики. В это время наибольшее распространение получают плоские черешковые наконечники стрел с листовидным (табл. 14–2,3) или треугольным (табл. 14–4,5) пером, калачевидные кресала с подтреугольным сечением рабочей части (табл. 14–1), колчанные крючки с прямоугольной пластиной (табл. 14–6,7), боевые топоры с молоточкообразным обухом (табл. 14–8), наконечники копий с коротким треугольным пером (табл. 14–9) и сабли, имеющие слабый изгиб, обоюдоострый клинок в последней трети и отогнутую в сторону лезвия рукоять (табл. 14–10) .

Некоторые предметы бытовали на протяжении нескольких стадий. В частности, в женских могилах I и II стадий обнаружены крестовидные из пяти колец подвески (табл. 10–2), трехчастные пронизки без прорезей (табл. 10–3) и изогнутые рожковые пронизки (табл. 10–1) .

Мужчин и женщин II и III стадии сопровождали подвески-костыльки (табл. 13–13) и браслеты различных вариантов: пластинчатые (табл. 13–10), круглопроволочные (табл. 13–11) и восьмигранные (табл. 13–12). Для мужчин II и III стадии характерны двукольчатые удила с S-видными псалиями и дополнительными кольцами (табл. 15– 2), круглые стремена с плоской петлей для путлища (табл. 15–3), арочные стремена с плоским подножием (табл. 15–4). Изредка в это время встречались четырехкольчатые удила с S-видными псалиями и тремя частями грызла (табл. 15–1). В это же время погребения мужчин сопровождались вильчатыми наконечниками стрел (табл. 16–1), массивными бронебойными наконечниками стрел с упором (табл. 16–6), прямоугольными железными накладками (табл. 16–2), боевыми топорами с уплощенным вытянутым обухом (табл. 16–8), универсальными топорами, как проушными (табл. 16–4,7), так и втульчатыми (табл. 16–3), а также наконечниками копий с пером четырехгранного сечения (табл. 16–5) .

На протяжении всех трех стадий в мужских могилах обнаружены круглопроволочные браслеты (табл. 17–3), железные круглые пряжки (табл. 17–4,7), каменные точила (табл. 17–5), двукольчатые удила (табл. 17–6). Судя по остаткам, некоторые из них могли иметь деревянные псалии, трехлопастные (табл. 17–8) и бронебойные без упора четырехгранного сечения (табл. 17–9), а также плоские (табл .

17–10) наконечники стрел и арочные стремена с вогнутой подножкой и пластинчатой петлей (табл. 17–11) .

И у мужчин, и у женщин в могилах всех стадий известны колокольчики (табл. 17– 1), бубенчики разных вариантов, мелкие пронизки как с прорезями, так и без них (табл .

17–2). Следует отметить, что эти предметы без прорезей чаще встречались в могилах 7 в. Всегда были популярны пронизки-трубочки: гладкие чаще находили в могилах 7-8 вв., рифленые – в захоронениях 8 – начала 9 в .

Таким образом, материальная культура Неволинского могильника демонстрирует определенную эволюцию во времени многих категорий украшений – височных подвесок, пронизок, поясной гарнитуры, предметов вооружения и бытовых изделий .

Среди могил I стадии (их 43; 16,3%) выявлено 16 женских (37,2%), 14 (32,6%) – мужских, 3 (6,9%) – детских и 10 (23,3%) – не определены .

Больше всего захоронений II стадии (104; 39,4%). Из них 62 (59,7%) – женщин, 33 (31,7%) – мужчин, 2 (1,9%) – детей и 7 (6,7%) – не определены. К стадии III отнесены 13 (4,9%) могил. Больше всего мужчин – 8 (61,5%), меньше женщин – 4 (30,8%), детей нет и не определена 1 (7,7%) могила. Число захоронений, которые не удалось отнести к какой-либо стадии, 104 (39,4%): женщин – 26 (25,0%), мужчин – 35 (33,7%), детей – 4 (3,9%) и погребенных, пол и возраст которых не определен, – 39 (37,4%) .

На Неволинском могильнике зафиксировано уникальное для Прикамья явление, когда ряды могил с поясами различных типов не только нарушают, но в отдельных случаях и перекрывают друг друга. Такое положение было выявлено в юго-западной части памятника, где более ранние могилы с широтной ориентировкой были перекрыты более поздними захоронениями с меридиональной ориентировкой (рис. 3) .

Например, могилы 212 и 213 первой группы с деталями поясов геральдического типа перекрыты могилой 205 с инвентарем более позднего времени. Могила 225 перекрыта могилами 217 и 232, могила 207 – погребениями 226, 244; захоронение 242 перекрыто могилами 237, 218. Над могилой 229 располагались могилы 209 и 210, над погребением 233 – могилы 209 и 215, над захоронением 230 – могилы 209, 210, 215 .

При этом инвентарь всех ранних нижележащих могил содержал детали поясов геральдического типа. Над ними располагались могилы с предметами классического неволинского облика (3-я группа). Таким образом, стратиграфически удалось подтвердить разновременность геральдических (агафоновских) и неволинских поясов .

Отмечен случай, когда над могилой с поясом геральдического типа (№168) (1 группа) располагалось погребение 149, содержащее детали пояса салтовского типа (5 группа) .

Наиболее ранние могилы (I стадия) располагались шестью нечеткими рядами, ориентированными по линии С-Ю (№1-5,7), в северной и восточной, наиболее возвышенной части холма (рис. 51). Еще один ряд подобной ориентировки выявлен в центре памятника (№13). Несколько могил с другой ориентировкой зафиксированы в южной части площадки могильника (ряды №6,8-12). В дальнейшем в некоторых из этих рядов (№11 и 12) стали накапливаться могилы следующей II стадии .

Видимо, на Неволинском могильнике с самого начала его возникновения хоронили своих сородичей две группы населения, имеющие в обычае разные варианты ориентировки погребенных – либо широтную, либо меридиональную .

Наибольшей плотностью отличались ряды, заполненные в средний период (стадия II, группа 3) функционирования памятника (рис. 5). Погребения в этих рядах располагались близко друг к другу, иногда могилы своими краями соприкасались. В этот период были заполнены преимущественно ряды в южной (№21-31), центральной (№15, 17) и западной (№14, 16) частях памятника. Наиболее многочисленны могилы этого времени в южной части. Захоронения среднего периода продолжают заполнение рядов могильника, которые начали формироваться в ранний период (№11, 12) .

Поздние могилы (группа 5, стадия III, рис. 6) размещены, как правило, по периферии площадки. Это могилы, завершающие ряды в восточной (погр. 239 – ряд 25, 259 – ряд 31, 244 – ряд 30) части, и единичные погребения в северной части площадки могильника (погр.149, 169). Продолжали использоваться ряды в западной половине (погр. 118 – ряд 21; 146, 148 – ряд 16; 111 – ряд 14). Здесь же был образован новый ряд (погр. 158 – ряд 32). В целом наиболее поздние захоронения Неволинского могильника завершают логическую систему развития двух групп этого памятника, оставивших ряды как с меридиональной, так и с широтной ориентировкой могил. Следует заметить, что в хронологической оценке были использованы лишь те могилы, которые содержат вполне определяемый и датирующийся материал .

Для изучения времени отложения ранней группы (I стадии) Неволино большое значение имеют сопоставления с уже известными комплексами геральдического облика Прикамья. Детали такой поясной гарнитуры Неволинского могильника наиболее близки материалам Агафоновского I могильника [22], датируемого И.О .

Гавритухиным серединой – второй половиной 7 в. [11, с. 56]. На этом памятнике найдены трапециевидная рифленая пряжка (табл. 18–2), мечевидные (табл. 18–3-5,24), якорьковидные с сердцевидным основанием накладки (табл. 18–7-10; 19–1-5), подобные с шипами в основании (табл. 18–11,22), трехчастные (табл. 18–6), сердцевидные (табл. 18–17, 18; 19–19-22), псевдопряжки (табл. 18–13-15; 19–17), хвидные (табл. 18–23; 19–11,12), разные варианты вытянутых прямоугольных (табл .

18–19,20; 19–8-10,13,14,18), серповидные (табл. 19–15,16), Т-образные (табл. 18–1; 19–

6) накладки. Из пряжек распространены цельнолитые с лировидным кольцом и прямоугольной (табл. 19–7) или сердцевидной (табл. 18–16,21) пластинами. Пряжки этого типа, появившись в 7-м, бытовали и на протяжении 8 в .

Гарнитура близких вариантов (табл. 20–17-22) получена В.А. Семеновым из погребений Петропавловского могильника на юге Удмуртии (Семенов В.А., 1976, с. 3Одно из наиболее богатых захоронений этого памятника – №17 – датировано И.О .

Гавритухиным 2-3-й третями 7 в. [11, с. 63-64] .

Очень похожие поясные детали геральдической формы происходят из Бартымского I могильника (Березовский район Пермского края) [23, табл. 51-77] .

Сходны варианты геральдических накладок (табл. 20–1-8,10,11,16), а также цельнолитых пряжек с лировидным кольцом (табл. 20–12-15). Для определения даты этого объекта огромное значение имеет клад 1950 г., выпавший, скорее всего, одновременно с могильником и состоящий из византийской чаши с 272 византийскими же монетами ранних выпусков времени правления Ираклия (610-641 гг.). Начало чеканки двойных миллиаресиев – 615 г. Кроме того, в состав клада входила оригинальная застежка от серебряной цепи (табл. 20–9) [23, с. 124-126] .

Для выяснения времени Бартымского I могильника важны находки в его захоронениях и на площади одновременного ему Бартымского I селища иранских сердоликовых бус, в том числе травленых, сделанных до 642 г. – времени завоевания Сасанидского Ирана мусульманами [15, рис. 23, с. 320-321] .

На основании находок в кладе 1950 г. византийских монет чеканки около 615 г.;

бухарской надписи, выполненной не позднее конца 6 – начала 7 в. на византийском сосуде середины 6 в.; находки в одной из могил пояса верх-саинского (харинского) типа, сердоликовых иранских бус, произведенных до 642 г.; отсутствия в могилах сасанидских монет Хосрова II Бартымский I могильник может быть датирован, скорее всего, промежутком между 615-642 гг. или второй четвертью 7 в .

Что касается византийской серебряной цепи из Бартымского клада 1950 г., то она представляет собой далеко не единичное изделие такого рода в Прикамье. Подобная гривна-цепь найдена в погребении 13 Агафоновского I могильника (табл. 19–23) с инвентарем геральдического (агафоновского) типа. Она имела длину 32 см, ширину грани – около 1 см. Хорошо сохранилась застежка-крючок с шишечкой на конце и прямоугольной пластиной в основании, украшенной четырехлепестковой розеткой с кругом в середине и мелкой зернью по краям. Петля на другом конце утрачена, остался лишь круглый цилиндрик – обойма, в которую был оправлен конец гривны. Подобные плетеные гривны из серебра известны и на других памятниках: в Ташкинском и Георгиевском кладах ломоватовской культуры, в Подчеремском кладе в Припечорье, Шестаковском кладе неволинской культуры, могильнике Такталачук в низовьях р .

Белой [23, с. 133-136] .

Аналогичные цепи из золота известны среди находок из собрания В.Г. Бока (хранится в Государственном Эрмитаже). Они датируются В.Н. Залесской 6 в. (24, №139, с. 102). Цепь из Ольвийского клада отнесена И.П. Засецкой ко второй половине 5 в. (25, табл. 4-4, с. 137), подобные находки из Сирии (?) датированы И.П. Засецкой концом 5 – первой четвертью 6 в. (там же, табл. 3-4, с. 137). Они происходят также из Керчи (26, рис. 11) и могильника 5 в. Покровск-Восход Саратовской области (там же, рис. 37-13, с. 113) .

Две золотые цепи аналогичного плетения найдены в погребениях 1 и 2 могильника Морской Чулек в Придонье. По мнению И.П. Засецкой, могилы относятся ко второй половине или концу 5 – началу 6 в. [26, с. 28-33, 35-40]. В.Н. Залесская датирует цепь из погребения 2 Морского Чулека второй половиной 5 в. и считает ее продуктом константинопольских мастерских [24, с. 97] .

Золотая цепь подобного плетения обнаружена также в комплексе раннего Средневековья из погребения возле местечка Михаэльсфельд (совр. с. Джигинское Краснодарского края) в северо-восточном Причерноморье. И.П. Засецкая датирует ее серединой – второй половиной 6 в. [25, ил. 3,4, с. 153]. В.Н. Залесская относит эту цепь к середине 6 в. и предполагает, что она была сделана в Константинополе [24, с. 97-98] .

Золотые цепи сложного плетения были найдены дважды в районе г. Уфы. Важно, что эти цепи сопровождали несколько поясов с деталями геральдического облика (табл. 21–1-17, 19) [43, taf. 60]. В 1878 г. в окрестностях Уфы, около д. Новиковки, при добыче известняка было обнаружено разрушенное мужское захоронение (Новиковское погребение), в котором наряду с другими вещами была найдена золотая цепь (табл .

21–18) весом около 30 золотников (127,98 гр.) с серебряным наконечником и отломанным серебряным крючком, длиной 9,5 вершков (42,3 см) [40, с. 55, табл. VIII-10;

3, с. 162-163] .

Одна из подобных цепей была найдена в 1959 г. в Уфе, на проспекте Октября, при земляных работах – повисла на зубцах экскаватора. Она также была сделана путем сложного витья из переплетения массивных спаянных колечек. На одном конце цепочки имелась четырехгранная коробочка со вставками в боковых гранях из рубиновых стеклышек и мелкой зернью по краям. К коробочке прикреплен длинный стержень, завершающийся пирамидкой из трех крупных шариков. На другом конце цепочки была, очевидно, петелька, но она не сохранилась. Цепочка вместе со стержнем имела длину 93 см, вес 308 г, пробу металла – 958 [3, с. 177, рис. 6] .

Таким образом, все подобные гривны-цепи Приуралья имеют много общего. Они изготовлены из серебра или золота, выполнены в характерной манере – из оригинальной формы колец, при переплетении образующих четырехгранный подвижный жгут, создающий впечатление «живой, движущейся змеи». Эти предметы отличаются особенными деталями застежки в виде длинного крючка – стержня с утолщением-«шишечкой» на конце, которое продевалось в круглую петлю (табл. 19– 23). И крючок, и петля часто украшены прямоугольными пластинами с напаянными на них гнездами для вставок в виде 4-лепестковой розетки и окружностью в центре, обрамленной по краю пояском зерни. Иногда концы гривны вправлены в серебряные цилиндрики .

Уфимские золотые цепи И.П. Засецкая относит ко второй половине 6 – началу 7 в. [25, с. 151]. Очевидно, приуральские цепи подобного плетения из серебра также были сделаны в мастерских византийского круга на рубеже 6-7 вв. Поскольку эти изделия обладают целым рядом общих признаков, можно предположить, что они были изготовлены в одной мастерской и, скорее всего, поступили в Приуралье одновременно, в одной партии. Судя по материалам Бартымского клада 1950 г., это произошло между 615-642 гг., что согласуется с датировкой Новинковского погребения, предложенной И.О. Гавритухиным, – около середины 7 в. [11, с. 66] .

Таким образом, первая группа погребений Неволинского могильника с геральдической гарнитурой укладывается в пределы вторая четверть 7, ближе к середине столетия, – конец 7 в. и представляет один из вариантов бартымской стадии неволинской культуры .

Хотелось бы еще раз пояснить свою позицию по поводу места агафоновских (бартымских – для неволинской культуры) древностей в системе хронологии Прикамья. Как и раньше, я считаю агафоновскими все варианты геральдических деталей наборных поясов в Прикамье, а не только те, что получены при раскопках собственно Агафоновского I могильника. Первые находки геральдических накладок на могильниках были сделаны лично мною в разведке 1962 г. на Агафоново I. Именно тогда они привлекли меня своей оригинальной формой и заставили посмотреть на наборные пояса Прикамья более внимательно в поисках возможностей их дифференциации. Они были датированы мной концом 6 – 7 в. В известной степени это произошло благодаря интуиции и знанию прикамских материалов.

В тех условиях:

минимум необходимой литературы (отсутствие Интернета, скудость провинциальных библиотек), недостаточное знание иностранных языков (такова была система образования), почти полная изоляция от зарубежного опыта и литературы (поездки на конференции разрешала только Москва) – мне все-таки удалось «нащупать» верные хронологические рубежи. Думаю, что пора отказаться от кавычек при употреблении термина агафоновские, он существует уже более 40 лет, и понимать под ним (хочу повториться) следует все, что имеет отношение к прикамской геральдике. При этом не надо плодить новые типы и группы, так как для неискушенного читателя это только запутывает картину. Более правильно было бы назвать это стадиями или периодами:

Агафоново I, II, III и т.д. [13, рис. 90], либо горизонтами [11, с. 39-40] .

Наши разногласия с А.К. Амброзом 30-летней давности по поводу агафоновского типа происходили, в известной степени, оттого, что он был знаком только с одним из многочисленных вариантов этого культурного пласта материалов Прикамья. Сейчас, прежде всего благодаря работам И.О. Гавритухина, мы хорошо знаем прикамские комплексы геральдики конца 6 – первой трети 7 в. (Бирск, погр. 165) [11, с. 59-60];

первой трети 7 в. (Варни, погр. 552) [10, с. 105-128]; первой половины 7 в. (Верх-Сая, кург. 15, погр. 3) [11, с. 60-61]; второй-третьей трети 7 в. (Петропавловское) [11, с. 63второй-третьей четверти 7 в. (Урья) (там же, с. 39); середины – второй половины 7 в. (Неволино, погр. 13) [там же, с. 63]; (Агафоново, погр. 47) [там же, с. 56]. Со временем количество геральдических комплексов увеличится, станет представительнее их состав, но вряд ли существенно изменится дата .

Не надо думать, как некоторые соавторы И.О. Гавритухина, что итоги дискуссии между А.К. Амброзом и Р.Д. Голдиной уже подведены [27, с. 88-89]. Стремясь найти компромисс между позициями Р.Д. Голдиной и А.К. Амброза, И.О. Гавритухин лишь поучаствовал в дискуссии, обозначив свое мнение и поддержав в возможной степени А.К. Амброза. Понимая геральдику в Прикамье как один из мощных пластов местной культуры конца 6 – 7 в. (а не только как пояса Агафоновского I могильника) благодаря работам И.О. Гавритухина, я могу сейчас наблюдать различные особенности геральдики Прикамья, которая по-прежнему укладывается, как я считала ранее, в пределы – конец 6 – 7 в. [17, с. 79-90] .

Надо признать несостоятельной и идею А.К. Амброза о том, что агафоновские и неволинские пояса, возникнув одновременно, существовали параллельно в 8 в. [1, с .

288-298]. И.О. Гавритухин, анализируя множество различных категорий геральдики на огромной территории Евразии, неоднократно писал, что они датируются концом 6 – 7 в. [11, с. 39-40 и др.]. О 8 в. речь нигде не идет. Почему же Прикамье является исключением из общего правила? Таким образом, о параллельном развитии Агафоново и Неволино в течение 8 в. вряд ли следует думать всерьез. Очевидно, они сосуществовали какое-то короткое время на рубеже 7-8 вв .

Пора, наконец, оставить суждения о том, что неволинские пояса не имеют прототипов в агафоновских древностях [2, с. 88-89]. Многочисленные новые материалы как Прикамья, так и Приаралья и других областей показывают, что манера крепить к основному ремню дополнительные привески с накладками появилась уже на рубеже 6-7 вв. и развивалась во времени. Более того, сейчас выявлены изделия переходного типа [16, рис. 23-1], на которых сочетаются накладки как агафоновских (там же, рис. 23-4,5), так и неволинских образцов (там же, рис. 23-2,7). Оставалось лишь увеличить ширину лопастей привесок, и возник неволинский пояс .

Датировка комплексов третьей группы Неволинского могильника (II хронологическая стадия) особых споров не вызывала. Именно к этой группе относится основная масса могил, раскопанных А.В. Шмидтом и О.Н. Бадером, которые В.Б .

Ковалевская датировала последней четвертью 7 – третьей четвертью 8 в., Ю.А. Краснов

– 8 в. [30, с.280-287], А.К. Амброз – концом 7 – первой половиной 8 в. (1, с. 288-298), Р.Д .

Голдина – последней четвертью 7 – 8 в. [17, с. 82-83] .

Исследователями давно был отмечен факт неоднородности неволинских поясов этой группы, который связан с гендером анализируемой популяции. Классические неволинские пояса – это атрибут женских могил, одновременные им восточные (тюркские, катандинские, согдийские) – мужских .

Интересно, что на обоих вариантах поясов встречались накладки катандинскопенджикентских типов: прямоугольные (например, табл. 5–67), серповидные (табл. 3– 46), полуовальные с прорезью в нижней части (табл. 3–45; 4–60), в виде головы барана (табл. 5–68) и др. Различаются неволинские и восточные пояса Прикамья лишь большей шириной привесок с множеством накладок (неволинские) и отсутствием низок с пронизками и подвесками (восточные). Присутствие одинаковых типов накладок на поясах обоих вариантов не позволяет их разрывать по времени бытования .

Отвлекаясь от этнической оценки или места находок, правильнее называть катандинско-пенджикентский тип восточным, потому что, по данным Ч. Балинта (2000, taf. 2,2, s. 145), это китайский пояс династии Тан (618-906 гг.), и появление его в западных и северо-западных областях (горный Алтай, Западная Сибирь, Средняя и Передняя Азия, Прикамье и др.) – следствие распространения китайского влияния на Запад. В начале 7 в. при воцарившейся в Китае династии Тан весьма оживились отношения между Китаем и Согдом. Из среднеазиатских городов – Бухары, Самарканда, Иштихана, Кушании, Кеша и других – в Китай направлялись посольства. Начиная с 656 г. в Согде становится ведущим тип государственной монеты китайского, танского образца и остается таковым до третьей четверти 8 в., когда его сменил арабский чекан [39, с. 41-42]. В условиях постоянных контактов с танским Китаем появление в Согде, в том числе Пенджикенте, поясов китайского происхождения с накладками геометрических форм вполне объяснимо .

Особую важность для определения времени появления деталей поясов катандинского типа имеют их находки в Пенджикенте (табл. 22). Не надо приводить особых аргументов в пользу их идентичности с прикамскими, достаточно указать на несколько вариантов пряжек, например: табл. 4–51,55 (Неволино) и табл. 22–23-26 (Пенджикент); накладок, например: табл. 4–60,62; 5–67,68 и др. (Неволино) и табл. 22– 3,4-10 (Пенджикент); наконечников ремней – табл. 4–52,58 (Неволино) и табл. 22– 11,12,14 (Пенджикент) и др. По данным В.И. Распоповой, эти детали поясов обнаружены в сооружениях Пенджикента конца 7 – первой четверти 8 в., рубежа 7-8 вв., середины 8 в. и третьей четверти 8 в. [37, с. 7]. 70-е гг. 8 в. – конец жизни города в результате завоевания арабов. Объекты города – жилища, мастерские – хорошо датированы сотнями медных монет местных правителей, которые использовались в повседневной торговле. Особенно часто встречались монеты пенджикентского правителя Бидийана, отчеканенные, по разным источникам, в конце 7 – первых гг. 8 в .

или 691-720? гг. [41, с. 16, вариант 1, и с. 17, вариант 2], а также самаркандских (согдийских) правителей Тархуна (700?-710 гг.) и Уграка (Гурака, 710-738 гг.) (там же, табл. XXI). Не надо удивляться сравнительно небольшому числу деталей поясной гарнитуры в сооружениях Пенджикента. Ведь это не некрополь, а поселенческий ансамбль, где археологи имеют дело с испорченными, выброшенными, случайно потерянными вещами или специально запрятанными (клад пряжек) .

Как считает В.И. Распопова, пояса катандинского типа были распространены в Пенджикенте со второй половины 7 до 70-х гг. 8 в. (там же, с. 81). С учетом того, что в Средней Азии они появились как минимум на рубеже 7-8 вв., а может быть, и раньше (по В.И. Распоповой), вероятно, в это же время они стали известны и в Прикамье [15, с .

82-83]. При систематичности контактов населения Согда и близлежащих областей с Прикамьем в 7 в. (монеты, сосуды, серебряные цепи) вряд ли это потребовало нескольких десятилетий, скорее всего, нескольких лет. Видимо, пояса восточного (катандинского) типа появились в Прикамье не позже рубежа 7-8 вв. (а может быть, и раньше) и использовались населением, оставившим Неволинский могильник, до начала 9 в. (например: табл. 5–72, 73, 76, 78), а другие памятники Верхнего Прикамья – значительно дольше – до 12 в .

Материалам этой стадии территориально и хронологически близки древности Самарского Поволжья, связываемые их исследователями А.В. Богачевым, Р.С .

Багаутдиновым и С.Э. Зубовым с праболгарами [5]. Большинство этих объектов сосредоточено в пределах Самарской Луки. Их хронологией долгое время успешно занимается А.В. Богачев [4, 5]. Им был выделен самостоятельный брусянский этап и убедительно обоснована его датировка – рубеж 7-8 – конец 8 в. [5, с. 150-166]. Из древностей этого этапа с неволинской стадией 8 в. сопоставимы оригинальные наконечники ремней разных вариантов, орнаментированные пальметтой, которые найдены на могильнике Новинки II в кургане 8/5 и 14/3 [5, рис. 15-4, 5]. Аналогичны некоторые типы накладок: серповидные из Новинок II кургана 13/2 (там же, рис. 16полуовальные со спиральным орнаментом из кургана 14/5 Брусян II (там же, рис .

15-6). Представлены в Среднем Поволжье также накладки типов, бытовавших в Неволино в 8 – начале 9 в. (группа 4, переходная от 8 к 9 в.): калачевидные с разомкнутыми концами происходят из кургана 8/5 Новинок II; кургана 22/4 Брусян II (там же, рис. 15-1, 4); прямоугольные с прорезями найдены в курганах 8/6 и 13/2 Новинок II (там же, рис. 15-3; 16-10), а мелкие в виде головы барана из кургана 34/2 Брусян II (там же, рис. 16-14). Думаю, что близость памятников Самарского Поволжья и стадии II Неволино не случайна и гипотеза самарских коллег о принадлежности самарских объектов праболгарам заслуживает пристального внимания .

Для дальнейшей работы над хронологией Приуралья важны идеи А.В. Комара по абсолютному датированию материалов 8 в. (1999, 2006, 2010 и др.). Им выделены горизонты Шиловки (698-725 гг.), последующий – Галиат – Геленовки (725-740 гг.) .

Раннесалтовский (горизонт Столбище – Старокорсунская) состоит из двух фаз, которые продатированы им: фаза 1 – 740-751 гг., фаза 2 – 745-770 гг.;

среднесалтовский: горизонт I/II (780-800 гг.), горизонт II (790-830 гг.) [Комар А.В., 1999, с. 132; 2010, рис. 6]. Материалы Неволинского могильника из раскопок А.В .

Шмидта и О.Н. Бадера (погр. 43, 48, 77) отнесены им к фазе 2 раненесалтовского горизонта – 745-770 гг. [29, с. 125-129]. Другое же погребение №191 с поясом восточного облика датировано А.В. Комаром 20-30 гг. 8 в. и вошло в его корреляционную таблицу в составе группы 1b [33, рис. 5-11]. Пояса основной стадии Неволинского могильника датированы этим ученым 20-30 и 40-70 гг. 8 в .

Таким образом, хронологическая стадия II Неволино датируется рубежом 7-8 вв. и 70-80 гг. 8 в. Разумеется, со временем могут быть выделены и комплексы более узкого временного диапазона .

Что касается последней заключительной фазы использования Неволинского могильника (стадия III), то она, по-видимому, была непродолжительной. Ее материалы скудны, но весьма выразительны. Оснований для абсолютной даты немного .

Некоторые изделия продолжают линию развития катандинско-пенджикентского круга (табл. 5–73,76,78), но имеется несколько типов, известных в материалах ранней стадии салтово-маяцкой культуры, датированной С.А. Плетневой второй половиной 8 – началом 9 в. [35, рис. 37-16,26,38,39; 34, рис. 85-87-2, 85-21-1]: прямоугольные накладки с выступами и вырезом в основании (табл. 5–80), накладки с изображением личины (табл. 5–81), а также коньковые (табл. 5–75). По наблюдениям А.В. Комара, подобные накладки в салтово-маяцком комплексе распространены начиная с 790 г. (фаза II) [29, табл. 4] .

Важным представляется еще одно обстоятельство. На памятниках неволинской культуры очень мало арабских дирхемов. На Неволинском могильнике в погребении 155 найдена арабо-сасанидская монета по типу Хосрова II, в могильнике Сухой Лог – дирхем Аббасидов чекана 777-778 гг., а на Бартымском I селище – дирхем Омейядов чекана 705 г. н.э. [47, p. 111-125]. С учетом, что на прикамских могильниках куфических монет известно довольно много (Мыдлань-шай – 19 экз. из 88 могил), финал неволинской культуры, как и могильника, приходится на время, когда арабские монеты в Прикамье только стали появляться .

Заметим, что могил этой стадии на Неволино очень мало. Очевидно, стадия III длилась в рамках четвертой четверти 8 и первой четверти 9 в., а может быть, была и короче. Таким образом, Неволинский могильник использовался со второй четверти 7 по первую четверть 9 в .

Для выяснения времени использования могильника определенное значение имеют монеты. За все время исследования на памятнике найдено 24 монеты в 18 погребениях. В 1926-27 гг. обнаружено 9 монет в 7 могилах, в 1950 г. – 4 монеты в 4 могилах, в 1979 г. – 4 монеты в 3 могилах и в 1981 г. – 7 монет в 4 могилах .

Находки монет 1926-1927 гг .

1. Погребение 4. Сасанидская монета, Кавад I (499-531 гг.) .

2. Погребение 12. Сасанидская монета, Хосров I (531-597 гг.), первое пятилетие правления .

3. Погребение 13. Сасанидская монета, Хосров II (590-628 гг.); или Ездигерд III (632-633 гг.) .

4. Погребение 34. Сасанидская монета, Хосров II, 33 год правления = 623 г .

5. Погребение 41. Сасанидская монета, Шапур I (241-272 гг.) .

6. Погребение 53. 2 сасанидские монеты. Первая – второе правление Кавада I (499-531 гг.), после 39 года вступления на престол, начало правления 488 г., = 527 (?);

вторая монета – Хосров II (590-628 гг.), последние годы правления .

7. Погребение 54. 2 монеты. Первая – грузинско-сасанидское подражание монете Ормузда IV (579-590 гг.); вторая монета – Хосров II, последний год правления = 628 г .

Находки монет 1950 г .

8. Погребение 65. Сасанидская монета, Хосров II (590-628 гг.) .

9. Погребение 79. Монета не определима .

10. Погребение 81. Сасанидская монета, Хосров II (590-628 гг.) .

11. Погребение 82. Монета не определима .

–  –  –

12. Погребение 155. 2 монеты. Сасанидская монета, Хосров II, 29 год правления = 619 г.; вес 3,69 г, диаметр 34 мм, пробита, след ушка. Арабо-сасанидская монета по типу Хосрова II, Бишапур: вес 2,81 г, диаметр 28,5 мм, пробита, след ушка .

13. Погребение 170. Сасанидская монета, Хосров I, 18 год правления = 549 г., Йезд…; вес 1,91 г, диаметр 25 мм, обломана .

14. Погребение 177. Эфталитское подражание драхме Пероза (крылатая корона);

биллон, вес 1,86 г, диаметр 26 мм, пробита .

Находки монет 1981 г .

15. Погребение 213. 2 сасанидских монеты. Первая монета по типу Хосрова I, вес 2,31 г, диаметр 26 мм, пробита. Вторая монета, Хосров I, 42 год правления = 573 г., Сакастан; вес 2,72 г, диаметр 26 мм, сломана пополам .

16. Погребение 223. 2 сасанидских монеты. Первая – Хосров I, 24 год правления = 555 г., Рам-Хормизд; вес 3,13 г, диаметр 27 мм. Вторая монета, Пероз (457/59-488 гг.), ранний выпуск, Мешан; вес 3,04 г, диаметр 25 мм .

17. Погребение 230. 2 монеты. Сасанидская монета, Хосров I (531-579 гг.), Бишапур; вес 1,82 г, диаметр 28 мм. Хорезмийская монета, царь Каник (первая половина 8 в.); биллон, вес 2,3 г, диаметр 23 мм .

18. Погребение 239. Хорезмийская монета, не определима; медь, вес 2,09 г, диаметр 20 мм, пробита .

В двух случаях (погребения 79 и 82) монеты не определимы. Среди остальных – две хорезмийских (погр. 230, 239), 17 сасанидских (погр. 4, 12, 13, 34, 41, 53 – 2 экз., 54, 65, 81, 155, 170, 213 – 2 экз., 223 – 2 экз., 230) и 3 подражания им: эфталитское подражание драхме Пероза (погр. 177), грузино-сасанидское подражание монете Ормузда IV (погр. 54) и арабо-сасанидская монета по типу Хосрова II (погр. 155) .

В соответствии с хронологией монеты распределяются следующим образом:

Каник (первая половина 8 в.) – погр. 230;

Хосров II (590-628 гг.) – погр. 13, 34, 53, 54, 65, 81, 155 – 2 экз.;

Ормузд IV (579-590 гг.) – погр. 54;

Хосров I (531-579 гг.) – погр. 12, 170, 213 – 2 экз., 223, 230;

Кавад I (499-531 гг.) – погр. 4, 53;

Пероз (457-488 гг.) – погр. 177, 223;

Шапур I (241-272 гг.) – погр. 41 .

Наиболее многочисленны монеты Хосрова I – 6 экземпляров и Хосрова II – 7 экземпляров и I подражание этим монетам. Судя по тому, что ранние монеты на могильнике встречаются вместе с более поздними (например, монета Кавада I чеканки 527 г. найдена в могиле 53 вместе с монетой последних лет правления Хосрова II 590гг., а монета, отчеканенная в ранние годы правления Пероза – 457-488 гг., обнаружена в могиле 223 вместе с монетой Хосрова I, отчеканенной в 555 г.), они не могут использоваться для определения времени существования могильника. Для Неволинского могильника монеты Шапура I, Пероза, Кавада I не могут быть приняты как датирующий материал. Подобное явление отмечено и для других могильников Верхнего Прикамья .

Сопоставление монетного материала и сопровождающего инвентаря показывает, что в могилах первой, наиболее ранней группы, содержащих пояса геральдического, агафоновского типа, встречаются монеты Пероза (погр. 177), Кавада I (погр. 4) и Хосрова I (погр. 170, 177, 213, 223, 230). Датирующими для этих могил, вероятно, могут быть только наиболее поздние – Хосрова I .

Следует отметить, что могила 13, содержащая смешанный инвентарь – ранней (I) и средней (II) группы, а также монету Хосрова II, должна быть отнесена к дискуссионным. Скорее всего, это могила относится к среднему периоду, но содержит ранний инвентарь, по-видимому, в качестве анахронизма. Интерес представляет также могила 230, где вместе с инвентарем ранней первой группы обнаружены 2 монеты – одна Хосрова I, а вторая – хорезмийская монета первой половины 8 в. Возможны два варианта объяснения этого факта. Либо монета попала в эту могилу из вышележащей могилы 209, либо вещи этой могилы использовались очень длительное время, в том числе в средний период функционирования памятника .

Монеты Хосрова I, найденные на Неволинском могильнике, были чеканены в разные годы его правления от начальных лет и до конца: 531-536 гг. (погр. 12), 549 г .

(погр. 170), 555 г. (погр. 223), 573 г. (погр. 213), что может свидетельствовать о систематическом притоке монет этого правителя в Верхнее Прикамье .

Связь инвентаря агафоновского типа с накладками геральдических форм и монет Хосрова I отмечена и для могильников ломоватовской культуры Верхнего Прикамья [17, с. 81, 83, 90]. В частности, на Агафоновском I могильнике в могилах с инвентарем геральдических типов найдены монеты Хосрова I: в могиле 45 монета чекана 551 г., в могиле 65 – чекана 557 г., в могиле 81 – монета чекана 570 г. Монета Хосрова I найдена также с инвентарем агафоновского типа в могиле 25 Веслянского I могильника в республике Коми [38, с. 93-95] .

В могилах с инвентарем средней (II) стадии найдены монеты Кавада I (погр. 53), подражание монете Ормузда IV (погр. 54) и монеты Хосрова II (погр. 34, 53, 54, 65, 81, 155). Поскольку в могилах 54 и 53 в качестве позднейших присутствовали монеты Хосрова II, очевидно, за ними и остается датирующая функция.

Следует обратить внимание на то, что монеты Хосрова II, найденные на Неволинском могильнике, у которых определен год чеканки, были изготовлены в последние годы его правления:

619 г. (погр. 155), 623 г. (погр. 34), 628 (погр. 54). С инвентарем, подобным средней (II) стадии Неволинского могильника, на другом могильнике неволинской культуры – Верх-Саинском, расположенном в 50 км севернее с. Неволино, также найдены монеты Хосрова II: в могиле 38 – монета чекана 619 г., в могиле 92 – чекана 613 г. Кроме того, в захоронении 53 Верх-Саинского могильника обнаружена хорезмийская монета Савшафарна середины 8 в .

Монеты Хосрова II найдены также в захоронениях с предметами, характерными для средней (II) стадии Неволинского могильника, и на территории ломоватовской культуры Верхнего Прикамья. Это погребения 8, 63, 64 Деменковского [14, с. 120], Носковского [42, с. 81], Плесинского [34, с. 204] могильников. Как связаны прикамская геральдика и монеты Хосрова I, а также могилы классического Неволино (стадия II эпонимного могильника) и монеты Хосрова II – еще предстоит разгадать. Как известно, в Средней Азии в раннем средневековье в качестве денег почти во всех областях (кроме Хорезма) использовались серебряные сасанидские драхмы разных правителей или подражания им, отчеканенные в интервале до 150 лет. Фактически сасанидская драхма долгое время была основной международной валютой от границ Китая до Европы. Она чеканилась из серебра высокого качества и была полновесной в отличие от европейских монет. Именно это обстоятельство – широкое одновременное хождение сасанидских драхм чекана разных правителей и разных лет, по-видимому, и определило «запаздывание» сасанидских монет на Урале. Надеюсь, что эти материалы послужат дальнейшей успешной разработке хронологии приуральских древностей эпохи Средневековья .

Табл. 1. Неволинский могильник. Предметы, составляющие группу 1 (7 в.) Табл. 2. Неволинский могильник. Предметы, составляющие группу 1 (7 в., продолжение) и группу 2 (7-8 вв.) Табл. 3. Неволинский могильник. Предметы, составляющие группу 3 (8 в.) Табл. 4. Неволинский могильник. Предметы, составляющие группу 3 (8 в., продолжение) Табл. 5. Неволинский могильник. Предметы, составляющие группу 4 (8 – начало 9 в.) и группу 5 (конец 8 – начало 9 в.) Табл. 6. Неволинский могильник. Предметы из женских могил 7 в. (I стадия) Табл. 7. Неволинский могильник. Предметы из женских могил 7 в. (I стадия, продолжение), а также из мужских могил 7 в. (I стадия) Табл. 8. Неволинский могильник. Предметы из женских могил 8 в. (II стадия) Табл. 9. Неволинский могильник. Предметы из женских могил 8 в. (II стадия, продолжение) Табл. 10. Неволинский могильник. Предметы из женских могил 7-8 вв .

(I-II стадии), а также из женских могил 8 в. (II стадия, продолжение) Табл. 11. Неволинский могильник. Предметы из мужских могил 8 в. (II стадия) Табл. 12. Неволинский могильник. Предметы из мужских могил 8 в. (II стадия, продолжение) Табл. 13. Неволинский могильник. Предметы из женских могил конца 8 – начала 9 в. (III стадия); из женских и мужских могил 8 – начала 9 в. (II, III стадия), а также из мужских могил конца 8 – начала 9 в. (III стадия) Табл. 14. Неволинский могильник. Предметы из мужских могил конца 8 – начала 9 в. (III стадия) Табл. 15. Неволинский могильник. Предметы из мужских могил 8 – начала 9 в .

(II-III стадии) Табл. 16. Неволинский могильник. Предметы из мужских могил 8 – начала 9 в .

(II-III стадии) Табл. 17. Неволинский могильник. Предметы из мужских и женских могил 7 – начала 9 в. (I-III стадии), а также из мужских могил 7 – начала 9 в. (I-III стадии) Табл. 18. Агафоновский I могильник. Материал из погребений: 1 – погр. 2; 2 – погр .

10; 3 – погр. 48; 4 – погр. 81; 5 – погр. 91; 6 – погр. 167; 7-10, 12-18 – погр. 47; 11 – погр .

122; 19, 20 – погр. 42; 21-24 – погр. 43 Табл. 19. Агафоновский I могильник. Материал из погребений: 1-4 – погр. 4;

–  –  –

Табл. 21. Новиковское погребение. Накладки и пряжки (по: Balint Cs., 1992, taf. 60);

цепь (по: Смирнов А.П., 1957, с. 55, табл. VIII-10) Табл. 22. Детали поясов восточного (катандинского, пенджикентского, согдийского) типов (по: Распопова В.И., 1980, рис. 61, 63, 64) Рис. 1. Неволинский могильник. Общий план раскопов Рис. 2. Неволинский могильник. Взаимовстречаемость металлических деталей поясов .

Группа 1 (7 в.): 1 – пряжка Д2а; 2 – пряжка Д1д2; 3 – накладка А34а; 4 – накладка А31; 5 – пряжка Д2б2; 6 – пряжка Б3ж; 7 – пряжка Г3; 8 – наконечник Г3д2; 9 – наконечник В3; 10 – накладка Б2; 11 – накладка А3г; 12 – пряжка Б4ж1; 13 – накладка А2б; 14 – пряжка Б7з; 15 – накладка А3б1; 16 – накладка А19а, в, г; 17 – накладка А32а, б; 18 – накладка А14; 19 – накладка А13б3; 20 – накладка А15; 21 – накладка А18; 22 – накладка А3а1; 23 – накладка А17; 24 – накладка А3в,д; 25 – накладка А5е; 26 – пряжка Б7ж2;

27 – пряжка Б7з2; 28 – накладка А13л. Группа 2 (7–8 вв.): 29 – пряжка Б4ж1,2; 30 – наконечник Г1б. Группа 3 (8 в.): 31 – пряжка Б7ж1;

32 – накладка А10е; 33 – накладка А5д; 34 – накладка А13к1,3; 35 – накладка А20; 36 – накладка А2д, з; 37 – накладка А32в; 38 – накладка А13и; 39 – пряжка Б6е1; 40 – накладка А34б; 41 – накладка А32г; 42 – накладка А13б4; 43 – накладка А2в; 44 – накладка А16; 45 – накладка А32д; 46 – накладка А26а; 47 – наконечник Г1в; 48 – наконечник Г1а; 49 – наконечник Г3д1; 50 – накладка А37; 51

– пряжка Б1ж1; 52 – наконечник Г2; 53 – пряжка Б1д1; 54 – накладка А12б2; 55 – пряжка Б7ж3; 56 – накладка А23б; 57 – накладка А33а; 58 – наконечник Г4а; 59 – пряжка Б1ж3; 60 – накладка А9г; 61 – накладка А13а1; 62 – накладка А9б; 63 – пряжка Б4ж3; 64 – пряжка Б7и1; 65 – накладка А9в. Группа 4 (8 – начало 9 в.): 66 – накладка А12а; 67 – накладка А5а, б, г, ж, з; 68 – накладка А23а-в; 69 – пряжка Б1ж2; 70 – накладка А13к2. Группа 5 (конец 8 – начало 9 в.): 71 – накладка А25в,г; 72 – накладка А13б5; 73 – накладка А9а; 74

– пряжка Б4ж2; 75 – накладка А35; 76 – наконечник Г4г; 77 – наконечник Д1а1; 78 – накладка А24; 79 – накладка А36; 80 – накладка А5и; 81 – накладка А32е; 82 – наконечник Г4в Рис. 3. Неволинский могильник. Планиграфия могил в соответствии со стадиями Рис. 4. Неволинский могильник. Планиграфия могил I стадии (7 в.) в соответствии с полом и возрастом захороненных Рис. 5. Неволинский могильник. Планиграфия могил II стадии (8 в.) в соответствии с полом и возрастом захороненных Рис. 6. Неволинский могильник. Планиграфия могил III стадии (конец 8 – начало 9 в.) в соответствии с полом и возрастом захороненных

Литература

1. Амброз А.К. Рецензия на кн.: Erdelyi I., Oitozi E., Gening W. Das Grberfeld von Nevolino // СА. №2. С. 288-298. Budapest, 1969 .

2. Амброз А.К. Бирский могильник и проблемы хронологии Приуралья в IV-VII вв. // Средневековые древности евразийских степей. М., 1980. С. 1-56 .

3. Ахмеров Р.Б. Уфимские погребения IV-VII вв. н.э. и их место в древней истории Башкирии // Древности Башкирии. М., 1970. С. 161-193 .

4. Багаутдинов Р.С., Богачев А.В., Зубов С.Э. Праболгары на Средней Волге // Гуманитарная наука в России: соросовские лауреаты. М., 1996 .

5. Багаутдинов Р.С., Богачев А.В., Зубов С.Э. Праболгары на Средней Волге (у истоков истории татар Волго-Камья). Самара, 1998. 286 с .

6. Богачев А.В. Процедурно-методические аспекты археологического датирования. Самара, 1992. 208 с .

7. Богачев А.В. Офицер для личных поручений: историко-фантастический детектив. Самара, 2006. 304 с .

8. Богачев А.В. Лабиринты: стихи. Самара: ОАО «Самарский дом печати», 2007. 128 с .

9. Богачев А.В. Сокровища великого хана: историко-фантастическая повесть .

М.: Аквилегия-М, 2008. 352 с .

10. Богачёв А.В. Археология Самарского края: энциклопедический словарь:

монография. Самара, 2010. 336 с .

11. Гавритухин И.О. Эволюция восточноевропейских псевдопряжек // Культуры евразийских степей второй половины I тыс. н.э. (из истории костюма). Т. 2. Самара,

2001. С. 31-86 .

12. Гавритухин И.О., Иванов А.Г. Погребение 552 Варнинского могильника и некоторые вопросы изучения раннесредневековых культур Поволжья // Пермский мир в раннем средневековье. Ижевск, 1999. С. 99-159 .

13. Гавритухин И.О., Обломский А.М. Гапоновский клад и его культурноисторический контекст. М., 1996. 296 с .

14. Генинг В.Ф. Деменковский могильник – памятник ломоватовской культуры // ВАУ. Свердловск, 1964. Вып. 6. С. 94-151 .

15. Голдина Е.В. Бусы Бартымского I селища и Бартымского I могильника // Голдина Р.Д., Пастушенко И.Ю., Черных Е.М. Бартымский комплекс памятников в эпоху Средневековья в Сылвенском поречье. Ижевск, Пермь, 2011. С. 307-322 .

16. Голдина Е.В., Голдина Р.Д. «Дальний импорт» Прикамья – своеобразное проявление процессов взаимодействия народов Евразии (VIII в. до н.э. – IX в. н.э.) // Голдина Е.В. Бусы могильников неволинской культуры (конец IV – IX в.). Ижевск,

2010. С. 156-247 .

17. Голдина Р.Д. Хронология погребальных комплексов раннего Средневековья в Верхнем Прикамье // КСИА. Вып. 158. 1979. С. 79-90 .

18. Голдина Р.Д. Ломоватовская культура в Верхнем Прикамье. Иркутск: Изд-во Иркут. ун-та, 1985. 280 с .

19. Голдина Р.Д. О датировке и периодизации неволинской культуры // Исследования по средневековой археологии лесной полосы Восточной Европы .

Ижевск, 1991. С. 167-192 .

20. Голдина Р.Д. Тарасовский могильник I-V вв. на Средней Каме. Т. II. Ижевск, 2003. 721 с .

21. Голдина Р.Д., Голдина Е.В. Скандинавия и Верхнее Прикамье: контакты во второй половине I тыс. н.э. // Шведы и Русский Север: историко-культурные связи .

Киров, 1997. С. 5-23 .

22. Голдина Р.Д., Королева О.П., Макаров Л.Д. Агафоновский I могильник – памятник ломоватовской культуры на севере Пермской области // Памятники эпохи Средневековья в Верхнем Прикамье. Ижевск, 1980. С. 3-66 .

23. Голдина Р.Д., Пастушенко И.Ю., Черных Е.М. Бартымский комплекс памятников в эпоху Средневековья в Сылвенском поречье. Ижевск, Пермь, 2011. 340 с .

24. Залесская В.Н. Памятники византийского прикладного искусства IV-VII веков. Каталог коллекции. СПб.: Изд-во Государственного Эрмитажа, 2006. 272 с .

25. Засецкая И.П. Михаэльсфельд – эталонный памятник раннего Средневековья (к вопросу о датировке и этнокультурной принадлежности) // Археологический сборник. Вып. 38: Материалы и исследования по археологии Евразии / Государственный Эрмитаж. СПб., 2010. 213 с .

26. Засецкая И.П., Казанский М.М., Ахмедов И.Р., Минасян Р.С., Морской Чулек / Государственный Эрмитаж. СПб., 2007. 212 с .

27. Збруева А.В. История населения Прикамья в ананьинскую эпоху // МИА .

1952. №30. 326 с .

28. Иванов А.Г. Исследования в бассейне реки Чепцы // АОУП. Ижевск, 1991 .

29. Иванов А.Г. Накладки-тройчатки: к вопросу о происхождении поясов неволинского типа // Культуры евразийских степей второй половины I тыс. н.э. (из истории костюма). Т. 2. Самара, 2001. С. 87-102 .

30. Ковалевская В.Б., Краснов Ю.А. Рецензия // СА. 1973. №2. С. 280-287. – Рец .

на кн.: Erdelyi I., Oitozi E., Gening W. Das Grberfeld von Nevolino. Budapest, 1969. 199 s .

31. Комар А.В., Предсалтовские и раннесалтовские горизонты Восточной Европы (вопросы хронологии) // Vita antiqua. 1999. №2. Киев. С. 111-136 .

32. Комар А.В. Перещепинский комплекс в контексте основных проблем истории и культуры кочевников Восточной Европы VII – начала VIII в. // Степи Европы в эпоху Средневековья. Донецк, 2006. Т. 5. С. 7-244, 413-432 .

33. Комар А.В. К дискуссии о хронологии раннесредневековых кочевнических памятников Среднего Поволжья // Культуры евразийских степей второй половины I тысячелетия н.э. Самара, 2010. С. 169-199 .

34. Оборин В.А. Камская археологическая экспедиция // Археология и этнография Башкирии. Уфа, 1964. Т. 2. С. 198-206 .

35. Плетнева С.А. Салтово-маяцкая культура // Степи Евразии в эпоху Средневековья. М., 1981. С. 62-75 .

36. Плетнева С.А. На славяно-хазарском пограничье. М., 1989. 288 с .

37. Распопова В.И. Металлические изделия раннесредневекового Согда. М., 1980 .

38. Савельева Э.А. Хронология погребальных комплексов Веслянекого могильника // КСИА. Вып. 158. 1979. С. 91-96 .

39. Семенов В.А. Петропавловский могильник // Вопросы археологии Удмуртии. Ижевск, 1976. С. 3-50 .

40. Смирнов А.П. Железный век Башкирии // МИА. 1957. №58. 107 с .

41. Смирнова О.И. Каталог монет с городища Пенджикент. М., 1963. 195 с .

42. Шатров А.Н. Археологические сведения о Зюздинском крае // Материалы по археологии Восточных губерний России. Т. 3. 1899. С. 75-86 .

43. Balint Cs. Der Gurtel im fruhmittelalterlichen Franskaukasus und das Grab von Uc Tepe. Awarenforschungen. Band 1. Wien. 1992. S. 309-496 .

44. Balint Cs. Bizantinisches zur Herkunftsfrage des Vielteiligen Grtels // Varia Archaeologica Hungarica IX. Budapest, 2000. S. 99-162 .

45. Erdelyi I., Ojtozi E., GeningW. Das Graberfeld von Nevolino. Budapest, 1969 .

46. Goldina R.D., Nikitin A.B. New finds of Sasanian, Central Asian and Byzantine coins from the regions Perm, the Kama-Urals area // Silk Road Art and archaeology. Special Volume. Kamakura: The Institute of Silk Road Studies. 1997. P. 111-125 .

–  –  –

Автор рассматривает образ волка и волкоподобных чудовищ в сарматском искусстве и выделяет следующие художественные образы: волк, крылатый волк, крылато-рогатый волк, волк со змеевидным хвостом и волк-змея. Анализ зооморфных изображений позволяет говорить о том, что главная символическая роль в целом отводится волку. Волк первичен, фантастические элементы – крылья птицы, рога животных, змеиный хвост – вторичны. Все выделенные художественные образы следует относить к одной группе изображений, представляющих разновидности «волчьего» мотива .

Ключевые слова: сарматское искусство, зооморфные изображения, образ волка .

Образ волка и волкоподобных чудовищ занимает не последнее место среди персонажей звериного стиля в сарматском искусстве.

Этот мотив в скифскую эпоху был широко распространен в искусстве ираноязычных племен восточных регионов:

савроматов Приуралья, саков Сибири и Алтая, массагетов Средней Азии .

Большое внимание изображению волков на предметах из Южной Сибири и Алтая уделил в своих работах С.И. Руденко, указав на их многочисленность и своеобразие. В частности, он выделил в качестве одной из наиболее характерных черт в трактовке хищника поднятый кверху кончик носа, а также отметил особую форму уха [17, с. 31, рис. 35, 36]. Об этом же писал В.Д. Кубарев, публикуя материалы из могильников, обнаруженных в долине р. Уландрык – Юго-Восточный Алтай .

Подробно описав изобразительные признаки, формирующие образ волка, В.Д .

Кубарев особо подчеркивает тот факт, что все изображения волков объединяют биологические природные черты хищного зверя [9, с. 119]. Е.Ф. Королькова в своей монографии, посвященной искусству племен Нижнего Поволжья и Южного Приуралья в скифскую эпоху (VII – VI вв. до н. э.), отмечает, что образ волчьего хищника доминирует в Южном Приуралье. При этом видовые признаки зверя намеренно утрируются: оскаленная пасть всегда выделяется размерами и удлиненными пропорциями, неизменно в большинстве случаев подчеркивается острое треугольное ухо [8, с. 73 – 82]. В скифском же зверином стиле Северного Причерноморья образ волка фактически отсутствует [15, с. 42 – 45] .

Что же касается изображения волка в сарматском искусстве, то ему и его фантастическому обличию посвящена статья Н.В. Лавыгиной, в которой показаны устойчивые иконографические черты в изображении зверя: удлиненная морда с сильно утрированным, загнутым кверху носом и длинными ушами. Среди фантастических волчьих чудовищ автор, в зависимости от наличия у них рогов или крыльев, выделяет «рогатых» и «крылатых» волков. Кроме того, волков, у которых присутствуют и рога, и крылья одновременно, Н.В. Лавыгина определяет как образ «волка-грифона», а изображение фантастического волка на ладьевидном флаконе из кургана Хохлач трактует как мотив драконоподобного существа. Но, прежде чем обсуждать, насколько правомочны подобные определения волчьих образов, остановимся на подробном описании этих изображений .

№ 1. Рис. 1,1. Волк, изображенный на золотой гривне из кургана Хохлач (Гривна найдена в тайнике I кургана Хохлач, открытого в 1864 г. в г. Новочеркасске Ростовской области, хранится в ОАВЕС Государственного Эрмитажа. Инв. № 2213\1 .

[4, c. 84-89. Ил. 38а – 41]). Гривна сверху и снизу украшена фризами, каждый из которых состоит из четырех сцен нападения волка на грифона. Фигуры волков изображены в профиль, они присели на передние лапы, задние лапы слегка согнуты, мощные хвосты в виде жгута пропущены между задними ногами под брюхо. Лапы когтистые трехпалые. У волка большая голова с направленным назад длинным ухом, глаза миндалевидной формы, кончик носа поднят кверху, пасть широко открыта и впивается в заднюю часть тела грифона. Фигуры хорошо моделированы:

гладкими выпуклостями выделены плечо и бедро, круглой выпуклостью показан локтевой сустав, не менее выразительна морда зверя со складками кожи на носу .

Особо следует подчеркнуть детализированное изображение пальцев на огромных лапах. Вокруг шеи пять гравированных косыми нарезками полос – имитация густой шерсти. Такой же полоской показана шерсть по краю морды и с внешней стороны лап. Косые рельефные валики, вероятно, имитируют ребра. Кроме того, фигуры украшены вставками миндалевидной формы из бирюзы и коралла, которыми отмечены уши, плечи, бедра, прозрачным стеклом цвета золотистого топаза выделены глаза зверей (рис. 7, 1). Все фигуры на фризах сделаны в технике литья в форме с односторонним рельефом, спаяны между собой, после чего были напаяны на проволочную основу гривны .

Рис. 1. Изображения волков на гривне и браслетах из кургана Хохлач:

1 – гривна и деталь фриза; 2 – браслет (от пары) и деталь фриза № 2 Рис. 1,2. Волк, изображенный на золотых браслетах из кургана Хохлач (Браслеты (пара) найдены вместе с гривной в тайнике I кургана Хохлач 1864 г. и составляют единый гарнитур, о чем свидетельствуют одинаковая техника исполнения и стилистические особенности изделий. Браслеты хранятся в ОАВЕС Государственного Эрмитажа. Инв. № 2213\3-4 [4, c. 89. Ил. 38б, 42]). Браслеты украшены на концах фризами из крадущихся друг за другом фигур носатых волков (показаны только две ноги), при этом каждый последующий впивается в хвост впереди идущего. Волки изображены в профиль в позе припавших к земле хищников. В свое время фигуры были украшены вставками бирюзы и коралла в углубленных гнездах разной формы. Так, бедро, лапы, глаз и поднятый кверху нос переданы миндалевидными вставками, а плечо и ухо – треугольными. Лапы, расположенные на одном уровне, образуют декоративный бордюр, окаймляющий нижний край фриза. Кроме цветных вставок фигуры декорированы гравированным орнаментом: глубокими бороздками переданы ребра, шерсть на лапах и хвосте отмечена косыми короткими бороздками, чередующимися с рельефными валиками .

Вдоль головы, от носа до уха, – рельефная узкая полоска в виде орнамента «веревочки». В оскаленной пасти полоской с мелкой насечкой показаны зубы .

Верхняя поднятая губа выделена гладким валиком, а щека и шея – выпуклостями (рис. 7, 2). Все фигуры на фризах сделаны в технике литья в форме с односторонним рельефом. Каждая фигура изготавливалась отдельно, но при этом хвост идущего впереди зверя отливался вместе со следующей за ним фигурой. Затем фигуры спаивались между собой, и готовый фриз напаивался на проволочную основу браслета .

Рис. 2.

Изображения волка и волков со змеевидными хвостами на флаконе из кургана Хохлач:

1 – вид сверху; 2 – вид слева № 3. Рис. 2, 1,2. Фигуры волков, изображенные на ладьевидном золотом флаконе из кургана Хохлач, – декоративный фриз на крышке флакона. (Флакон найден вместе с гривной и браслетами в тайнике I кургана Хохлач 1864 г., хранится в ОАВЕС Государственного Эрмитажа. Инв. № 2213\ 12 [4, c. 146 – 155. Ил. 72 – 75, 77б]) .

Композиция состоит из трех расположенных друг за другом зверей волчьего вида, неполной фигуры копытного животного, которого держит в пасти один из персонажей (первая фигура), и двух голов грифонов или фантастических птиц .

Первая фигура изображена лежащей на брюхе с изогнутым удлиненным телом, согнутыми в локтях и вытянутыми вперед двупалыми лапами (показаны три лапы и часть четвертой, как бы поджатой под тело). Голова зверя с узкой вытянутой вперед мордой, с поднятым кверху носом с крупными ноздрями и острыми ушами соответствует видовым признакам волка. Однако наличие длинного извивающегося хвоста, продолжающего спинной хребет (одинаково показанные параллельными бороздами), придает образу волка фантастический характер. При этом его хвост обвивает тело следующего за ним волка, и конец хвоста выходит изпод левой задней ноги жертвы. Вторая фигура волка изображена в позе готового к прыжку хищника с коротким, как бы сжатым телом, подогнутыми и вытянутыми вперед двупалыми лапами (показаны все четыре лапы). Зверь вгрызается в круп передней фигуры, видны его верхняя челюсть, загнутый кверху нос, каплевидной формы глаза и уши в виде «запятой». Третья фигура, нападающая на вторую, являет собой существо, идентичное первому персонажу. Его длинный хвост, как бы завязанный петлей, пропущен между задними лапами под брюхо. Конец хвоста в виде головы хищной птицы выступает из-под правого плеча .

Все фигуры в древности были расцвечены вставками голубой пасты – имитация бирюзы и кораллов (судя по количеству гнезд, вставок было 48, в настоящее время сохранилось только 5). Вставки в основном миндалевидной и каплевидной формы, ими были отмечены глаза, уши, кончики носов, мышцы плеча и бедер, окончание лап, они составляли главный декоративный элемент в композиции. Графический орнамент фактически отсутствует. Лишь вдоль хребтов и хвостов первой и третьей фигуры гравировкой показаны параллельные борозды (рис. 7, 3,4,5). Вся композиция в целом была выполнена одновременно в технике басмы с вторичной обработкой чеканом и резцом .

№ 4. Рис. 3, 1,2. Волки, изображенные на золотых браслетах из кургана 10 Кобяковского могильника в сценах нападения волка на грифона. (Пара золотых браслетов, найденных в богатом женском погребении (курган 10) на Кобяковском могильнике у с. Кобяково Ростовской области, Нижний Дон. Раскопки 1987 г .

Браслеты хранятся в Ростовском областном краеведческом музее. Инв. № 18957\3c. 157, рис. 7:1,3; 21, p. 63-64, n. 88-89; 3, c. 45-52; 4, c. 113, 116 – 118. Ил .

55, 56а]). Композиция на кобяковских браслетах и по содержанию, и по построению фигур подобна композиции изображения на фризах гривны из кургана Хохлач .

Волки, нападающие сзади на грифонов, показаны в профиль с подогнутыми лапами .

Они изображены с большой головой с открытой пастью, поднятым кверху носом и, в отличие от волков на гривне, снабжены крыльями. Фигуры декорированы вставками миндалевидной и овальной формы в углубленных гнездах, которыми отмечены плечо и бедро, ухо, глаз, кончик носа и лапы. Вставки преимущественно выполнены из голубой пасты, но имеются единичные экземпляры из бирюзы (?) и граната. Гравировкой в виде веревочного или жгутообразного орнамента передана шерсть на хвосте и внутренней стороне лап (рис. 7, 6). Композиция выполнена одновременно с одной матрицы в технике басмы .

Рис. 3. Изображения крылатого волка на браслетах из Кобяковского могильника:

1 – браслет (от пары); 2 – деталь композиции № 5. Рис. 4,1. Волки, изображенные на поясных бляхах из погребения в кургане 1 у с. Пороги в сценах борьбы зверей. (Две бляхи от парадного пояса происходят из мужского погребения, обнаруженного в кургане 2 у с. Пороги Ямпольского района Винницкой области. Раскопки Б.И. Лобая 1984 г. Вещи хранятся в музее исторических драгоценностей, г. Киев, Украина. Описания конструкции и техники блях даны по публикации А.В. Симоненко, Б.И. Лобая [18, c. 14-18, рис. 8; 9]). На округлой поверхности блях по кругу симметрично расположены две идентичные фигуры зверей, кусающих друг друга. Фигуры изображены в профиль на четырех согнутых двупалых когтистых лапах с длинным веревочного вида хвостом, пропущенным между задними лапами. Большая голова зверя показана с вытянутой мордой, широко открытой зубастой пастью, направленным назад острым ухом, с вздернутым носом и массивным рогом с загнутым кверху свободным концом. Кроме того, волки снабжены крыльями определенного вида, состоящими из двух декоративных частей – верхней (плечевой), обозначенной миндалевидной вставкой, и нижней в виде пяти гравированных поперечными насечками полос со слегка загнутыми концами, передающими маховые крылья; аналогичная рельефная полоска окаймляет с одной стороны плечевую часть крыла. Фигуры волков декорированы вставками разных форм: миндалевидными выделены уши, загнутыми конец рога и запястья на лапах, листовидными с одной изогнутой стороной обозначены плечевые части крыльев, мышцы бедер и живота, сегментовидными и круглыми вставками отмечены скакательные суставы .

Гравировкой, как уже говорилось выше, переданы перья на крыльях, шерсть на хвосте и на внутренней стороне лап, а также зубы в оскаленной пасти (рис. 7, 7) .

Вставки, как отмечают авторы публикации, сделаны из голубоватой и серо-голубой пасты и бирюзы. Бляхи состоят из железной пластинчатой основы, золотого покрытия и бело-сероватой массы между ними. Рельеф на золотом покрытии, по мнению А.В. Симоненко и Б.И. Лобая, выполнен в технике тиснения (18, с. 15-16) .

Однако, судя по конструкции блях, они могли быть выполнены и в технике басмы .

–  –  –

№ 6. Рис. 4, 2. Волки (?), изображенные на больших и малых фаларах из кургана Садовый в сценах терзания волком и грифоном пантеры. (Фалары (два больших и 12 малых) – декоративный набор конской сбруи – были найдены в тайнике кургана Садовый, расположенного на окраине г. Новочеркасска Ростовской области .

Раскопки 1962 г. В настоящее время большие фалары утрачены, малые хранятся в Ростовском областном краеведческом музее. Инв. № КР 2526/16, 2527/20 и др. [6, c .

164-167; 7, c. 228-234; 13, том II, c. 77]). Фигуры волка сильно стилизованы и показаны не полностью. Наиболее четко изображение головы с длинными острыми ушами, направленными назад, и удлиненной мордой – признаки, которые позволяют предположить, что представленный здесь персонаж воспроизводит образ волка, но в очень условной манере, как, впрочем, условна и вся композиция в целом [7, c. 228; 1, c. 44-50]. Фигуры изображены как бы лежащими вполоборота на брюхе, показана одна левая передняя нога. Вставками миндалевидной формы отмечены уши, плечи и окончания лап, выпуклые глаза выделены круглыми вставками (рис. 7, 9). В качестве материалов для вставок использованы бирюза, коралл, цветная паста. Фалары состоят из бронзовой, серебряной или железной основы, обтянутой золотым листом, декор на котором исполнен в технике тиснения (?) или басмы (?). Рельеф с внутренней стороны заполнен массообразным веществом .

Рис. 5. Изображение крылатого волка на пластине из Кубани № 7. Рис. 5. Волк, изображенный на прямоугольной пластине. (Пластина из случайной находки на Кубани, точное место находки неизвестно [20, c. 131, рис. 151;

12, кат. 84, рис. 35]). Фигура зверя показана в профиль, зверь присел на передние лапы, задняя часть тела приподнята (показаны четыре лапы с когтистыми пальцами), хвост, пропущенный между задними лапами, закинут на спину, голова с длинной мордой с широко открытой, оскаленной пастью и длинным острым ухом повернута назад. Волк наделен крылом определенного типа, состоящим из плечевой части, выделенной двумя вставками, и перьевой части в виде орнаментальных полос с загнутыми концами. Также вставками отмечены ухо, глаз, бедро, спина, запястья (рис. 7, 8). Фигуру зверя окружает бордюр из листовидных вставок. Декоративный рельеф на пластине, скорее всего, выполнен в технике басмы, как на большинстве подобных изделий сарматского звериного полихромного стиля .

№ 8. Рис. 6. Волки, изображенные на поясных ажурных пластинах из кургана 3 могильника Хапры Ростовской области. (Поясные пластины были найдены в тайнике кургана 3 на могильнике Хапры у с. Чалтырь Мясниковского района Ростовской области. Раскопки И.А. Гордина в 1988 г. Хранение – Азовский музейзаповедник, отдел археологии. Инв. № КП-24444/1-2 [19, c. 89. Кат. 10]) .

В сценах борьбы с грифонами представлены фантастические образы, у которых голова волка сочетается с покрытым чешуей телом змеи. Они показаны с переплетенными извивающимися телами и обращенными в разные стороны огромными рогатыми (?) головами с вытянутой мордой со складками на носу, загнутым кверху кончиком носа и острыми направленными назад ушами. Кончик носа и уши выделены гнездами в виде «запятой» со вставками листовидной и треугольной формы из зеленого стекла и розового коралла (одно ухо). Глаза чудовищ отмечены овальными гнездами со вставками синего стекла и обведены с внешней стороны дуговидным валиком. Рельефными валиками также переданы складки на носу и поверхность гребня или рога. Последние украшены орнаментом в виде рисунка из поперечных чередующихся бороздок и выпуклостей. Чудовища вгрызаются в горло грифонов, которые в свою очередь кусают их змеевидное тело .

Вся композиция заключена в прямоугольную раму. На оборотной стороне, как пишет М.Е. Филимонова, имеются пластинчатые петли для крепления ремней [19, с. 89] .

Пластины предположительно выполнены в технике басмы .

Рис. 6. Изображения «волка-змеи» на пластинах из могильника Хапры Приведенные выше описания волкоподобных изображений показали, насколько каждое из них индивидуально, что проявляется и в общих чертах, и в деталях. Они различаются изобразительными приемами, художественными и техническими свойствами, а также содержанием. Например, даже такие фигуры, как волки на гривне и браслетах из кургана Хохлач, исполненные, скорее всего, одним мастером, о чем свидетельствует их стилистическое единство и идентичная техника изготовления, имеют свои особенности (рис. 7, 1,2) .

Остановимся сначала на характеристике стилистических признаков, формирующих художественные образы волков (рис. 7). Прежде всего отметим почти полное отсутствие одиночных изображений. Персонажи, кроме крылатого волка на пластине из Кубани (№ 7), входят в многофигурные композиции со сценами нападения (№ 1, 2, 3, 4, 6) или борьбы (№ 5, 8)2 .

Большинство фигур показаны в профиль, лишь волк на фаларе из кургана Садовый – вполоборота. Среди них выделяются персонажи, изображенные в разных позах: присевшие на передние лапы (№ 1, 5, 7), «крадущиеся» (№ 2), стоящие (№ 4), лежащие на животе (№ 3, 6). Некоторые изображены с резко повернутой назад головой (№ 1, 5, 7) .

Одним из главных изобразительных средств при передаче зооморфных мотивов были цветные вставки из бирюзы, коралла, голубой и голубоватосероватой пасты, иногда синего и зеленого стекла или граната, которыми подчеркивались глаза, уши, нос, плечи, бедра, крылья, лапы и др. Наиболее распространенная форма вставок – миндалевидная, реже встречаются треугольная (рис 7, 2,10), листовидная с изогнутой стороной (рис. 7, 5,), удлиненно-ромбовидная (рис. 7, 3,4) .

Из других изобразительных средств обращают на себя внимание особые формы ушей и кончика носа в виде «уха на черешке» (рис 7, 3,4,7) и «запятой» (рис .

7, 5,10). Оригинальны лапы чудовищ в виде сочетания вставки с графическим изображением двух когтей на поясных бляхах из погребения у с. Пороги (рис. 7, 7) .

По-разному изображался поднятый кверху кончик носа – при помощи вставки (рис. 7, 2,3,4,10), округлой выпуклости (рис. 7, 1,7) или рельефного завитка (рис. 7, 5) .

У фигур на кубанской пластине и фаларе из кургана Садовый подобная деталь носа отсутствует (рис. 7, 8,9) .

В трех случаях волки наделены крыльями, в двух из них – на бляхах из Порогов и на кубанской пластине – крылья представлены в соответствии с традиционным для древнего искусства кочевников Евразии типом, они состоят из Здесь и далее курсивом обозначены порядковые номера изображений волков в описательной части .

плечевой части, отмеченной одной или несколькими вставками, и маховой, переданной графически длинными изогнутыми полосками с загнутыми концами (рис. 7, 7,8) (5, рис. 11,II). Особенно сильно концы перьев загнуты на крыле волка, изображенного на кубанской пластине. В третьем случае – на браслетах из Кобяково

– крылья волков достаточно схематичны и показаны в виде изогнутого прямоугольника с рельефными вертикальными гранями и желобками (рис. 7, 6) .

Также традиционно положение хвостов, пропущенных между задними ногами под брюхо и переданных графическим орнаментом в виде «веревки» или «жгута»

(рис. 7, 1,4-условно,7,8). Традиционный характер носит и такой изобразительный элемент, как «воротничок» под шеей волка на кубанской пластине (рис. 7, 8) [5, с .

367, рис. 11] .

И как совершенно особый случай следует рассматривать изображения длинных змееподобных хвостов у волков на флаконе из кургана Хохлач (рис. 2; 7, 3,4), змеевидное, покрытое чешуей тело чудовищ на пластинах из могильника Хапры (рис. 6) .

Таким образом, несмотря на небольшое количество рассмотренных мною изображений волчьего мотива, они характеризуются значительным разнообразием изобразительных приемов и средств. Что же касается художественных образов, то они тоже отличаются разнообразием; представлены как просто волки, так и волкоподобные фантастические существа .

Рис. 7.

Стилистические признаки «волчьего мотива» на изделиях сарматского звериного стиля:

1, 2, 5, 9 – образ волка на гривне, браслетах и флаконе из кургана Хохлач и на фаларах из кургана Садовый; 3, 4 – образ волка со змеевидным хвостом на флаконе из кургана Хохлач; 6, 8 – образ крылатого волка на браслетах из Кобяковского погребения и на пластине из Кубани; 7 – образ крылато-рогатого волка на бляхах из погребения у с. Пороги; 10 – образ волка-змеи на пластинах из могильника Хапры Рассмотрим образ волка без фантастических элементов (№ 1, 2, 3 – средняя фигура, 6 ?). О его принадлежности к данному виду хищников свидетельствуют длинная вытянутая морда с поднятым кончиком носа и длинное острое ухо, направленное назад, – черты, отличающие зверя волчьей породы, например, от кошачьих хищников, которые обычно изображались с круглой тупой мордой и округлыми поднятыми кверху ушами .

К выделенному нами образу волка относятся пять изображений – два на гривне и браслетах из кургана Хохлач, одно на ладьевидном флаконе из этого же кургана (рис. 1,1,2; 2 – средняя фигура) и два на больших и малых фаларах от конского снаряжения из кургана Садовый (рис. 6). Все они в той или иной степени переданы в условной манере, что можно объяснить характерными для сарматского полихромного звериного стиля приемами стилизации фигур и их декоративностью, а иногда, как на фаларах из кургана Садовый, и недоработкой мастера (№ 6). Однако как бы ни было стилизовано или схематизировано изображение того или иного животного, оно, будучи символом-знаком, должно быть узнаваемо. С этой целью мастер особо выделяет главные видовые признаки, часто утрируя формы и размеры .

В то же время в некоторых случаях ряд признаков оказывается общим для разных видов животных. Например, тела грифонов и волков на гривне из кургана Хохлач и на браслетах из кобяковского погребения смоделированы одинаково, различаются только головы, по которым мы узнаем, что здесь присутствуют два разных персонажа. Даже когда изображения животных абстрагируются настолько, что превращаются в геометрические формы, главные видовые черты остаются .

Примером этого могут служить нашивные золотые бляшки из сарматских погребений I в. н. э., передающие геометризированные зооморфные мотивы [2, с. 128

– 134] .

Другой образ – крылатый волк – представлен двумя изображениями: на браслетах из Кобяковского погребения (№ 4, рис. 3) и на пластине из находки на Кубани (№ 7, рис. 5). Образ на браслетах перекликается с образом волка на гривне из кургана Хохлач, но отличается от него не только наличием крыла, но и большей схематичностью и примитивностью передачи всей фигуры. На мой взгляд, не только персонажи, но и вся композиция в целом, представленная на кобяковских браслетах, являются репликой декоративного фриза на гривне из Хохлача [3, с. 42 – 55]. Изображение же крылатого волка на кубанской пластине отличается более высоким художественным уровнем. Следует заметить, что трактовка фигуры фантастического волка, вписанной в прямоугольную рамку, и по композиции, и по изобразительным средствам близка трактовке образа грифона на пряжке из кургана 12 Никольского могильника, что указывает на их принадлежность к единой стилистической группе изделий (рис. 8) [5, рис. 1, 3,4] .

Рис. 8. Пряжка с изображением грифона из Никольского могильника Астраханской области Следующий образ – крылато-рогатый волк – встречается на поясных бляхах из кургана у с. Пороги (№ 5, рис. 4,1). Определение подобного существа Н.В. Лавыгиной

– «волк-грифон» – вряд ли правильно. Прежде всего мы должны исходить из того, что грифон – это самостоятельный, собирательный художественный образ, состоящий из фигуры крылатого льва с головой хищной птицы – орла или грифа с длинными, торчащими вверх ушами. Зооморфные же изображения на поясных бляхах из погребения у с. Пороги, кроме крыльев, не имеют других общих черт, которые позволили бы объединить эти два различных образа – грифона и рогатого крылатого волка3. Нет никаких оснований считать, что крылья для волков заимствованы именно у грифонов, так как крыльями наделялись животные разных видов – львы, пантеры, тигры, волки, козлы, олени, кони и др. Этот фантастический элемент для перечисленных выше зверей и животных был позаимствован древними мастерами у птиц. Птицы, парящие в небе над землей, в представлении древних народов символизировали небо, верхний мир. Не случайно в композициях с мировым древом фигуры птиц помещались на его вершине. Но если крылья взяты у птицы, то источником другого фантастического элемента – рогов – могли послужить рогатые животные: козел, баран, бык и др. Почему именно эти два элемента наиболее часто встречаются по отдельности и вместе в зооморфных фантастических образах звериного стиля скифо-сарматской эпохи, пока остается загадкой. Вряд ли мы можем получить однозначный ответ на этот вопрос, относящийся к области семантики древнего искусства. Однако заметим, что в данных случаях выбирались наиболее значимые по своим функциональным особенностям детали. Например, крылья – главная жизненная сила птиц – или рога, которые для копытных являлись их «боевым оружием» как при защите, так и при нападении. Может быть, эти дополнения к образам хищников кошачьей породы и волков призваны были акцентировать внимание на могуществе зверя .

Многие исследователи подчеркивают значение зооморфных образов как знака – кода, в котором закодированы мировозренческие представления, понятные их создателям и носителям. При этом каждый отдельный образ соответствует одной идее и имеет свой определенный смысл. Внесение в образ изменений отнюдь не носит случайный характер. Это не просто фантазия или воображение создателя [15, с. 48], а вполне осмысленное дополнение, которое придавало новый смысл изображению. Е.И. Оятева, изучая семантику образов пермского звериного стиля, рассматривает «сложные зооморфные изображения» как результат процесса ассоциации разных зооморфных субъектов и отмечает, что полученные таким способом новые образы сами становятся новым кодом – символом [14, c. 17] .

Следующий волчий мотив, который исследователи связывают с образом волка-дракона, представлен на ладьевидном флаконе из кургана Хохлач (№ 3 – первая и третья фигуры, рис. 2) и на поясных пластинах из могильника Хапры (№ 8, рис. 6). Однако эти изображения не идентичны и фактически относятся к разным художественным образам .

Так, существа на флаконе по основным иконографическим признакам соответствуют образу волка. Мы видим фигуру хищника на четырех лапах с типичной волчьей головой с вытянутой длинной мордой, поднятым кверху носом, острыми длинными ушами, направленными назад. На связь этих существ с драконом косвенно могут указывать удлиненное с изгибом тело и извивающийся змеевидный хвост, но при этом у них отсутствует один из главных признаков дракона – крылья .

Фантастический образ на флаконе формально можно определить как волк со змеевидным хвостом .

Статья Н.В. Ладыгиной, посвященная образам фантастических существ полихромного звериного стиля, представляет несомненный интерес. Однако следует отметить некоторые неточности в описании изображений волков. Например, автор предполагает, что волки на ладьевидном флаконе (№ 3) из Хохлача якобы имеют рога; вряд ли верно и отождествление ушей на средней фигуре со «стилизованными головками грифона» [10, с. 157–159]. В настоящее время у нас нет доказательств существования в рамках сарматского полихромного звериного стиля образа «рогатого волка». Но это не значит, что их не было вообще, просто мы не располагаем пока подобного рода данными .

Чудовище же на пластинах с типичной волчьей головой и бескрылым телом змеи, на мой взгляд, следует называть не волк-дракон, а волк-змея .

В энциклопедии «Мифы народов мира» дракон называется крылатым, летучим змеем и определяется как мифическое существо, представляющееся в виде сочетания элементов разных животных, обычно головы или нескольких голов, туловища пресмыкающегося – змеи, ящера, крокодила – и крыльев птицы [11, с .

394] .

Таким образом, среди зооморфных изображений сарматского звериного стиля в настоящее время мы выделяем следующие художественные образы волчьего мотива: волк, крылатый волк, крылато-рогатый волк, волк со змеевидным хвостом и волк-змея .

Несмотря на наличие в названных выше зооморфных изображениях фантастических элементов, каждый из которых несет свою смысловую нагрузку, главная символическая роль в целом отводится волку. Волк первичен, фантастические элементы – крылья птицы, рога животных, змеиный хвост – вторичны. Таким образом, все выделенные нами художественные образы следует относить к одной группе изображений, представляющих разновидности «волчьего» мотива .

Литература

1. Засецкая И.П. Изображение «пантеры» в сарматском искусстве // СА. 1980 .

№1 .

2. Засецкая И.П. Зооморфные мотивы в сарматских геометрических бляшках // Античная торевтика: сборник научных трудов. Л., 1986 .

3. Засецкая И.П. Золотые браслеты из сарматского погребения Кобяковского могильника: происхождение сюжета и место изготовления // РА. 2003. № 4 .

4. Засецкая И.П. Сокровища кургана Хохлач. Новочеркасский клад. СПб., 2011 .

5. Засецкая И.П. Изображения грифонов и «грифов» в сарматском зверином стиле // Золото, конь и человек: сборник статей. Киев, 2012 .

6. Клейн Л.С. Садовый курган – новый выдающийся памятник сарматской эпохи // ВЛУ. 1962. № 20 .

7. Клейн Л.С. Сарматский тарандер и вопрос о происхождении сарматов // Скифо-сибирский звериный стиль в искусстве народов Евразии. М., 1976 .

8. Королькова Е.Ф. Звериный стиль Евразии. Искусство племен Нижнего Поволжья и Южного Приуралья в скифскую эпоху (VII–IV вв. до н. э.) СПб., 2006 .

9. Кубарев В.Д. Курганы Уландрыка. Новосибирск, 1987 .

10. Лавыгина Н.В. Образы фантастических существ в полихромном зверином стиле среднесарматского времени // Археология Волго-Уральского региона в эпоху раннего железного века и Средиземноморья. Научные школы ВГУ .

Волгоград, 1999 .

11. Мифы народов мира: энциклопедия. Т. 1. М., 1980 .

12. Мордвинцева В.И. Полихромный звериный стиль. Симферополь, 2003 .

13. Мордвинцева В.И., Трейстер М.Ю. Произведения торевтики и ювелирного исксства в Северном Причерноморье. 2 в. до н. э. – 2 в. н. э. Т. I – III .

Симферополь; Бонн, 2007 .

14. Оятева Е.И., Игнатьева О.В., Белавин А.М. Пермский звериный стиль в сокровищнице Государственного Эрмитажа. Пермь, 2009 .

15. Переводчикова Е.В. Язык звериных образов. Очерки искусства евразийских степей скифской эпохи. М., 1994 .

16. Прохорова Т.А., Гугуев В.К. Богатое сарматское погребение в кургане 10 Кобяковского могильника // СА. 1992. № 1 .

17. Руденко С.И. Сибирская коллекция Петра I // САИ [Вып.]. Д 3-9. М.-Л., 1962 .

18. Симоненко А.В., Лобай Б.И. Сарматы Северо-Западного Причерноморья в I в. н .

э. (погребение знати у с. Пороги). Киев, 1991 .

19. Сокровища сарматов. Каталог выставки. СПб. – Азов, 2008 .

20. Толстой И.И., Кондаков Н.П. Русские древности и памятники искусства .

Древности времени переселения народов. Вып. 3. СПб., 1890 .

21. L`Or des Sarmates. Entre Asie et Europe. Nomades des steppes dans L`Antiquite:

Exh. cat. Abbaye de Daoulas, 1995 .

–  –  –

О ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ ФАКТОРЕ В ПЕРВЫЕ ВЕКА РУССКОЙ ИСТОРИИ

Автором дается оценка роли человеческого фактора в процессе становления Руси. Делается вывод о том, что первоначально государство основывалось на относительной свободе населения, вольной предприимчивости, открытой человеческой инициативе, этнической уживаемости в социальном мире. Этим объясняется взлет экономики, быстрое освоение новой техники, стремительное развитие городов, ремесла, торговли, транспортных средств .

Ключевые слова: человеческий фактор, государство, Русь .

Мощным подъемом в VIII-X вв. Русь во многом была обязана свободной человеческой деятельности .

Заметим, что при раскопках огромных могильных холмов (сопки высотой до 10-15 м) у Старой Ладоги обнаруживали очень скромные заупокойные приношения (бусы, бронзовые украшения, ножи, обломки сосудов, все нередко поврежеденное огнем), что свидетельствует, по мысли В.А. Мельниковой, о довольно низком уровне социальной дифференциации. При этом знаковая величина насыпей допускает предположение о выделении знати [1]. Полагаю, что небогатый состав вещей из сопок скорее указывает на имущественное равенство первых поколений горожан Ладоги. О том же говорит устройство и находки раскопанных ладожских домовпятистенков IX-X вв. с более или менее единообразным набором бытовых и иных изделий (стеклянные бусы, изделия из кости, бронзы, железа, свинца с оловом, камня, обломки керамики и т. д.). В Ладоге не найдено следов боярских усадеб, типичных для Новгорода, однако зафиксирована уличная порядовая структура расположения домов. Их населяли самодостаточные ремесленники и торговцы, если так можно выразиться, среднего класса .

Результаты раскопок в Старой Ладоге [2] и современные исследования по ранней истории Руси вызывают к жизни новые подходы к историческим процессам, происходившим в славянской Восточной Европе, особенно в её северной части, в период раннего Средневековья [3]. Принятые научные стереотипы требуют определенного пересмотра .

Накапливается все больше фактов, свидетельствующих о том, что первоначальному древнерусскому государственному устройству не были присущи явления, свойственные более позднему времени, такие как феодальная земельная собственность и выраженное классовое членение общества. Такого рода общество, своеобразное вечевое народоправство, называют стратифицированным. Оно, если подходить схематично, включало военно-торговую элиту, свободных горожан, наконец, сельских хозяев. Общие вопросы решались на вечевых сходах. Рабство играло в хозяйстве второстепенную роль. Ограничение власти князей и дружины, характерное для северной Руси, предусматривалось общественными соглашениями .

Первое известное соглашение – ряд – принял Рюрик, приглашенный во власть в 862 г. славяно-финской конфедерацией племен .

«Васъ молю, стадо Христово, съ любовию приклоните уши ваши разумно, како быша древние князи и мужие ихъ и како отбараху. Русския земли и ины страны придаху подъ ся. Тъи во князя не собираху многа имения, ни творяху виръ, ни продажъ въскладаху люди; но еже будяше правая вара, а ту возмя, даяше дружине.. .

Они во не складаху на своя жены златыхъ обручеи, но хожаху жены ихъ въ сребреныхъ; и росплодили бы землю Руськую» [4] .

То был особый период в жизни ставшего самодеятельным населения городов и сел тогдашней Руси. Можно сказать, что первоначальное государство основывалось на относительной свободе населения, вольной предприимчивости, открытой человеческой инициативе, этнической уживаемости в социальном мире .

Этим объясняется взлет экономики, быстрое освоение новой техники, стремительное развитие городов, ремесла, торговли, транспортных средств. На просторах Восточной Европы во многом мирным путем образовалось этнически и культурно интегрированное сообщество племен и народов, объединенных единым политическим руководством и небывалыми по размаху дальними связями. В этом сообществе лидировала и набирала силу Русь. Здесь следует учесть сложность общеевропейских процессов и взаимовлияние разнородных групп населения, находившихся на разных уровнях развития (странствующих викингов, земледельцев-славян, охотников-финнов, придворных тружеников, городских жителей, вооруженных купцов) .

Конечно, нельзя абсолютизировать «бесконфликтное» «вольнолюбивое»

устройство новообразованного государства. Не сразу ушли в прошлое племенные обычаи и влияние родовой аристократии. Но сквозь эти «старины» мощно пробивались новые порядки, разрушавшие местную замкнутость и «зверинский образ жизни». Случались усмирительные походы, имели место принуждение, грабительские дани. Пришедшее к власти политическое руководство встречало сопротивление племенных старейшин. Но как бы то ни было, на карте Восточной Европы в середине IX в. утвердилось новое государство, Киевская Русь, которому суждено было исторически непрерывное существование .

Литература

1. Мельникова Е.А. Скандинавы в процессах образования Древнерусского государства // Древняя Русь и Скандинавия. Избранные труды. М., 2011. С. 57 .

2. Кирпичников А.Н., Сарабьянов В.Д. Старая Ладога – первая столица Руси. СПб., 2012 .

3. Мельникова Е.А. К типологии предгосударственных и раннегосударственных образований в Северной и Северо-Восточной Европе (Постановка проблемы) // Древнейшие государства Восточной Европы за 1992–1993 гг. М., 1995 .

4. Носов Е.Н. Происхождение первых городов Северной Руси (постановка проблемы:

история и археология) // Исторические записки. 2002. № 5 .

5. Новгородская первая летопись младшего и старшего извода. М.-Л., 1950. С. 103УДК 902/904 <

–  –  –

ПОЧИТАНИЕ БУЛДЫ В НАРОДНОЙ РЕЛИГИИ УДМУРТОВ

В статье анализируется традиция почитания родоплеменного божества южных удмуртов Булды. Выявляется роль и значение культа Булды в системе верований. Прослежены истоки этого культа, связанного с воздействием южного тюркского мира .

Ключевые слова: традиционные верования, культ Булды, капище, христианские и буддистские идеи .

В конце XIX – начале XX в. в бывшем Елабужском уезде (ныне Алнашский, Малопургинский, Граховский, Кизнерский, Киясовский, Можгинский районы УР) у одной этнотерриториальной группы южноудмуртского населения (собственно южные удмурты) существовал праздник Булды. На нем собиралось огромное число людей не только из Елабужского, но и из соседних Сарапульского, Уржумского и Малмыжского уездов [5; 3, с. 165; 11, с. 204; 4 с. 48–49]. Наиболее торжественное празднество устраивалось в центральной части уезда в лесу Кокшанского завода возле д. Старой Юмьи (ныне Алнашский район УР). Помимо этого «малые булды»

были и в других местах, например в дд. Вожи Староятчинской волости и Гондыревой Граховской волости (ныне Граховский район УР), д. Кузебаево и с. Варзи-Ятчи (ныне Алнашский район УР), д. Варклет-Бодья (ныне Агрызский район РТ) и др. В конце XIX в. Старая Юмья считалась одним из наиболее «старых поселений вотяков [удмуртов .

– Н. Ш.], пришедших сюда более 200 лет назад, как уверяют, из нынешней Казанской губернии» [4, с. 43–45]. Ревностные язычники, сохранившие почитание Булды, собирались на общественные моления из 30 и более селений, иногда располагавшихся за сотню верст от этого места. По разным причинам число участников постепенно сокращалось, ограничивалось жителями 5–10 деревень. А потом эти святилища были заброшены. По свидетельству Н. Блинова, «эти святилища называются «Булда», будто бы по имени удмурта из д. Юмьи, видевшего сон. Потомки его до настоящего времени сохраняют старшинство над этим мольбищем, старший из этого рода – главный жрец» [4, с. 43–47] .

Рассмотрим собранные нами этнографические материалы о почитании Булды .

Деревня Кузебаево. Жители деревни по способу отправления религиозных культов подразделены на три социально-культовых объединения (выжы): род (хранители и почитатели) святилища Булда, род святилища Великая куала и род Священной рощи. Представители трех структурных объединений прежде молились строго по отдельности, соответственно имело место почитание одного из трех святилищ, брачные союзы между ними были запрещены. В последнее время такой строгости уже не наблюдается: они могут посещать моления друг друга, жениться и выходить замуж, невзирая на прежнее табу. Прежние правила сохраняются при выборах жреца. Так, жрецов Луда выбирают исключительно из состава приверженцев культа Луда, а жрецов Куалы – исключительно из представителей рода Великой куалы и т. д. Кроме того, на сакральную часть территории святилища Булда могли заходить только мужчины из рода Булда, аналогичные запреты практиковались и на двух других мольбищах .

Почти все жители деревни до сих пор помнят, к какому социально-культовому объединению они относятся. Представители группы Луда были некрещеными, а представители двух других – крещеными. В общих молениях по случаю календарных праздников участвовали все жители деревни вне зависимости от принадлежности к родам, однако гостевание после совершения моления шло строго по родственным линиям, различными были и напевы, исполняемые во время совместной трапезы .

Следы подразделения жителей на три группы прослежены и в других южноудмуртских селениях .

Святилище Булда располагается на склоне возвышения Булда, на левом берегу Лулошур (букв.: живая речка; по свидетельству кузебаевцев, она то исчезает, то вновь появляется, “оживает”) (рис. 1; 2). Речка берет начало на склоне возвышения, у самого ее истока вода извергается водопадом. Cакральная часть святилища многоугольной формы с кострищем в центре огорожена. Обрядовые церемонии здесь проводили один раз в год на Троицу (Трочин), на них собирались жители десятка окрестных деревень. Однако каждая деревня в роли главного жертвователя или распорядителя выступала один раз в три или четыре года. В качестве общественной жертвы приносили белых овец или жеребят, а в качестве частной, семейной – белых гусей или овец. В прежние времена жертвовали жеребенка, но в наши дни, говорят, это обходится дорого. Поэтому вместо жеребенка совершали заклание овцы и гуся (чуньылэн серметэз ‘уздечка жеребенка’). Варили мясо и кашу, освящали пищу. Вещественные жертвенные дары (полотенца, скатерти и др.) во время моления развешивали на деревьях, на изгороди, а потом складывали в сундук .

В завершение моления проводили обряд вылэ мычон ‘вознесение вверх’ – часть мяса и каши складывали на прикрепленную к дереву маленькую полочку .

Затем обрядовую пищу раздавали всем участникам моления. Моление на Булде длилось до вечера. Вечером мыли посуду, собирали все принадлежности и вновь пожертвованные предметы, складывали их в сундук. Перед уходом закрывали ворота, затем очерчивали топором огороженную площадку, «запирая» святилище .

После этого шли молиться к главному жрецу, а в прежнее время гостевали – разгуливали вдоль по улице под мелодию гуслей. По воспоминаниям стариков, моления прежде проходили весело. Молились с березовыми ветками, с шеи жреца свисали березовые ветки. Во время молений на великих гуслях (быдњым крезь) Васьлей-агай (Васьлей – личное имя, удм. агай ‘старший брат, дядя’) исполнял специально для этого обряда предназначенную мелодию, другие участники пели. По преданиям, на этом месте иногда видели белого человека Булдамурт (удм. мурт ‘человек’). Говорили, что Булду привезли откуда-то на лошадях, но уже никто не помнил – откуда. Среди людей сохранились представления, согласно которым хозяева святилищ Луда, Булды, Быдњым куалы похаживали друг к другу в гости (всьёс ог огзы доры ветло), иногда их мог видеть и человек. Булду представляли в виде человека в белом .

Для молений выбирали шесть жрецов: главного жреца (всясь), почетного председателя (тр), помощника (юрттћськись), подметающего (џужиськись), мойщика посуды (тусьты-пуньы миськись), нарезающего хлеб (нянь шормась) .

Главный жрец должен выполнять свои обязанности в течение 12 лет. В советские годы дольше всех всясем на Булде был Майор Иванович Иванов. Он рассказывал, что его жрецом избрали в детстве. Бросали жребий без него, но жребий пал на него .

Он очень стеснялся, что ему, такому молодому, надо было выполнять обязанности жреца, ведь на моления всегда ходили только старики. Тогда ходили на моление тайно, говорили, что проводят сабантуй. «Когда падает жребий, хоть что делай, неважно, комсомолец ты или партиец. Не посмел отказаться. С молением не шутят .

Кто нарушил это правило, не понимая, не подумав, долго на свете не прожил. На первое моление шел, ничего не зная, не понимая, сам себя приободрил [настроил. – Н. Ш.]. Дошли до ворот на Булде, три раза поклонились, чтобы дух моления разрешил войти. Что делали старшие, то и я делал. После поклонов мне разрешили открыть ворота на огороженную часть», – продолжил свой рассказ М.И. Иванов .

«Когда на меня пал жребий, мне старики так и сказали: «Осторожно, никуда не надо шарахаться. К духу моления тащить, насильно тянуть не надо». Ребята, которых научили, что Инмара [главное небесное божество. – Н. Ш.] нет, они туда не ходят. А жребий на них падает, значит, дух моления просит. Вон, Прокопьев не пошел, что случилось. Я бы тоже не поверил, что раз упал жребий – надо идти молиться. В лог Булда меня потянуло. Ехал я на мотике [на мотоцикле], и случилась со мной авария у лога, чуть не погиб. После этого случая стал я молиться, всю душу вкладывая в моление. Хоть что пусть не говорят, но всь [дух моления. – Н. Ш.] есть .

Ведь кого всь полюбит, кто ему нравится, на того и падает жребий. Поэтому, когда бросают жребий, я говорю: «В детстве я баловался, наверное, но если нравлюсь духу моления (всь), пусть снова на меня падет жребий. Двенадцать лет я был главным жрецом, а теперь я то председателем, то помощником бываю на молениях в Булде .

Говорят, у Булды книга была, там, наверное, и все моление было записано... В той книге все было расписано, в каком году и когда надо проводить моление, когда бросать жребий. Но эта книга сгорела, когда случился пожар в доме Матвеевых. В мои руки эта книга уже не попала. Матвеевы, боясь коммунистов, моление забросили, может, из-за этого у них и пожар произошел. Так же и Пислег Кузьмин не выдержал: один год побыл жрецом и попросил переизбрать, вновь бросить жребий .

А надо было продержаться, три раза провести моление, может, и сейчас еще жив бы был», – завершил свой рассказ М.И. Иванов [10, с. 66; русский текст Н.И. Шутовой] .

Село Варзи-Ятчи. Посетивший в 1881 г. с. Варзи-Ятчи Г.Н. Потанин отметил, что святилище Булда располагалось примерно в 1 версте от деревни, выше по течению местной речки Варзинки, на огороженном участке склона Варзи-Ятчинской горы. Ныне здесь расположен санаторий Варзи-Ятчи. Когда в конце XIX в. здесь открыли лечебные грязи, купец Ушков за большие деньги выторговал это место у стариков. Поэтому моление Булде перенесли на другое место. Говорят, это обстоятельство послужило причиной того, что ближайшая д. Ляли полностью сгорела. По традиционным представлениям, такова была месть хозяина святилища [ПМА–1998] .

В 1881 г. в молениях принимали участие жители 5–7 деревень. Начинались они на следующий день после Петрова дня и продолжались три дня. В жертву приносили коня, телку, быка, двух гусей. Суть ежедневных обрядовых действ состояла в освящении кумышки (ритуальный спиртной напиток; при этом немного кумышки плескали в огонь), хлеба (часть кусочков раздавали старикам, часть бросали в огонь), мяса, каши, в проведении совместной трапезы и сборе денег для последующих молений. После моления первого дня вечером на лугу за деревней закололи овцу, сварили ее и совершили трапезу в честь умерших предков. В корыто из бересты собрали кровь жертвы, туда же добавили кусочки лепешек, немного кумышки и мясного бульона, а потом выставили в поле как бы для предков. На самом деле эти приношения съели собаки. Первые два дня молились Инмару (главное небесное божество), поэтому все кости принесенных в жертву животных сжигали на костре, на третий – Му-Кылчину (божество земли и плодородия), поэтому кости зарывали в землю. В эту же яму плескали кровь, напитки, бросали кусочки хлеба и других угощений [11, с. 204–212] .

О возникновении традиции проведения общественных молений Булде повествует следующая легенда. Св. Николай из любви к русским поселился в русском селе, а его три меньших брата по имени Булдо расселились по удмуртским деревням .

В честь них устраивались праздники каждое третье лето в трех местах – дд. Старой Юмье/Зюмье, Арлиановой/Арлан, Варзи-Ятчах бывшего Елабужского уезда (ныне Алнашский район). В последнем селении, по преданиям, моление установили с 1826 г., когда младший Булда пришел и поселился на Варзи-Ятчинской горе [5; 11, с. 204] .

Другой исследователь, П.Н. Луппов, наблюдал моление Булде в Варзи-Ятчах в 1921 г. и в 1924 г. Огороженное капище имело форму прямоугольного участка с двумя закругленными сторонами. В центре располагался столб с иконой Казанской Божьей Матери, изображение которой было обращено к северу. По линии север – юг были устроены три кострища с приспособлениями для подвешивания котлов .

Справа на южной половине сохранились следы ямы, прикрытой поленьями, здесь зарывали кости ранее принесенных в жертву животных. В северо-западном углу были сложены жерди и доски от скамьи и стола (рис. 3). Моление происходило около Петрова дня в течение нескольких дней. В жертву поочередно приносили жеребца (в 1924 г. его заменили бараном), барана, быка (в 1924 г. – овечку), овечку, иногда гуся .

Участники обряда приносили хлеб с маслом, кумышку (ритуальный алкогольный напиток). Порядок моления тот же, что и на других общественных молениях [8, с .

82–114] .

В 1998 г. на площадке старинного святилища Булда располагалась подстанция. По преданию, строили ее с трудом, все ломалось, да и сейчас там часто бывают неполадки. Место это считается “нечистым”: поблизости случаются аварии, были случаи суицида, а двух человек убило молнией. По свидетельству стариков, это капище принадлежало некрещеным удмуртам рода Бодья. Обрядовые церемонии проводили здесь с иконами, которые хранились дома у языческих жрецов. Во время молений иконы прикрепляли на деревьях, а полотенчатые уборы развешивали на веревках. Из священной одежды Булды (пожертвованной ему людьми) ничего нельзя было изготовлять или шить, не полагалось ее носить, так как от этого человеку могло быть плохо. Информант Е.И. Абрамова, 1922 г. р., принадлежала к семье, почитающей святилище Булда. Ей пришлось хранить пожертвованные вещи у себя дома в сундуке. Она очень боялась этих принадлежностей, поэтому собрала их и сожгла на месте моления. А нам она посоветовала при осмотре святилища обращаться к хозяину Булде с такими словами: “Хорошо к нам отнесись, не делай худого, мы с добрыми намерениями ходим, Булда-хозяин”. Во время коллективизации через мольбище специально проложили дорогу. По преданиям, деревья на том месте рубили татары. Говорят, после этого их скрючило. Один татарин обратился за помощью к удмуртскому гадателю (туно), последний посоветовал ему найти жеребенка семицветного окраса и пожертвовать Хозяину святилища. Выполнив такой обряд, этот татарин остался жив [ПМА–1998] .

В окрестностях с. Варзи-Ятчей имелось еще одно капище Булды, на котором молились жители соседних деревень Кибьи и Бодьи. В 1924 г. место моления представляло собой большой неогороженный участок лесной поляны у дороги (рис .

4). На южной стороне поляны стояла ель, на которой на уровне человеческого роста была прикреплена полочка для жертвы. Перед елью на еловых ветках на земле были сложены принесенные на моление караваи хлеба с маслом (около 130–150 экз.) .

Удмурты были некрещеные, поэтому молились без иконы. В северо-восточном углу стоял небольшой столик для продуктов. Перед елью, севернее нее, стоял стол для моления жрецов, вокруг него буквой П располагались скамейки для стариков и лиц почтенного возраста (45–70 лет). За скамейками стояли женщины и молодые парни, детишки. Всего здесь присутствовало до 800 человек. Женщины были одеты в лучшие одежды, довольно часто можно было увидеть бархатное пальто без рукавов (камзолы), у многих на груди были украшения из серебряных монет. Все вели себя чинно. Обрядовые церемонии здесь производились в течение четырех дней. В жертву приносили последовательно жеребца, быка, телушку, барана. Порядок моления был тот же: последовательно производилось освящение хлеба, кумышки, бульона, мяса и сбор денег. В перерывах между этими действиями женщины угощали жрецов и почтенных стариков кумышкой [Луппов 1927: 82–114] .

Деревня Нижние Юраши. Место моления Булде располагалось на самой возвышенной части берега реки, в 1,5 км от окраины д. Нижние Юраши Граховского района. По рассказам информантов, прежде на этом месте стоял дубовый лес, а теперь склоны горы засажены сосняком. Моление проводили на поляне посередине леса. В настоящее время сакральная часть святилища поросла старыми кленами, сохранились единичные дубы. По свидетельству Н.М. Логиновой, 1918 г. р., прежде это место было огорожено. На одном из кленов повязаны принесенные по обету пожертвования (полотенца, скатерти, полотенчатые головные уборы), раньше все это держали в сундуках (рис. 5). Около одного из старых кленов имеется ямка, в нее бросали предварительно вымытые в воде монеты, просили здоровья, благополучия .

Такие пожертвования совершали преимущественно женщины. Сохранились свидетельства, что прежде монеты бросали к корням липы. Рядом на поляне раскладывали кострища. В отдалении от сакрального места стоял дуб, под которым разделывали жертвенное животное .

Возникновение капища связывают с тем, что в давние времена одному человеку было видение: из лесочка вышел человек и очень просил приносить ему кровавую жертву (информант А.Н. Маркелова, 1910 г. р.) Рассказывают также, что Булду в эти края привезли давно откуда-то из алнашской стороны (поэтому-то это моление иногда называли Анлаш/Алнаш весь). Везли в течение трех лет на тройке лошадей, объезжали верховья всех источников. Пересекать речки или другие водные источники не разрешалось, иначе не будет пользы/не будет силы у Булды .

Хозяина святилища Булду/Булдамурта представляли как высокого человека/старика в белой одежде, который ходит по горе Булдагурезь. По одной версии, Булда якобы сам шел на эту гору в течение трех лет, минуя речки и овраги, только по сухим местам [сведения 1987 г.]. По второй версии, самый главный Булда – это ель, которая, по свидетельству одних информантов, уже высохла и свалилась от старости, и теперь на том месте уже нет елей, а по свидетельству других, – эта высохшая ель до сих пор стоит в круге (В 1998 г. ее уже не было). Эту ель называли Булда бабай. По третьей версии, Булду представляли в виде дуба, который привезли из алнашской стороны и который поныне растет на горе. Может быть, в двух последних случаях имелся в виду какой-нибудь идол из дуба или ели. Везли, повидимому, также и святые вещи – Булда сундук (Булда сандык) с полотенцами, поясами, платками и пр .

Булда/Булдамурт считался божеством, покровительствующим удмуртам, святым помощником Инмара. Полагали, что он обладал большой святой силой .

Говорили, что даже во время пожара, случившегося в 1930 г. в д. Нижние Юраши, все дома и постройки горели, а амбар Булды (Булда кенос) не загорался, пока с неба не упала под амбар какая-то звездочка, после чего загорелся и амбар. А одеждой из Булда сундука человеку нельзя было укрываться, ибо у людей появлялось такое ощущение, что кто-то стаскивает ее с них. Увидеть Булду считалось не к добру .

Хозяин святилища мстительный, если ему что не понравится – насылает болезни: в таком случае человека либо корчит, либо у него появляются чирьи. На том месте может мерещиться. Одному пастуху послышалась игра на гармошке, после этого он повесился .

По сведениям, записанным в 1987 г., в Петров день на горе Булда жертвовали белого барана и ели пшеничную кашу. Накануне моления обязательно мылись в бане, ничего нечистого, плохого не делали перед молением, не имели интимных отношений с женой. В первый день резали утку, во второй – овцу, в третий моления сопровождались игрой на скрипке, в четвертый проводили моления в лесу, в пятый резали гуся. Чтобы купить овечку для моления, из окрестных 18 деревень собирали крупу, муку, масло, яйца, деньги. Эти продукты продавали и на полученные деньги покупали жертвенное животное. Замаливали здесь теленка и жеребенка каждые 12 лет [уст. сообщ. Р.А. Чураковой] .

Обрядовые церемонии проводили через каждые три года в Петров день. По обету от отдельных семей, в случае болезни или другого несчастья, допускалось ежегодно жертвовать белого гуся или утку на Пасху или в Петров день. Люди приходят сюда с просьбами и дают обеты в любое время. Жертвовали животное уже во время общего моления, при этом поручали это дело человеку из чужой патронимии. Осенью, на Покров, жрецы ходили прощаться с Булдой и жертвовали ему гуся или утку. В настоящее время моления проводятся регулярно в Петров день раз в три года. В качестве жертвенных животных использовали живность мужского рода – гусей, уток, овец, теленка или бычка белой масти. По мнению некоторых информантов, в каких-то особых случаях замаливали животных и птиц черной масти. Не полагалось использовать скотину и птиц пестрого цвета. Молились без икон .

Начиналось общественное моление во дворе почетного председателя торќ Харитон-дая (бабай, дадай, дай/дадай производные от удм. агай 'старший брат, дядя';

рус. дядя, дед; тат. бабай 'дедушка'). Утром в праздник встречи весны акашки всей семьей выходили во двор, в руках несли тарелки с хлебом, кашей, яйцами, маслом .

Становились перед восходом солнца и просили у Инмара теплого дождя, достатка, просили уберечь от пожаров и бед. Затем заходили в дом и садились за трапезу .

Приходили соседи и собирали деньги для покупки жертвенного животного для следующего моления .

Моление продолжалось на капище, посередине поляны. В сакральном круге среди лип и дубов сидел почетный председатель тќро Харитон-дай с полотенцем на шее и руководил молением. Что он говорил, то и делали жрецы. Там же, в центральной части святилища, по кругу стояли жрецы: Чимок-бабай, Олег-бабай, Сергей-бабай – и держали в руках на полотенцах тарелки с хлебом и мясом .

Остальные стояли рядом вокруг этого места. Жрецы три раза ходили по кругу по солнцу, поочередно возносили к небу хлеб, кумышку, тарелки с жертвенным мясом и кашей. Просили, чтобы скот уродился, люди не болели. Время от времени один из жрецов восклицал: "Йыбырттэ!" (Кланяйтесь, молитесь!), – и все присутствующие становились на колени и молились.

По мнению одних, жрецы просили у Инмара:

"Замаливаем Булда вќсъ и у Инмара просим". По мнению других, обращались со словами прошения к Булде, чтобы охранял или оберегал своих людей в приходящем году, чтобы жизнь была легкой, чтобы год был урожайным, чтобы численность скота прибавлялась, чтобы народ не болел. С этими словами все вставали на колени и отдавали поклоны. На молениях хотя и пили, никто не напивался допьяна, а жрецы вообще не пили. Моление продолжалось с утра до вечера в течение нескольких дней .

Уходя, крестились и говорили: храни нас до будущего года. Религиозные церемонии сопровождались игрой на гуслях, скрипках, существовала специальная обрядовая мелодия без слов – Булда гур. Гусли изготовляли из пораженной молнией ели, на великих (больших) гуслях (быдњым крезъ) играли мужчины, а на маленьких – женщины. Во время моления жрецы были обращены лицами на юг, к солнцу [2, с .

124-125] .

Почетным председателем тќро мог быть самый старший и уважаемый старик, знающий порядок моления. Знаменитый тќро Харитон-бабай, Харитон Александрович Александров, 1898 г. р., по словам его невестки К.М. Харитоновой, 1937 г. р., внучки А.Т. Суворовой, 1942 г. р., и всех знавших его людей, был исключительно хороший человек, никто никогда от него не слышал плохого слова, не видел плохого поступка, все его любили и уважали. Говорили, что он добрый и хороший, как Инмар. Во время моления Харитон-бабай плакал, говорили, что его доводил до такого состояния Хозяин святилища. Очевидно, в процессе ритуальных церемоний происходило своеобразное духовное очищение (катарсис) участников моления, а в ярко выраженной форме его испытывал тќро как человек, наиболее приближенный к потусторонней божественной сфере, как человек, осуществляющий посреднические функции между человеческим сообществом и миром богов .

Пожертвованные вещи во время обрядовых действ (полотенца, скатерти, отрезы ткани, и платки пр.) развешивали на святилище, а в промежутках между молениями хранили во дворе у главного жреца или почетного председателя Харитон-дая в сундуке/сундуках в особом амбаре {Булда кенос). В сундуки же складывали специальные кафтаны для моления, пояса (кушаки), небольшие подушки, посуду (чашки и ложки). Перед общественной церемонией, за три дня до Петрова дня, предметы из священных сундуков стирали в р. Юрашке. Число участников достигало 30 человек. Это был шумный и веселый праздник. На речку ездили на лошадях с колокольцами, Митя-бабай играл на скрипке. Когда старики решили бросить моление, все ценные и красиво вышитые вещи продали и устроили большой праздник для всей деревни: установили столы с угощениями, пировали .

Говорят, моление "пустили по воде" .

Обрядовые церемонии на святилище Булда проводили жители десятка окрестных деревень. Моление Булде удмурты называют Великое/Большое моление (Быдњым вќсь). Говорят, что на этом месте до революции проводилось единственное моление Булде во всем Елабужском уезде. На Петров день сюда собирались на тройках лошадей жители всей округи. Было весело, как на ярмарке. В молениях принимали участие и русские, чьи-нибудь родственники, кумовья, друзья. Ходили и мужчины, и женщины, однако женщины не имели права освящать и молиться с хлебом, что было связано с выполняемыми ими репродуктивными функциями .

Почитание божества Булды можно отнести к поздним явлениям, оно связано с ареалом обитания одной этнотерриториальной группы южных удмуртов (собственно южные удмурты). Для них святилища Булда играли роль духовных центров и выполняли этноконсолидирующие функции, а культ Булды служил одним из главных этноопределяющих признаков. Нам уже приходилось писать о существовании особого этнического подразделения булда-удмурты, которые обособляли себя от других этнотерриториальных групп, как от удмуртов-ватка (жившие у р. Вятки), так и от удмуртов-калмезов (жившие у р. Кильмези) .

Материальная и духовная культура этой группы южноудмуртского населения характеризуется значительным своеобразием. Было высказано предположение, что субстратную основу этого подразделения южноудмуртского населения «…составили потомки существовавшего в прошлом социально-культового объединения Булда, которое, возможно, сформировалось в результате культурного и этнического взаимодействия кильмезских удмуртов с какими-то южноудмуртскими группами, испытавшими булгарское воздействие» [13, с. 99–100] .

Накопленные за прошедшее десятилетие материалы о функционировании святилищ Булда и последние авторские изыскания по тюркским заимствованиям в культовой практике и верованиях южных удмуртов позволяют актуализировать проблему истоков культа Булды. Следует отметить, что в названии и особенностях культа Булды прослеживаются одновременно элементы буддизма и христианства .

Наименование родоплеменного божества можно рассматривать в качестве искаженного имени Будды. В д. Кузебаево сохранились сведения о существовании особой книги Булды, по которой молились на святилище. Обращает на себя внимание своеобразие личности одного из главных служителей культа – почетного председателя тќро – и характер выполняемых им функций. Во время молений на нижнеюрашинском святилище тќро Харитон-дай сидел в центре круга под деревьями и медитировал. Примечательны характеристики Харитон-дай – очень добрый, спокойный, благожелательный. По свидетельству Н. Блинова, в конце XIX в .

имелась информация: «в северо-восточном углу Елабужского уезда в глухой Ильинской волости указывают одну деревню, вблизи которой Булда сидел на дереве»

[Блинов, с. 48–49]. О связи культа Булды с православием свидетельствует предание, записанное в 1859 г. среди удмуртов Варзи-Ятчинского прихода, о том, что Булды – братья Николая Чудотворца. Общественное святилище Булда в некоторых селениях называли иногда Микулай вќсь ‘моление Николаю’ [11, с. 204; 4, с. 48–49] .

Хозяина святилища Булду представляли в облике высокого человека/старика в белой одежде или в виде дерева – ели или дуба. В святилище д. Сарамак Староятчинской волости (ныне Граховский район УР) существовал идол Булда .

«Много лет назад жители трех селений различных местностей просили … булду к себе; но «старик» не согласился уходить из своего места, а отпустил троих сыновей [своеобразная система мультипликации реликвий. – Н. Ш.]… в деревни Аргабаш и Бемыж (ныне Кизнерский район УР) и Вожи (ныне Граховский район УР). Сыновья эти были чурбаны, изображающие собой мужчин в виде сидящей куклы во весь рост .

Дерево, на крестьянский взгляд, обделано искусно, с усами, бородой и волосами из конопляной кудели…. За «молодого» Булду из каждой деревни уплачены были деньги и кумышка (удмуртский алкогольный напиток собственного изготовления)»

[Блинов 1898: 43–49]. Фотографий или других наглядных свидетельств существования этих идолов не сохранилось, но можно предполагать, что это были изображения, копирующие либо сидящего Будду, либо св. Николая .

На наш взгляд, культ Булды привнесен в удмуртскую среду какой-то группой кочевников (тюрко- и монголоязычные кочевники XIII–XIV вв.), рано познакомившихся с христианскими и буддийскими идеями. О существовании таких групп тюрко- и монголоязычных племен известно в научной литературе. По мнению исследователей-тюрковедов (В.В. Бартольд, Т.М. Михайлов, С.Г. Кляшторный, А.М .

Сагалаев), с конца I – II тыс. народы Центральной Азии и Южной Сибири познакомились с манихейством, несторианством, буддизмом, исламом. В составе улуса Джучи XIII–XVI в. наряду с тюрко-монгольским шаманизмом имели влияние буддийские, мусульманские, несторианские, католические идеи [см. Тюхтенева, с .

243–246; Лушников, с. 87–90]. В XIII–XVI в. составе улуса Джучи предки алтайцев контактировали с деятелями буддийского, мусульманского, несторианского, католического духовенства, представленными при дворе монгольских ханов. В XVIII в. в Российской империи началась христианизация алтайцев [ссылка по 12, с. 243– 246]. Известная веротерпимость и надконфессиональность Чингиз-хана (и в целом государства Золотой Орды) привлекала к нему и его силе всех недовольных и притесняемых: буддистов, конфуцианцев, христиан, мусульман [ссылка по: 9, с. 87– 90] .

О «православно-буддийском диалоге» (о взаимовлиянии идей христианства и буддизма) в среде тюрко-, монголоязычных народов писали многие авторы. В частности, кочевники–монголы Южной Сибири (монголы, буряты, тибетцы) XVII– XVIII вв., проповедовавшие ламаистский буддизм, включали в свой сложный пантеон и христианских святых, в частности св. Николая [1, с. 211–218; 6, с. 25–26] .

Сталкиваясь с местными верованиями, буддизм часто вбирал их в себя, но при этом никогда не забывал отвести божествам и культам строго определенное место (7, с .

683–684). Рассуждая о «православно-буддийском диалоге», М.В. Головизнин учитывает широкий исторический контекст, «а именно то, что христианство, зародившееся на Ближнем Востоке на культурном базисе эллинизма, впитало и переосмыслило многие обряды и обычаи восточных культов (митраизма и пр.), которые в той или иной степени также были усвоены буддизмом, распространявшимся в Восточном Иране и Средней Азии перед тем, как он попал в Тибет и Монголию. Кроме того, изгнанные из Византии в первые века христианства манихеи и адепты «несторианской» ереси, ушедшие далеко на Восток, не только (за 1000 лет до русских) познакомили с Евангелием тюркские и монгольские степные народы, но и длительно сосуществовали с буддизмом» [6, с. 25–26] .

Культ Булды мог быть привнесен в удмуртскую среду какой-то группой кочевников, знакомых с христианскими и буддийскими идеями, после монголотатарского нашествия в XIII–XIV вв. При этом пришлое тюрко- и монголоязычное население оказало заметное консолидирующее воздействие лишь на одну территориальную группу местных оседлых финно-угорских обитателей Приуралья .

–  –  –

1. Аджиев М.И. Религия Степи // Религии мира. Т. 6. Ч. 1. М.: Аванта, 1996. С. 211– 218. (Серия «Энциклопедия для детей») .

2. Атаманов М.Г. История Удмуртии в географических названиях. Ижевск:

Удмуртия, 1997. 347 с .

3. Бехтерев В.М. Вотяки, их история и современное состояние: Быт и этнографические очерки // Вестник Европы. 1880. № 8–9 .

4. Блинов Н. Языческий культ вотяков. Вятка, 1898 .

5. Вотяки // ВГВ. 1859. № 9–11, 13, 32 .

6. Головизнин М.В. «Православно-буддистский диалог» и его культурноисторические последствия в Южной Сибири XVII–XVIII вв. // Мировоззрение населения Южной Сибири и Центральной Азии в исторической ретроспективе / Под ред. П.К. Дашковского. Барнаул: Азбука, 2009. Вып. III. С. 19–35 .

7. Елканидзе М.М. Буддизм тхеравады // Религии мира. Т. 6. Ч. 1. М.: Аванта,

1996. С. 673–684. (Серия «Энциклопедия для детей») .

8. Луппов П.Н. Из наблюдений над бытом удмуртов Варзи-Ятчинского края Вотской автономной области // Труды НОИВК. Ижевск, 1927. Вып. 3. С. 82–114 .

9. Лушников О.В. Монгольская империя в историографии XVIII–XX вв. Казань:

Изд-во «Фэн» АН РТ, 2009. 116 с .

10. Овсянникова Е. Кузёбай всьёс. Инвожо. 2001. № 12. 60–68-тћ б .

11. Потанин Г.Н. У вотяков Елабужского уезда // ИОАИЭ. 1884. Т. 3. С. 189–255 .

12. Тюхтенева С.П. Панорама религиозной жизни алтайцев: от древности до современности // Религия в истории и культуре монголоязычных народов России / Сост. и отв. ред. Н.Л. Жуковская. М.: Вост. лит., 2008. С. 242–255. (319 с.) .

13. Шутова Н.И. Дохристианские культовые памятники в удмуртской религиозной традиции: Опыт комплексного исследования. Ижевск: УИИЯЛ УрО РАН, 2001. 304 с .

–  –  –

КУЛЬТОВОЕ МЕСТО И МОГИЛЬНИК У С. ПОДГОРЫ НА САМАРСКОЙ ЛУКЕ

Предварительная публикация материалов, полученных при исследовании поселения Подгоры V. В статье показано, что исследованный в 1999-2001 гг. участок памятника представлял собой культовое место и могильник .

Ключевые слова: раннее Средневековье, именьковская культура, культовое место, могильник, поселение, погребение .

Духовная культура до сих пор остается одной из наименее исследованных сфер жизни племен именьковской культуры. Основными источниками по исследованию их идеологии являются могильники. В последние десятилетия благодаря работам казанских археологов П.Н. Старостина, Е.П. Казакова, Е.А. Беговатова выявлено и исследовано около двух десятков именьковских могильников и отдельных погребений. Все они находятся в пределах республики Татарстан. Погребения именьковской культуры, совершенные по обряду кремации, известны также в Башкортостане у с. Кушнаренково и в г. Уфе. В других районах распространения именьковской культуры они неизвестны. Не выявлены также культовые места и святилища именьковцев. В этой связи особый интерес представляет исследование в 1999-2001 гг. поселения Подгоры V экспедицией Самарского государственного педагогического университета под руководством одного из авторов статьи [1, 2, 3] на Самарской Луке (рис. 1). В данной статье опубликованы некоторые материалы, полученные в процессе раскопок этого поселения4. Памятник расположен на ровной площадке террасы, имеющей небольшой наклон с севера на юг и понижающейся в сторону Каменного озера, являющегося протокой р. Волга, между с. Подгоры и пос. Гаврилова Поляна Волжского района Самарской области (рис. 2). С юга к нему примыкает селище Подгоры I, отделенное небольшой ложбинкой .

Раскопки памятника проводились в связи со строительством дороги Подгоры

– Гаврилова Поляна. За три года раскопок была вскрыта площадь 3416 кв. м .

Стратиграфия на всей площади раскопов одинакова .

1. Дерновый слой мощностью 15-20 см, представляющий собой светло-серую гумусированную супесь с мелкой галькой, пронизанную корневой системой растений .

2. Темно-серый слой гумусированной супеси с включениями мелкой гальки мощностью 30-40 см. В верхней части слоя встречена основная масса находок .

3. Слой буровато-серого гумусированного суглинка мощностью 20-30 см .

Структура плотная, вязкая и комковатая. Находки в слое единичны .

4. Материковый слой с 1 по 15 линию представлен окатанными кусками известняка, расположенными сплошным слоем. С 16 линии материк представлял собой оранжево-желтый плотный и вязкий суглинок .

На раскопанном участке обнаружены немногочисленные вещи раннего железного века: несколько фрагментов керамики белогорского варианта ананьинской культуры и бронзовый сарматский наконечник стрелы. Небольшое количество находок раннего железного века не позволяет установить характер освоения данной местности в этот период. Белогорская керамика может быть связана с жизнедеятельностью населения, оставившего городище на Белой Горе. Не исключено, что на неисследованных участках поселения Подгоры V в дальнейшем будут выявлены остатки неукрепленного поселения белогорского варианта ананьинской культуры. Бронзовый сарматский наконечник IV-III н.э .

свидетельствует о контактах, возможно, военных, оседлого населения Самарской Луки и кочевых племен Заволжья .

В начале I тыс. до н.э. на территории поселения Подгоры V проживала группа населения, керамика которой в небольшом количестве обнаружена на раскопанном участке. Эту керамику характеризуют следующие признаки: сосуды имеют вертикальную или слабо отогнутую наружу шейку, у некоторых из них имеется внутреннее ребро при переходе от шейки к тулову. Венчики большинства сосудов орнаментированы нарезками или насечками, выполненными твердым орудием .

Орнамент обычно расположен с внешней стороны края венчика. Керамика данной группы находит аналоги среди сосудов Царева Кургана [4, с. 72-75, рис. 13-16], восходящих к керамике «сарматоидных» и «скифоидных» памятников Верхнего Подонья [5, с. 65, рис. 4, 3-7; 6, с. 127, рис. 5, 6, 11] .

Наибольшее количество находок и сооружений относится к именьковской культуре IV-VII вв. На площади раскопа они распространены крайне неравномерно .

Так, на территории раскопа 1999 года найдено всего 5 фрагментов сосудов именьковской культуры, мало их и в северной части раскопов 2000 и 2001 гг. (7 Значительный вклад в проведение полевых работ и подготовку отчетов внесли сотрудники археологической лаборатории СГПУ Ю.И. Колев, М.А. Турецкий, А.А. Ластовский, А.Е. Мамонов, Н.В .

Иванова, О.В. Кузьмина, Е.В. Хуртина .

фрагментов). В центральной части этих раскопов сосредоточена большая часть именьковских сооружений, развалов сосудов и индивидуальных находок, однако единичные фрагменты, столь характерные для всех поселений именьковской культуры, и в этой части раскопов практически отсутствуют, поэтому создается впечатление, что территория не была заселена в именьковское время, а служила культовым местом обитателей соседнего поселения Подгоры .

В X-XIII вв. исследованная территория была заселена, по крайней мере, двумя этнокультурными группами: волжскими болгарами – носителями круговой общеболгарской керамики – и населением, оставившим лепную керамику прикамско-приуральского типа с примесью раковины и веревочным орнаментом на шейках сосудов. Болгарская керамика обнаружена в 12 сооружениях .

На исследованной территории было выявлено 91 сооружение. Они представляют собой ямы круглой, овальной, прямоугольной и неправильной формы. Ямы располагались иногда на значительном расстоянии друг от друга, иногда рядом друг с другом и образовывали группы (рис. 3-5) .

Ямы имели в плане разную форму: 64 были округлыми, 12 – овальными, 11прямоугольными, 4 – неправильными. Диаметр ям варьирует от 30 до 180 см .

Преобладают сооружения диаметром 86-105 см. Глубина ям колеблется в пределах от 20 до 135 см от уровня поверхности материка. Стенки большинства ям прямые, закругляющиеся ко дну. Таким образом, эти сооружения имели котлообразную в профиле форму. Две ямы (№№ 62 и 63) имели расширяющуюся ко дну колоколовидную форму. Заполнение большей части ям по структуре соответствовало основному слою памятника, т.е. состояло из темно-серого гумусированного суглинка, часто с примесью желтого материкового суглинка, который имел равномерное распространение либо залегал в виде прослоек. В заполнении некоторых ям у стенок фиксировались наклонные клинья материкового суглинка, которые, вероятнее всего, могли образоваться в результате осыпания стенок. Пестроцветные включения, прослойки, клинья в ямах свидетельствуют о том, что сооружения имели какие-то перекрытия и сверху засыпались материковой землей. В 6 ямах в заполнении зафиксирована зола. В 4 ямах заполнение представляло собой вязкий плотный суглинок, имеющий тонкие прослойки черного цвета, цвет которых обусловлен наличием сажи и угольков .

Важной особенностью заполнения 20 сооружений было наличие обожженных и кальцинированных костей, следов огня в виде прокаленной почвы, угля, углистых и золистых прослоек. В некоторых сооружениях угли и мелкие кальцинированные кости располагались на дне (рис. 6, 7; 9, 2) .

В 19 ямах находок не было. В заполнении некоторых ям встречались лишь единичные фрагменты лепных сосудов и кости животных. На дне большинства ям были обнаружены многочисленные фрагменты и целые развалы сосудов, а также кости животных .

Судя по найденным фрагментам сосудов, большинство ям было сооружено в середине I тыс. н.э. В 34 ямах были обнаружены фрагменты только именьковских сосудов. В 10 ямах найдены фрагменты лепных сосудов именьковской культуры и круговых болгарских домонгольского периода. Иногда вместе с ними встречались лепные сосуды прикамско-приуральского типа домонгольского же периода, относящиеся к VII группе болгарской керамики по классификации Т.А. Хлебниковой [7] .

В ямах найдены также серьга с многогранником на конце (рис. 7, 3), пряслица (рис. 8, 2), обломок железной иглы, белая пастовая бусина (рис. 8, 3). Все перечисленные вещи относятся к именьковской культуре. Из болгарских вещей следует упомянуть коромысло весов и железный предмет неизвестного назначения из ямы № 79. Лишь 12 ям могут быть отнесены к болгарской культуре домонгольского периода .

Упомянутые ямы невозможно отнести к числу хозяйственных. Почти все они отличаются от обычных для именьковских поселений ям-зернохранилищ, ямпогребов для хранения мясных и молочных продуктов, а также приочажных и мусорных ям. Наличие прокалов и особенно кальцинированных костей в рассматриваемых сооружениях позволяет считать их могильными ямами. Важно отметить, что кальцинированные кости встречаются только в тех ямах, где представлена керамика именьковской культуры. Лишь в одном случае в яме с кальцинированными костями были представлены единичные фрагменты сосудов VII группы по классификации Т.А. Хлебниковой [7] .

В ямах с круговой болгарской керамикой кальцинированные кости не встречались .

В яме 23 был обнаружен скелет ребенка и развал сосуда (рис. 6, 6). Эту яму можно однозначно интерпретировать как погребение, совершенное по обряду ингумации. Кроме него на исследованной территории выявлены еще два погребения, совершенных по обряду ингумации. Погребение 1 было совершено в гумусном слое, поэтому форма и размеры ямы не определены. Скелет плохой сохранности принадлежал взрослому человеку. Погребенный лежал на левом боку с подогнутыми ногами, головой на восток. Кости ног обожжены. Погребение 2 обнаружено в почвенном слое, поэтому могильная яма не прослежена. Скелет сохранился частично. Обнаружен череп (фрагменты лобной, скуловых, верхнечелюстных костей, зубы), фрагменты костей рук и обломки позвонков. Судя по сохранившимся костям, погребенная женщина 40 лет 5 была ориентирована головой на северо-восток. К сожалению, погребения безынвентарные и не могут быть датированы .

Несмотря на то, что анализы кальцинированных костей до сих пор не проведены, есть все основания считать вышеупомянутые ямы, содержащие кальцинированные кости, могильными ямами, а исследованный участок поселения Подгоры V могильником. Размеры, глубина, форма могильных ям те же, что и в именьковских могильниках. Сожжение умерших производилось где-то на стороне .

На дне ям или в их заполнении встречались кальцинированные кости, фрагменты разбитых сосудов, кости животных и изредка отдельные предметы: пряслице, игла, серьга, миниатюрный сосудик .

Однако некоторые особенности погребального обряда позволяют говорить о том, что рассматриваемый памятник отличается от других могильников именьковской культуры. Во-первых, в ямах поселения Подгоры V встречаются только фрагменты сосудов, целые сосуды в них практически отсутствуют, в то время как в именьковских погребениях обычно находятся целые сосуды или их развалы. В именьковских могильниках количество кальцинированных костей в могилах различно: в одних случаях их очень мало, в других – довольно много. В ямах памятника Подгоры V количество кальцинированных костей всегда невелико .

Необходимо отметить, что погребальный обряд этого памятника имеет много общего с обрядом могильников киевской культуры, которые обычно располагаются в тех же топографических условиях, что и поселения, – на краю террас или на возвышенностях в пойме поблизости от соответствующих поселений .

Специфической особенностью погребений, отличающей их от сожжений других культур, является захоронение в неглубоких ямах округлой формы (диаметр 0,4-1,5 м). На дне ямы обычно находится небольшое количество пережженных костей Антропологические определения выполнены доцентом кафедры анатомии и физиологии человека СамГПУ, кандидатом исторических наук А.А. Хохловым .

умершего, иногда смешанных с остатками погребального костра в виде золы и угля .

Все это перекрыто прослойкой материкового песка или суглинка, выше которой встречаются следы тризны – кости животных, фрагменты разбитых и пережженных сосудов. В редких случаях имеется небогатый инвентарь: пряслице, подвеска, фибула. Иногда в могильниках киевской культуры встречаются ямы с углем или с фрагментами сосудов, но без костей, что, возможно, связано с какими-то ритуальными действиями [8] .

Почти все черты погребального обряда киевских могильников характерны для могил, выявленных на поселении Подгоры V. Например, в ямах встречаются фрагменты сосудов при отсутствии кальцинированных костей. Как в погребениях киевской культуры, так и в сооружениях памятника Подгоры V в заполнении ям встречаются прослойки материкового суглинка, что указывает на наличие перекрытий могил, которые впоследствии обрушивались .

В двух случаях кальцинированные кости в сооружениях памятника Подгоры V находились под опрокинутыми вверх дном придонными частями сосудов. В погребениях киевской культуры такое положение сосудов не отмечено, но оно было характерно для некоторых более ранних культур полей погребений (поморской, подклешевых погребений и т.д.) .

На территории раскопов 1999-2001 годов встречались фрагменты и целые развалы сосудов именьковской культуры, пряслица, железные и бронзовые изделия .

Они были распределены по площади раскопа неравномерно: на раскопе 1999 г .

никаких находок, кроме 5 фрагментов лепных сосудов, не обнаружено. Только 7 фрагментов лепных сосудов найдено в северной части раскопов 2000 и 2001 годов .

Основная масса находок – в центральной части этих раскопов, в южной же их части найдено всего 15 фрагментов сосудов. В основном все находки встречались в непосредственной близости от ям .

Большинство сосудов (рис. 11-12), восстановленных из фрагментов, найденных в сооружениях-ямах и в развалах, типичны для именьковской культуры, однако имеются единичные экземпляры, не характерные для именьковских керамических комплексов. Так, тюльпанообразный сосуд, найденный в сооружении 88, имел расширенную кверху шейку и плавно сужающееся ко дну тулово (рис. 9, 6) .

Диаметр устья сосуда больше диаметра максимального расширения тулова. На поверхности сосуда заметны легкие разнонаправленные расчесы. С вышеописанным горшком некоторое сходство имеют сосуды из развала 13 (рис. 11, 14, 15). Оба горшка также имели расширенную кверху шейку и округлобокое тулово, сужающееся ко дну. Диаметр дна сосудов более чем вдвое меньше диаметра устья .

Все три сосуда находят аналогии в керамических комплексах позднезарубинецких памятников типа Гриней, выделенных А.М. Обломским и Р.В. Терпиловским [9, с. 80, рис. 20,1]. Особенно близок один из сосудов, восстановленных из развала 13 (рис. 11, 15). Совпадает не только форма сосуда, но и характер обработки внешней поверхности зубчатым штампом или щепкой, оставляющими на поверхности расчесы. В позднезарубинецких памятниках типа Гриней находит аналогии и сосуд из развала 18 (рис. 12, 4), имеющий сильно раздутое тулово, максимальное расширение которого находится ниже середины [9, с. 1, рис. 21, 1] .

Наличие общих черт в керамике памятника Подгоры V и памятников типа Гриней, видимо, можно объяснить участием потомков населения, оставивших памятники типа Гриней, в формировании именьковской культуры Самарской Луки .

Кроме развалов выявлено 5 скоплений фрагментов лепных сосудов именьковской культуры. Восстановить сосуды из фрагментов этих скоплений не удалось .

На территории памятника обнаружено также большое количество индивидуальных находок, относящихся к именьковской культуре и эпохе Волжской Болгарии. Среди них преобладают изделия из глины, железа, бронзы и камня .

Глиняные изделия представлены многочисленными пряслицами, бусами, фрагментами лепешек «хлебцев», железные – серпами, ножами, рыболовным крючком, пряжкой трапециевидной формы (рис. 10, 3) и фрагментами предметов неизвестного назначения; бронзовые изделия – серьгами (рис. 10, 5), браслетом и посоховидными булавками (рис. 10, 1, 2). Найдено большое количество каменных оселков .

Видимо, исследованная территория служила местом совершения тризн и приношения жертв после погребения умерших. Важно отметить, что жертвоприношениями являлись, главным образом, орудия труда и предметы, связанные с хозяйственной и производственной деятельностью обитателей расположенного рядом с жертвенным местом поселения (серп, ножи, пряслица, оселки). Исследованный участок памятника Подгоры V в таком случае является одновременно могильником и жертвенным местом-святилищем. Несмотря на исследование значительной площади (3416 кв. м), не обнаружено ни одного жилища, а исследованные ямы не похожи на характерные для поселений именьковской культуры хозяйственные ямы, предназначенные для хранения зерна, мясных и молочных продуктов и др. На исследованном участке памятника достаточно часто встречались развалы сосудов и несколько крупных скоплений керамики, а единичные фрагменты сосудов, которыми обычно изобилует культурный слой именьковских поселений, практически отсутствовали .

Индивидуальные находки (железные орудия, бронзовые украшения, пряслица), напротив, гораздо многочисленнее, чем на любом поселении именьковской культуры. Это обстоятельство также позволяет рассматривать исследованный участок как культовое место. Часть исследованных ям представляет собой погребения, совершенные по обряду кремации, другие ямы также были связаны с какими-то ритуальными действиями. Подобные культовые места известны в разных культурах. Примером может служить культовое место около позднезарубинецкого селища Шапкино II на р. Ворона в Мучкапском районе Тамбовской области [10, с. 74Рис. 1. Местонахождение поселения Подгоры V Рис. 2. Поселение Подгоры V. Общий план поселения

Условные обозначения:

а – раскоп 2000 г.; б – раскоп 1999 г.; в – раскоп 2001 г.; г – лиственный лес; д – обрыв;

е – грунтовая дорога; трасса проектируемой дороги; ж – ЛЭП; з – репер. Высотные отметки представлены в Балтийской системе высот Рис. 3. Поселение Подгоры V. План раскопа (северная часть) Рис. 4. Поселение Подгоры V. План раскопа (центральная часть) .

– именьковская керамика Рис. 5. Поселение Подгоры V. План раскопа (южная часть) .

Условные обозначения: а – темно-серый гумусированный суглинок, б – материковый суглинок, в – индивидуальные находки, г – кальцинированные кости, д – пестроцвет, е – керамика, ж – желтая супесь

Рис. 6. Поселение Подгоры V. Сооружения и находки из сооружений:

1-5 – сооружение 20 (1 – план и профиль сооружения, 2 – железное кольцо, 3-5 – фрагменты глиняных сосудов); 6,8 – сооружение 23 (6 – план и профиль сооружения; 8 – часть глиняного сосуда); 7, 9,10 – сооружение 24 (7 – план и профиль сооружения, 9 – глиняная бусина, 10 – фрагмент глиняного сосуда) Условные обозначения: а – прокаленный темно-серый гумусированный суглинок, б – светло-серый слабогумусированный суглинок, в – индивидуальные находки, г – материковый суглинок, д – углистый слой, е – керамика, ж – отдельные угольки, з – кости

Рис. 7. Поселение Подгоры V. Сооружения и находки из сооружений:

1-3 – сооружение 35 (1 – план и профиль сооружения, 2 – фрагменты глиняных сосудов, 3 – железная подвеска с многогранником); 4-7 – сооружение 51 (6 – план и профиль сооружения; 4, 5 – фрагменты глиняных сосудов, 7 – глиняный сосуд)

–  –  –

Условные обозначения: а – темно-серый гумусированный суглинок, б – светло-серый слабогумусированный суглинок, в – индивидуальные находки, г – материковый суглинок, д

– кабельная траншея, е – керамика, ж – отдельные угольки, з – кальцинированные кости, и – золистый слой, к – палевый суглинок, л – суглинок с золой и костями

Рис. 9. Поселение Подгоры V. Сооружения и находки из сооружений:

1, 4 – сооружение 71 (1 – план и профиль сооружения, 4 – железный предмет); 2, 5 – сооружение 78 (2 – план и профиль сооружения; 5 – глиняное пряслице), 3, 6 – сооружение 78 (3 – план и профиль сооружения; 6 – глиняный сосуд)

Рис. 10. Поселение Подгоры V. Предметы из слоя:

1-2 – булавки, 3 – пряжка, 4 – бусина, 5 – серьга, 6-7 – сюльгамы (1,2,5, 6 – бронза, 4 – глина, 7 – железо)

Рис. 11. Поселение Подгоры V. Развалы глиняных сосудов:

1, 2 – сосуды из развала 1; 3-7 – соcуды из развала 2; 8, 9 – сосуды из разв. 4; 10 – разв. 5;

11 – разв. 9; 12 – разв. 10; 13 – разв. 11; 14 -15 – cосуды из разв. 13

Рис. 12. Поселение Подгоры V. Развалы глиняных сосудов:

1 – развал 14; 2 – развал 15; 3 – развал16; 4 – развал 18; 5, 6 – cосуды из развала 17; 7 – разв. 20; 8 – развал в кв. М.98; 9-11 – керамика из скопл. 1; 12-14 – керамика из скопл. 2;

15-22 – керамика из скопл. 3; 23 – керамика из скопл. 5

Литература

1. Мышкин В.Н. Отчет о раскопках поселения Подгоры V в Волжском районе Самарской области по открытому листу № 663 в 1999 г .

2. Мышкин В.Н. Отчет о раскопках поселения Подгоры V в Волжском районе Самарской области по открытому листу № 661 в 2000 г .

3. Мышкин В.Н. Отчет о раскопках поселения Подгоры V в Волжском районе Самарской области по открытому листу № 609 в 2001 г .

4. Сташенков Д.А. Оседлое население Самарского лесостепного Поволжья в I-V вв. н.э .

М., 2005 .

5. Медведев А.П. Чертовицкое городище (материалы первой половины I тыс. н.э.) // Археологические памятники первой половины I тыс. н.э. Археология восточноевропейской лесостепи. Вып. 12. Воронеж, 1998 .

6. Медведев А.П. Археологические материалы о присутствии сарматов на лесостепных городищах // Сарматы и их соседи на Дону. Материалы и исследования по археологии Дона. Выпуск 1. Ростов-на-Дону, 2000 .

7. Хлебникова Т.А. Керамика памятников Волжской Болгарии. М., 1984 .

8. Максимов Е.В., Терпиловский Р.В. Киевская культура // Археология СССР. Славяне и их соседи в конце I тысячелетия до н.э. – первой половине I тысячелетия н.э. М., 1993 .

9. Обломский А.М., Терпиловский Р.В. Среднее Поднепровье и Днепровское Левобережье в первые века нашей эры. М., 1991 .

10. Хреков А.А. Культовое место Шапкино II и некоторые вопросы мировоззрения постзарубинцев Прихоперья в первые века нашей эры // Археологическое наследие Саратовского края. Охрана и исследования в 1997 году. Вып. 3. Саратов, 1999 .

УДК 902/904

–  –  –

ЗАСЕЧНЫЕ ЧЕРТЫ – ВЕЛИКАЯ РУССКАЯ СТЕНА

В статье рассматривается Пензенская засечная черта, строившаяся в 1676гг. Автор делает вывод, что засечная черта строилась разными народами для защиты всех жителей России и можно смело назвать ее идеей, объединяющей всех жителей современной России .

Ключевые слова: засечная черта, кочевники, Русское государство .

На протяжении 200 с лишним лет (XVI-XVII века) шло грандиозное строительство засечной черты, которая должна была закрыть южную границу России от набегов кочевников. Одновременно строились крепости и города в целях освоения приграничных территорий. Появление большинства городов Поволжья так или иначе связано с возникновением засечной черты. В результате было построено четыре оборонительных ряда засечных черт, общая их длина составила более 2000 км. «Пояс обороны», протянувшийся от р. Воркслы до Камы, был построен всего за 135 лет (с 1521 по 1656 год) [4]. Такие невиданные темпы строительства являются свидетельством огромного трудолюбия жителей России и эффективности государственного управления. Опыт функционирования засечных черт прежних лет показал, что для эффективной деятельности необходимо наряду со сторожевой службой разместить на границе военные гарнизоны. С этой целью началось массовое строительство новых городов в пограничной зоне. Для этого был введен налог – засечные деньги – и направлены строительные бригады из крестьян близлежащих деревень Волго-Окского междуречья, многие из которых после окончания работ остались жить в районе засечной черты. Поэтому до сих пор сохранилось много деревень с названием «Новая …» .

На Приволжской возвышенности, там, где берут начало реки Хопёр, Арчада и Атмис, сохранился участок никогда не паханой степи. Здесь до сих пор произрастает свыше 300 видов растений. Это так называемая Попереченская степь. Травяной покров степи пёстр и ярок. Здесь горицвет весенний, ветреница лесная, медуница узколистная и прочее разнотравье. И всё же основу составляет ковыль. Вот почему в документах XVI-XVII веков такая степь значилась как "дикое поле ковыла". Такая степь простиралась на огромной территории, от Каспийского и Чёрного морей на юге до дремучих лесов Мордовии на севере. Подобно огромному морю, она врезалась в лесные массивы, затопляла все безлесные пространства и тонкими нитями уходила далеко на север, как бы образуя естественные дороги. По этим дорогам кочевники, главным образом ногайские и крымские татары, вторгались на юговосточные окраины Русского государства, в том числе в Пензенский край. Они разоряли и сжигали селения, вытаптывали пашни, забирали в рабство мирное население, угоняли скот .

В XVI веке через территорию нынешней Пензенской области проходили дороги из Ногайской орды и Крымского ханства. С включением Пензенского края в состав Русского государства здесь для контроля над "диким полем", а прежде всего над дорогами, правительством Ивана IV была учреждена дозорная служба. В степь были направлены "сторожи" и "станицы". Сторожи назывались мещерскими [2] .

Чтобы прикрыть щитом и мечом мирное население растущего Российского государства от набегов кочевников, правительство стало возводить "украинные" города в системе хорошо продуманных поясов обороны – засечных черт .

Весной 1663 года, а именно 3 мая, на левый берег реки Пензы пришли служилые люди под командованием Юрия Ермолаевича Котранского, где ему велено было построить город Пензу [1] .

Пензенская засечная черта 1676-1680 годов начиналась в г. Пензе и заканчивалась в с. Мокшан. Сначала через заповедный лес (5450 сажен) шла засека (поваленные вперемешку деревья). Словом «засека» старожилы и поныне называют пригородный лес в сторону Арбекова. На стыке леса и степи стояла башня. Ее основание сохранилось у Панкратовской свинофабрики. От башни в северозападном направлении к речке Рамзайке шел вал.

Он четко прослеживался по линии:

комбикормовый завод ОАО «Панкратовский» – железнодорожный разъезд Пяша – северо-восточная окраина поселка Пяша – село Рамзай. Так, у комбикормового завода ОАО «Панкратовский» его высота от дна рва достигает 2 метра 70 сантиметров, глубина рва – 1 метр 20 сантиметров [3] .

На возвышенном месте у речки Рамзайки стоял «Рамзаевский острог». Он был построен в 1678 году. В плане острог представлял четырехугольник, каждая сторона которого равнялась 57 саженям. И сейчас еще можно видеть основание этого укрепленного пункта. Оно находится у сельского кладбища и среди старожилов называется «острогом». По нашим замерам, стороны острога составляли 111, 120, 103 и 123 метра .

От «Рамзаевского острога» вал идет в северо-западном направлении к реке Мокше. Здесь его высота от дна рва около трех метров, глубина рва – немногим более метра. У поселка Мирный вал пересекается оврагом Вязовый, у поселка Юровка – оврагом Рогатка. Этот участок интересен тем, что здесь, на валу, стояли две сторожевые башни. Земляные основания этих башен сохранились до сих пор .

На крутом берегу реки Мокши стояла крепость Мокшанск (Мокшан) .

Сохранилось описание ее, сделанное в 1703 году мокшанским воеводою Петром Соловым. Из него следует, что крепость представляет в плане квадрат, длина сторон которого составляла по 100 сажен. Мокшанск имел шесть башен: четыре угловые и две проезжие. От одной проезжей башни выходила дорога на Инсар, от другой – на Пензу. Город охраняли стрельцы, конные казаки, пушкари, воротники. Укрепления города еще сохранились в конце XVIII века [3] .

Вал расположен параллельно проселочной дороге от станции Пяша в село Пяша, в 200 м к Ю от нее, в 1 км к С от железной дороги Пенза – Москва. В ходе обследования были установлены следующие параметры вала: высота – 2,4-2,5 м, ширина – 9 м, с двух сторон вала расположены рвы. С ЮЗ стороны вала ров шириной 3 м, глубиной 1,2-1,3 м, у СВ подошвы вала ров шириной 3,5 м, глубиной 1,1-1,2 м .

Поверхность вала задернована и поросла ковылем, что свидетельствует о том, что на поверхности вала не проводились земляные работы на протяжении как минимум 200 лет .

В настоящее время вал пересекает действующий газопровод (координаты

– N 53° 16.042;`Е 044° 46.467`), расположенный в 180 м к СЗ от лесополосы и в 200 м от ЛЭП. В точке пересечения газопровода и вала имеются следы разрушения .

На расстоянии 100 м к СЗ был обнаружен еще один разрушенный участок вала (координаты – N 53° 16.070`; Е 044° 46.411`), образовавшийся в результате работы бульдозерной техники, в рамках прокладки регионального газопровода в ноябре 2010 года. По данному факту были написаны обращения в прокуратуру, министерство культуры, институт археологии РАН. Однако из милиции и прокуратуры был получен отказ о возбуждении уголовного дела. В связи с этим был предпринят целый ряд шагов, которые позволили придать гласность фактам разрушения засечного вала. Так, в Интернете был создан сайт livewall.edu-map.ru (живая стена), на котором были выложены все материалы, связанные с разрушением вала, обращения и ответы официальных органов, а также история самой черты. Особый упор делался на привлечение людей к охране всей засечной черты, а не только фрагмента у станции Пяша. Кроме того, было организовано несколько акций с участием молодежи. Все это вместе с обращением к президенту страны позволило добиться того, чтобы на факт разрушения вала обратили внимание .

В настоящее время данным вопросом занимается прокуратура Пензенской области. Виновные в разрушении вала должны быть привлечены к ответственности .

В дальнейшем планируется продолжить публичную работу по защите великой русской стены на всем ее протяжении. Наряду с этим планируется организовать массовое изучение стены, которое будет включать в себя фотографирование засечного вала, его измерение и сбор преданий о его строительстве. Каждый участок стены получит имя своего исследователя и охранника, а любой разрушитель стены будет навеки вписан в черный список .

Учитывая тот факт, что засечная черта строилась для защиты всех жителей России разными народами, можно смело назвать ее идеей, объединяющей всех жителей современной России .

Литература

1. Гошуляк В.В. История Пензенского края. Кн. 2. Пенза, 1996 .

2. История Пензенского края: учеб. пособ. / Под ред. Г.Н. Белорыбкина. Пенза, 1996 .

3. Лебедев В.И. Легенда или быль. По следам засечных сторожей. Саратов, 1986 .

4. Лебедев В.И., Лебедева Л.В. Засечные черты / Пензенская энциклопедия. М.:

Большая Российская энциклопедия, 2001. С. 192-194 .

УДК 902/904

–  –  –

ОКСКИЕ КРЕСТОВИДНЫЕ ФИБУЛЫ КАК ИНДИКАТОРЫ ЭТНОКУЛЬТУРНЫХ

ПРОЦЕССОВ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ РОССИИ ЭПОХИ ВЕЛИКОГО ПЕРЕСЕЛЕНИЯ

НАРОДОВ

В статье рассматриваются находки рязано-окских крестовидных фибул и их дериватов на территории Верхнего Поочья, Волжско-Окского междуречья, верхнего и нижегородского-марийского участков течения р. Волги. Анализируя эти находки как культурно-хронологические и социальные индикаторы, автор выдвигает предположение, что они маркируют рязано-окские культурные импульсы в направлении этих районов в V в. н.э. Характер их использования в составе престижного убора древних марийцев и муромы позволяет автору предположить участие рязанских финнов в сложении этих народностей .

Ключевые слова: окские крестовидные фибулы, этнокультурные, хронологические, социальные индикаторы, культурное взаимодействие, миграции .

В научной деятельности наших уважаемых юбиляров вопросы классификации археологического материала и возможность его использования в историкокультурных реконструкциях занимают основное место. Поэтому выбор темы для данной работы не является случайным. Эту работу, продолжающую ряд исследований фибул как одной из важнейших категорий материальной культуры населения центральной России в середине I тысячелетия н.э., автор с удовольствием посвящает своим друзьям С.Э. Зубову и А.В. Богачеву с пожеланиями дальнейших творческих успехов, человеческого и научного долголетия .

Крестовидные фибулы являются одной из самых ярких категорий материальной культуры населения средней и нижней Оки в гуннское и постгуннское время. Эти застежки связаны по происхождению с «Т-образными»

фибулами, характерными для древностей черняховского круга. Они появляются в начале гуннского времени и используются вплоть до первой половины VII в. [1; 2;

15]. Основная часть «классических» рязано-окских крестовидных фибул бытует в пределах конца IV – начала VI вв. н.э. [3, с. 167-168; 11, с. 175; 4]. У рязанских финнов эти фибулы имели важное значение в системе маркеров социальной стратификации общества. Они встречены в погребениях предводителей коллективов, оставивших могильники, изначально в мужских воинских погребениях, в середине – второй половине V в. отличавшихся многочисленностью, «избыточностью» инвентаря. С середины V в. крестовидные фибулы появляются и в погребениях женщин, которые по сумме составляющих погребального инвентаря могут быть отнесены к элите рязано-окского общества. Эти предположения были проверены на материалах полностью раскопанного Никитинского могильника и наиболее репрезентативных погребений могильника Борок 2, в результате чего было установлено, что в погребениях с крестовидными фибулами были захоронены люди, обладавшие наивысшим статусом в иерархической структуре коллективов рязанских финнов .

Вместе с гривнами, наборными поясами, клинковым оружием фибулы входят в систему иерархических знаков власти, занимая в ней одно из наиболее значимых мест. Подобный набор, основанный на римских традициях, известен и в варварской среде Центральной Европы, как у римских союзников, так и у различных групп, входивших в державу Аттилы. Особенно ярко он представлен в комплексах элиты зарождающихся «варварских» королевств в постгуннское время [10, с. 105-122; 11, с .

175-176; 6] .

Следует указать, что подавляющее большинство крестовидных фибул найдено на памятниках, расположенных на рязанском течении р. Оки. На них выявлены серии фибул, образующих эволюционные ряды, отраженные в находках на каждом из регулярно исследованных могильников (могильники Никитинский, Кораблино, Заречье, в меньшей степени Шатрищенский и Старо-Кадомский). Общее количество находок фибул на Средней Оке уже превышает 70, из них 65 находок происходят из исследованных комплексов или привязаны к определенным памятникам. Все это указывает на то, что эти вещи являлись результатом местного производства, и, учитывая их социальную нагрузку, их можно считать своеобразным племенным маркером. Достаточно большие массивы крестовидных фибул выявлены также на памятниках бассейна нижней Оки – Малышевском, Подболотьевском, Кочкинском и др. – и связанных с ними памятниках Безводнинско-Ахмыловского круга. Однако находки на этих памятниках представляют собой скорее уменьшенные дериваты классических «рязано-окских», а в более поздних версиях имитации их, украшавшие женские головные уборы – «муромская» и «марийская» серии. Высказывалось предположение о «западной, балтской» принадлежности крестовидных фибул [14, с .

91]. Позднее для окских серий крестовидных фибул были определены районы распространения, включавшие в себя бассейн р. Оки и некоторые сопредельные территории, под которыми подразумевались в первую очередь притоки Клязьмы, отдельные районы Нижегородского и Марийского Поволжья. По Ю.А. Краснову, погребения с крестовидными фибулами Безводнинского могильника относятся ко второй хронологической стадии памятника, рамки которой он определяет в пределах VI в. [17, с. 106-108]. Он также указывал на то, что эти погребения относились к группе «богатых». Это свидетельствует о том, что у населения, оставившего памятники безводнинско-ахмыловского круга, крестовидные фибулы могли выполнять функции социальных маркеров, близких рязано-окским образцам .

Проведенный типологический анализ рязано-окских крестовидных фибул, установление хронологических рамок бытования различных серий, их места в погребальной обрядности показали, что основная масса этих изделий бытовала в рамках V в. [2, с. 58-61; 10, с. 105-122, 5; 6]. Лишь отдельные экземпляры доживают в качестве исключений до горизонта распространения геральдических гарнитур развитого облика. Они встречены в могильниках шиловской группы памятников .

Здесь памятники расположены чрезвычайно близко друг к другу, отличаются большим количеством погребений с престижным набором инвентаря. Два погребения включают в себя, наряду с фибулами, поясами, престижным оружием, бронзовым медальоном Септимия Севера, наборные крестовидные диадемы с декором в виде головок птиц, характерным для дунайских древностей эпохи Великого переселения народов (м-к Борок II, пп. 126,525). Такой набор свидетельствует о весьма высоком социальном статусе погребенных людей [6; 9] .

Вероятно, эта группировка представляла собой некий племенной центр, консолидирующийся в течение гуннского времени, в котором традиции ношения различных регалий могли сохраняться достаточно долго. В целом в течение VI века в употребление входят круглые крупные пластинчатые и дротовые застежки с выступающими, завернутыми в спирали концами. Эти застежки явились прототипами широко распространенных в последней четверти I тыс. н.э. в мордовских древностях застежек с «крылатой» иглой, которые также использовались как символы особого статуса их владельцев [7, с. 7-34] .

Выработанная автором классификационно-хронологическая схема бытования серий фибул в несколько упрощенном виде представлена на рис. 1а и б .

Выявленная роль крестовидных фибул как одного из важнейших в системе социально-иерархических и культурных маркеров у рязанских финнов заставляет обратить более пристальное внимание на их находки за пределами рязанского течения р. Оки .

Уже первые обращения к этой теме показали перспективность ее разработки. В статье, посвященной окским фибулам, автором было установлено, что находки фибул в Волго-Окском междуречье могут свидетельствовать не только об активности рязанских финнов в этом направлении, но и об их важной роли в формировании материальной культуры населения сопредельных территорий – в частности, в появлении фибул серии «Картавцево-Серенск», характерных для населения Верхнего Поочья в конце V – начале VI веков [5] .

Появление сведений о новых находках позволяет снова обратиться к этому сюжету .

Наиболее близкой территориально среднему течению р. Оки является находка на селище на берегу р. Елинки, притоке р. Лопасни – левом притоке р. Оки (на границе Серпуховского и Ступинского районов Московской области). Фибула бронзовая, на поверхности видны следы гравировки, по пропорциям близка серии рязано-окских фибул IА4, бытовавших в основном во второй четверти V в. (рис. 2, 1) .

Примерно в 30 км к ЮЗ от этого места, на правом берегу р. Оки в Заокском районе Тульской области, были найдены еще две фибулы. Одна из них еще в 1985 году была обнаружена на городище у с. Нижняя Городня на небольшом правом притоке р .

Скниги, также являющемся правым притоком р. Оки. Это небольшая бронзовая фибула длиной 6,5 см, относящаяся к серии IА4 рязано-окских фибул. Еще одна фибула происходит с р. Скниги и, судя по всему, является дериватом фибул той же серии. Ее длина тоже составляет 6,5 см, ножка тоже украшена гравированным орнаментом. Форма ножки сближает эту фибулу с окскими фибулами серии «Картавцево – Серенск»6 (рис. 2, 2-3) .

В рязано-окских древностях фибула серии IА4 найдена в п. 4 (мыс. 1) могильника Кораблино. Комплекс по составляющим инвентаря – проволочная гривна с перпендикулярными крючками, пластинчатая трехрогая лунница-подвеска, а также по находкам в соседних погребениях 9, 10, 42 датируется серединой V в. Фибула этой серии найдена и на городище Земляной Струг у г. Касимова. Ниже будет описана находка фибулы этой серии на городище Орлов Городок на Верхней Волге .

Эта серия фибул на Средней Оке относится к началу хронологического периода 3 в .

Для него характерны и находки фибул серий IA3, IA6. Встречаются также фибулы серии IA5, появляющиеся уже в предшествующий период 3а2 (рис. 1а) [4] .

Еще одна находка на Верхней Оке известна в ареале мощинской культуры. Здесь на селище у Чертова городища, в Козельском районе Калужской области, была обнаружена рязано-окская крестовидная фибула серии IА5 (рис. 2, 4). Бронзовая фибула длиной 11,3 см аналогична фибулам этой серии в рязано-окских памятниках

– в п. 84 м-ка Заречье, комплексе 67 м-ка Борок 2, погребении, обнаруженном в 1995 году у здания Шиловского районного краеведческого музея, а также в находке у п .



Pages:   || 2 | 3 |



Похожие работы:

«МУНИЦИПАЛЬНОЕ КАЗЁННОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ "ВИДЛИЦКАЯ ОБЩЕОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ СРЕДНЯЯ ШКОЛА" Исследовательская работа Выращивание кристаллов из медного купороса в домашних условиях Автор: Ильин Георгий Ученик 4 класса, 10 лет Руководитель: Леонтьева Елена Леонидо...»

«SJE 5050SS RU Соковыжималка Copyright © 2017, Fast R, a.s. -102/2017 Соковыжималка RU Важные указания по технике безопасности ВНИМАТЕЛЬНО ПРОЧТИТЕ И СОХРАНИТЕ ДЛЯ ДАЛЬНЕЙШЕГО ИСПОЛЬЗОВАНИЯ. Этим прибором могут пользоваться лица с нарушениями физических и  умстве...»

«1. ЦЕЛИ ОСВОЕНИЯ ДИСЦИПЛИНЫ Учебная программа курса по выбору "Актуальные проблемы современной педагогики и образования" составлена в соответствии с требованиями ФГОС ВО и учебным планом по направлению 44.03.05 –" Педагогическое образование" Курс по выбору "Ак...»

«МУНИЦИПАЛЬНОЕ БЮДЖЕТНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ "СОСЕНСКИЙ ЦЕНТР СПОРТА" ПРОГРАММА РАЗВИТИЯ СПОРТИВНОЙ СЕКЦИИ "БАСКЕТБОЛА" составлена на три года обучения 2017 г. ВВЕДЕНИЕ Численность зарегистрированного населения по состоянию на 01.01.2017 г. в п. Сосенское 28096 человек. Из них: 6489 дети и подростки. В секции по баскетболу занимаются дети...»

«Комитет образования администрации Балаковского муниципального района Муниципальное автономное общеобразовательное учреждения "Средняя общеобразовательная школа № 18" г. Балаково Саратовской области...»

«90 лет качества и компетентности Шнековая соковыжималка Е 400 www.steba.com 1. Разделитель 6. Резиновая прокладка 2. Держатель сита 7. Контейнер для жмыха 3. Сито 8. Контейнер для сока 4. Шнек 9. Толкатель 5. Загрузочная горловина 10. Щеточ...»

«Психологическая наука и образование 2000, № 1 (52—63) Как младшие школьники становятся субъектами учебной деятельности? (три года лонгитюдного исследования) Г. А . Цукерман, доктор психологических наук Ю. И. Суховерша Поиск такого способа решения задачи, который отсутствует в репертуаре ребенка, с...»

«Паршина О. Д.К ПРОБЛЕМЕ АНАЛИЗА СОСТАВНЫХ ПЕДАГОГИЧЕСКИХ ТЕРМИНОВ Адрес статьи: www.gramota.net/materials/1/2009/2-3/47.html Статья опубликована в авторской редакции и отражает точку зрения автора(ов) по рассматриваемому вопросу. Источник Альманах современно...»

«ПОЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА Предлагаемая программа является результатом педагогической работы ведущих преподавателей ДМШ и ДШИ г . Москвы. Она обобщает накопленный опыт предыдущих лет и отражает новые тенденции современной педагогики.В последнее время заметно обогатился педагогический репертуар: появились новые издания авторских школ, хрес...»

«А К А Д Е МИЯ НАУК СССР ИНСТИТУТ РУССКОЙ Л ИТЕРАТУРЫ (ПУШКИНСКИЙ ДОМ) Т ру ды О тдела ДРЕВНЕРУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ XXXVI ЛЕНИНГРАД " Н А У К А" Л Е Н И Н Г РА Д С К О Е О Т Д Е Л Е Н И Е Г. М. ПРОХОРОВ Книги Кирилла Белозерского Мы очень мало знаем о жизни К...»

«II. Оглавление № Разделы Программы Страница п/п 1. Оглавление 2 2. Паспорт Программы 3 Пояснительная записка 3. 4-8 Содержание программы 4. 8-9 4.1 Планирование коррекционно-образовательной работ...»

«Адрес: Россия, 124460, Москва, Зеленоград, Южная промзона, проезд 4806, д.4, стр.3, ЗАО “Ангстрем-Телеком” Тел./Факс: (499) 731-14-16, (499) 731-37-64, (499) 731-09-76 E-mail: AKT@angtel.ru http://w...»

«64 ВЕСТНИК УДМУРТСКОГО УНИВЕРСИТЕТА 2016. Т. 26, вып. 2 СЕРИЯ ФИЛОСОФИЯ. ПСИХОЛОГИЯ. ПЕДАГОГИКА УДК 159.9.47 Ю.Т. Глазунов, К.Р. Сидоров О ВОЛЕВЫХ КАЧЕСТВАХ ЧЕЛОВЕКА И ОСНОВАНИЯХ ИХ ВЫДЕЛЕНИЯ Ста...»

«Люди и судьбы (Материалы к "Псковскому биографическому словарю") А.В. Филимонов А.А. Скобелев педагог, общественный деятель, архивист 12 февраля 1930 г. газета "Псковский Сидоровская волость относилась к набат" известила читателей, что "в 1-й Сочислу волостей,...»

«Часть первая. Истина Глава 1. Основополагающая истина Во времена Будды в селении неподалеку от Наланды, где впоследствии располагался великий буддийский университет, жили два молодых человека, которых звали Шарипутра и Маудгальяяна....»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ Руководителям гЛ глс тт л г т и территориальных управлении САМАРСКОЙ ОБЛАСТИ министерства образования и науки СамарСКОЙ области 443099, г. Самара, ул. А. Толстого, 38/16 Телефон: (846) 332-11-07, факс: 332-04-59 E-mail: main@samara.edu.ru 4oiQ № O-IG-OQ-Oi...»

«1.Целеполагание Тема школы (2 год): "Повышение качества образования путем формирования ключевых компетенций обучающихся через различные методы работы". Цель: Создание благоприятной образовательной среды, способствующей раскрытию индивидуальных особенностей обучающихся, обеспечивающей возможности их самоопределения и само...»

«СТАРИКОВ ПОЧИТАТЬ – СВОЮ ЖИЗНЬ СОХРАНЯТЬ Утянский Артём 3 класс МОУ "Гимназия иностранных языков"Руководитель: Кудрявцева Инна Васильевна, учитель начальных классов ЦЕЛЬ ИССЛЕДОВАНИЯ На примерах литературных произведений сов...»

«Управление дошкольного образования Администрации г. Глазова Муниципальное бюджетное дошкольное образовательное учреждение "Детский сад № 1" Конспект непосредственно-образовательной деятельности по ОО Познавательное развитие на тему: "Образ березы в поэз...»

«ОЛЬГА БУТАКОВА ПОМОЖЕТ ТОЛЬКО ВОДА ОЛЬГА БУТАКОВА ПОМОЖЕТ ТОЛЬКО ВОДА Из д ате л ьст во АСТ Москва УДК 615.89 ББК 53.59 Б93 Бутакова, О.А. Б93 Поможет только вода / Ольга Бутакова. – Москва: Издательство АСТ, 2016. – 224 с. – (Звезда YOUTube). ISBN 978-5-17-089012-5 Боль...»

«Департамент образования и науки Кемеровской области Государственное бюджетное учреждение дополнительного профессионального образования "Кузбасский региональный институт развития профессионального образования" Факультет повышения квалификации и переподготовки раб...»

«План-конспект урока по физической культуре в 4 классе Тема урока: Баскетбол. Учитель: Завертаный Дмитрий Васильевич. Задачи: 1. Совершенствование ведения баскетбольного мяча различными способами.2. Совершенствование ведения баскетбольного мяча и ловкости по средствам подвижных игр и специальных упражнений.3. Профилактика сколиоза, сред...»

«И. И. Дмитриев ГЕБРЫ И ШКОЛЬНЫЙ УЧИТЕЛЬ В альманахе "Памятник отечественных муз на 1827 год", изданном Б. М. Федоровым, была напечатана басня "Гебры и школьный учитель", безымянный сочинитель которой скрылся под астронимом "***". Светило дн...»

«ВНИМАНИЕ! СОХРАНИТЕ ДАННОЕ РУКОВОДСТВО ПО ЭКСПЛУАТАЦИИ ДЛЯ ДАЛЬНЕЙШЕГО ИСПОЛЬЗОВАНИЯ! Использование автомобильной массажной накидки С помощью этой массажной накидки Вы сможете наслаждаться массажем в вашем собственном автомобиле. Компактная и необыкновенно приятная на ощупь вибрационная...»

«1 2.7.1. Изучение и анализ состояния обеспеченности фонда школьной библиотеки учебниками, учебными пособиями в соответствии с контингентом учащихся. 2.7.2 . Ознакомление педагогического коллектива с федеральным перечнем учебников, рекоменд...»







 
2018 www.lit.i-docx.ru - «Бесплатная электронная библиотека - различные публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.