WWW.LIT.I-DOCX.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - различные публикации
 


«(из цикла «Вместо смерти») Кафе тайных! Отчужденных! Кафе двояких. Кафе круглых! Кафе квадратных! Кафе овальных. Кафе милых. Кафе беспутных. Кафе крошек!. «Тупые» Назад, к Мамлееву! Для Семена ...»

ШОКОЛАДНОЕ КАФЕ

(из цикла «Вместо смерти»)

Кафе тайных! Отчужденных! Кафе двояких.. .

Кафе круглых! Кафе квадратных! Кафе овальных.. .

Кафе милых... Кафе беспутных... Кафе крошек!.. .

«Тупые»

Назад, к Мамлееву!

Для Семена существовало всего две заботы, которые по-настоящему

тревожили его ум – это смерть и дети. Причем являли они собой для него единую

сущность: как орел и решка образуют через ребро монету, так и смерть с детьми образовывали нечто, ребром в чем был сам Семен. Смерти он боялся, а детей ненавидел. Все же остальное было для него настолько несущественным, что никак его не могло охарактеризовать или с ним соотнестись, поэтому с миром у него выстроились весьма прочные отношения, основанные на обоюдной незаинтересованности. Мир допускал в себе Семена, в то время как Семен жил в миру, иногда размышляя о его мирности. Впрочем, всякие размышления о мирности мира кончались мыслями о смерти, которые отодвигали любые посторонние вопросы куда-то далеко, в самый дальний ящик сознания. И несмотря на то, что Семен любил упражняться в умственных вопрошаниях, когда он понимал, что умрет, то любая метафизика переставала его интересовать напрочь: в ней он находил не больше смысла, чем в рыбьей голове, а потому начинал просто ходить из угла в угол своей небольшой комнатки и машинально произносить всякие произвольные ругательства так, словно был болен синдромом Туретта. Потом обычно он уставал и ложился спать. Семен нигде никогда не работал, оттого вставал он после сна как придется, мысли же о смерти догоняли его из снов. Пока стремглав летели они за ним вдогонку, он заваривал чай, садился на табурет посреди комнаты и пел. Всегда что-то разное, но как-то одинаково грудное. После чего надевал кепку и уходил на улицу, часто по забывчивости оставляя заварившийся чай нетронутым .

Большую часть сознательной жизни Семен жил тем, что убивал детей. Делал он это, конечно, не просто так, хотя всегда по наитию и никак иначе. Но за всяким наитием стояла прочная философская система, которая по устойчивости могла легко конкурировать, например, с Гегелевской. Разница была лишь в том, что система Гегеля была на бумаге, а система Семена у него в голове. Впрочем, в этом Семен видел одно свое огромное преимущество над всей немецкой классической философией, а именно: если система верна, то зачем ее описывать, описана она в первую очередь самим бытием и в повторном воспроизведении не нуждается .

Отсюда жить со знанием гораздо предпочтительнее, чем это знание описывать, подвергая его сомнению уже самим фактом собственного изложения. Поэтому к писанине Семен относился с явным недоверием. И даже с теплотой читая какогонибудь Хармса, он все-таки недоумевал, как тот не задушил ни одного ребенка. Это казалось ему противоречием в самом себе, загадкой, издевкой, в конце концов .

Выходило, что все это литературщина, и не более, а где же была сама жизнь? Саму жизнь все теряли и обходили стороной, а именно такую жизнь, о которой не пишут в книжках, ценил и обожал до дрожи Семен. Об нее он терся как кот и ей он мурлыкал, когда ломал детские хрупкие кости .

Изложить всю философскую доктрину Семена невозможно уже по той причине, что даже в голове собственного автора она не имела никогда четких форм, больше переживаясь и ощущаясь, чем рационализируясь. Но, несмотря на подобную газообразность, было в ней без сомнения нечто неустранимое, а именно: восприятие детей как мировой губительной несправедливости .





Во-первых, дети были теми существами, которые не осознавали собственной смертности (безусловно, и многие взрослые ее не осознают должным образом, но дети совершенно по-особому), а иначе говоря, оставаясь детьми, они жили так, словно были бессмертны, чего Семен, заразившись смертью, никак не мог себе позволить. Во-вторых, как только Семен сам перестал быть ребенком, его стало потрясать, казалось бы, простое и закономерное явление, но воспринимаемое им как нечто невообразимое и разрушающее окружающий его мир, а именно – рождение новых детей. Уже будучи семнадцатилетним, он не мог спокойно смотреть на восьмилетних: те казались ему лишними, ошибочными, убивающими лично его. Им следовало бы быть таковыми, когда он сам был их возраста, но никак не теперь, когда ему уже практически восемнадцать. Это указывало на зловещий ток времени: новые поколения неизменно появлялись вновь и вновь, а наличие Семена ничем этот ток не останавливало, не меняло, а значит, для мира его бытие не было исключительным или хоть сколько-нибудь существенным. Выходило, что только для самого себя Семен был Семеном с большой буквы, а для мира он не более чем семен среди миллионов других семенов, которые мрут как мухи, и даже еще не умерев, поджимаются более молодыми сенечками и семами, впрочем, тоже заведомо усопшими. Это парализовывало и корежило, выворачивало и угнетало. Фраза «дети – наше будущее» была для Семена отвратительной чушью, ведь явственно ощущалось и понималось обратное: ДЕТИ – НАШЕ ПРОШЛОЕ. И если те и были цветами жизни, то только на могилах умерших. Как провозвестники безапелляционности смерти. Как орудие убийства. Как вселенское зло .

Семен же всем своим естеством восставал против смерти и не принимал ее .

Привычный ее антоним «жизнь» казался ему порой таким незащищенным и беззубым, что он полностью переставал верить в его реальную оппозиционность смерти, и куда легче ему было представить, что больше совсем не будет никакой жизни, чем исчезнет всякая смерть, оставив одну лишь жизнь. Поэтому Семен брал веревку и шел в парк душить детей, становясь на сторону слабеющей с каждой секундой жизни, в панике отступающей перед мрачной золой небытия .

На первое убийство его вдохновил случай из газеты. Он был настолько цепок и хлесток, что явственно демонстрировал Семену следующую истину: дети – убийцы, но они тоже могут УМИРАТЬ. Дело в том, что в одном из провинциальных городков, самоубийца, прыгнувший с балкона десятого этажа, упал на стоящую около подъезда трехлетнюю девочку, совершив, таким образом, не только самоубийство, но и убийство. Для Семена это не была история абсурда как для всех прочих, он не пришел в исступление и ошеломление от прочитанного, и конечно ни капли не сочувствовал. Все это было заменено сладкой волной справедливости разливающейся по его телу в виде бархатной неги. В тот день миру на мгновение удалось стать тенью, подобием того мира, в котором Семен хотел бы существовать по-настоящему .

Это было видение, прикосновение чего-то родного, без сомнения вечного и прекрасного. Именно тогда он впервые и задушил. В падающем самоубийце Семен видел стремительно исчезающего в бездне небытия самого себя, который окружен совершенно защищенной от ощущения этой бездны толпой бездушных созданий. Конечно, он хватался за них как за сахарные стены, унося их с собой в неизвестность, не только в попытках собственного спасения, а и в силу невозможности допущения в мире чего-либо, лишенного страха гибели .

Увидев мертвое тело в своих руках, Семен наполнился такой благодатью, что на определенное время забыл, что он тоже когда-то будет такой же бездыханный .

Скажи ему тогда: «Семен, ты умрешь!», – и в ответ вы бы не получили ничего, кроме искреннего смеха ребенка, которого он только что прикончил. Впрочем, длилось это состояние недолго, и в обычное время подобная фраза превращала Семена в навострившего уши дрожащего зайца. Страх и ужас, вот все, чем были доверху наполнены его глаза, но только не во время убийств, тогда они становились средоточием безумия и какой-то сакральной радости. Впрочем, убивал Семен нечасто, можно даже сказать крайне редко. И не только от того, что боялся попасться. Убивал он когда надо, а когда было это самое «надо», никто не знал, даже он сам. Просто в одно утро он просыпался и понимал, что сегодня на одного Сашеньку или одну Дашеньку в мире станет меньше. Да и убийства никогда не были главным или же правилом, их следовало бы воспринимать скорее как частные случаи, не более. Важным было совсем иное, а именно восстановление равновесия, отчаянная борьба со смертью и смертностью .

Очень часто Семен использовал иные методы, направленные не на тело, а на дух. Их он любил даже больше и порой считал более эффективными и действенными. Один из его излюбленных приемов заключался по его убеждению в организации знакомства со смертью, предоставлении возможности узреть тень небытия в самый неожиданный момент забвения жизнью. Обычно он совершал это с детьми в серых двориках спальных районов на окраине города, где те с малого возраста гуляют без родителей. Находя подходящий, он выбирал наиболее неврастеничного и возбужденного от ребяческих игр мальчика или наоборот, максимально спокойную упитанную и отстраненную от сверстников девочку, выжидал их одиночества, а затем резкой отрывистой походной направлялся к ним, хватал за руки и начинал трясти, тщательно выговаривая каждое слово, словно прожевывая кусочек жесткого мяса: «Ты умрешь. Ты понимаешь? Ты умрешь, а тело твое сгниет. От тебя ничего не останется. И мама твоя умрет и папа умрет. Никто не спасется. Вы – покойники». Затем обычно смеялся каким-то неистовым смехом и уходил, пока ребенок оставался в холодном ступоре. Многие даже писались, а некоторые теряли сознание. И правильно, – размышлял Семен, – смерть вот она, на ладошке, на носу, поиграй теперь с мячиком, попрыгай теперь через кирпичики, не подумав, что нет тебя и никогда на самом деле не было. Или отведет в кусты, покажет худым вытянутым пальцем на мертвую гниющую кошку и скажет: «Это ты!

Смотри, что с тобой будет. Даже если учиться хорошо будешь, все равно так вот сгниешь», а потом с усилием надавит на плечевой сустав так, что слезы сами собой потекут, сплюнет в траву и идет прочь. Одним словом, всякое любил делать в солнечные летние деньки Семен. Наполняли они его душевным спокойствием, и размышлял он больше не о своей смерти, а о чужой. Это выручало .

Мог ли Семен вообще не убивать? Пожалуй, что мог, ведь глобально это никак его проблем не решало, и он это знал. Но Семен убивал, и делал это потому, что пока человек живет, он что-то должен делать, такова эта земная тщедушная жизнь. И если всякая жизнь есть лишь коротенький вздох перед вечным уходом, то есть ли разница, как ее провести? Для Семена не было. Временами он хотел уповать без упования, строить не строя, познавать разумом не используя разум, а все от того, что смерть была для него вне всяких человеческих категорий и те на ее фоне казались ему ущербными и покалеченными. Даже абсурд в последнее время был для него человечен, одомашнен, а потому – чужд. Смерть же была совсем другим абсурдом, каким-то космическим и вечно недосягаемым. И в таких условиях жить можно было лишь одним единственным образом, а именно просто жить и не умирать .

Вот и сейчас Семен сидел в детском кафе, смотрел на принесенный ему шоколадный пломбир с фруктами, оставленный официантом на маленьком столике и думал, что ничего его на самом деле не спасет и спасти не может. Убийства детей, минуты забвения, его спокойствие – все это иллюзии, туман и не более. Он все еще Семен и все еще смертен и будет смертен, сколько бы детей он не убил. А раз так, то какая разница ему до мировой справедливости или несправедливости? Все это пустое. Брошу убивать, – думал Семен, – погружая в рот холодную ложку с шоколадным мороженым. Глупо это и несерьезно, впрочем, как и все прочее .

Это кафе он любил: никогда здесь не убивал и даже около. Это было его покойное место, то место, которое он представлял в минуты трудности или плохого самочувствия, в минуты, когда смерть ему казалась настолько всесильной, что весь мир и был – смерть. Кафе располагалось в центре парка, что на окраине города и было исключительно детским: никакой нормальной еды для голодного взрослого там купить было нельзя. Меню было скудным, порции маленькими, цены высокими, а из посетителей – одни дети с приглядывающими за ними стариками. Обычно Семен заказывал шоколадный пломбир, садился у окна и разглядывал парк с шатающихся по нему школьниками, когда же надоедало – переводил взгляд на зал самого кафе, наблюдая жующих и чавкающих недорослей. При этом чувства у него были двоякие: с одной стороны он, конечно, терпеть не мог детей и порой брезгливо от них морщился даже там, но с другой стороны такое кафе словно было особым треугольником, лишенным смерти. Это была зона, локация, где, казалось, никто не может заболеть или почувствовать себя плохо, а потому, Семену думалось, что время там совсем не движется, а затаенно выжидает. И находясь в этом кафе сутками, можно было бы жить вечно .

Но теперь его раздражала эта тихая атмосфера мнимой нетронутости и безобидности. Все это была ложь и самообман. Как и его жизнь. Вместо победы над смертью Семен бежал от смерти. Выходило, что убивая детей, он сам хотел стать ребенком, а именно тем, кто не знает, что смерть вообще есть. И как же это было смешно и грустно одновременно. Думалось ему, что лучше уже стоически принять свою такую метафизическую несостоятельность, такую промашку, выраженную своей человеческой неполнотой, чем обманывать и обманываться. Принимать смерть пусть с оскалом, но спокойным, а не ползать по полу как жаба в предсмертных муках, тщетно хватаясь за всякую секунду как за соломинку .

Раздражало все – прошлая жизнь, жизнь нынешняя, жизнь будущая, которая же и будущая смерть. Самый же большой обман – это дурацкое кафе без времени, кафе спасения и покоя. Шоколадный пломбир, тупые и злые дети, солнечный свет .

Во всем ложь. Никогда не вернусь сюда, сегодня же уеду прочь, далеко, – подумал Семен, бросил ложку на столик, та брякнула. Хотелось смеяться, хотелось плакать, ничего не хотелось. Семен встал и пошел в уборную. Лучше всего было лечь спать, но сделать этого он не мог, а потому просто не знал, что ему делать. Умылся. Посмотрел в зеркало. Перевернуть бы этот мир. Вернуть все вспять. Пустить под откос. Или не переворачивать. Ничего и никуда не пускать. Находясь в сдавленном смятении, Семен вдруг заметил, что он не один. В одной из полуоткрытых кабинок копошился какой-то маленький мальчик, и Семен невольно стал наблюдать за ним в зеркало .

Когда же мальчишка обернулся и заметил Семена, тот уже подошел к нему вплотную и увесисто ударил кулаком в живот. Удар был сильный, но на удивление тихий .

Упавшее бесчувственное тело Семен стал пинать, а позже – топтать, пока не затоптал его окончательно. Вот вам и шоколадный пломбир, – пробурчал он на выдохе, вытирая с ботинок кровь, а потом добавил, – с фруктами .

Заходящее солнце светило оранжевыми лучами, за окном мелькали поля и лесопосадки. Поезд неспешно двигался куда-то в невиданную даль. Семен стоял в тамбуре и лениво курил. На душе у него было чисто. Он словно родился заново и вовсе не помнил своих прошлых жизней. Все что он знал, было сейчас с ним, в поезде. Что еще делать человеку на земле, если не ехать в неведомое бесконечное вперед? Было это Семену сейчас так просто и понятно, что это была не философия, не идея и даже не мысль. Это было просто есть .

Семен докурил, выбросил окурок и стал петь. Голос его был ровный и светлый. Пел он ясно и чутко. Пел что-то свое. О жизни, о цветах, о счастье и несчастье, о любви и дружбе, о божьих коровках и яблочном урожае. И неслась его песня вдоль поезда, щелкая о рельсы как железка, пока, наконец, не растворилась в густом закате воздушным багровым потрескиванием .

Больше всего на свете Семену хотелось быть .

–  –  –






Похожие работы:

«муниципальное автономное общеобразовательное учреждение "Курашимская средняя школа имени Героя Советского Союза Федора Григорьевича Старцева" Дир€йх5р МЛОУ "Курашимская к.У т/ * Л * срШищ/Школа иМ.Ф.Р-Старцева" \\о' ? /ьК I / л у/ Ц Ал /./ / / j UcC tC lA Никитина Приказ-o rl 1.09.2018 № 227/1 Рабочая программа по географии д...»

«Планируемые результаты освоения учебного предмета Личностными результатами изучения курса "Технология" в 3-м классе является формирование следующих умений: оценивать жизненные ситуации (поступки, явления, событ...»

«Выпускной бал "Прощай, начальная школа" 1-Й УЧИТЕЛЬ: Дорогие наши гости: мамы, папы, бабушки! Сегодня волнующий день — мы прощаемся с начальной школой. 2-Й УЧИТЕЛЬ: Четыре года мы вместе с вами подн...»

«Министерство образования и науки РФ ГОУ ВПО "Уральский государственный педагогический университет" Институт филологии, культурологии и межкультурной коммуникации Кафедра общего языкознания и русского яз...»

«Калмыкова Татьяна  Сергеевна МЕСТОИМЕНИЯ В ДЕЛОВОМ ЯЗЫКЕ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XVIII ВЕКА: СЕМАНТИКА, ГРАММАТИКА, ФУНКЦИОНИРОВАНИЕ (по архивным материалам) 10.02.01 - русский язык Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук Челябинск-2004 Работа  выполнена  на  кафед...»

«ГРУППЫ СМЕРТИ "Синий кит", "Разбуди меня в 4.20", "Тихий дом"все это названия одной и той же игры. Игры в самоубийство по-настоящему. Но разве бывают такие игры? Теперь бывают. Не смогли Россию победить силой и оружием, так надо изнутри ее язв...»

«Е.В. Вранчан Новосибирский государственный педагогический университет Метафоры нелинейности повествования в романтической и постромантической прозе Аннотация: В статье рассматриваются метафоры авторской рефлексии...»

«СОГЛАСОВАНО УТВЕРЖДЕНО Председатель профсоюзного комитета приказом заведующего МАДОУ МАДОУ "ЦРР – детский сад № 14 "ЦРР детский сад № 14 "Оляпка" "Оляпка" от "_" _ 2017 г. № _В.И. Лягаева О.Ф. Мишарина Протокол от "_"2017 г. № _ ПОЛОЖЕНИЕ о системе опла...»







 
2018 www.lit.i-docx.ru - «Бесплатная электронная библиотека - различные публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.