WWW.LIT.I-DOCX.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - различные публикации
 

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 ||

«В ХУДОЖЕСТВЕННОМ ТЕКСТЕ: АНДРЕЙ ПЛАТОНОВ И ДРУГИЕ Монография 2-е издание, стереотипное Москва Издательство «Флинта» УДК 882(092) ББК 83.3(2 Рос=Рус)6-84.9 Р15 Научный редактор: доктор ...»

-- [ Страница 4 ] --

В альтернативных художественных системах «поэтики абсурда» мы встречаем иной подход к аномальному художественному отражению пространственно-временной структуры повествования. Например, в следующем примере из А. Введенского: Залаяла собачка / в кафтане и чехле / ее все бабкою зовут / и жизненным бочком / ну что бы ей дряхлеть («Воспитание души»), –– намеренно смешиваются все формы времени и модальности, чтобы дискредитировать якобы «прозрачную» временную структуру мира обыденного сознания. Но это –– противоположное платоновскому «тотальное остранение» аномального хронотопа .

5.1.3. Аномалии текстовой референции

В общем виде явления аномальной текстовой референции связаны с (1) «игрой на референциальной неоднозначности» [Булыгина, Шмелев 1997], когда в повествовании случайно или намеренно нейтрализуется несколько возможных референтов. Кроме этого, к явлениям аномальной текстовой референции можно отнести (2) случаи нарушения аксиомы тождества, когда одному лицу, в качестве объекта наррации, в тексте немотивированно приписываются разные номинации или, напротив, когда разным референтам немотивированно приписывается одно имя –– или когда в качестве референтного имени выбирается именная группа, по каким-то причинам не подходящая для этой роли .

(1) «Прототипическим образцом» «игры на референциальной неоднозначности» является рассказ современного писателя В. Пелевина «Ника», проанализированный нами в работе [Радбиль 2001b]. Это лирическое и возвышенное повествование о трагической любви Повествователя к некой загадочной и непознаваемой Нике, которая именуется в тексте только Ника и она. Ей приписываются вполне обычные для таких историй интенсиональные характеристики:... ее запросы были чисто физиологическими...;...ни разу я не помню ее с книгой;... а дневника, который я мог бы украдкой прочестъ, она не вела… –– и акциональные характеристики:.. .

однажды, ледяным зимним вечером, она совершенно голой вышла на покрытий снегом балкон...; … я дал ей пощечину.. .

Чувство, в духе мелодраматического канона, проходит последовательно все этапы — от первых надежд до предательства, измены и смерти возлюбленной. И только в последних строках рассказа мы узнаем, что Ника — это любимая кошка Повествователя. В этом свете совсем по-иному, в духе «буквализации пресуппозиций», прочитываются и приведенные выше референциальные характеристики героини (действительно, кошка и не должна бы читать книги, вести дневник и выходить на балкон одетой) .

Указанный случай демонстрирует нам осознанную установку на «игру на референциальной неоднозначности» как «обнажение приема» в духе остранения. В художественном повествовании А. Платонова сходный прием имеет иные художественные функции .

Типично «платоновским» способом «игры на референциальной неоднозначности» является как раз «неостранение» неожиданного референта, т.е. репрезентация его как «нормального». Так, в книге О. Меерсон рассматривается пример из «Котлована», когда в кузнице молотобойцем работает медведь [Меерсон 2001: 18] .

Первый раз медведь-молотобоец вводится в повествование в следующем фрагменте: Елисей пошел вместе с Чиклиным, чтобы указать ему самого угнетенного батрака, который почти спокон века работал даром на имущих дворах, а теперь трудится молотобойцем в колхозной кузне и получает пищу и приварок как кузнец второй руки; однако этот молотобоец не числился членом колхоза, а считался наемным лицом, и профсоюзная линия, получая сообщения об этом официальном батраке, одном во всем районе, глубоко тревожилась .





«По умолчанию» читателю ясно, что речь идет о человеке, которому предицируются социальные и профессиональные характеристики. Однако потом, когда Чиклин с девочкой Настей входит в кузницу, выясняется, что речь идет о медведе: Чиклин с Настей на руках вошел в кузню; Елисей же остался постоять снаружи. Кузнец качал мехом воздух в горн, а медведь бил молотом по раскаленной железной полосе на наковальне [вместо … бил молотом по раскаленной железной полосе на наковальне медведь] («Котлован») .

Здесь «игру на референциальной неоднозначности» порождает порядок слов, при котором в рематической функции выступает не медведь (как это должно быть согласно норме «прототипического нарратива»), а предикация бил молотом по наковальне. Получается, что в глазах Чиклина ничего удивительного в том, что медведь работает в кузнице, нет (раз это подается в позиции темы) –– его, как рабочего, увлекает наблюдение за процессом труда .

В соответствии же с «постулатом идиоматичности» Дж. Р. Серля, подобное высказывание (с медведем в позиции темы) в норме должно прочитываться небуквально: либо медведь –– это собственное имя (или прозвище) того батрака, о котором шла речь ранее, либо это приписанное ему нарицательное характеризующее имя в переносном значении ‘неуклюжий увалень’. Однако дальнейший контекст показывает снятие идиоматичности и реализует буквальное прочтение –– референцию к животному .

Референциальная неясность усугубляется и тем, что кузнец обращается к медведю –– Миша, а в самом начале повести, когда Жачев ищет, чем поживиться в пригородной кузнице, того кузнеца тоже зовут Миша:

остается неясно, один и тот же это кузнец, или разные кузнецы (правда, в «кузнице 1» не было медведя). Если же это один и тот же кузнец, тогда снова неясно ––какой из Миш обращается к Чиклину с вопросом –– человек или медведь: ведь если медведь работает в кузнице, почему бы ему не уметь говорить .

Находясь в «медвежьем статусе», медведь ведет себя, как человек .

Медведь как бы попадает в нейтрализующий контекст, который нейтрализует оппозицию человек / животное на базе его «классовой близости» к «землекопам» как батрака. Его референциальная неопределенность усиливается, когда ближе к финалу повести девочка Настя «наделяет» медведя человеческой атрибутикой –– именем и фамилией: –– Берегите Медведева Мишку! –– обернувшись, приказала Настя. –– Я к нему скоро в гости приду .

Видимо, снова перед нами проявление, уже на уровне наррации, «мифологического редукционизма», согласно которому грань между человеком и животным, существом и веществом вообще неясно очерчена и неопределенна .

(2) Еще одна разновидность аномальной текстовой референции связана с нарушением аксиомы тождества, с разного рода отклонениями в области идентификации лица в повествовании А. Платонова .

Сарториус, один из главных героев романа «Счастливая Москва», хочет начать новую жизнь –– в соответствии с логикой мифологизованного сознания, он должен взять новое имя, чтобы стать новым человеком:

Сарториус приобрел себе паспорт позже –– у человека, продававшего червей для рыбной ловли. В паспорте был записан уроженец города Нового Оскола Иван Степанович Груняхин, 31 года, работник прилавка, командир взвода в запасе. Сарториус заплатил за документ всего лишь шестьдесят пять рублей и вдобавок отдал свой паспорт двадцатисемилетнего человека, с высшим образованием, известного в широких кругах своей специальности. / С базара Груняхин не знал куда идти .

Нетрудно заметить, что с нового абзаца уже Груняхин (не Сарториус!) не знал куда идти. Т.е. Сарториус не просто приобрел подложный паспорт, он уже стал Груняхин –– в реальной модальности, что и отражает новая текстовая референция, используемая Повествователем. Сарториус одновременно и не-Груняхин и Груняхин, что является нарушением аксиомы тождества .

Все это осуществляется в духе установки на «онтологизацию кажимости», вытекающей из древнейшей мифологемы называние есть творение, при которой модус отношения ‘называться кем-то / чем-то’ переходит в модус существования ‘быть кем-то / чем-то’ .

Более сложный случай аномальной текстовой референции представлен в следующем фрагменте из «Чевенгура», в котором Саша Дванов встречает крестьянина со своенравным лицом и психической, самодельно подстриженной бородкой и становится свидетелем того, как к этому крестьянину обращается председатель Совета: –– Эй, мешаный, уходи отсюда! –– крикнул председатель Совета с другого стола. –– Ты же бог, чего ты с нами знаешься! / Оказывается, этот человек считал себя богом и все знал .

Вполне в духе платоновского «неостранения» в качестве обыденной ситуации вводится сюжет о человеке, который считал себя богом. Аномалия в том, что, как и в предыдущем примере с Груняхиным, в дальнейшем в речи Повествователя крестьянин просто именуется бог, без кавычек и прописной буквы: Когда секретарь Совета повел Дванова на постой, то бог стоял на пороге и зяб. –– Т.е. для Повествователя, в духе «неостранения», не вызывает удивления и является вполне очевидным, что если человек считает себя богом, то он и есть бог –– и его надо так называть .

Точно так же считает и секретарь, который обращается к крестьянину: –– Бог, –– сказал секретарь, –– доведи товарища до Кузи Поганкина, скажи, что из Совета –– ихняя очередь! –– А затем, снова в речи Повествователя: Дванов пошел с богом [вместо –– пошел с Богом (в роли собственного имени / прозвища) или –– пошел с тем, кто считал / называл себя богом] .

Чужое слово (прозвище бог) попадает в речь Повествователя неостраненно, в качестве обычной референции героя по собственному имени и при этом пишется со строчной буквы, как характеризующее или ролевое имя (типа студент, слесарь и пр.). Референциальные нарушения связаны с неразграничением операций характеризации ‘считать кого-то кем-то’, называния ‘называть кого-то кем-то’ и модуса существования ‘быть кем-то’, что опять же коррелирует с установками на референцию мифологизованного типа .

Иногда затрудненная референция связана с тем, что для референции конкретного лица выбирается именная группа, не употребляющаяся в норме в такой функции –– например, абстрактное или собирательное существительное: Поглядев нечаянно в даль военкомата, вневойсковик вздрогнул от удивления: на него смотрели два ясных глаза, обросших сосредоточенными бровями, не угрожая ему ничем. Вневойсковик много раз видел гдето такие глаза, внимательные и чистые, и всегда моргал против этого взгляда. «Это настоящая красная армия! –– подумал он с грустным стыдом. –– Господи! Почему я зря пропустил всю свою жизнь, ради иждивения самого себя!..». Вневойсковик всегда ожидал от учреждений ужаса, измождения и долготерпеливой тоски, –– здесь же он увидел вдалеке человека, сочувственно думающего по поводу него. / «Красная армия»

встала с места, –– она оказалась женщиной, –– и подошла к вневойсковику («Счастливая Москва») .

Здесь аномальная референция конкретного лица заключается в использовании номинации Красная армия для обозначения женщины в речи героя, поддержанная (как отраженное «чужое слово) в речи героя Повествователя. К тому же здесь представляется избыточной вербализация половой принадлежности –– едва ли герой по лицу (ясные глаза) не может отличить женщину от мужчины .

Вообще для художественного повествования А. Платонова характерно использование абстрактного составного наименования терминологической, газетно-публицистической или канцелярско-деловой сферы в несвойственной ему текстовой функции для обозначения конкретного лица:

Явился Чепурный и приказал своим нетерпеливым голосом, чтобы все сейчас же навеки пропали из Чевенгура, потому что коммунизму ждать некогда и новый класс бездействует в ожидании жилищ и своего общего имущества. Остатки капитализма прослушали Чепурного, но продолжали сидеть в тишине и дожде («Чевенгур»). –– В норме газетный штамп остатки капитализма в силу своей крайне отвлеченной семантики с размытой областью референции не может быть применен для текстовой референции конкретно очерченного круга лиц в тематической позиции высказывания .

Можно предположить, что во всех рассмотренных примерах проявляются такие черты художественного повествования А. Платонова, присущие сознанию мифологизованного типа, как неясная субъектная референциальная определенность лица и неразграничение операций логической предикации (характеризация, установление отношений тождества, именование) и модуса существования .

Референциальные нарушения как осознанный художественный прием доводится до абсурда в художественном повествовании обериутов. В «Голубой Тетради № 10» Д. Хармса, например, дискредитируется «прототипическая модель текстовой референции», при которой заявленному в качестве предполагаемого героя субъекту последовательно предицируются свойства, только в модусе негации: Был один рыжий человек, у которого не было глаз и ушей. / У него не было и волос, так что рыжим его называли условно./ Говорить он не мог, так как у него не было рта. Носа тоже у него не было./ У него не было даже рук и ног. И живота у него не было, и спины у него не было, и хребта у него не было, и никаких внутренностей у него не было. Ничего не было!

В «остатке» мы закономерно имеем «пустую референцию», которая сопровождается своего рода «нарративным самоубийством» в финальных строках: Так что не понятно, о ком идет речь. / Уж лучше мы о нем не будем больше говорить. –– И движение сюжета приходит к самоопровержению: событие наррации так и осталось на уровне «приступа» и не состоялось .

Целью подобного остранения видится карнавальное переиначивание «нарративных стереотипов», согласно которым обязательно должен быть герой, он должен обладать свойствами и акциональной траекторией и пр., тогда как истинная структура мира не имеет героя и сюжета и не вписывается в эту упрощающую модель. Характерным примером такого остранения в мировой культуре является название романа Р. Музиля «Человек без свойств», сюжет романа М. Фриша «Назову себя Гантенбайн», где герой то и дело произвольно меняет свою субъектную референцию и пр .

5.2. Аномалии структуры текста

Аномалии текста предполагают нарушения в актуализации базовых текстовых категорий (связность, последовательность, цельность, законченность и пр.). Интегрирующей все указанные категории, по общему мнению, выступает категория связности (когезия как связность линейная и когерентность как связность нелинейная [Николина 2003b]) .

Несмотря на сравнительно широкое понимание связности, вовсе не сводимой к наличию эксплицитных показателей или имплицитных логически, психологически, эмоционально и эстетически мотивированных связей между «дальними» компонентами художественного текста, как представляется, все же и в этой сфере возможны разные нарушения. Именно нарушения связности могут сознательно обыгрываться автором (как в текстах Д. Хармса, Л. Кэрролла) или преследовать иные художественные цели (как в текстах А. Платонова) .

В настоящем исследовании аномалии структуры текста мы условно разделяем на аномалии (1) текстовой связности (эксплицитной и имплицитной) –– и аномалии (2) метатекстовой связности .

–  –  –

В организации текстовой связности участвуют разнообразные логические, композиционные, лексические, грамматические и просодические (интонационные) средства –– (1) эксплицитная связность, а также разнообразные способы импликации неявной (скрытой, подразумеваемой) текстовой информации, вытекающие из постулата о редуцированности текста (см. параграф 2.4.1. настоящей работы) –– (2) имплицитная связность .

(1) Самый распространенный способ нарушения эксплицитной связности, хорошо известный еще школьникам, –– это неправильный ввод анафорического местоимения, при котором нейтрализуется два возможных варианта референтной отнесенности к лицу: В день тридцатилетия личной жизни Вощеву дали расчет с небольшого механического завода, где он добывал средства для своего существования. В увольнительном документе ему написали, что он устраняется с производства вследствие роста слабосильности в нем [ неясно –– в Вощеве или в производстве?] и задумчивости среди общего темпа труда («Котлован»). –– Здесь осуществляется своеобразная «аномальная кореференция», вызванная тем, что формально референтом личного местоимения он должно считаться ближайшее в контексте референтное имя (здесь –– производство), а смысл дальнейшего контекста позволяет предположить, что речь идет все же о Вощеве .

«Аномальная кореференция» возникает, когда смысл сложного синтаксического целого предполагает один референт, а его структура –– другой: Пухов шел, плотно ступая подошвами [предполагаемый референт] .

Но через кожу он все-таки чувствовал землю всей голой ногой, тесно совокупляясь с ней при каждом шаге. Это даровое удовольствие, знакомое всем странникам, Пухов тоже ощущал не в первый раз. Поэтому движение по земле всегда доставляло ему телесную прелесть –– он шагал почти со сладострастием и воображал, что от каждого нажатия ноги в почве образуется тесная дырка [«наведенные» референты] и поэтому оглядывался: целы ли они? («Сокровенный человек»). –– Здесь подлинным референтом выступают подошвы, но в силу значительной удаленности в контексте этого слова от анафорического местоимения они возникает возможность приписать эту анафору ноге и дырке, в результате чего возникает аномальная референтная отнесенность (*целы ли нога и дырка?) .

Интересен, на наш взгляд, пример аномалии, которая возникает из-за столкновения в нейтрализующем контексте узуального и окказионального (менее вероятного) анафорического употребления. В романе «Чевенгур»

Прокофий Дванов приводит в Чевенгур женщин, чтобы каждый чевенгурец мог выбрать себе спутницу жизни –– в матери, в жены или в товарищи, по желанию: Сиротами были все, а женщин десять: никто не тронулся первым к женщинам для получения своей матери. –– Здесь, на наш взгляд, сталкивается обычное анафорическое употребление своя мать ‘мать по отношению к лицу в позиции субъекта высказывания’, что приводит к логически абсурдной интерпретации ситуации (*получать свою мать) –– и контекстуальное анафорическое употребление ‘той, которую он мог выбрать в качестве своей «новой» матери’, что, в свою очередь, приводит к несвойственному для слова мать употреблению его в функции переменного ролевого имени .

Другая разновидность аномалий эксплицитной связности связана с нарушениями в области анафорического употребления пространственных и временных дейктических показателей (аномальный пространственный и временной дейксис). Чаще всего это происходит из-за того, что дейктический показатель аномально замещает в повествовании неопределенную область референции, которая очерчена в предыдущем фрагменте: –– Ты видел где-нибудь других людей? Отчего они там живут? («Чевенгур») .

Вообще у А. Платонова часто встречается аномальная дейктическая локализация первоначально неопределенной пространственной области референции: Сказав эти слова, Вощев отошел от дома надзирателя на версту и там сел на край канавы («Котлован»). –– Аномалия дейксиса, видимо, связана с тем, что в предыдущем фрагменте повествования обозначено только расстояние, но не место назначения: получается, что там –

– это любая точка на условной окружности с центром дом надзирателя .

Любопытен пример аномальной дейктической локализации развернутого пейзажного фрагмента дискурса, который дан как «общий план», где избыточно, с точки зрения последующего анафорического употребления отсюда, вербализованы описательные характеристики, но при этом не очерчена конкретная пространственная область референции: Туманы словно сны погибали под острым зрением солнца. И там, где ночью было страшно, лежали освещенными и бедными простые пространства. Земля спала обнаженной и мучительной, как мать, с которой сползло одеяло. По степной реке, из которой пили воду блуждающие люди, в тихом бреду еще висела мгла, и рыбы, ожидая света, плавали с выпученными глазами по самому верху воды. / До Чевенгура отсюда оставалось еще верст пять… («Чевенгур»). –– Остается все же неясным: отсюда –– это откуда?

На этом фоне пространственной неопределенности возникает возможность для логически противоречивой интерпретации изображаемой ситуации: Вощев, прибывший на подводе из неизвестных мест, тронул лошадь, чтобы ехать обратно в то пространство, где он был («Котлован») .

–– Куда все-таки собрался Вощев? Если обратно, где он был раньше, то возникает противоречие: *прибыл из неизвестных мест, где уже был. Если туда, где он был сейчас, то снова противоречие: нельзя ехать туда, где ты уже есть. Надо сказать, что аномалия возникает из-за неразграничения в нейтрализующем контексте для словоупотребления был значения реального прошедшего времени (временной план –– прошлое Вощева: где он когда-то / прежде был) и значения нарративного прошедшего времени (временной план –– прошлое Повествователя, но настоящее Вощева: где он был сейчас) .

В целом указанные аномалии также демонстрируют рассмотренную выше установку платоновского повествования на принципиальное смешение планов реального и ирреального бытия, на взаимопереходы разных текстовых модальностей и на ослабленную субъектную, пространственную и временную референциальную определенность в его «художественном мире» .

(2) Аномалии имплицитной текстовой связности связаны прежде всего с аномальной «имплицитной предикацией», которая понимается «как способ неявной передачи текстовой информации, выводимой из наличного сообщения» [Федосюк 1988: 3] .

Это –– аномальное восстановление «редуцированных», невербализованных блоков текстовой информации, приходящее в противоречие либо с «прототипическим миром» и логикой обыденного сознания, стоящими за текстом, либо с актуализованным в произведении «художественным миром» и логикой художественного повествования .

Нарушение реалий «прототипического мира» связано с фактическими неточностями или с противоречащими здравому смыслу импликациями: Копенкин слушал-слушал [Достоевского] и обиделся: / – Да что ты за гнида такая: сказано тебе от губисполкома –– закончи к лету социализм!

Вынь меч коммунизма, раз у нас железная дисциплина. Какой же ты Ленин тут, ты советский сторож: темп разрухи только задерживаешь, пагубная душа! («Чевенгур»), –– здесь аномально имплицируется утверждение: *Герой [Достоевский] –– это Ленин, что, без сомнения, есть проявление уже отмеченных ранее нарушений в сфере аксиомы тождества .

В примере: На сельских улицах пахло гарью –– это лежала зола на дороге, которую не разгребали куры, потому что их поели («Чевенгур»),

–– аномально имплицируется предикация реальному субъекту неадекватного свойства: *Курам обязательно свойственно разгребать золу. –– Пример интересен и тем, что в нем аномально вербализуются и другие виды пресуппозитивных компонентов текста, что можно отнести к проявлению синкретизма языковой аномальности. Так, придаточное причины потому что их поели в норме относится к предикативной основе с центром –– сказуемым –– разгребали (куры), т.е. в общем ко всему событию, а здесь –– к пресуппозиции существования объекта –– куры .

Е.В. Падучева говорит в таких случаях об экивоке: «Экивок представляет собой широко распространенный прием. Однако это именно прием, т. е .

осознанное нарушение говорящим обычных норм понимания текста. Ср. фразы, тоже эксплуатирующие нарушение презумпций: … Документов о том, как расходовались деньги, не сохранилось. Я их просто не заводил («За рубежом»). В этих отрывках вторая часть отчетливо утверждает несуществование объекта, который первой частью предполагается существующим» [Падучева 1996: 116] .

Но, в отличие от экивока как приема «языковой игры», сознательно эксплуатирующего нарушения норм понимания текста, в художественном повествовании А. Платонова снова можно отметить «неостранение» нарушений имплицитной предикации именно как норму в вербализации стоящего за текстом определенного типа сознания .

Нарушение реалий собственного «художественного мира» можно видеть в примере: Тяжелая артиллерия –– шестидюймовки –– издалека била по городу. Город от нее давно и покорно горел. / Растопыренные умершие травы росли по откосу насыпи, но они тоже вздрагивали, когда недалекий бронепоезд из-за моста метал снаряд («Сокровенный человек»), –– избыточно вербализован показатель имплицитной предикации тоже, предполагающий, что какой-то субъект ранее уже испытывал состояние вздрагивать (условно говоря, в предыдущем абзаце ничего не вздрагивало). Нормальным для этого контекста представляется выбор выделительного дискурсного слова даже: даже они вздрагивали… Некоторые аномалии имплицитной предикации одновременно имплицируют содержание, нарушающее и законы «прототипического мира», и законы «художественного мира». Примером такой аномалии можно считать аномальное включение дискурсного элемента оказывается в уже приводимом выше примером с крестьянином-«богом» из «Чевенура»: Оказывается, этот человек считал себя богом и все знал .

Дискурсный элемент оказывается предполагает эпистемическую оценку и верификацию нового знания с точки зрения говорящего.

В первой части высказывания нормально верифицируется мнение «этого» человека:

оказывается, он считал себя богом. Однако во второй части –– аномально верифицируется уже факт его «всезнания»: *оказывается, он все знал (вместо нормальной оценки его мнения: оказывается, он считал, что все знал). В результате в качестве истинного суждения аномально имплицируется пропозиция *он все знал, что противоречит не только «прототипическому миру», но и содержанию самого высказывания, заявленному в первой части .

Подобные явления, очевидно, связаны с аномальным переключением плана повествователя на план героя и наоборот (первая часть –– план повествователя, вторая –– непосредственно план пропозициональной установки героя) .

Иногда аномальная имплицитная предикация свойств и признаков «художественного мира» вызывает иронический эффект: Сначала он подумал, что в городе белые. На вокзале был буфет, в котором без очереди и без карточек продавали серые булки («Чевенгур»).

–– Имплицируется аномальное (для данного «художественного мира») суждение:

*Отсутствие очередей в буфете и продажа булок без карточек возможны в городе только «при белых», т.е. при отсутствии Советской власти .

Однако в норме «прототипического повествования» для иронического остранения нужна дистанция между точкой зрения Повествователя и изображаемым. Здесь же, в духе платоновского «неостранения», комический эффект создается ненамеренно, в поле восприятия «прототипического читателя»: Дванов действительно, всерьез так думает, и Повествователь здесь встает на его точку зрения, не дистанцируется со своим героем .

В целом нарушения в сфере имплицитной предикации, в совокупности с другими типами нарушений текстовой связности, подчинены задаче

–– художественно воссоздать тип повествования, в котором «все возможно» и «все разрешено», и аномалия воспринимается как естественное и даже как единственно возможное свойство логики этого мира, т.е. как норма, а норма, напротив, остраняется в качестве аномалии .

Совершенно иные художественные задачи имеет использование аномалий имплицитной связности в других, альтернативных платоновскому типах аномального художественного повествования. В произведениях обериутов, а также современных постмодернистов мы видим в качестве осознанного приема, «обнажения приема», именно «языковую игру» на ложных пресуппозициях и импликациях в художественном повествовании .

У Д. Хармса это может быть остранение самого понятия текстовая пресуппозиция как проявление уже рассмотренного нами ранее принципа «недоверия к пресуппозиции». Например, в рассказе Д. Хармса «Карьера Ивана Яковлевича Антонова» без ожидаемой дефиниции вводится атрибут действия самым остроумным способом, который в пресуппозиции полагается известным либо само собой разумеющимся: Это случилось еще до революции. / Одна купчиха зевнула, а к ней в рот залетела кукушка..Купец прибежал на зов своей супруги и, моментально сообразив, в чем дело, поступил самым остроумным способом. / С тех пор он стал известен всему населению города и его выбрали в сенат. Но прослужив года четыре в сенате, несчастный купец однажды вечером зевнул, и ему в рот залетела кукушка. На зов своего мужа прибежала купчиха и поступила самым остроумным способом. / Слава о ее находчивости распространилась по всей губернии, и купчиху повезли в столицу показать митрополиту. / Выслушивая длинный рассказ купчихи митрополит зевнул, и ему в рот залетела кукушка. На громкий зов митрополита прибежал Иван Яковлевич Григорьев и поступил самым остроумным способом. За это Ивана Яковлевича Григорьева переименовали в Ивана Яковлевича Антонова и представили царю. / И вот теперь становится ясным, каким образом Иван Яковлевич Антонов сделал себе карьеру .

Д. Хармс словно издевается над тем, что в обыденной коммуникации «подразумевается по умолчанию», показывает, как на самом деле логически, коммуникативно и психологически уязвима эта сфера текста .

То же недоверие, но уже к «культурной пресуппозиции» (как к существованию у некоторых культовых имен в культуре определенных свойств и признаков «по умолчанию») остраняется в постмодернизме. Например, у Вен. Ерофеева встречаем ироническое «наведение» ложной имплицитной предикации: Максим Горький не только о бабах писал, он писал и о Родине («Москва––Петушки»), –– посредством которой имплицируется ложное суждение: *Основная тема творчества Горького –– «бабы» .

С аналогичной установкой используются «провоцирующие» импликации, когда реальному автору приписывается заведомо неадекватное высказывание, травестирующее положительную культурную «ауру» признанного авторитетного имени: Прирожденные идиоты плачут, –– говорил Дарвин, –– но кретины никогда не проливают слез (Вен. Ерофеев «Василий Розанов глазами эксцентрика») .

Очевидно, цель подобных преобразований –– карнавальное переиначивание официального «верха» и неофициального «низа», «десакрализация» культовых фигур советской (и мировой) культуры и развенчание ее культурных стереотипов .

5.2.2. Аномалии метатекстовой связности

Важным средством реализации категории связности являются так называемые метатекстовые элементы, которые, будучи внеположны по отношению к собственно содержательному и композиционному плану самого текста, тем не менее, принимают непосредственно участие в оформлении его структуры и прагматической организации [Вежбицкая 1978: 402–– 421]. В собственном смысле к элементам метатекста относится заголовок, план, оглавление, цифровая разбивка по пунктам, ссылки и сноски, элементы графического оформления текста и пр .

Однако, с легкой руки А. Вежбицкой, в план метатекста встали включать и так называемые дискурсные слова или элементы, с помощью которых говорящий организует собственный текст и выражает свое к нему отношения. Это модальные конструкции типа мне бы хотелось сказать…, следует признать…, вводные слова и словосочетания типа во-первых, вовторых, напротив, например, значит, судя по всему, грубо говоря, некоторые частицы а именно, все-таки, союзы то есть, притом и др .

Очевидно, что так понимаемые метатекстовые элементы можно рассматривать в качестве релевантных средств особой, метатекстовой связности текста .

Предполагается, что существует возможность разнообразных нарушений и в этой сфере, связанных (1) с противоречием между метатекстовым элементом и содержанием текста и (2) с нарушениями в области актуализации субъектной перспективы повествователя и персонажа или разных персонажей .

Для интерпретации этих нарушений будем, вслед за Е.В. Падучевой, различать нарративный режим интерпретации (роль говорящего выполняет повествователь или персонаж) и речевой режим интерпретации (роль говорящего выполняет реальное лицо в реальной коммуникации) этих элементов [Падучева 1996: 265] (1) Первый тип метатекстовых аномалий относится к такому включению метатекстового элемента в повествование, которое приводит к противоречию с планом содержания самого текста .

В следующем примере из «Сокровенного человека» подобную аномалию порождает использование метатекстового элемента например: И то, что белых громила артиллерия бронепоездов под Давыдовкой и Лисками, случилось потому, что бригады паровозов и снегоочистителей крушили сугробы, не спя неделями и питаясь сухой кашей .

Пухов, например, Фома Егорыч, сразу почел такое занятие обыкновенным делом и только боялся, что исчезнет махорка с вольного рынка; поэтому дома имел ее пуд, проверив вес на безмене .

Метатекстовый элемент например здесь в норме должен интерпретироваться в нарративном режиме, что задается предыдущим, «нейтральным» повествовательным контекстом. Однако это приходит в противоречие с подчеркнуто разговорным порядком слов (Пухов, например, Фома Егорыч), который немотивированно включает речевой режим, как будто сменился подразумеваемый субъект речи –– Повествователь .

Если мы «переключаемся» на речевой режим интерпретации, вместе с Повествователем, мы должны понимать это включение метатекста как:

например, Пухов Фома Егорыч, –– что противоречит интенциональной сфере повествования, в фокусе которого, кроме Пухова, никого нет (и другого «примера», по определению, быть не может) .

Если мы «остаемся» в нарративном режиме интерпретации, согласно логике повествования и вопреки его речевой организации, то мы должны понимать это включение метатекста как: Пухов, например, Фома Егорыч,

–– а это заставляет нас предполагать существование еще и других Пуховых, что противоречит уже наличному содержанию текста .

Еще один вид метатекстовой аномалии связан с употреблением метатекстового элемента в функции «нормального», текстового. Метатекстовые элементы –– это элементы, чье толкование включает элемент ‘говорить (что)’: например, слово вдобавок –– не просто значит ‘в дополнение, в придачу’, но ‘вдобавок скажу, в придачу к сказанному добавлю’, что и делает его элементом метатекста с обязательным присутствием фигуры субъекта речи в его семантике .

Однако в «Чевенгуре» встречаем: Это было в первый раз при коммунизме, чтобы в Чевенгуре застучал молоток и, вдобавок к солнцу, начал трудиться человек. –– Употребление метатекстового вдобавок в буквальном смысле ‘в дополнение к солнцу начал трудиться человек’ порождает аномальное неразграничение плана ментального действия (оценка говорящим собственного дискурса) и действия реального .

В норме «прототипического нарратива» вдобавок характеризует всю предикативную основу в перечислительном ряде однородных действий –– ср. нормальное, «разведенное» по планам дискурса и реальности употребление вдобавок: Ксеня усадила гостей, сняла скатерть с закусок и сейчас же стала уговаривать их съесть ее пищу, но вилки, ложки, ножики валились у нее из рук на пол, вдобавок она зацепила красное разливное вино, налитое в какую-то масленую, должно быть керосиновую, бутылку, и вино разлилось по столу бесполезно («Джан») .

На этом фоне становится возможной аномальная нейтрализация метатекстового и буквального значения напротив: Но председатель коммуны упросил их остаться на вечернее заседание коммуны, чтобы совместно обдумать памятник революции, который секретарь советовал поставить среди двора, а Маланья Отвершкова, напротив, в саду («Чевенгур») .

Здесь напротив может пониматься как метатекстовая оценка Повествователем двух противоположных мнений –– секретаря и Маланьи, но одновременно контекст дает возможность и буквального прочтения значения напротив ‘поставить памятник в саду, который находится напротив двора’ .

Этот пример, уже на уровне метатекста, снова демонстрирует установку художественного повествования А. Платонова на принципиальное неразграничение ментального и реального планов бытия как своего рода их «неостранение» .

(2) Второй тип метатекстовых аномалий порождается таким включением в повествование метатекстовых элементов, которое приводит к нейтрализации субъектной перспективы Повествователя и героя .

«Метатекстовые выражения, поскольку их толкование включает глагол говорить, по своей семантике предполагают говорящий субъект… В традиционном нарративе подразумеваемым субъектом такого рода оборотов речи может быть только повествователь» [Падучева 1996: 277] .

Повествователю как подразумеваемому субъекту речи в нарративном режиме соответствует персонаж как реальный субъект речи –– в прямой или несобственно-прямой речи (в этом случае можно считать, что прямая речь является условной моделью воспроизведения реального, речевого режима) .

Однако имеется и третий режим интерпретации, который Е.В. Падучева называет синтаксическим: «эгоцентрический элемент может занимать особую синтаксическую позицию; например, если он входит в состав предложения, подчиненного глаголу речи, восприятия, мнения, эмоции, то на место говорящего встает синтаксический субъект подчиняющего предложения» [Падучева 1996: 266] .

По всей видимости, метатекстовые элементы «нормально» не могут интерпретироваться в синтаксическом режиме (например, косвенной речи), потому что возникает противоречие между «модальной рамкой» метатекстового элемента ‘я говорю, что’ и эксплицированным значением подчиняющего предложения ‘он / она говорит, что’ .

Поэтому нормальная фраза типа: –– [я говорю, что] Значит, пора. –– или: Он сказал: «[я говорю, что] Значит, пора!» –– становится аномальной в синтаксическом режиме косвенной речи: *Он сказал, что [я говорю, что], значит, пора.

Однако в повести «Джан» встречаем именно такой случай:

Чагатаев понял их и спросил, что, значит, они теперь убедились в жизни и больше умирать не будут?

Так, происходит аномальная нейтрализация Повествователя и персонажа в роли субъектов речи в примере из «Чевенгура»: Кирей проснулся в Чевенгуре одиноким –– он не знал, что ночью все товарищи возвратились. В кирпичном доме тоже не оказалось никого –– значит, Чепурный либо далеко погнался за бандитами, либо умер от ран со всеми сподвижниками где-нибудь в неизвестной траве .

Вообще метатекстовое слово значит (с семантикой композиционной актуализации выводного знания) в нарративном режиме должно приписываться неназванному Повествователю. Однако само содержание импликации, введенной словом значит, противоречит этому. Это Кирей делает неправильный вывод, что Чепурный погнался за бандитами или умер от ран, –– тогда как Повествователь точно «знает», что Чепурный со товарищи в это время переносит дома на «субботнике» .

С помощью метатекстовых включений могут нейтрализоваться не только точки зрения Повествователя и героя, но и двух героев. Рассмотрим следующий пример: –– Слышал, слышал, –– проговорил Шумилин. –– Тебя послали, чудака, поглядеть просто –– как и что. А то я все в документы смотрю –– ни черта не видно, –– у тебя же свежие глаза. А ты там целый развал наделал. Ведь ты натравил мужиков вырубить Биттермановское лесничество, сукин ты сын! Набрал каких-то огарков и пошел бродить... / Дванов покраснел от обиды и совести. / –– Они не огарки, товарищ Шумилин... Они еще три революции сделают без слова, если нужно... / Шумилин не стал разговаривать; значит, его бумаги были вернее людей .

И так они молча шли, стесняясь друг друга .

Ближайший контекст (Шумилин не стал разговаривать…) предполагает, что метатекстовое включение значит может сигнализировать о выводе, сделанном Шумилиным –– в плане несобственно-прямой речи. Но общий смысл отрывка этому противоречит. На самом деле это Саша Дванов делает вывод из того, что Шумилин не стал разговаривать, –– т.е. фрагмент внутренней речи Дванова каким-то образом попадает во внутреннюю речь Шумилина. Если же рассматривать фрагмент в «нейтральном» нарративном режиме, то метатекстовое слово значит вообще должно быть приписано выводному знанию Повествователя, что представляется «тавтологически избыточным» .

Подобные примеры лишний раз доказывают положение о том, что в художественном повествовании А. Платонова субъектная, событийная, пространственная и временная референциальная неопределенность проявляется на всех планах текстовой организации произведения и выступает в качестве одного из его ведущих художественных принципов .

Аномальное художественное повествование другого типа, предпочитающее как раз «остранение», также активно использует потенциал аномальности, заложенный в метатекстовых элементах. Так, в отрывке из Д .

Хармса: Я мог, например, спрятаться в сравнительно небольшую корзинку и закрыть за собой крышку. / Да, конечно, я был феноменален! / Мой брат был полная моя противоположность: во-первых, он был выше ростом, а во-вторых, –– глупее. / Мы с ним никогда не дружили. Хотя, впрочем, дружили, и даже очень. Я тут чего-то напутал: мы именно с ним не дружили и всегда были в ссоре («Воспоминания мудрого старика»), –– именно «игра» на конфликте метатекстовых элементов с текстовым содержанием обнажает «убогость» жизненного опыта и преференций носителя «обыденного сознания», т.е. «прототипического мира» среднего человека, который, в процессе саморазоблачения, разоблачает заодно и «прототипический нарратив» как феномен бытового дискурса .

Таким образом, можно сказать, что такие, во многом противостоящие друг другу аномальные типы художественного повествования А. Платонова и обериутов сближает последовательная атака на «здравый смысл»

во всех его ипостасях, правда, производимая с разных позиций .

5.3. Аномалии дискурса

В этой книге явлениями дискурса считаются разнообразные языковые и текстовые проявления «субъектности», «субъектной ориентированности» речи, актуализованной в художественном повествовании, в самом широком смысле слова. Проблема отражения в художественном повествовании «своего» и «чужого» слова, в конечном счете, объединяет два существенно различающихся круга языковых и текстовых явлений .

Первый из них связан с особенностями субъектной организации повествования, субъектной перспективы, передачи «своей» и «чужой» точки зрения [Успенский Б. 2000]. Это условно можно считать «внутритекстовой субъектностью» дискурса .

Второй ориентирован уже на межтекстовые взаимодействия, на то, как в авторском художественном повествовании отражены фрагменты других дискурсов –– научных, религиозных, публицистических, художественных и пр., внеположных по отношению к данному тексту. В 1967 г. Ю .

Кристева предложила для таких явлений термин «интертекстуальность»

[Кристева 2000: 427––457]. Это условно можно считать «межтекстовой субъектностью» дискурса .

Соответственно, мы выделяем две разновидности дискурсных аномалий: (1) аномалии в передаче «чужой точки» зрения» и «чужой речи»;

(2) аномалии интертекста .

5.3.1. Аномалии в передаче чужой точки зрения и чужой речи Сама возможность возникновения в художественном повествовании аномалий подобного рода, их прагмасемантический механизм обстоятельно рассмотрены в работах Е.В. Падучевой о семантике нарратива [Падучева 1996]. Так, возможна аномальная актуализация в нарративном или синтаксическом режиме «эгоцентрических элементов» –– это нарушения, связанные с «явлением нецитируемости», с вербализацией модальных показателей с внутренне противоречивой прагматической семантикой и пр .

Однако обычная для литературы, мотивированная художественной организацией повествования «игра» на переходах между словом Повествователя и словом героя не может считаться аномалией, т.к. для такой ведущей повествовательной формы в литературе XX в., как «свободный косвенный дискурс» [Падучева 1996], она должна рассматриваться как «повествовательная норма» .

Как аномалии можно рассматривать только внутренне немотивированные логикой повествования и сюжетной структурой отклонения в текстовой актуализации «точки зрения» Повествователя и героя и шире –– вообще включения «чужого слова» в дискурс. Именно такие отклонения широко представлены в художественном повествовании А. Платонова .

Как верно отмечает М.Ю. Михеев, анализируя «странности» сюжета «Чевенгура»: «Чьи-то чужие, ч а с т о д а ж е н е в п о л н е п о - н я т н о к о м у п р и н а д л е ж а щ и е р а з м ы ш л е н и я [разрядка наша –– Т.Р.], описания эмоциональных состояний, намерений и желаний, обрывки каких-то разговоров, догадок, не проясненных до конца предположений, видений, снов и даже бреда –– наводняют собой текст романа [«Чевенгур» –– Т.Р.] и составляют значительную часть его повествования» [Михеев 2003: 285]. Мы выделяем два вида подобных аномалий –– аномалии дискурса, возникающие (1) при передаче чужой точки зрения и (2) при передаче собственно чужой речи .

(1) Для художественного повествования А. Платонова характерно «растворение имплицитного автора в своих персонажах» [Левин Ю. 1991:

173]. Это, например, проявляется в употреблениях «эгоцентрических элементов –– предикатов внутреннего (эмоционального, ментального) состояния или восприятия» [Падучева 1996: 278––280] типа наверно(е), должно быть, к сожалению и т.п .

В нарративном режиме интерпретации в б е з л и ч н о м у п о т р е б л е н и и подразумеваемым субъектом таких состояний в норме является персонаж, а во в в о д н о м у п о т р е б л е н и и –– Повествователь: «семантика вводной конструкции включает говорящего как субъект речи» [Падучева 1996: 280] .

В художественном повествовании А. Платонова происходит нейтрализация субъектности Повествователя и персонажа: Ветер твердел и громил огромное пространство, погасая где-то за сотни верст. Капли воды, выдернутые из моря, неслись в трясущемся воздухе и били в лицо, как камешки. / На горах, наверно, уже гоготала буря, и море свирепело ей навстречу («Сокровенный человек») .

Здесь не разграничена субъектность Повествователя, которому формально в нарративном режиме должна быть приписана точка зрения, вербализуемая наверно. Однако по смыслу отрывка это наверно принадлежит Пухову –– именно он, застигнутый бурей, а не дистанциированный во времени Повествователь (который должен «точно знать»), оценивает возможный источник сильного ветра. Ср. аналогично –– вероятностную оценку Пухова, в норме приписываемую Повествователю: В городе бесчинствовали собаки, а люди, наверно, тихо размножались («Сокровенный человек») .

В следующем примере наиболее очевидным образом содержание высказывания, подлежащего вероятностной оценке, принадлежит герою, а не Повествователю: В горне кузницы давно уже вырос лопух, а под лопухом лежало куриное яйцо, наверное, последняя курица спряталась от Кирея сюда, чтобы снестись, а последний петух где-нибудь умер в темноте сарая от мужской тоски («Чевенгур») .

Однако и здесь отсутствие формального сигнала переключения в речевой план героя заставляет нас приписывать наверное позиции Повествователя в качестве субъекта данного ментального состояния: аномалия снимается при включении в дискурс глагола мнения в прошедшем нарративном (подумал, решил, счел и пр.)–– ср.: В горне кузницы давно уже вырос лопух, а под лопухом лежало куриное яйцо, [и Кирей подумал]: наверное, последняя курица спряталась от Кирея сюда, чтобы снестись, а последний петух где-нибудь умер в темноте сарая от мужской тоски .

Интересно, что семантика «эгоцентрического показателя» наверно(е) в дискурсном употреблении ‘возможно’ противоречит его семантике в прямом номинативном употреблении ‘точно’: ср. –– Он знал это наверное, т.е. ‘наверняка’. В художественном повествовании А.

Платонова есть случаи нейтрализации двух этих взаимоисключающих видов употребления:

Москва долго снимала одежду, сопела и шевелила деревянной ногой, –– она наверно укладывалась до утра («Счастливая Москва») .

Отсутствие запятых как пунктуационного средства актуализации именно вводного употребления позволяет интерпретировать данное высказывание двояко: в плане ментальной оценки Повествователя ––‘она, возможно, укладывалась до утра’ и в плане конкретной характеристики реального действия героини ‘она укладывалась, чтобы точно проспать вплоть до самого утра’

Подобные случаи вполне согласуются с выводом М.Ю. Михеева:

«Все… основное в романе [«Чевенгур» –– Т.Р.] –– происходит где-то в сознании героев и самого автора. …. При этом не всегда ясно (а скорее всегда неясно), чье же, или кого именно из героев это сознание? Часто непонятно даже то, кому приписать всё просто видимое –– главному ли герою, Саше Дванову, автору-повествователю или кому-то еще» [Михеев 2003: 262––263]. По нашему мнению, это вывод можно экстраполировать на большинство произведений А. Платонова в качестве определения общей «повествовательной доминанты» для платоновского повествования .

(2) В аномальной передаче собственно чужой речи в художественном повествовании А. Платонова используются в общем те же принципы и приемы, что и в аномальной передаче чужой точки зрения. Это, например, может проявляться в формальных нарушениях при актуализации конструкции с косвенной речью: Когда он ложился обратно спать, он подумал, что дождь –– и тот действует, а я сплю [вместо нормального для косвенной речи он спит] и прячусь в лесу напрасно: умер же бобыль, умрешь и ты… («Чевенгур») .

Подобная аномалия связана с тем, что косвенная речь –– это нарративный режим интерпретации «эгоцентрических показателей», при котором субъектом речи, именуемым Я, является Повествователь. Получается

–– герой подумал, что *Повествователь спит. Аномалия очевидным образом устраняется при переводе в прямую речь –– в имитацию речевого режима интерпретации:... он подумал: «Дождь –– и тот действует, а я сплю» .

Аномальным также представляется немотивированное включение ты, предполагающее обращение героя к себе самому во внутренней речи .

Ведь будучи воспринято не в речевом, а в нарративном режиме, это ты опять отсылает нас не к «второму я» героя, а к Повествователю как имплицируемому адресату .

Этот вид аномалий связан с «феноменом нецитируемости» –– как «невозможности передачи высказывания в форме косвенной речи» [Падучева 1996: 297––298]. Согласно Е.В. Падучевой, ряд языковых единиц, таких, как, например, большинство вводных слов и предложений, допустим только в синтаксически независимой позиции –– в главном предложении, а постановка его в придаточное ведет к аномалии, т.к. возникает противоречие между ассертивной (эксплицированной) семантикой типа Он знает / думает / чувствует / говорит, что… и модальной рамкой вводной конструкции ‘Я знаю / думаю / чувствую / говорю, что …’ (т.е. ее субъективной модальностью) .

Так, в следующем примере: [Достоевский]… догадался, что Роза, наверно, сокращенное название революции или неизвестный ему лозунг («Чевенгур»), –– аномальная актуализация модели косвенной речи с вводным словом приводит к нейтрализации точек зрения Повествователя и героя. Ср. аналогичное: Утром Шумилин догадался, что, наверное, массы в губернии уже что-нибудь придумали («Чевенгур») .

По своей прагматической сути, в нарративном режиме косвенная речь, вводимая придаточным с союзом что, –– всегда объективированное воспроизведение Повествователем другого субъекта сознания или восприятия, тогда как вводное слово, напротив, всегда актуализует самого Повествователя в качестве субъекта сознания или восприятия .

Только при имитации речевого режима интерпретации в конструкции с прямой речью (или несобственно-прямой речью) вводное слово «нормально» передает субъект сознания или восприятия персонажа. Поэтому аномалия снимается в случае: Он догадался: «Наверное, Роза…» –– или: Он догадался: наверное, Роза… .

В рассмотренных случаях аномалия нецитируемости ведет к противоречию. Но она может приводить и к тавтологии: Втайне ото всех Пашинцев верил, что рабочие и крестьяне, конечно, глупее ученых буржуев («Чевенгур»), –– где семантика ‘быть убежденным, уверенным’, эксплицированная употреблением глагола верить в функции глагола пропозициональной установки, избыточно вербализована и модальной семантикой вводного слова конечно .

Чужое слово может присутствовать в речевом плане Повествователя или героя и в качестве, так сказать, «непереработанного остатка», рефлекса чужого речевого материала: Через два дня Москву Честнову освободили на два года от летной работы вследствие того, что атмосфера –– это не цирк для пускания фейерверков из парашютов («Счастливая Москва»). –– Здесь в слово Повествователя проникает отраженным эхом чье-то чужое слово (скрытая цитата), но ее субъектный источник не определен .

Аномалия снимается, если включить в дискурс глагол речи в нарративном прошедшем: Через два дня Москву Честнову освободили на два года от летной работы [и сказали], что атмосфера –– это не цирк для пускания фейерверков из парашютов .

«Растворенность» Повествователя в речи своих героев приводит к тому, что крайне трудно идентифицировать субъектную принадлежность того или иного фрагмента дискурса: Себя самого, как самостоятельный твердый предмет, Саша не сознавал –– он всегда воображал что-нибудь чувством, и это вытесняло из него представление о самом себе («Чевенгур»). –– Логика повествования и его структурная организация (логическая операция сравнения, которая обычно осуществляется субъектом сознания) однозначно приписывает выделенный сегмент Повествователю, но характер словоупотреблений может свидетельствовать и в пользу отображения внутренней речи героя –– это ведь Саша Дванов не осознавал самого себя как самостоятельный твердый предмет .

В равной степени и речевому плану Повествователя, и речевому плану изображаемого героя мог бы принадлежать следующий фрагмент:

Солнце с индивидуальной внимательностью осветило худую спину Чепурного… («Чевенгур») .

Видимо, намеренная многозначность в субъектной квалификации дискурса вообще входит в художественную интенцию А. Платонова как проявление «неостранения» той естественной дифференциации между субъектами речи, которая существует в реальном мире и в реальном режиме использования языка .

Вообще говоря, если применять понятие «степени аномальности», введенное в работе [Апресян 1990], то все рассмотренные случаи аномальности представляются безусловно аномальными только в соотношении с «прототипическим нарративом», или, в терминологии Е.В. Падучевой, «традиционным нарративом» .

Менее аномальными они выглядят в свете складывающейся в XX в .

новой «повествовательной нормы», связанной с распространением и генерализацией нового типа наррации –– так называемого «свободного косвенного дискурса» [Падучева 1996: 206––208; 335––337 и т.д.], где многие ролевые функции «всезнающего», нелокализованного в пространствевремени и прагматически не мотивированного Повествователя традиционного нарратива передаются «точкам зрения» и «голосам» персонажей .

Отличие норм передачи чужой речи в традиционном нарративе и в свободном косвенном дискурсе можно проиллюстрировать на таком примере. Так, в текстах Ф.М. Достоевского –– согласно М.М. Бахтину, наиболее «диалогического» автора XIX в., внедрение чужого слова как знака чуждой референтной группы, своего рода «отталкивания» от нее, маркируется кавычками [Радбиль 2001а] .

Ср. в «Бесах» –– о Липутине:... где, может быть, на сто верст крутом не было ни одного человека, начиная с него первого, хоть бы с виду только похожего на будущего члена «всемирнообщечеловеческой социальной республики и гармонии»14. –– «Остраняющий контекст» имеет четкие, даже графически выраженные границы между «своим» и «чужим словом», что соответствует норме «прототипического нарратива» XIX в .

В примере из Вен. Ерофеева, представителя литературы постмодернизма XX в.: Я согласился бы жить на земле целую вечность, если бы мне прежде показали уголок, где не всегда есть место подвигам («Москва–– Петушки»), –– бремя расшифровать «остраняющий контекст» ложится на «прототипического читателя». Это опять же соответствует новой «повествовательной норме», в которой возможно только скрытое цитирование .

Роман Ф.М. Достоевского «Бесы» цитируется по изданию: Достоевский, Ф.М. Бесы: Роман / Ф.М. Достоевский. –– М.: АСТ, 2005. –– 606 с .

–  –  –

Феномен межтекстовых связей –– разного рода цитации, ссылок, аллюзий и реминисценций приобретает для художественных принципов и установок культуры и литературы XX в. в особую значимость. Это находит свое отражение в повсеместном распространении в методологии гуманитарного знания, в его конкретных исследовательских практиках понятия интертекстуальноть, интертекст: «Введенный в 1967 году теоретиком французского постструктурализма Ю. Кристевой термин «интертекстуальность» (фр. intertextualitu) стал одним из основных в XX столетии для изучения динамики культур, отличительным свойством которых является диалогичность, и шире –– для определения мироощущения современного человека» [Денисова 2003: 16] .

Безусловно, то или иное использование интертекста в дискурсе как «субъектно ориентированной речи» связано прежде всего с интенциональной сферой говорящего (в художественном повествовании –– это Повествователь и персонажи), с мотивационно-прагматическими, коммуникативными, ценностными и культурными преференциями, т.е. с субъектной активностью в широком смысле слова .

Можно предположить, что и в этой сфере возможны разного рода нарушения. На наш взгляд, они прежде всего связаны с аномальным вводом в дискурс так называемых «прецедентных текстов», которые Ю.Н. Караулов определяет следующим образом: «Назовем прецедентными –– тексты, (1) значимые для той или иной личности в познавательном и эмоциональном отношениях, (2) имеющие сверхличностный характер, т.е. хорошо известные и широкому окружению данной личности, включая ее предшественников и современников, и, наконец, такие, (3) обращение к которым возобновляется неоднократно в дискурсе данной личности» [Караулов 1987: 216] .

Сама возможность различных аномалий при вводе в дискурс «прецедентных текстов» вытекает из их диалектически противоречивой семантической и прагматической двуплановости: «Мы рассматриваем прецедентный текст как вершину пирамиды. За каждым прецедентным текстом

–– в корпусе пирамиды –– обнаруживается исходный текст или ситуация, описание которой также являет собой текст. Вершина пирамиды –– свернутый текст, ставший принадлежностью языковой системы» [Костомаров, Бурвикова 1996: 297] .

При этом «прецедентный текст» понимается широко: помимо собственно цитации, в объем этого понятия включаются аллюзии и реминисценции (разные виды скрытой, имплицитной цитации), а также случаи эксплуатации в дискурсе собственных имен авторов и персонажей, названий произведений. Более того, в качестве «прецедентного текста» в дискурсе могут выступать, строго говоря, не тексты –– кинофильмы и театральные постановки, произведения живописи и музыкально искусства, реклама и пр., если они входят в дискурс и функционируют в нем по законам линейных семиотических объектов, как знаки во вторичной моделирующей функции .

В работах [Радбиль 1999b и 1999с] нами описаны разнообразные семантические трансформации при аномальном воде в дискурс «прецедентных текстов». В общем виде их можно свести к аномалиям трех типов: (1) формально-семантическое преобразование «прецедентного текста», (2) собственно семантическое преобразование «прецедентного текста» и (3) прагматическое преобразование «прецедентного текста» .

(1) Формально-семантическое преобразование «прецедентного текста» может характеризоваться аномальной субституцией одного из компонентов исходного клише: Коммунизм –– это детское дело [вместо: Коммунизм –– это молодость мира] («Котлован») –– или даже заменой всех компонентов на близкие по смыслу: — Что такое религия? — не унимался экзаменатор./ — Предрассудок Карла Маркса и народный самогон («Сокровенный человек») –– где сохраняется прагматический эффект узнаваемости исходного определения религии К. Маркса–– опиум народа .

Субституция одного из компонентов может переключать режим восприятия трансформированного выражения в сферу, не свойственную его первоначальному употреблению: –– Так, значит, опять: просил он, пассивный, не счастья у неба, а хлеба насущного, черного хлеба! («Котлован»), –– где слово пассивный придает всему фрагменту идеологическую коннотацию, не свойственную исходному тексту стихотворения И.С. Никитина «На пепелище» о тяжелой доле крестьянина –– ср.: Просил, безответный, не счастья у неба / Но хлеба насущного, черного хлеба…

Это может быть вставка конкретизирующего элемента, которая приводит к аномальной «буквализации» внутренней формы исходного клише:

Здесь, брат, пролетарии уже вплотную соединены! («Чевенгур»), –– где отвлеченная идея идеологического и социального объединения переосмысляется как факт буквального, телесного соединения. Аналогично в примере: … и над степью дуют уже вихри враждебные, одни мы остались с честью... («Чевенгур»), –– пространственный конкретизатор приводит к переосмыслению метафорического употребления в исходной революционной песне –– в буквальное, «природно-погодное» .

Иногда вставка конкретизирующего элемента приводит не только к овеществлению, но и логическому нарушению: Спускай себе коммунизм из идеи в тело –– вооруженной рукой! («Чевенгур»). –– Довольно трудно рационально осмыслить, как можно спускать коммунизм из идеи в тело и почему для этого нужна именно вооруженная рука .

Совершенно иные художественные принципы формального преобразования «прецедентных текстов» представлены в полярных А. Платонову по своим художественным установкам типах «аномального» художественного повествования .

Так, в повествовании Вен. Ерофеева как типичного представителя «советского» постмодернизма встречаем преднамеренную установку на «игровое» травестирование и «остранение» идеологических и культурных штампов, репрезентирующих тип сознания «простого советского человека»: Спокойной ночи, алкаши! («Вальпургиева ночь, или Шаги Командора»); [статья под названием] «Стервозность как высшая и последняя стадия б...витости» [пародируется название «культовой» работы Ленина «Империализм как высшая и последняя стадия капитализма»] («Москва–– Петушки») .

В подобных случаях, в отличие от художественного повествования А. Платонова, здесь очевидна коммуникативная направленность на позицию читателя –– в плане актуализации его способности к дешифровке, к разгадыванию аллюзий и реминисценций как проявления культурной компетенции .

(2) Собственно семантическое преобразование «прецедентного текста» заключается в процессе аномальной актуализации буквального значения исходного «прецедентного текста» как разновидности возрождения внутренней формы клише –– без его формального искажения (указанный процесс для фразеологизмов рассмотрен в разделе 4.3. предыдущей главы) .

Так, например, расхожие лозунги эпохи Взять курс на… и Спускать [директиву] в массы возвращают свою буквальную локативную семантику, когда в «Котловане» при виде инженера Прушевского, спускающегося к рабочим, следует реплика Козлову: –– Ты что, Козлов, курс на интеллигенцию взял? Вон она сама спускается в нашу массу («Котлован») .

Семантическое разложение «прецедентного текста» эпохи сопровождается определенными концептуальными (логическими), прагматическими и коммуникативными эффектами: –– Это вы очковтиратели, товарищ комиссар! / –– Почему? –– уже занятый делом, рассеянно спрашивал комиссар. / –– Потому что вы делаете не вещь, а отношение, — говорил Пухов, смутно припоминая плакаты, где говорилось, что капитал не вещь, а отношение; отношение же Пухов понимал как ничто («Сокровенный человек») .

Кроме концептуальной аномалии, которая выражается в том, что вместо номинативной единицы использована ее развернутая дефиниция, здесь можно говорить о коммуникативной аномалии (смутность и неясность реплики как нарушение постулатов Грайса), а также –– о прагматической аномалии, возникающей на фоне противоречия между планом речевого намерения и планом его реализации (которое не рефлексируется личностью): Пухов как раз имел в виду, что его оппоненты не создают «капитал» (и вообще ничего не создают) .

Для носителя мифологизованного типа сознания неприемлема отвлеченная абстрактность идеологических клише эпохи, и он, в духе «неостранения», возвращает словам их свободное, буквальное значение: Чепурный что-то задумчиво почувствовал и тихо сообщил: / –– Нам нужна железная поступь пролетарских батальонов –– нам губком циркуляр про это прислал, а ты сюда прочих припер! Какая же тебе поступь у босого человека? («Чевенгур») .

Часто при этом возникает юмористический, «каламбурный» эффект:

–– Разведете вы тут семейства и нарожаете мелкую буржуазию./ –– Чего ж ее бояться, раз она мелкая! –– слегка удивился Яков Титыч. –– Мелкая –– дело слабое («Чевенгур»). Ср. аналогично: … а он [Козлов] действует лишь в овраге, но не в гигантском руководящем масштабе («Котлован») .

Однако надо отметить, что данный эффект не заложен в художественную интенцию А. Платонова, а возникает в режиме восприятия «прототипического читателя». Хотя и у А. Платонова иногда все же возникает «позиция иронического остранения» при семантическом преобразовании «прецедентного текста» .

Так, Фома Пухов из «Сокровенного человека» нарочито травестирует «высокую», но вполне для него бессмысленную формулу сочувствующий (революции): [Зворычный:] — Да так, — революции помаленьку сочувствую. / — Как же ты сочувствуешь ей — хлеб, что ль, лишний получаешь или мануфактуру берешь! — догадывался Пухов .

Однако такие случаи в целом не характерны для художественного повествования А. Платонова. В подавляющем большинстве случаев, в соответствии с принципом «неостранения», герои А. Платонова вполне всерьез «овеществляют» идеологические клише эпохи, а Повествователь не дистанцируется от этой установки .

Обычно же при использовании собственно семантических преобразований «прецедентных текстов» в художественном повествовании релевантной оказывается противоположная установка –– на осознанную «языковую игру», обращенную к активизации читательской культурной компетенции. Это характерно, в частности, для текстов современного постмодернизма –– например, в произведениях Вен. Ерофеева: Все началось с того, что Тихонов прибил к воротам Елисейского сельсовета свои четырнадцать тезисов («Москва––Петушки»), –– где буквализация названия известных ленинских «Апрельских тезисов» носит явно издевательский характер .

(3) Прагматическое преобразование «прецедентного текста» –– это явление, при котором, в отличие от структурно-семантических и собственно-семантических преобразований, «прецедентный текст» вводится без формальной перестройки или семантического сдвига, но при этом он или помещается в нарочито неадекватный контекст, или его ввод не мотивирован коммуникативно или прагматически .

Это выражается, например, в том, что знаки «прецедентного текста»

помещаются в контексты, наводящие некорректную (или даже противоречивую) по отношению к исходному тексту негативную или позитивную оценку (явление «остраняющего контекста») –– или используются для номинации или оценки заведомо неадекватной для обычного способа применения данного клише ситуации (явление «остраняющей ситуации») .

Явление «остраняющего контекста» проявляется при использовании исходного «прецедентного текста» в контексте с несовместимыми по идеологической, культурной или ценностной коннотации единицами. Ср .

отмеченные ранее случаи так называемой «сакрализации» идеологической лексики: А ты им не говорил, что конец света сейчас был бы контрреволюционным шагом! –– спросил Чепурный («Чевенгур»);... она [ссора] продолжалась вплоть до оскорбления революции и всех героев и угодников ее («Сокровенный человек») .

На фоне «сакрализации» новых «идеологем» эпохи вполне закономерна «десакрализация» традиционных религиозно-христианских формул:

ой: Никиток приложил винтовку, но сначала за счет бога разрядил свой угнетенный дух: –– По мошонке Исуса Христа, по ребру богородицы и по всему христианскому поколению –– пли! («Чевенгур») .

В случае «остраняющей ситуации» «прецедентный текст» используется в не соответствующей его денотативному содержанию и стилистической коннотированности ситуации. При этом может возникать не программируемый автором смеховой эффект .

Так, в «Чевенгуре» Чепурный, глядя на кучу документов, ждущих свей очереди, не совсем к месту вспоминает ободряющий «лозунг Ленина»: Чепурный изучил анкеты и начал мучиться от сложности гражданских занятий, но вовремя вспомнил лозунг Ленина: «Дьявольски трудное дело управлять государством», –– и вполне успокоился .

Разновидностью явления «остраняющей ситуации» можно считать использование «прецедентного текста» в целях «языковой демагогии»

[Булыгина, Шмелев 1997], когда герой задействует «высокий стиль» и прагматическую авторитетность «прецедентного текста» для достижения своих утилитарных целей: Умрищев же сумел убедить кого-то в районном городе, что он может со временем, по правилам диалектического материализма, обратиться в свою противоположность («Ювенильное море») .

Аналогично поступает Прокофий Дванов, не желающий, по совету Луя, «объявить коммунизм вечным странствием»: –– Товарищ Чепурный, –

– попробовал решить Прокофий. –– Ведь освобождение рабочих –– дело самих рабочих! Пусть Луй уходит и постепенно освобождается! При чем тут мы? («Чевенгур») .

При всем разнообразии тех функционально-стилистических сфер, из которых «черпаются» исходные «прецедентные тексты» для их аномального включения в художественную речь, для повествования А. Платонова сохраняется общая доминанта в способах их употребления –– их обязательная трансформация в плане семантического разложения или прагматического «сдвига». Это может быть связано с отражением невозможности и нежелания пользоваться любыми готовыми «языковыми формами» для выражения глубоко личностного, нетривиального отношения к миру .

Совершенно другие художественные принципы и установки в работе с интертекстовыми элементами присущи художественному повествованию обериутов. Так, в следующем примере из «Литературных анекдотов» Д .

Хармса: Лермонтов хотел жену у Пушкина увезти. На Кавказ... Вдруг устыдился своих желаний. «Пушкин, –– думает, –– зеркало русской революции, а я свинья», –– можно видеть сознательную установку на ироническое дезавуирование культурных стереотипов и штампов среднего, «нормального» «культурного человека», воплощающих его претензии на образованность при ограниченности кругозора и поверхностных познаниях .

В современном русском постмодерне к этой установке можно добавить установку на последовательную дискредитацию понятия «советский человек» (а позднее –– «постсоветский человек»), с его «двоемирием» и «двуязычием». Так, у Вен. Ерофеева «остраняется» декларируемый официозом стереотип «самой читающей страны в мире»: Книжку он [русский мужик] себе позволить не может, потому что на базаре ни Гоголя, ни Белинского, а одна только водка! («Москва –– Петушки») .

«Остраняется» и фрейм «приобщение к культуре»:...я дал им [рабочим кабельных сетей] почитать «Соловьиный сад», поэму Александра Блока... Я сказал им: «Очень своевременная книга, –– сказал, –– вы прочтете ее с большой пользой для себя»... Но... она на них сказалась удручающе: в магазинах враз пропала вся «Свежесть» [лак для ногтей, который использовался для питья –– Т.Р.] («Москва––Петушки») .

Но в любом случае –– перед нами «языковая игра» на несоответствии коммуникативного ожидания читателя, реагирующего на знакомую цитату, и неожиданной контекстной реализации. В художественном повествовании А. Платонова тот же «игровой эффект» возникает лишь в поле читательского восприятия, но никак не в рамках авторской художественной интенциональности .

–  –  –

Аномалии в сфере художественного повествования А. Платонова в целом –– и на уровне наррации, и на уровне структуры текста, и на уровне дискурса –– демонстрируют удивительный изоморфизм как по отношению друг к другу внутри собственно повествовательной организации текста, так и по отношению к аномалиям «художественного мира» и художественной речи .

Нарративные аномалии в художественном повествовании А. Платонова возникают на базе неадекватной актуализации «коммуникативных регистров», на базе неразграничения мира реальности и мира «кажимости», что мы именуем установкой на «онтологизацию кажимости». Также они сопровождаются аномальной текстовой референцией, связанной с «игрой на референциальной неоднозначности», когда в повествовании случайно или намеренно нейтрализуется несколько возможных референтов .

Аномалии тестовой связности, как эксплицитной, так и имплицитной, в художественном повествовании А. Платонова подчинены задаче –– художественно воссоздать тип повествования, в котором «все возможно» и «все разрешено», и аномалия воспринимается как естественное и даже как единственно возможное свойство логики этого мира, т.е. как норма, а норма, напротив, остраняется в качестве аномалии .

Интегрирующей особенностью «аномализации» принципов повествования А. Платонова является отсутствие дистанции между Повествователем и его героями как проявление принципа «неостранения». Исследуя повесть «Котлован», к схожим выводам приходит и Т. Сейфрид: «Платонов отходит от «сказовой» традиции в том смысле, что ослабляет комическую заостренность на самом факте языковой невежественности персонажа, поскольку в его повести отсутствует (как явный, так и подразумеваемый) стилистически ортодоксальный авторский голос, который обычно и указывает на факт лингвистической ошибки» [Сейфрид 1995: 315] .

В целом аномальное построение художественного повествования А .

Платонова укладывается в рамки складывающейся в XX в. новой «повествовательной нормы» –– так называемого «свободного косвенного дискурса». Однако в свободном косвенном дискурсе, где отказ от традиционного «всеведущего» и прагматически не мотивированного Повествователя приводит к определенной «конкуренции» точек зрения и субъектов речи в субъектной перспективе повествования, все же именно сам факт несовпадения «точек зрения» становится осознанным художественным приемом, распознавание которого входит в культурную компетенцию читателя .

В повествовании А. Платонова мы имеем дело с совершенно уникальной ситуацией нейтрализации точек зрения как проявлением «неостранения» естественной дифференциации точек зрения в реальной речевой коммуникации: «Отсутствие дистанции между автором и его героями есть принципиальная особенность индивидуального стиля А.

Платонова, при которой ни об одном фрагменте повествования нельзя с достоверностью сказать, кому принадлежит слово –– автору или его герою» [Радбиль 1998:

11]. В этом смысле повествование А. Платонова –– это не просто свободный, а «анархически» свободный «несобственно-косвенный» дискурс .

Иные функции «аномализации» «прототипического нарратива»

присущи «наррации абсурда» у А. Введенского и особенно –– Д. Хармса .

Последовательно воссоздавая альтернативную модель иррациональной реальности, с присущими ей иррациональными методами познания и иррациональным языком, обериуты не менее последовательно подвергают «остраняющей» деконструкции принципы «нормальной» наррации как воплощение узкого и поверхностного «вписывания» непознаваемого мироздания в жесткие рамки сюжетной схемы, выступающей в качестве коррелята «некреативной» обыденной коммуникации и бытового дискурса .

Для художественного повествования постмодерна «тотальное остранение» традиционной наррации связано с философской установкой на примат «текста» над «реальностью», интертекста над текстом. Кроме этого, в «аномализации» повествования отчетливо проявляется игровое начало –– это и есть «языковая игра» с целью иронического остранения идеологических и культурных штампов нашего времени, и вообще –– любых стереотипов .

При этом и у А. Платонова, и у других авторов «этот странный до дикости идиолект», по формулировке О. Меерсон, и тотально аномальный дискурс выступают как результат целенаправленной и последовательной работы над языком, как продукт глубоко осознанных творческих установок: «… и он, и другие подобные ему авторы искажают стандартный язык столь последовательно, что само это искажение превращается в рутину, а следовательно, восприятие его входит у читателя в привычку, и он как бы покоряется языковому чутью автора, перестав или переставая доверять собственному» [Меерсон 2001: 109] .

Удивительная последовательность, межуровневая взаимосвязанность, изоморфизм и синкретичность языковых аномалий в таком «тотально девиантном» типе художественного повествования, как художественное повествование А. Платонова, В. Введенского, Д. Хармса и др., в сочетании с их удивительной художественной целесообразностью и мощным воздейственным эффектом, позволяет предположить, что, наряду с существованием в культуре «прототипических» сюжетных схем и моделей наррации, существуют и особые модели порождения аномального повествования, особый «антипрототипический нарратив», которому можно приписать свой особый набор правил порождения и интерпретации, свои «постулаты» .

Примерно в этом же плане высказывается и Е.В. Клюев: «Неинтерпретируемость абсурда, или его интерпретируемость в любых категориях, что одно и то же, суть проявление «признака художественности» [здесь и далее –– курсив автора, Е.К.]. В истории литературоведческой науки постепенно сложилось мнение, что чем глубже текст, то есть чем больше в нем «слоев», или уровней, и, стало быть, чем большему количеству интерпретаций он поддается, тем он «художественнее», –– и с этой бесспорной мыслью мы совсем не склонны полемизировать. Приняв же ее, приходится действительно отдать пальму первенства литературе абсурда, допускающей практически бесконечное количество толкований. Условно говоря, литература абсурда есть наиболее «художественная» литература в составе художественной литературы в целом» [Клюев 2000: 100] .

Похоже, что «антипрототипический нарратив» имеет не менее древнюю культурную традицию, чем «нарратив прототипический». Истоки модели аномального нарратива можно видеть в таких народных сказках, как «Колобок», «Курочка Ряба», «Теремок», эксплуатирующих сюжетные и хронотопические девиации, определенная самокомпрометация наррации заложена в сказке «Репка» и знаменитой «Сказке про белого бычка». Не эти ли архетипы лежат в основе современной «литературы абсурда»?

Другим естественным источником принципов аномального нарратива, несомненно, являются многие религиозные и мифологические сюжетные схемы. Так, триипостасное единство божества в некоторых религиях мира вполне сопоставимо с нейтрализацией «точек зрения» в аномальном повествовании, миф об Эдипе коррелирует с нарушениями в области текстовой референции лица, а архетипы «вечного возвращения» и путешествия в царство мертвых выступают в качестве прообразов практически всех художественных экспериментов с хронотопом .

Все это является, так сказать, историко-культурным подтверждением нашего тезиса об аномальности как норме художественного повествования, а также залогом значительной художественной «валидности» аномального нарратива, его неиссякаемого креативного и эвристического потенциала .

–  –  –

Н.Д. Арутюнова в работе «Аномалии и язык» дает глубокое обоснование очевидному тяготению мировой литературы к аномальности в широком смысле слова: «Обращенность литературы к аномальному и исключительному, конечно, объясняется не просто желанием удивить и завоевать читателя. Тому есть более веская причина. Она состоит в том, что ненормативное явление уже само по себе воспринимается семиотически, это знак скрытого смысла» [Арутюнова 1999: 90] .

Действительно, даже в обыденной речи аномальное высказывание, порожденное спонтанно, вовсе не в целях «языковой игры», часто приобретает эстетический эффект в восприятии адресата, причем чаще всего –– помимо воли и желания говорящего. Видимо, такова прагмасемантическая природа языковой аномальности вообще, и в этом смысле практически любая языковая аномалия потенциально есть факт эстетического, «художественного» использования языка. И тем более экспрессивные возможности эксплуатации языковой системы, так сказать, «на пределе» активно используются и в качестве осознанного средства эстетического воздействия на адресата (слушателя или читателя) .

Эта книга представляет собой опыт комплексного и системного анализа языковой аномальности в художественном тексте в рамках последовательного рассмотрения языковых аномалий как мирообразующего, стилеобразующего и текстообразующего фактора по уровням «художественный мир» –– художественная речь –– художественное повествование, примененный к исследованию текстов отдельно взятого, «образцово аномального» автора. Ярким примером органичной интеграции аномальной концептуализации мира, аномального языка и аномального типа повествования являются, на наш взгляд, произведения Андрея Платонова .

В целях нашего исследования оказалось целесообразным расширительное понимание понятия языковые аномалии в качестве родового термина для любого нарушения или отклонения на уровне любого из трех членов постулируемого триединства художественного текста: художественный мир –– язык –– текст .

Оценка особого статуса языковой аномальности в художественном тексте предполагает рассмотрение языковых аномалий сквозь призму парадигмы «реальность» –– «текст», т.е. с учетом диалектики «естественного» и семиотического взгляда на природу явлений художественной концептуализации мира, художественной речи и художественного текста .

Этот подход, на наш взгляд, позволяет разрешить известное противоречие, согласно которому очевидные нарушения в сфере концептуализации мира, норм и правил системы языка и принципов построения художественного повествования обладают, тем не менее, значительным художественным эффектом и даже приобретают в культуре черты некой эталонности, образцовости .

Так, последовательно рассматривая художественный текст в модусе «реальность» и в модусе «текст», можно прийти к выводу, что разного рода аномалии, фиксируемые в одном модусе, не являются аномалиями в другом модусе .

Во-первых, аномальным может быть сам мир, воспроизводимый в тексте. Для описания этого рода аномалий постулируется понятие «прототипический мир», который представляет собой некую совокупность коллективного опыта, определенных представлений о том, как бывает или могло бы быть при определенных, рационально осмысляемых условиях .

Практически любой литературный текст, рассмотренный на содержательном уровне, с точки зрения «прототипического мира», в каком-то смысле даже предполагает аномальность героев, фабулы, сюжета, и эта аномальность выступает важным фактором порождения данного текста как такового –– жанровым, сюжетно-композиционным и др .

Поэтому аномалия «прототипического мира» в модусе «реальность» будет нормой в модусе «текст» .

Во-вторых, аномальным может быть язык, актуализованный в художественном тексте. Понятию «прототипический мир» в сфере языка соответствует понятие узуса, речевой практики этноса, в которой в общем и целом адекватно реализуются системные закономерности родного языка. Тогда под аномальным языком мы должны понимать такие явления в художественном тексте, которые однозначно воспринимаются как нарушения языковой конвенциональности в сфере фонетики, лексики, грамматики или стилистики, которые явно идут в разрез с принципами и установками речевой практики носителей языка .

Однако, поскольку денотатом, т.е. «реальностью» по отношению к художественному произведению выступает естественный язык, то нарушения норм естественного языка в художественном тексте могут считаться аномалиями тоже лишь при рассмотрении в модусе «реальность». Если их появление эстетически мотивировано, то аномалия системы языка или узуса в модусе «реальность» также будет нормой данного художественного текста в модусе «текст» .

В-третьих, аномальным может быть сам текст, в аспекте нарушения общих принципов текстопорождения, наррации, которые в своих основах представлены в генерализованных видах наррации (в образцовых повествовательных текстах культуры), а главное –– неявно присутствуют в коллективном языковом сознании, входят в культурную компетенцию и интуитивно ощущаются адресатом наррации (слушателем или читателем) как норма .

Поэтому, по аналогии с «прототипическим миром» и речевой практикой этноса («прототипическим языком»), мы можем постулировать и наличие «прототипического нарратива», постулаты которого сформулированы на страницах этой книги. При этом аномальная концептуализация мира и аномальный язык не обязательно ведут к аномалиями в области наррации: «странный» и абсурдный мир сказок Л. Кэрролла, драм С. Беккета и Э. Ионеско, при наличии значительного объема языковых и коммуникативно-прагматических девиаций, так сказать, «нарративно» безупречен, композиционно «гиперструктурирован» (Е.В. Клюев). Собственно нарративные отклонения, в свою очередь, не обязательно сопровождаются языковыми: вспомним «нормальный» язык «Случаев» Д. Хармса .

Однако, фиксируя многочисленные нарративные отклонения в художественном повествовании А. Платонова, Д. Хармса и др., мы не сможем оспорить тот факт, что и эти аномалии являются продуктом осознанной интенции художника и имеют значимый эстетический эффект в плане читательского восприятия. Поэтому аномалии «прототипического нарратива» в модусе «реальность» опять-таки будут нормой для данного художественного текста в модусе «текст» .

Для валидизации понятий нормы и аномалии в модусе «текст», по аналогии с «прототипическим миром», «прототипическим языком» (системой языка и узусом), «прототипическим нарративом», мы постулируем понятие «прототипический читатель», который и является носителем и источником оценки нормы или аномалии в модусе «текст», исходя из устоявшихся культурных и литературных стандартов своего времени .

Однако «прототипический читатель» XX в. имеет свои особенности .

В частности, для литературы нового времени характерна такая черта, как «поэтика языковой деформации» (Л.В. Зубова), которая адекватно воспринята в поле читательских интерпретационных установок, сложившихся в XX в. Поэтому современный «прототипический читатель» воспринимает как норму данного текста именно значимые отклонения от существующего в культурном коде стандарта .

В этом смысле подлинно «аномальным» (уже в модусе «текст»), видимо, нужно считать произведение, в коммуникативно-прагматическом плане не достигающее своей художественной задачи, не выполняющее адекватно своей апеллятивной, воздейственной функции: такие тексты мы и зовем «плохими», «скучными», «затянутыми» и даже –– слишком «нормальными» .

Исходные теоретические положения были применены для обоснования и апробации исследовательской стратегии, определяемой нами как «путь от субъекта аномальности» –– последовательный анализ аномалий на всех структурно релевантных планах феномена «художественный текст» (мир –– язык –– повествование) в творчестве отдельно взятого автора, которым закономерно стал А. Платонов .

Анализ ведущих принципов аномальной языковой концептуализации мира в «художественном мире» А. Платонова, осуществленный по четырем уровням концептуализации (онтология –– когниция –– аксиология

–– прагматика), приводит к следующим результатам .

–– На уровне аномальной актуализации в «художественном мире»

самих объектов, связей и отношений объективной (физической и психической) реальности можно отметить целостно аномальную языковую репрезентацию самой структуры мироздания, что, на наш взгляд, связано с установкой на тотальное овеществление любой абстракции .

Оно выступает как диалектическое противостояние двух взаимообусловленных тенденций: с одной стороны, отражения в творчестве А. Платонова особого типа сознания –– сознания мифологизованного типа, с другой –– проявления ведущего художественного принципа «неостранения», согласно которому именно аномальность в устройстве мира признается нормой, выглядит не только не удивительной, но закономерной, даже единственно возможной .

Еще одной гранью устройства «художественного мира» мифологизованного типа является одушевление, антропологизация и персонификация всего сущего, а также нейтрализация базовых для современного «культурного» сознания бинарных оппозиций живое / неживое, реальное / сверхъестественное, природное / социальное и т.д .

–– Аномальному «художественному миру» соответствует его аномальная ментальная репрезентация в «мысли о мире». Для «невозможной логики» «художественного мира» А. Платонова характерны неадекватная категоризация предмета, признака и процесса, а также аномальная дистрибуция элементов структуры события в мысли. Кроме этого, весьма релевантной для «языка мысли» А. Платонова является «тавтологическая избыточность» как выражение особой «гиперструктурированности» мира в произведениях А. Платонова .

Смысл перечисленных явлений в области «языка мысли» –– художественное отображение А. Платоновым самого процесса «вербализации мира», во всех его трудностях и противоречиях, который к тому же осуществляется, так сказать, «когнитивно некомпетентным» субъектом сознания .

–– Аномалии мира и мысли о мире закономерно сопровождаются в «художественном мире» А. Платонова аномалиями в сфере концептуализации «прототипических» ценностей. В произведениях А. Платонова во многом воспроизводится тип архаической мифологической аксиологической полярности свое –– чужое, вытесняющей и подчиняющей все остальные ценностные оппозиции .

А. Платонов подвергает своеобразной «деконструкции» общечеловеческую систему ценностей, с позиций неприятия ее «неорганичности» –– т.е. «окультуренности» (а значит, «неприродности»), излишней социализированности и абстрактности. С этим связана установка на «некрасивость», «ущербность», принципиальная натуралистичность изображения в «художественном мире» А. Платонова. Также деконструкции в мире ценностей А. Платонова подвергаются и ценности христианские, что находит свое выражение в сакрализации общественно-политической лексики .

–– Аномальный мир, аномальное сознание и аномальные ценности, в свою очередь, воплощены в аномальном речевом поведении и аномальной коммуникации. Аномалии речевого поведения прежде всего связаны с избыточной актуализацией невербализованных смыслов слова и высказывания, которая выступает как реализация специфичной платоновской установки, обозначенной нами как «тотальное недоверие к пресуппозиции». В «художественном мире» А. Платонова, в полном соответствии с духом принципа «неостранения», именно то, что само собой разумеется, полагается странным, подлежащим верификации, тогда как окказиональная интенциональность или мотивация как раз считается приемлемой, уместной .

Поэтому избыточной вербализации подвергаются смыслы, самоочевидные для носителей «обыденного языка», но не для мира А. Платонова .

Аномалии коммуникативного акта, связанные с отклонениями в области актуализации принципа Кооперации и «максим дискурса» Г.П. Грайса, находят свое выражение в тотальной «абсурдизации» коммуникативного акта, включающей ритуализацию, формализацию и идеологизацию коммуникативного акта, а также в «магии слова». В целом в «художественном мире» А. Платонова коммуникация принципиально аномальна, поскольку она представляет собой псевдодиалогическую репрезентацию коллективного бессознательного (мифологизованного типа), в результате которой можно говорить о «десубъективации» речевого общения .

Однако и аномалии мира, и аномалии мысли, и аномалии ценностей, и аномалии речевого поведения как разные грани единого «художественного универсума» А. Платонова могут считаться аномалиями только в модусе «реальность», при их соотнесении с «прототипическим миром», законами формальной логики, общечеловеческой системой ценностей и принципами обыденной коммуникации в духе Г.П. Грайса .

Рассмотренные в модусе «текст» –– в плане адекватности воплощения художественного замысла и достижения художественного эффекта, они представляются не только не аномальными, но, напротив, органичными художественными средствами воплощения столь «странного», но удивительно целостного и эстетически убедительного «художественного мира» писателя .

Анализ ведущих принципов аномальной трансформации норм и правил общеязыковой системы в художественной речи А. Платонова приводит к следующим результатам .

Художественное слово А. Платонова во многом интегрирует различия между уровнями языковой системы, предлагая нам языковую аномальность комплексного характера, когда одномоментно задействуются в одном отрезке художественной речи, например, лексические, стилистические и синтаксические аномалии, лексические, фразеологические и словообразовательные аномалии и т.п., что позволяет говорить о синкретизме языковых аномалий .

Для художественной речи А. Платонова можно выделить следующие доминантные установки, синкретически проявляющиеся в аномальных семантических преобразованиях на разных уровнях языка: 1) овеществление абстракции; 2) одушевление неодушевленного; 3) «онтологизация кажимости» как неразграничение диктума и модуса, реальности физической и семиотической; 4) символизация реальности, при которой не разграничивается слово и реалия; 5) отклонения в сфере вербализации субъектнообъектных отношений; 6) неразграничение основных бинарных оппозиций в языковой концептуализации мира: синхрония / диахрония, лексическое / грамматическое, свободное / идиоматичное, номинация / предикация как отражение «мифологизма» платоновского языка .

Говоря о функциях синкретичной аномальности языка в художественной речи А. Платонова, отметим проявление все того же принципа «неостранения», обладающего крайней значимостью на всех уровнях его «художественного мира». В общем виде это выражается в тенденции к неконвенциональному употреблению единиц и моделей разных уровней языка .

Не исключено, что одной из ведущих интенций А. Платонова (не вполне, вероятно, осознаваемой) была тотальная деструкция стандартного языка с целью обнажить его бессилие в интерпретации мироздания и с целью довести до предела, порою до «разрыва» возможности, предоставляемые его системой, в поиске новых средств выразительности .

Анализ ведущих принципов аномальной наррации, аномалий структуры и субъектной организации текста в «художественном языке»

А. Платонова приводит к следующим результатам .

Аномалии в сфере художественного повествования А. Платонова в целом –– и на уровне наррации, и на уровне структуры текста, и на уровне дискурса –– демонстрируют удивительный изоморфизм как по отношению друг к другу внутри собственно повествовательной организации текста, так и по отношению к аномалиям «художественного мира» и художественной речи .

Нарративные аномалии в художественном повествовании А. Платонова возникают на базе неадекватной актуализации «коммуникативных регистров», на базе неразграничения мира реальности и мира «кажимости», что мы именуем установкой на «онтологизацию кажимости». Также они сопровождаются аномальной текстовой референцией, связанной с «игрой на референциальной неоднозначности», когда в повествовании случайно или намеренно нейтрализуется несколько возможных референтов .

Аномалии тестовой связности, как эксплицитной, так и имплицитной, в художественном повествовании А. Платонова подчинены задаче –– художественно воссоздать тип повествования, в котором «все возможно» и «все разрешено», и аномалия воспринимается как естественное и даже как единственно возможное свойство логики этого мира, т.е. как норма, а норма, напротив, остраняется в качестве аномалии .

Интегрирующей особенностью «аномализации» принципов повествования А. Платонова является отсутствие дистанции между Повествователем и его героями: в повествовании А. Платонова мы имеем дело с совершенно уникальной ситуацией нейтрализации точек зрения как проявление принципа «неостранения» естественной дифференциации точек зрения в реальной речевой коммуникации, когда ни об одном фрагменте повествования нельзя с достоверностью сказать, кому принадлежит слово –– автору или его герою .

При этом «тотально аномальный художественный дискурс» А. Платонова только имеет вид «бессознательного автоматического письма», на деле выступая как результат целенаправленной и последовательной работы над языком, как продукт глубоко осознанных творческих установок .

Несмотря на свою неоспоримую уникальность, свою, так сказать, «вызывающую» индивидуальность, «странный художественный мир» и «странный язык» А. Платонова в своих основах соотнесены с какими-то общими принципами «аномализации» «картины мира», естественного языка и привычного для «прототипического читателя» типа повествования, которые релевантны для определенного типа художественного сознания в культуре XX в .

В этом плане полезно комплексное сопоставление художественной речи А. Платонова с другим (на наш взгляд, во многом альтернативным платоновскому) способом «тотальной аномализации» мира, который представлен в своем концентрированном выражении в художественной речи обериутов –– Д. Хармса и особенно А. Введенского. Сопоставление интересовало нас в аспекте оппозиции «полного неостранения» (А. Платонов) и «полного остранения» (Д. Хармс, А. Введенский) как двух полярных принципов художественной организации произведения .

В общем виде имплицитная установка на «тотальное остранение» в текстах обериутов может быть эксплицирована следующим образом: в тексте может быть все что угодно, потому что это «текст» –– он как бы вопиет своей вызывающей «текстовостью», утверждая свое собственное, автономное бытие, независимое от реальности .

И совершенно иную экспликацию может, на наш взгляд, получить установка на «тотальное неостранение» в текстах А. Платонова: в тексте может быть все что угодно, потому что это именно «не-текст», а воплощенный в слове ужас и хаос бытия –– это в мире может быть все что угодно, а традиционный нарратив как раз вписывает иррациональность мира в заданные рамки сюжета, языка и стиля, пытаясь искусственно детерминировать индетерминируемое .

В этом смысле А. Платонов, может быть, самый последовательный и едва ли не единственный истинный «реалист» в русской литературе, подвергающий «неостранению» в том числе и саму фундаментальную оппозицию «реальность» –– «текст» .

Проведенное исследование позволяет включить в сферу рассмотрения и ряд вопросов общетеоретического плана. Это прежде всего (1) вопрос о существовании особых «моделей языковой аномальности» и (2) проблема квалификации языковых аномалий в художественном тексте .

(1) Неослабевающий читательский интерес к текстам, эксплуатирующим аномальные явления разных видов, на протяжении многих веков существования литературы, постоянное обращение писателей к разработке «темы абсурда», явная и постоянная востребованность девиантных моделей повествования в мировой культуре заставляют предположить, что существуют глубинные факторы и стабильные источники, обеспечивающие «художественную валидность» аномального дискурса .

На уровне аномальной концептуализации мира можно условно выделять общечеловеческие и конкретно-исторические факторы. К общечеловеческим факторам и источникам аномальности относится, вообще говоря, сама жизнь: сложность и катастрофичность человеческой экзистенции, непознаваемость и иррациональность мира, ощущение его бессмысленности, психологическая неприемлемость бесчеловечных условий социального и духовного существования обеспечивают постоянный механизм регенерации в культуре художественных моделей альтернативного реалистическому, абсурдного типа. Кроме того, как пишет Е.В.

Клюев:

«Абсурд (подобно фольклору), как уже говорилось выше, связан с наиболее глубинными структурами человеческой личности, с наиболее фундаментальным в ней, апеллируя к сущности, к природе личности, а не к ее социальным и проч. связям» [Клюев 2000: 100] .

К конкретно-историческим факторам и источникам можно отнести особый тип культурного, научного и художественного сознания, сложившийся в XX в. Это новое, более сложное понимание феномена пространства и времени в культуре, это стремление к познанию мира, к проникновению в глубь вещей, в невидимый мир, в скрытые связи и отношения, это антиномичное представление о структуре мира, об отношениях человека и мира, человека и природы в рамках «принципа дополнительности», это ориентация на синтез контрастных и далеких вещей и представлений .

Все сказанное позволяет сделать вывод о том, что в культуре постоянно присутствуют модели аномальной концептуализации мира, своего рода «прототипические образцы» последовательно аномального взгляда на мир и художественного освоения действительности .

На уровне языка аномальность также представляется закономерным явлением, которое обусловлено рядом факторов. Так, большинство из рассмотренных нами аномалий языка представляются аномалиями только с точки зрения современного состояния норм и правил системы русского литературного языка .

Многим из них могут быть сопоставлены вполне нормативные аналоги в предшествующих периодах развития русского языка: так, например, с диахронической точки зрения, форма лежачая (вместо лежащая) есть нормативная реализация формы древнерусского действительного причастия настоящего времени, а слово пешеходство еще у В.И. Даля характеризуется как обычное отвлеченное имя в значении ‘ходьба пешком’. Также для многих аномалий имеются параллели в диалекте (погодка в значении ‘хорошая погода’). Некоторые аномалии имеют признаки просторечия (подкоммунивать) или социального жаргона (приорганизуюсь). Таким образом, аномалии зачастую являются не собственно инновациями, но результатом своеобразной инкорпорации в синхронию рефлексов исторического развития языка или интерференции литературного языка и нелитературных подсистем русской речи, а также заимствований. Еще одним источником аномальности выступают детская речь и речь в так называемых «измененных состояния сознания» (в том числе разные случаи афазии) .

Все это позволяет нам высказать предположение, что самой системой языка предусмотрены не только модели реализации ее системных закономерностей, но и модели порождения аномалий разного типа (т.е. в области языковой аномальности тоже есть своя системность). Существование типовых моделей аномальности выступает как проявление синергической сущности языка вообще и демонстрирует высокие адаптивные возможности системы русского языка в области языкового освоения концептуального содержания любой степени сложности и противоречивости .

В каком-то смысле можно говорить о стремлении языка не избегать ошибки, а превращать ее в прием: любой аномалии в речевой практике может быть приписан рационально интерпретируемый смысл. Значительная часть языковых аномалий не ведет к деструкции системы, а, напротив, будучи системообразующим фактором, раздвигает ее границы: «Поэтому можно сказать, что поэтика языковой деформации не разрушает, а сохраняет язык, если иметь в виду, что язык — это прежде всего саморегулируемая система и совокупность возможностей для выражения разнообразных значений» [Зубова 2000: 399] .

На уровне текста постоянно действующим фактором аномальности является гипостазирование в литературе ее «чистой литературности» (Е.В .

Клюев) как осознание технической и игровой стороны литературного текста, как установка на манипулирование набором «хитрых» приемов, которые оказываются пригодными не только для развлечения, но и для выражения сложной и нетривиальной мысли. При этом существование аномального нарратива поддержано древней культурной традицией: глубинные истоки абсурда можно видеть в народных сказках, в религиозных и мифологических сюжетных схемах .

Это позволяет сделать вывод о том, что в мировой литературе существуют не только модели «прототипического нарратива», но и модели его последовательного и эстетически значимого нарушения, т.е. можно постулировать наличие типовых моделей аномального нарратива –– аномального сюжета, аномального хронотопа, аномальной текстовой референции и текстовой связности, которые так или иначе активны в мировой литературе и являют собой некий культурный инвариант, воспроизводимый с завидным постоянством в бесчисленном количестве вариантов .

Вообще говоря, установка на «аномальный дискурс» –– это победа продуцирования над репродуцированием. Это проявление свободного творческого духа человека, подлинного художника, чье самовыражение всегда вступает в определенный конфликт с существующими нормами и общепринятыми стандартами .

(2) Представляется вполне закономерным, что квалификация явлений языковой аномальности наталкивается на ряд сложностей как объективного, так и субъективного характера .

Сложности объективного характера порождаются тем, что в большинстве аномалий задействовано сразу несколько уровней актуализации аномальности. Например, фрагмент «Начало поэмы» А. Введенского заканчивается фразой: Рысь женилась, –– которую можно рассматривать и как аномалию лексической парадигматики (аномальная субституция слова из квазиантонимической пары жениться / выйти замуж), и как аномалию грамматической парадигматики (аномальный выбор формы женского рода для глагола с дефектной парадигмой), и как аномалию текста («остраняющий контекст» –– финальная фраза отрывка не имеет никакого отношения ко всему его содержанию), и как очевидное нарушение в сфере концептуализации (животному приписана возможность вступать в отношения, регулирующие социальный статус в мире человека) .

Подобные явления позволили нам сделать вывод о синкретизме языковой аномальности, который может выступать как иерархический, когда один и тот же тип аномальности последовательно (хотя и в разных своих ипостасях) реализуется на уровне «художественного мира», художественной речи и художественного повествования, и как актуальный, когда один и тот же пример может быть охарактеризован как аномальный сразу на нескольких уровнях концептосферы, языковой системы или текста .

Сложности субъективного характера вытекают из указанной выше синкретичности языковой аномальности и связаны с возможностью их множественной интерпретации (многие аномалии, будучи «непереосмысляемыми», принципиально не подлежат исчерпывающему истолкованию) .

Поэтому возможность иной трактовки рассмотренных нами аномалий как бы заложена в природе языковой аномальности, равно как и возможность их альтернативной классификации .

Проведенное исследование также открывает ряд интересных возможностей в виде практического применения его результатов. Основным практическим результатом исследования является разработанная и апробированная в практике анализа конкретного автора комплексная программа исследования языковых аномалий в художественном тексте, которая может быть использована в разнообразных по типу и материалу исследованиях художественных текстов, текстов публицистического, политического и рекламного дискурса как отдельных авторов (и даже отдельных произведений), так и целых направлений или функциональностилистических и жанровых разновидностей, где представлены тексты, так или иначе эксплуатирующие механизмы языковой аномальности в широком смысле слова .

Образцом практического применения данной программы является наша работа, посвященная комплексному и поуровневому описанию «языковой личности» героя «Сокровенного человека» А. Платонова –– Фомы Пухова сквозь призму языковой аномальности [Радбиль 1999а: 63––83] .

Другим образцом практического применения данной программы является предлагаемая нами условная схема формализации разных типов художественного дискурса в плане соотношения нормы и аномальности в парадигме «реальность –– текст» на уровнях «мир» –– «язык» –– «наррация», которая может быть построена следующим образом .

«Содержательную» сторону организации художественного текста, включающую вербализацию «прототипического мира», логики, системы ценностей и мотивационно-прагматической сферы, обозначим переменной М (мир) и присвоим ей индексы: n (норма) или a (аномалия). Тогда условно «правильный мир», отраженный в тексте, получит обозначение Мn, а «неправильный мир», соответственно, Мa. Точно так же «языковую»

сторону организации художественного текста обозначим переменной Я (язык) с теми же индексами. Тогда условно «правильный язык» получит обозначение Яn, а «неправильный язык», соответственно, Яa. Собственно повествовательную сторону, сферу наррации обозначим переменной Н (наррация). Тогда условно «правильное повествование» получит обозначение Нn, а «неправильное повествование», соответственно, Нa .

Будем помнить о том, что индексы n (норма) или a (аномалия) присвоены переменным М, Я и Н в модусе «реальность» (соответствие / несоответствие «нормальному» ходу вещей). Для полноты картины учтем значения М, Я и Н художественного дискурса в модусе «текст» (наличие / отсутствие адекватного художественного эффекта, культурной и/или эстетической значимости), для чего дополним схему включением переменной Т (текст) с теми же индексами n (норма) или a (аномалия) .

В итоге, последовательно присваивая разные индексы разным переменным, можно получить условные формулы разных типов художественного дискурса .

Так, формула художественного дискурса, актуализованного в традиционном реалистическом романе (например, в романах И.С. Тургенева), примет следующий вид: Мn –– Яn –– Нn –– Тn (т.е. языковая концептуализация «правильного мира» «правильным языком» без нарушения принципов наррации, прагматически успешная в читательском восприятии) .

Такая же формула художественного дискурса характеризует произведения «массовой литературы» (детективы, любовные романы), историческую и мемуарную литературу. В нехудожественном использовании языка этой формуле соответствуют произведения научной, официальноделовой и публицистической сферы, а также обыденная коммуникация .

Формуле: Ма –– Яn –– Нn –– Тn (т.е. языковая концептуализация «неправильного мира» «правильным языком» без нарушения принципов наррации, прагматически успешная в читательском восприятии) соответствует поэзия русского символизма, религиозная и мистическая литература, фантастика Гофмана и Гоголя, романы «мифологического реализма» латиноамериканской литературы и пр .

Формула: Мn –– Яа –– Нn –– Тn (т.е. языковая концептуализация «правильного мира» «неправильным языком» без нарушения принципов наррации, прагматически успешная в читательском восприятии) характеризует реалистические сатирические и юмористические произведения, пародии и стилизации, русскую «орнаментальную прозу»), разновидности сказа (Лесков, Зощенко), экспрессионизм прозы Л. Андреева .

Формула: Ма –– Яа –– Нn –– Тn (т.е. языковая концептуализация «неправильного мира» «неправильным языком» без нарушения принципов наррации, прагматически успешная в читательском восприятии) описывает некоторые примеры художественного дискурса модернизма (романы А .

Белого, Ф. Кафки и др.), поэзию В. Маяковского .

Максимумом аномальности для художественного дискурса обладает формула: Ма –– Яа –– На –– Тn, у которой три переменных (кроме Т) имеют значения «аномалия». Это литература абсурда, тексты обэриутов, литературные эксперименты Л. Кэрролла, Дж. Джойса, С, Беккета, произведения А. Платонова. Именно к этой формуле тяготеет большинство авторов литературы постмодернизма (Вен. Ерофеев, Саша Соколов, Ю. Мамлеев В .

Пелевин, В. Сорокин и др.) .

Легко увидеть, что для «состоявшегося» художественного произведения, каким бы абсурдным и аномальным оно ни казалось, значение переменной Т (модус «текст») –– Тn (норма). Именно здесь аномалия становится нормой художественного дискурса .

Значение Та возможно либо для текстов нехудожественного типа, которые прагматически неуспешны, т.е. не достигают цели речевого акта (например, все четыре индекса а (аномалия) по формуле: Ма –– Яа –– На –– Та –– соответствует реальному (не литературному) психотическому дискурсу (бред шизофреника), либо для художественных текстов, признанных творческой неудачей автора, «плохих» .

В этом смысле любопытна формула с тремя n: Мn –– Яn –– Нn –– Тa (т.е. языковая концептуализация «правильного мира» «правильным языком», без нарушения принципов наррации, но при этом художественно неэффективная), –– например, многочисленные советские «производственные романы», тексты песен в современном поп-искусстве и многие другие «проходные» серийные творения масскультуры. Здесь, напротив, норма в модусе «реальность» превращается в модусе «текст» в аномалию художественного дискурса .

Еще одна любопытная возможность практического применения результатов данного исследования связана с проблемой теории и практики художественного перевода аномального художественного дискурса15 .

В самом деле, синкретичная аномалия из А. Введенского Рысь женилась при переводе, например, на английский язык утратит одну из своих составляющих в силу того, что животные в английском языке (как и неодушевленные имена) не маркированы по признаку рода .

Нелегко будет передать на английском языке аномальную референцию медведь («Котлован» А. Платонова), где нейтрализующий контекст для референтов ‘человек’ / ‘медведь’ в русском языке продуцируется «неправильным» порядком слов при актуальном членении предложения. В английском же языке «тематический» медведь будет the bear, а «рематический» медведь –– a bear, и нейтрализующего контекста не возникнет .

Трудно сохранить на английском языке все своеобразие платоновской номинализации: в русском языке имя более жестко противопоставлено глаголу, чем в английском, с его универсальной конверсией в сфере частей речи. Зато богатая и разветвленная система времен английского глагола, тонко нюансированный глагольный таксис предоставляют широкое поле для воспроизведения уже с помощью арсенала английской грамматической системы той оригинальной «игры» с видо-временными формами, которая столь значима в «странном языке» А. Платонова .

Однако дело не в частностях. В свете защищаемого нами положения о комплексности и синкретизме языковых аномалий в художественном тексте, о том, что аномалии языка есть лишь средство актуализации аномальности «художественного мира», нужно ставить вопрос о стратегии перевода .

Предполагается, что «переводить», а точнее –– передавать нужно Идея высказана А.Д. Шмелевым .

сам концептуальный или прагматический сдвиг, возможно, даже только тип, модель сдвига, жертвуя формальной буквальностью и используя имеющиеся уже в родном языке (а они в нем есть!) языковые средства для адекватного выражения аномального содержания данного типа .

Например, известно, что форма английского Present / Past Continuous Tense (настоящего / прошедшего продолженного времени), выражающая актуальное длительное время, может в норме употребляться лишь для предикации субъекта, который может мыслиться как ограниченный во времени (обычные формы Present / Past Indefinite Tense в этом отношении не маркированы) [Будагов 1974]. Следовательно, нормально: The man is standing in the garden ‘Человек [здесь сейчас] стоит в саду’, но аномально: *The house is standing in the garden ‘Дом [здесь сейчас] стоит в саду’, потому что дом здесь стоит постоянно .

Поэтому платоновские лексические аномалии, связанные с избыточной образной характеризацией действия / состояния неодушевленного предмета типа: Безлюдье лежало позади ее тела («Ювенильное море»);

Время кругом него стояло, как светопреставление («Сокровенный человек»), –– вполне «по-платоновски» зазвучат на английском при использовании грамматических ресурсов английского языка –– а именно при выборе для перевода формы времени системы Continuous вместо нормативной формы Indefinite .

В целом проблема языковой аномальности в художественном тексте представляется настолько неисчерпаемой, что просто невозможно охватить все ее предполагаемые «выходы» в новые сферы исследования .

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

Алпатов 1999 –– Алпатов, В.М. История лингвистических учений: Учебное пособие / В.М. Алпатов. –– М.: Языки русской культуры, 1999. –– 368 с .

Апресян 1986 –– Апресян, Ю.Д. Дейксис в лексике и грамматике и наивная модель мира / Ю.Д. Апресян // Семиотика и информатика: Сб. науч. статей. — М.., 1986 .

— Вып. 28. — С. 5––33 .

Апресян 1990 –– Апресян, Ю.Д. Языковые аномалии: типы и функции / Ю.Д .

Апресян // Res Philologica: Филологические исследования. Памяти академика Георгия Владимировича Степанова (1919––1986) / Под ред. Д.С.Лихачева. –– М.; Л.: Наука, 1990.–– С. 50––71 .

Апресян 1995а –– Апресян, Ю.Д. Роман «Дар» в космосе Владимира Набокова / Ю.Д. Апресян // Апресян Ю.Д. Избранные труды: В 2 томах.– М.: Языки русской культуры, 1995. –– Т. II: Интегральное описание языка и системная лексикография. –– С .

651––694 .

Апресян1995b –– Апресян, Ю.Д. Тавтологические и контрадикторные аномалии / Ю.Д. Апресян // Апресян Ю.Д. Избранные труды: В 2 томах.– М.: Языки русской культуры, 1995. –– Т. II: Интегральное описание языка и системная лексикография. –– С .

622––628 .

Апресян 1995с –– Апресян, Ю.Д. Языковая аномалия и логическое противоречие / Ю.Д. Апресян // Апресян Ю.Д. Избранные труды: В 2 томах.– М.: Языки русской культуры, 1995. –– Т. II: Интегральное описание языка и системная лексикография. –– С. 598––621 .

Арнольд 1981 –– Арнольд, И.В. Стилистика современного английского языка (стилистика декодирования) / И.В. Арнольд. –– Л.: Просвещение, 1981. –– 295 с .

Арутюнова 1987 –– Арутюнова, Н.Д. Аномалии и язык (к проблеме языковой «картины мира») / Н.Д. Арутюнова // Вопросы языкознания. –– 1987. –– № 3. –– С. 3–– 19 .

Арутюнова 1988 –– Арутюнова, Н.Д. Типы языковых значений: Оценка, событие, факт / Н.Д. Арутюнова. –– М.: Наука, 1988. –– 341 с .

Арутюнова 1990a –– Арутюнова, Н.Д. Дискурс / Н.Д. Арутюнова // Лингвистический энциклопедический словарь / Гл.ред. В.Н. Ярцева. –– М.: Сов. энциклопедия, 1990. –– С. 685––686 .

Арутюнова 1990b –– Арутюнова, Н.Д. От редактора: Вступительная статья / Н.Д .

Арутюнова // Логический анализ языка: Противоречивость и аномальность текста: Сб .

научн. трудов / ИЯ АН СССР / Отв.ред. Н.Д. Арутюнова. –– М.: Наука, 1990. –– С. 3–– 9 .

Арутюнова 1999 –– Арутюнова, Н.Д. Язык и мир человека / Н.Д. Арутюнова. –– М.: Школа «Языки русской культуры», 1999. –– 896 с .

Бабайцева 2000 –– Бабайцева, В.В. Явления переходности в грамматике русского языка / В.В. Бабайцева. –– М.:Дрофа, 2000. –– 639 с .

Барт 1989 –– Барт, Р. Избранные работы. Семиотика. Поэтика: Пер. с франц. / Р .

Барт. –– М.: Прогресс, 1989.— 615 с .

Бахтин 1975 –– Бахтин, М.М. Формы времени и хронотопа в романе / М.М. Бахтин // Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. –– М.: Художественная литература, 1975. –– С. 234––407 .

Бахтин 1979 –– Бахтин, М.М. Эстетика словесного творчества / М.М. Бахтин. –– М.: Искусство, 1979. –– 423 с .

Бенвенист 1974 –– Бенвенист, Э. Общая лингвистика: Пер с франц./ Э. Бенвенист –– М.: Прогресс, 1974. –– 448 с .

Бирюков 2001 –– Бирюков, С.Е. Поэзия русского авангарда / С.Е. Бирюков. –– М.: Изд-во Руслана Элинина, 2001. –– 280 с .

Бочаров 1971 –– Бочаров, С.Г. «Вещество существования». Выражение в прозе / С.Г. Бочаров // Проблемы художественной формы соцреализма: В 2-х т. –– М.: Наука, 1971. –– С. 10––46 .

Бочаров 1985 –– Бочаров, С.Г. «Вещество существования» (Мир Андрея Платонова) / С.Г. Бочаров // Бочаров С.Г. О художественных мирах. –– М.: Сов. Россия, 1985 .

–– С 249––296 .

Бродский 2001 –– Бродский, И. Катастрофы в воздухе / И. Бродский // Сочинения Иосифа Бродского: В VIII т. –– СПб: Пушкинский фонд, 2001. –– Т.5. Меньше единицы. –– С. 188––214 .

Будагов 1974 –– Будагов, Р.А. Человек и его язык / Р.А. Будагов. –– М.: Наука, 1976. –– 133 с .

Булыгина, Крылов 1990 –– Булыгина, Т.В. Скрытые категории // Дискурс / Т.В .

Булыгина, С.А. Крылов // Лингвистический энциклопедический словарь / Гл.ред. В.Н .

Ярцева. –– М.: Сов. энциклопедия, 1990. –– С. 457––458 .

Булыгина, Шмелев 1997 –– Булыгина, Т.В. Языковая концептуализация мира (на материале русской грамматики) / Т.В. Булыгина, А.Д. Шмелев. –– М.: Языки русской культуры, 1997. –– 574 с .

Васильев 1989 –– Васильев, Н.А. Воображаемая логика: Избранные труды / Н.В .

Васильев. –– М.: Наука, 1989. –– 284 с .

Вежбицкая 1978 –– Вежбицка, А. Метатекст в тексте / А. Вежбицка // Новое в зарубежной лингвистике. Лингвистика текста. — М.: Прогресс, 1978. –– С. 402––421 .

–– Вып. VIII .

Вежбицкая 1997 –– Вежбицкая, А. Прототипы и инварианты // Вежбицкая А .

Язык. Культура. Познание: Пер. с англ./ А. Вежбицкая / Отв. ред.и сост. М.А. Кронгауз .

–– М.: Русские словари, 1997. –– С. 201––230 .

Вендлер 1985 –– Вендлер, З. Иллокутивное самоубийство / З. Вендлер // Новое в зарубежной лингвистике. Лингвистическая прагматика.–– М.: Прогресс, 1985. –– Вып .

XVI. –– С. 238––251 .

Виноградов 1963 –– Виноградов, В.В. Проблема авторства и теория стилей / В.В .

Виноградов. –– М.: Наука, 1963. –– 263 с .

Виноградов 1980 –– Виноградов, В.В. О языке художественной прозы / В.В. Виноградов. –– М.: Наука, 1980. –– 358 с .

Винокур Г. 1990 –– Винокур, Г.О. Филологические исследования: Лингвистика и поэтика / Г.О. Винокур / Вступ. ст. и комментарии М.И. Шапира. –– М.: Наука, 1990. –– 452 с .

Винокур Т. 1974 –– Винокур, Т.Г. К вопросу о норме в художественной речи / Т.Г. Винокур // Синтаксис и норма / АН СССР / Ин-т рус. яз. / Отв. ред. Г. А. Золотова .

–– М.: Наука, 1974. –– С. 267––282 .

Вознесенская 1995а –– Вознесенская, М. Об особенностях повествования в рассказе «Усомнившийся Макар» / М. Вознесенская // «Страна философов» Андрея Платонова: Проблемы творчества: Сб.статей –– М.: Наследие, 1995. –– Вып. 2. –– С. 292–– 297 .

Вознесенская 1995b –– Вознесенская, М.М. Семантические преобразования в прозе А. Платонова: Автореф. дис… канд. филол. наук: 10.02.01 / М.М. Вознесенская. –

– М.: ИРЯ РАН,1995. –– 21 с .

Волошинов 1993 –– Волошинов, В.Н. Марксизм и философия языка / В.Н. Волошинов. –– М.: Лабиринт, 1993. –– 191 с .

Гак 1966 –– Гак, В.Г. Беседы о французском слове (из сравнительной лексикологии французского и русского языков) / В.Г. Гак. –– М.: Международные отношения, 1966. –– 336 с .

Гальперин 1981 –– Гальперин, И.Р. Текст как объект лингвистического исследования / И.Р. Гальперин. –– М., Наука, 1981. –– 140 с .

Гаспаров Б. 1996 –– Гаспаров, Б.М. Язык. Память. Образ. Лингвистика языкового существования / Б.М. Гаспаров. –– М.: Новое литературное обозрение, 1996. –– 352 с .

Гаспаров М. 1972 –– Гаспаров, М.Л. Цицерон и античная риторика / М.Л. Гаспаров // Марк Туллий Цицерон. Три трактата об ораторском искусстве / Под ред. М.Л .

Гаспарова. –– М.: Наука, 1972. –– С. 4––73 .

Гаспаров М. 1988 –– Гаспаров, М.Л. Художественный мир писателя: тезаурус формальный и тезаурус функциональный / М.Л. Гаспаров // Проблемы структурной лингвистики –– 84: Сб. статей / ИРЯ РАН СССР. –– М.: Наука, 1988. –– С. 125––136 .

Гаспаров М. 1997 –– Гаспаров, М.Л. Ю.М. Лотман: наука и идеология / М.Л .

Гаспаров // Гаспаров М.Л. Избранные труды: В 2 т. –– М.: Языки русской культуры, 1997. –– Т. II. –– С. 485––493 .

Гачев 1989 –– Гачев, Г.Д. Национальные образы мира / Г.Д. Гачев. –– М.: Искусство, 1989. –– 368 с .

Голосовкер 1987 –– Голосовкер, Я.Э. Логика мифа / Я.Э. Голосовкер. –– М.:

Наука, 1987. –– 217 с .

Горшков 2001 –– Горшков, А.И. Русская стилистика: Учеб. пособие / А.И. Горшков. –– М.: Астрель –– АСТ, 2001. –– 367 с .

Грайс 1985 –– Грайс, П. Постулаты речевого общения / П. Грайс // Новое в зарубежной лингвистике. Лингвистическая прагматика. — М.: Прогресс, 1985. –– Вып. XVI

–– С. 217––236 .

Григорьев 1979 –– Григорьев, В.П. Поэтика слова / В.П. Григорьев. –– М.: Наука, 1979. –– 344 с .

Григорьев 1986 –– Григорьев, В.П. Словотворчество и смежные проблемы языка поэта / В.П. Григорьев. –– М.: Наука, 1986. –– 256 с .

Гридина 1996 –– Гридина, Т.А. Языковая игра: стереотип и творчество / Т.А .

Гридина. –– Екатеринбург: Урал. ГПИ, 1996. –– 215 с .

Демьянков 1994 –– Демьянков, В.З. Теория прототипов в семантике и прагматике языка / В.З. Демьянков // Структуры представления знаний в языке: Сб.статей. / Отв .

ред. Кубрякова Е.С. –– М.: ИНИОН РАН, 1994. –– С. 32––86 .

Демьянков 1996а –– Демьянков, В.З. Прототипический подход / В.З. Демьянков // Краткий словарь когнитивных терминов / E.С. Кубрякова, В.З. Демьянков, Ю.Г. Панкрац, Л.Г. Лузина / Под общ. ред. Е.С. Кубряковой. –– М.: Филологический факультет МГУ им. М.В. Ломоносова, 1996. –– С. 140––145 .

Демьянков 1996b –– Демьянков, В.З. Фрейм / В.З. Демьянков // Краткий словарь когнитивных терминов / E.С. Кубрякова, В.З. Демьянков, Ю.Г. Панкрац, Л.Г. Лузина / Под общ. ред. Е.С. Кубряковой. –– М.: Филологический факультет МГУ им. М.В. Ломоносова, 1996. –– С. 187––189 .

Денисова 2003 –– Денисова, Г.В. В мире интертекста: язык, память, перевод / Г.В. Денисова / Пред. С. Гардзолио; Пред. Ю.Н. Караулова. –– М.: Азбуковник, 2003. –

– 298 с .

Диброва 1998 –– Диброва, Е.И. Категории художественного текста / Е.И. Диброва // Семантика языковых единиц: Доклады VI Международной конференции / МГОПУ. –– М.: МГОПУ, 1998. –– С. 250––257 .

Дмитровская 1990 –– Дмитровская, М.А. «Переживание жизни»: о некоторых особенностях языка А. Платонова / М.А. Дмитровская // Логический анализ языка. Противоречивость и аномальность текста: Сб. научн. трудов / ИЯ АН СССР / Отв.ред. Н.Д .

Арутюнова. –– М.: Наука, 1990. –– С. 107––114 .

Дмитровская 1992 –– Дмитровская М.А. Понятие силы у А. Платонова / М.А .

Дмитровская // Логический анализ языка. Модели действия: Сб. научн. трудов / ИЯ РАН / Отв.ред. Н.Д. Арутюнова. –– М.: Наука, 1992. –– С. 42––49 .

Дмитровская 1995 –– Дмитровская, М. Антропологическая доминанта в этике и гносеологии А. Платонова (конец 20-х — середина 30-х годов) М. Дмитровская // «Страна философов» Андрея Платонова: Проблемы творчества: Сб.статей –– М.: Наследие, 1995. –– Вып. 2. –– С. 91––100 .

Дмитровская 1999 –– Дмитровская, М.А. Семантика пространственной границы у А. Платонова / М.А. Дмитровская // Филологические записки: Вестник литературоведения и языкознания. –– Воронеж: Воронежский государственный университет, 1999. –

– Вып.13. –– С. 118––136 .

Друскин 1993 –– Друскин, Я.С. Материалы к поэтике Введенского / Я.С. Друскин // Введенский А.И. Полное собрание сочинений: В 2 томах. –– М.: Гилея, 1993. –– Т. 2. –– С. 164––173 .

Друскин 1998–– Друскин, Я.С. «Звезда бессмыслицы» / Я.С. Друскин // «Сборище друзей, оставленных судьбою…»: А Введенский, Л. Липавский, Я. Друскин, Д .

Хармс, Н. Олейников: «Чинари» в текстах, докладах и исследованиях: В 2 т. / Отв. ред .

В.Н. Сажин –– М.: Ладомир, 1998. –– Т. 1 –– С. 549 ––642 .

Дьяконов 1990 –– Дьяконов, И.М. Архаические мифы Востока и Запада: Исследования по фольклору и мифологии Востока / И.М. Дьяконов / АН СССР.–– М.: Наука, 1990. –– 247 с .

Жаккар 1995 –– Жаккар, Ж.-Ф. Даниил Хармс и конец русского авангарда: Пер .

с франц. / Ж.-Ф. Жаккар. –– СПб., 1995. –– 471 с .

Женетт 1998 –– Женетт, Ж. Вымысел и слог: fictio e dictio / Ж. Женетт // Женетт Ж. Фигуры:. В 2-х т. –– М.: Изд-во им. Сабашниковых, 1998. –– Т. II. –– С. 342–– 366 .

Жолковский, Щеглов 1975 –– Жолковский, А.К. К понятиям «тема» и «поэтический мир» / А.К. Жолковский, Ю.К. Щеглов // Труды по знаковым системам. –– Тарту:

Изд-во Тартусского университета, 1975. –– Том VII, вып. 365. –– С.143–– 167 .

Жолковский, Щеглов 1996 –– Жолковский, А.К. Работы по поэтике выразительности: Инварианты –– Тема –– Приемы –– Текст: Сб. ст. / А.К. Жолковский, Ю.К. Щеглов. –– М.: Прогресс, 1996. –– 344 c .

Жолковский 1989 –– Жолковский, А.К. «Фро»: пять прочтений / А.К. Жолковский // Вопросы литературы. –– 1989. ––№12. –– С. 23––49 .

Земская 1996 –– Земская, Е.А. Клише новояза и цитация в языке постсоветского периода / Е.А. Земская // Вопросы языкознания. –– 1996. –– № 3. –– С. 23––31 .

Золотова, Онипенко, Сидорова 1998 –– Золотова Г.А. Коммуникативная грамматика русского языка / Г.А. Золотова, Н.К. Онипенко, М.Ю. Сидорова. –– М.: Филологический факультет МГУ им. М.В. Ломоносова, 1998. –– 528 с .

Зубова 1989 –– Зубова, Л.В. Поэзия Марины Цветаевой. Лингвистический аспект / Л.В. Зубова. –– Л.: Изд-во Ленинградского ун-та, 1989. –– 214 с .

Зубова 2000 –– Зубова, Л.В. Современная русская поэзия в контексте истории языка / Л.В. Зубова. –– М.: Новое литературное обозрение, 2000. — 432 с .

Зюбина 1970 –– Зюбина, Л.И. О некоторых формах авторского повествования А .

Платонова / Л.И. Зюбина // Творчество А. Платонова: Статьи и сообщения. –– Воронеж: Изд-во Воронежского университета, 1970. –– С.34––42 .

Иванов 1982 –– Иванов, В.В. Семантика возможных миров и филология / В.В .

Иванов // Проблемы структурной лингвистики –– 80: Сб. науч. трудов / ИРЯ АН СССР .

–– М.: Наука, 1982. –– С. 5––19 .

Иванова 1988 –– Иванова, Н. Третье рождение: Послесл. / Н. Иванова // А.П .

Платонов. Ювенильное море: Повести, роман. –– М,: Современник, 1988. –– С. 552–– 559 .

Изер 1997 –– Изер, В. Историко-функциональная текстовая модель литературы / В. Изер // Вестник МГУ. Серия 9: Филология. –– М.: МГУ, 1997. –– №3. –– С. 118–– 142 .

Ингарден 1962 –– Ингарден, Р. Исследования по эстетике: Пер. с польск. /Р. Ингарден. –– М.: Иностранная литература, 1962. –– 572 с .

Караулов 1987 –– Караулов, Ю.Н. Русский язык и языковая личность / Ю.Н. Караулов. –– М.: Наука, 1987. –– 264 с .

Караулов 1996 –– Караулов, Ю.Н. Русская речь, русская идея и идиостиль Достоевского / Ю.Н. Караулов // Язык как творчество: Сб. статей к 70-летию В. П. Григорьева / ИРЯ им. В.В. Виноградова РАН. –– М.: ИРЯ РАН, 1996. –– С. 237––249 .

Кацнельсон 1947 –– Кацнельсон, С.Д. Язык поэзии и первобытно-образная речь / С.Д. Кацнельсон // Изв. АН СССР. Отд. лит. и яз. –– 1947. –– Т. VI, вып. 4. –– С. 301–– 316 .

Китайгородская, Розанова 1993 –– Китайгородская, М.В. Творчество Владимира Высоцкого в зеркале устной речи / М.В. Китайгородская, Н.Н. Розанова // Вопросы языкознания. –– 1993. –– № 1. –– С. 97––114 .

Клюев 2000 –– Клюев, Е.В. Теория литературы абсурда / Е.В. Клюев. –– М.: Изд-во УРАО, 2000. — 104 с .

Кобозева 1990 –– Кобозева, И.М. Прагмасемантическая аномальность высказывания и семантика модальных частиц / И.М. Кобозева // Логический анализ языка: Противоречивость и аномальность текста: Сб. научн. трудов / ИЯ АН СССР / Отв.ред. Н.Д. Арутюнова. –– М., 1990. –– С. 125––147 .

Кобозева, Лауфер 1990 –– Кобозева, И.М. Языковые аномалии в прозе А. Платонова через призму процесса вербализации / И.М. Кобозева, Н.И. Лауфер // Логический анализ языка: Противоречивость и аномальность текста: Сб. научн. трудов / ИЯ АН СССР / Отв.ред. Н.Д. Арутюнова. –– М.: Наука, 1990. –– С. 194––224 .

Кожевникова 1989 –– Кожевникова, Н.А. О словах жизнь, жить в прозе А. Платонова / Н.А. Кожевникова // Стилистика и поэтика: Тезисы всесоюзной научной конференции (Звенигород, 9––11 ноября 1989 года). –– М.: ИРЯ АН СССР, МГИИЯ им. М .

Тореза, 1989. –– Вып.1. –– С. 71––75 .

Кожевникова 1990 –– Кожевникова, Н.А. Слово в прозе А. Платонова / Н.А. Кожевникова // Язык: система и подсистемы: Сб. ст. к 70-летию М.В. Панова. –– М.: Институт русского языка им. В.В. Виноградова АН СССР, 1990. –– С. 162––175 .

Кожевникова 1994 –– Кожевникова, Н.А. Типы повествования в русской литературе XIX––XX вв. / Н.А. Кожевникова. –– М.: ИРЯ им. В.В. Виноградова РАН, 1994. –– 336 с .

Кожин, Крылова, Одинцов 1982 –– Кожин, А.Н. Функциональные типы русской речи: Учебное пособие для филол. спец. ун-тов / А.Н. Кожин, О.А. Крылова, В.В.Одинцов. –– М.: Высшая школа, 1982. –– 164 с .

Корман 1992 –– Корман, Б.О. О целостности литературного произведения / Б.О .

Корман // Корман Б.О. Избранные труды по теории и истории литературы.. –– Ижевск.:

Изд-во УУ, 1992. –– С. 119––128 .

Корчагина 1970 –– Корчагина, Е.П. О некоторых особенностях сказовой формы в рассказе «Река Потудань» / Е.П. Корчагина // Творчество А. Платонова: Статьи и сообщения. –– Воронеж: Изд-во Воронежского университета, 1970. –– С. 107––120 .

Костомаров, Бурвикова 1996 –– Костомаров, В.Г.Прецедентный текст как редуцированный дискурс / В.Г. Костомаров, Н.Д. Бурвикова // Язык как творчество. К 70летию В.П. Григорьева: Сб. научн. трудов. –– М.: Институт русского языка им. В.В .

Виноградова РАН, 1996. –– С. 297––302 .

Крипке 1986 –– Крипке, С. Загадка контекстов мнения / С. Крипке // Новое в зарубежной лингвистике. Логический анализ естественного языка.–– М.: Прогресс, 1986 .

–– Вып. XVIII. –– С. 194––241 .

Кристева 2000 –– Кристева, Ю. Бахтин, слово, диалог и роман / Ю. Кристева // Французская семиотика: от структурализма к постструктурализму: Сб. статей / Под ред. Г.К. Косикова. –– М.: Прогресс, 2000. –– С. 427––457 .

Кронгауз 1998–– Кронгауз, М.А. Речевые клише: энергия разрыва / М.А. Кронгауз // Лики языка: Сб. ст. к 45-летию научной деятельности Е.А. Земской. –– М.: Наследие, 1998. –– С. 185––195 .

Кубрякова 2004 –– Кубрякова, Е.С. Язык и знание: На пути получения знаний о языке: Части речи с когнитивной точки зрения. Роль языка в познании мира / Е.С. Кубрякова / Рос. академия наук / Ин-т языкознания. –– М.: Языки славянской культуры, 2004. –– 560 с .

Купина 1995 –– Купина, Н.А. Тоталитарный язык: Словарь и речевые реакции / Н.А. Купина. –– Екатеринбург––Пермь: Изд. УрГУ, 1995. –– 143 с .

Лаптева 1974 –– Лаптева, О.А. Нормативность некодифицированной литературной речи / О.А. Лаптева // Синтаксис и норма / АН СССР / Ин-т рус. яз. / Отв. ред. Г. А .

Золотова. –– М.: Наука, 1974. –– С. 5––42 .

Ларин 1974 –– Ларин, Б.А. Эстетика слова и язык писателя / Б.А. Ларин. –– Л.:

Художественная литература, 1974. –– 288 с .

Левин В. 1971 –– Левин, В.Д. Литературный язык и художественное повествование / В.Д. Левин // Вопросы языка современной русской литературы: Кол. мон. –– М.: Наука, 1971 .

–– С. 9––96 .

Левин Ю. 1991 –– Левин, Ю.И. От синтаксиса к смыслу и дальше (о «Котловане» А .

Платонова) / Ю.И. Левин // Вопросы языкознания. –– 1991. –– №1. –– С. 170––173 .

Левин Ю. 1998 –– Левин, Ю.И. От синтаксиса к смыслу и дальше (о «Котловане» А .

Платонова) / Ю.И. Левин // Левин Ю.И. Избранные труды: Поэтика. Семиотика. –– М.:

Языки русской культуры, 1998. –– С. 392––419 .

Лингвистика текста 1978 –– Новое в зарубежной лингвистике. Лингвистика текста. — М.: Прогресс, 1978. –– Вып. VIII. –– 473 с .

Липавский 1993 –– Липавский, Л.С. Разговоры; Исследование ужаса / Л.С. Липавский / Публ. и коммент. А. Г. Герасимовой // Логос. –– 1993. –– № 4. –– С. 7––88 .

Лихачев 1968 –– Лихачев, Д.С. Внутренний мир художественного произведения / Д.С. Лихачев // Вопросы литературы. ––1968. –– № 8. –– С. 74––87 .

Лопатин 1989 –– Лопатин, В.В. Грамматические «неправильности» в поэтических идиостилях / В.В. Лопатин // Язык русской поэзии ХХ в.: Сб. научн. трудов. / АН СССР / Ин-т рус. яз. –– М.: Наука, 1989. –– С. 97––109 .

Лосев 1982 –– Лосев, А.Ф. Знак. Символ. Миф: Труды по языкознанию / А.Ф .

Лосев. –– М.: Изд-во МГУ, 1982. –– 480 с .

Лотман 1972 –– Лотман, Ю.М. Анализ поэтического текста / Ю.М. Лотман. –– Л.: Наука, 1972. –– 272 с .

Лотман 2004 –– Лотман, Ю.М. Семиосфера: Культура и взрыв. Внутри мыслящих миров: Статьи. Исследования. Заметки / Ю.М. Лотман. –– СПб.: Искусство––СПб, 2004. –– 704 с .

Лотман, Успенский 1973 –– Лотман, Ю.М. Миф — имя — культура / Ю.М .

Лотман, Б.А. Успенский // Ученые записки Тартуского университета: Сборник статей по вторичным моделирующим системам. –– Тарту: Изд-во Тарт. ун-та, 1973. –– Вып .

308. –– С. 282––303 .

Лукин 1999 –– Лукин, В.А. Художественный текст. Основы лингвистической теории и элементы анализа: Учебник для филологических специальностей вузов / В.А .

Лукин. –– М.: Ось––89, 1999. –– 192 с .

Маковский 1995 –– Маковский, М.М. У истоков человеческого языка / М.М. Маковский. –– М, Высшая школа, 1995. –– 157 с .

Малыгина 1985 –– Малыгина, Н.М. Эстетика Андрея Платонова / Н.М. Малыгина. –– Иркутск: Изд-во Иркутского университета, 1985. –– 144 с .

Малыгина 1995 –– Малыгина, Н. Модель сюжета в прозе А. Платонова / Н. Малыгина // «Страна философов» Андрея Платонова: Проблемы творчества: Сб.статей –– М.: Наследие, 1995. –– Вып. 2. –– С. 274––286 .

Малыгина 2005 –– Малыгина, Н.М. Андрей Платонов: поэтика «возвращения»:

Науч. изд. / Н.М. Малыгина –– М.: ТЕИС, 2005. –– 334 с .

Маркштайн 1994 –– Маркштайн, Э. Дом и котлован, или мнимая реализация утопии / Э. Маркштайн // Андрей Платонов. Мир творчества: Сб. статей. –– M.: Сов .

писатель, 1994. –– Т. II. –– С. 284––302 .

Матезиус 1967 –– Матезиус, В. О необходимости стабильности литературного языка / В. Матезиус // Пражский лингвистический кружок. –– М.: Наука, 1967. –– С .

361––386 .

Меерсон 2001 –– Меерсон, О. «Свободная вещь». Поэтика неостранения у Андрея Платонова / О. Меерсон. –– Новосибирск: Наука, 2001. ––122 с .

Мейлах 1993 –– Мейлах, М. «Что такое есть потец?» / М. Мейлах // Введенский А.И. Полное собрание сочинений: В 2 томах. –– М.: Гилея, 1993. –– Т. 2. –– С. 5––43 .

Михеев 2003 –– Михеев, М.Ю. В мир Платонова через его язык: Предположения, факты, истолкования, догадки / М.Ю. Михеев. –– М.: Изд-во МГУ, 2003. –– 408 с .

Моррис 2001 –– Моррис, Ч.У. Основания теории знаков / Ч.У. Моррис // Семиотика: Антология / Сост. Ю.С. Степанов. –– М.: Академический проект, 2001 –– С. 45–– 97 .

Мусхелишвили, Шредер 1993 –– Мусхелишвили М.Л. Семантика и ритм молитвы. / М.Л. Мусхелишвили, Ю.А. Шрейдер // Вопросы языкознания. –– 1993. –– № 1. –– С. 45––51 .

Николаева 1978а –– Николаева, Т.М. Краткий словарь терминов лингвистики текста / Т.М. Николаева // Новое в зарубежной лингвистике. Лингвистика текста.

— М.:

Прогресс, 1978. –– Вып. VIII. –– С. 467––472 .

Николаева 1978b –– Николаева, Т.М. Лингвистика текста. Современное состояние и перспективы: Предисл. / Т.М. Николаева // Новое в зарубежной лингвистике .

Лингвистика текста: Вып. VIII. — М.: Прогресс, 1978. –– С. 5––39 .

Николаева 1990 –– Николаева, Т.М. Текст / Т.М. Николаева // Лингвистический энциклопедический словарь / Гл.ред. В.Н. Ярцева. –– М.: Сов. энциклопедия, 1990. –– С. 507 .

Николаева 1995 –– Николаева, Т.М. Металингвистический фразеологизм –– новый прием поэтики текста / Т.М. Николаева // Лики языка: Сб. ст. к 45-летию научной деятельности Е.А. Земской. –– М.: Наследие, 1998. –– С. 259––263 .

Николина 2001 –– Николина, Н.А. Типы и функции новообразований в прозе Ф.М. Достоевского / Н.А. Николина // Слово Достоевского. 2000: Сб.статей / Российская академия наук / Ин-т рус. яз. Им. В.В. Виноградова / Под ред. Ю.Н. Караулова и Е.Л. Гинзбурга. –– М.: Азбуковник, 2001. –– С. 199––218 .

Николина 2003a –– Николина, Н.А. Новые тенденции в современном русском словотворчестве / Н.А. Николина // Русский язык сегодня: Вып. 2: Сб. статей / РАН / Ин-т рус.яз. им В.В. Виноградова / Отв. ред. Л.П. Крысин. –– М.: Азбуковник, 2003. –– С. 376––389 .

Николина 2003b –– Николина, Н.А. Филологический анализ текста: Учебное пособие / Н.А. Николина. –– М.: Академия, 2003. –– 256 с .

Остин 1986 –– Остин, Дж. Л. Слово как действие / Дж. Остин // Новое в зарубежной лингвистике. Теория речевых актов. –– М.: Прогресс, 1986. –– Вып. XVII. –– С .

22––129 .

Очерки истории языка русской поэзии 1990 –– Очерки истории русской поэзии ХХ в.: Поэтический язык и идиостиль. Общие вопросы. Звуковая организация текста / АН СССР / Ин-т рус.яз. / В.П. Григорьев, И.И. Ковтунова, О.Г. Ревзина и др. / Отв. ред .

В.П. Григорьев. –– М.: Наука, 1990. –– 304 с .

Падучева 1982 –– Падучева, Е.В. Тема языковой коммуникации в сказках Льюиса Кэрролла / Е.В. Падучева // Семиотика и информатика: Сб. статей. –– М.: Наука, 1982. –– Вып. 18. –– С. 76––119 .

Падучева 1996 –– Падучева, Е.В. Семантические исследования (Семантика времени и вида в русском языке; Семантика нарратива) / Е.В. Падучева. –– М.: Языки русской культуры, 1996. –– 464 с .

Пастушенко 1999 –– Пастушенко, Ю.Г. Мифологическая символика в романе «Чевенгур» / Ю.Г. Пастушенко // Филологические записки: Вестник литературоведения и языкознания. –– Воронеж: Воронежский государственный университет, 1999. –– Вып .

13. –– С. 29––40 .

Полтавцева 1981 –– Полтавцева. Н.Г. Философская проза Андрея Платонова / Н.Г. Полтавцева. –– Ростов-на-Дону: Изд-во РГУ, 1981. –– 170 с .

Потебня 1990 –– Потебня, А.А. Теоретическая поэтика / А.А. Потебня. –– М.:

Высшая школа, 1990. –– 384 с .

Пропп 1986 –– Пропп, В.Я. Исторические корни волшебной сказки / В.Я. Пропп .

–– Л.: Изд-во ЛГУ, 1986. –– 356 с .

Радбиль 1998 –– Радбиль, Т.Б. Мифология языка Андрея Платонова: Монография / Т.Б. Радбиль. –– Нижний Новгород: Изд-во НГПУ, 1998. –– 116 с .

Радбиль 1999a –– Радбиль, Т.Б. Герой Андрея Платонова как языковая личность (образ Фомы Пухова в «Сокровенном человеке») / Т.Б. Радбиль // Русистика сегодня. — №3-4. — 1999. –– С. 66––83 .

Радбиль 1999b –– Радбиль, Т.Б. Прецедентные тексты в языковой картине мира / Т.Б. Радбиль // Языковая картина мира в синхронии и диахронии: Сб. науч. трудов / НГПУ. –– Нижний Новгород: Изд-во НГПУ, 1999.— С. 26––34 .

Радбиль 1999c –– Радбиль, Т.Б. Прецедентные тексты: «язык культуры» в речевом взаимодействии / Т.Б. Радбиль // Язык. Речь. Речевая деятельность: Сб. науч. трудов: В ч. / НГЛУ. –– Нижний Новгород: Изд-во НГЛУ им. Н.А. Добролюбова, 1999 .

–– Вып. 2, ч. 3. –– С. 34––41 .

Радбиль 1999d –– Радбиль, Т.Б. «Семантика возможных миров» в языке Андрея Платонова / Т.Б. Радбиль // Филологические записки: Вестник литературоведения и языкознания. –– Воронеж: Воронежский государственный университет, 1999. –– Вып.13. –– С. 137––153 .

Радбиль 1999e –– Радбиль, Т.Б. «Чевенгур» А. Платонова: идеологемы христианства и коммунизма в поле интертекстуального взаимодействия / Т.Б. Радбиль // Текст: узоры ковра: Сб. статей науч.-методич. сем. “TEXTUS”: В ч. –– Спб.–– Ставрополь: Изд-во СтГУ, 1999. –– Вып. 4, ч.1. –– С. 90––92 .

Радбиль 2000 –– Радбиль, Т.Б. «Язык мысли» в модели «система текст» / Т.Б .

Радбиль // Язык. Речь. Речевая деятельность: Сб. науч. трудов: В ч. / НГЛУ. –– Нижний Новгород: Изд-во НГЛУ им. Н.А. Добролюбова, 2000. –– Вып. 3, ч. 3. –– С. 34––41 .

Радбиль 2001а –– Радбиль, Т.Б. Достоевский и Платонов (Идеологемы Старого и Нового времени) / Т.Б. Радбиль // Слово Достоевского. 2000: Сб.статей / Российская академия наук / Ин-т рус.яз. им В.В. Виноградова / Ред. Ю.Н. Караулов, Е.Л. Гинзбург .

–– М.: Азбуковник, 2001. –– С. 132––145 .

Радбиль 2001b –– Радбиль, Т.Б. Лингвистическая прагматика и проблема понимания текста (об одном рассказе Виктора Пелевина) / Т.Б. Радбиль // Принципы и методы исследования в филологии: конец XX века: Сборник статей науч.-методич. сем .

“TEXTUS”. –– СПб-Ставрополь: Изд-во СтГУ, 2001. –– Вып. 6. –– С. 307––311 .

Радбиль 2003 –– Радбиль, Т.Б. Языковая аномалия как принцип организации идиостиля / Т.Б.

Радбиль // Русистика на пороге ХХI века: проблемы и перспективы:

Материалы международной научной конференции / ИРЯ им. В.В. Виноградова РАН. –– М.: ИРЯ РАН, 2003. –– С. 204––206 .

Радбиль 2004 –– Радбиль, Т.Б. О статусе языковых аномалий в художественном тексте / Т.Б. Радбиль // Русский язык: исторические судьбы и современность: II Международный конгресс исследователей русского языка. Москва, МГУ им. М. В. Ломоносова, филологический факультет, 18––21 марта 2004 г.: Труды и материалы / Сост. М. Л .

Ремнёва, О. В. Дедова, А.А. Поликарпов. –– М.: Изд-во МГУ, 2004. –– С. 603––604 .

Радбиль 2005а –– Радбиль, Т.Б. Аномальное выражение квантитативных отношений в языке Андрея Платонова / Т.Б. Радбиль // Логический анализ языка. Квантитативный аспект языка / Отв. ред. Н.Д. Арутюнова. –– М.: Индрик, 2005. –– С. 542––548 .

Радбиль 2005b –– Радбиль, Т.Б. Норма и аномалия в парадигме «реальность –– текст» / Т.Б. Радбиль // Филологические науки. –– 2005. –– № 1. –– С. 53––63 .

Радбиль 2005c –– Радбиль, Т.Б. Языковая аномальность и художественный дискурс / Т.Б. Радбиль // Вестник Нижегородского университета им. Н.И. Лобачевского .

Серия «Филология». –– Нижний Новгород: Изд-во Нижегородского госуниверситета, 2005. –– Вып. 1 (6). –– С. 110––116 .

Радзиевская 1990 –– Радзиевская, Т.В. Прагматические противоречия при текстообразовании / Т.В. Радзиевская // Логический анализ языка: Противоречивость и аномальность текста: Сб. научн. трудов / ИЯ АН СССР / Отв.ред. Н.Д. Арутюнова. –– М.: Наука, 1990. –– С. 148––161 .

Ревзина 1996 –– Ревзина, О.Г. Поэтика окказионального слова // Язык как творчество. К 70-летию В.П. Григорьева: Сб. научн. трудов. –– М.: Институт русского языка им. В.В. Виноградова РАН, 1996. –– С. 303––308 .

Ревзина, Ревзин 1971 –– Ревзина, О.Г. Семиотический эксперимент на сцене (Нарушение постулатов нормального общения как драматургический прием) / О.Г. Ревзина, И.И. Ревзин // Ученые записки Тартуского университета. –– Тарту: Изд-во Тартуского университета, 1971. –– Том VII, вып. 284. –– С. 240––253 .

Рейхенбах 1962 –– Рейхенбах, Г. Направление времени: Пер. с англ. / Г. Рейхенбах. –– М.: Едиториал УРСС, 2003. –– 360 с .

Ремчукова 2001 –– Ремчукова, Е.Н. Аспекты и принципы креативной грамматики / Е.Н. Ремчукова // Теоретические проблемы функциональной грамматики: Сб. статей. –– СПб.: СПбГУ, 2001. –– С. 49––54 .

Роль человеческого фактора в языке 1988 –– Роль человеческого фактора в языке. Язык и картина мира: Кол. мон. / Отв.ред. Б.А. Серебренников. –– М.: Наука, 1988 .

–– 216 с .

Руденко 1992 –– Руденко, Д.И. Когнитивная наука, лингвофилософские парадигмы и границы культуры / Д.И. Руденко // Вопросы языкознания. –– 1992. –– № 6. –– С. 19––35 .

Руднев 1997 –– Руднев, В.П. Словарь культуры XX века: Ключевые понятия и тексты / В.П. Руднев. –– М.А Аграф, 1997. –– 384 с .

Руднев 2000 –– Руднев, В.П. Прочь от реальности: Исследования по философии текста / В.П. Руднев. –– М.: Аграф, 2000. –– 432 с .

Русский язык и советское общество 1968 –– Русский язык и советское общество .

Социолого-лингвистическое исследование / Под ред. М. В. Панова. –– М., 1968. –– Т. I .

Лексика современного русского литературного языка. –– 423 с .

Санников 2002 –– Санников, В.З. Русский язык в зеркале языковой игры / В.З .

Санников. –– М.: Языки славянской культуры, 2002. –– 552 с .

Свительский 1970 –– Свительский, В.А. Конкретное и отвлеченное в мышлении А. Платонова-художника / В.А. Свительский // Творчество А. Платонова: Статьи и сообщения. –– Воронеж: Изд-во Воронежского университета, 1970. –– С. 7––26 .

Свительский 1998 –– Свительский, В.А. Андрей Платонов вчера и сегодня. Статьи о писателе / В.А. Свительский. –– Воронеж: Центр «Русская словесность» ВГПУ, 1998. ––126 с .

Сейфрид 1994 –– Сейфрид, Т. Писать против материи: о языке «Котлована» Андрея Платонова / Т. Сейфрид // Андрей Платонов. Мир творчества: Сб. статей. –– M.:

Сов. писатель, 1994. –– Т. II. –– С. 303––319 .

Селищев 1968 –– Селищев, A.M. Избранные труды / А.М. Селищев. –– М.: Просвещение, 1968. –– 640 с .

Селищев 2003 –– Селищев, A.M. Язык революционной эпохи (из наблюдений над русским языком последних лет: 1917––1926) / А.М. Селищев. –– М.: Едиториал УРСС, 2003. ––248 с .

Серио 1991 –– Серио, П. Анализ дискурса во французской школе. Дискурс и интердискурс / П. Серио // Семиотика: Антология / Сост. Ю.С. Степанов. –– М.: Академический проект, 2001. –– С. 549––562 .

Серль 1978 –– Серль, Дж.Р. Косвенные речевые акты / Дж.Р. Серль // Новое в зарубежной лингвистике. Лингвистика текста. — М.: Прогресс, 1978. –– Вып. VIII. –– С. 195––222 .

Скребнев 1975 –– Скребнев, Ю.М. Очерк теории стилистики: Учебное пособие / Ю.М. Скребнев. –– Горький: Изд-во ГГПИИЯ им. Н.А. Добролюбова, 1975. –– 170 с .

Славиньский 1975 –– Славиньский, Я. К теории поэтического языка / Я. Славиньский // Структурализм: «за» и «против»: Сб. статей. –– М.: Прогресс, 1975, –– С .

256––277 .

Современное зарубежное литературоведение 1996 –– Современное зарубежное литературоведение (страны Западной Европы и США): концепции, школы термины:

Энциклопедический справочник / Ред. И.П. Ильин, Е.А. Цурганова. –– М.: Интрада–– Инион, 1996. –– 319 с .

Солоухина 1989 –– Солоухина, О.В. Читатель и литературный процесс / О.В. Солоухина // Методология анализа литературного процесса: Сб. статей. –– М.: Наука, 1989. –– С. 215––226 .

Стафецкая 1991 –– Стафецкая, М.П. Феноменология абсурда / М.П. Стафецкая // Мысль изреченная: Сб. научн. статей. –– М.: Изд. Российского открытого ун-та, 1991 .

–– С. 139 ––146 .

Степанов Г. 1984 –– Степанов, Г.В. К проблеме единства выражения и убеждения (автор и адресат) / Г.В. Степанов // Контекст –1983: Литературно-теоретические исследования. –– М.: Наука, 1984 –– С. 20––37 .

Степанов Ю. 1975 –– Степанов, Ю.С. Методы и принципы современной лингвистики / Ю.С. Степанов. –– М.: Наука, 1975. –– 311 с .

Стернин 1999 –– Стернин, И.А. «Язык смысла» А. Платонова / И.А. Стернин // Филологические записки: Вестник литературоведения и языкознания. –– Воронеж: Воронежский государственный университет, 1999. –– Вып. 13. –– С. 154––161 .

Стюфляева 1970 –– Стюфляева, М.И. Романтический элемент в прозе А. Платонова / М.И. Стюфляева // Творчество А. Платонова: Статьи и сообщения. –– Воронеж:

Изд-во Воронежского университета, 1970. –– С. 27––36 .

Сулименко 1994 –– Сулименко, Н.Е. От трех до пяти: о путях формирования языковой личности ребенка / Н.Е. Сулименко // Языковая личность: проблема выбора и интерпретации знака в тексте: Сб. статей. –– Новосибирск: Изд-во НГУ, 1994. –– С. 6–– 14 .

Сыров 2005 –– Сыров, И.А. Способы реализации художественной связности в художественном тексте: Монография / И.А. Сыров. –– М.: МПГУ, 2005. –– 277 с .

Сэпир 1993a –– Сэпир, Э. Аномальные речевые приемы в нутка / Э. Сепир // Сэпир Э. Избранные труды по языкознанию и культурологии: Пер. с англ. / Ред. и пред .

А.Е. Кибрика. –– М.: Прогресс / Универс, 1993.— С. 437––454 .

Сэпир 1993b –– Сэпир, Э. Язык. Введение в изучение речи / Э. Сепир // Сэпир Э .

Избранные труды по языкознанию и культурологии: Пер. с англ. /Ред. и пред. А.Е .

Кибрика. –– М.: Прогресс / Универс, 1993.—С. 26––203 .

Телия, Графова, Шахнарович 1991 –– Телия, В.Н. Человеческий фактор в языке:

Языковые механизмы экспрессивности / В.Н. Телия, Т.А. Графова, А.М. Шахнарович / Ин-т языкознания / Отв. ред. В.Н. Телия. –– М.: Наука, 1991 –– 274 с .

Толстая-Сегал 1994а –– Толстая-Сегал, Е. Идеологические контексты Платонова / Е. Толстая-Сегал // Андрей Платонов. Мир творчества: Сб. статей. –– M.: Сов. писатель, 1994. –– Т. II. –– С. 47––83 .

Толстая-Сегал 1994b –– Толстая-Сегал, Е. «Стихийные силы»: Платонов и Пильняк (1928-1929) / Е. Толстая-Сегал // Андрей Платонов. Мир творчества: Сб. статей. –– M.: Сов. писатель, 1994. –– Т. II. –– С. 84––105 .

Топоров 1983 –– Топоров, В.Н. Пространство и текст / В.Н. Топоров // Текст:

Семантика и структура: Сб. науч. трудов. –– М.: Наука, 1983. –– С 227––284 .

Улыбина 1998 –– Улыбина, Е.В. Правильные и неправильные тексты / Е.В. Улыбина // Текст как объект многоаспектного исследования: Сборник статей научнометодического семинара «TEXTUS»: В II ч.. –– СПб.––Ставрополь: Изд-во СтГУ, 1998 .

–– Вып. 3, ч. 1. –– С. 66––73 .

Уорф 1960 –– Уорф, Б.Л. Отношение норм поведения и мышления к языку / Б .

Л. Уорф // Новое в лингвистике. –– М.: Изд-во иностранной литературы, 1960. –– Вып .

I. –– С. 135––168 .

Успенский Б. 1996 –– Успенский, Б.А. История и семиотика (Восприятие времени как семиотическая проблема) / Б.А. Успенский // Успенский Б.А. Избранные труды. –– М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. –– Т. I. Семиотика истории. Семиотика культуры. –– С .

9––70 .

Успенский Б. 2000 –– Успенский, Б.А. Поэтика композиции / Б.А. Успенский. –– СПб.:

Азбука, 2000. –– 352 с .

Успенский В. 1979 –– Успенский, В.А. О вещных коннотациях абстрактных существительных / В.А. Успенский // Семиотика и информатика: Сб. статей. –– М..: Наука, 1997. –– Вып. 35. –– С. 146––152 .

Федосюк 1988 –– Федосюк, М.Ю. Неявные способы передачи информации в тексте / М.Ю. Федосюк. –– М.: Изд-во МГПИ им. В.И. Ленина, 1988. –– 83 с .

Федосюк 1996 –– Федосюк, М. Постулаты построения художественного прозаического текста на материале рассказов Даниила Хармса / М.Ю. Федосюк // Opuscula Polonica Et Russica 4. –– 1996. –– С. 25––29 .

Фоменко 1978 –– Фоменко, Л.П. Человек в философской прозе А. Платонова:

Учебное пособие / Л.П. Фоменко. –– Калинин: Изд-во КГУ, 1985. –– 72 с .

Фреге 1997 –– Фреге, Г. Логическое исследование: Пер. с англ. и нем. / Г. Фреге .

–– Томск: Водолей, 1997. –– 128 с .

Фрейденберг 1978 –– Фрейденберг, О.М. Миф и литература древности / О.М .

Фрейденберг. –– М.: Наука, 1978. –– 605 с .

Фуко 1996 –– Фуко, М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности: работы разных лет / М. Фуко. –– М.: Касталь, 1996. –– 448 с .

Хабаров 1978 –– Хабаров, И.А. Философские проблемы семиотики / И.А. Хабаров. –– М.: Высшая школа, 1978. –– 159 с .

Хауген 1975 –– Хауген, Э. Лингвистика и языковое планирование / Э. Хауген // Новое в лингвистике. Социолингвистика. –– М.Прогресс, 1975. –– Вып. VII. –– С. 441–– 472 .

Хинтикка 1980 –– Хинтикка, Я. Логико-эпистемологические исследования: Избранные статьи: Пер. с англ. / Я. Хинтикка. –– М.: Прогресс, 1980. –– 447 с .

Чалмаев 1989 –– Чалмаев, В. Андрей Платонов / В. Чалмаев. –– М.: Художественная литература, 1989. –– 448 с .

Чемоданов 1990 –– Чемоданов, Н.С. Младограмматизм / Н.С. Чемоданов // Лингвистический энциклопедический словарь / Гл.ред. В.Н. Ярцева. –– М.: Сов. энциклопедия, 1990. –– С. 302 .

Шимонюк 1997 –– Шимонюк, М. Деструкция языка и новаторство художественного стиля (по текстам Андрея Платонова) / М. Шимонюк. –– Katowice: Wydawnictwo Uniwersytetu lskiego, 1997. –– 122 с .

Шмелев Д. 1964 –– Шмелев, Д.Н. Слово и образ / Д.Н. Шмелев. –– М.: Наука, 1964. –– 120 с .

Шмелев Д. 1973 –– Шмелев, Д.Н. Проблемы семантического анализа лексики (на материале русского языка) / Д.Н. Шмелев / АН СССР / Ин-т рус. яз. –– М.: Наука, 1973.—280 с .

Шмелев Д. 1977 –– Шмелев, Д.Н. Русский язык в его функциональных разновидностях / Д.Н. Шмелев. –– М.: Наука, 1977. –– 168 с .

Шмид 2003 –– Шмид, В. Нарратология / В. Шмид. –– М.: Языки славянской культуры, 3003. –– 312 с .

Шубин 1987 –– Шубин, Л.А. Поиски смысла отдельного и общего существования. Об Андрее Платонове. Работы разных лет / Л.А. Шубин. –– М.: Сов. писатель, 1987. –– 368 с .

Щерба 1974 –– Щерба, Л.В. О трояком аспекте языковых явлений / Л.В. Щерба // Щерба Л.В. Языковая система и речевая деятельность. –– Л.: Наука, 1974. –– С. 24–– 39 .

Щерба 2004 –– Щерба, Л.В. Языковая система и речевая деятельность / Л.В .

Щерба. –– М.: Едиториал УРСС, 2004. –– 432 с .

Эйхенбаум 1987 –– Эйхенбаум, Б.М. О литературе: Работы разных лет / Б.М .

Эйхенбаум / Вступит. ст. и комментарии М. Чудаковой, Е. Тоддес, А. Чудакова. –– М.:

Советский писатель, 1987. –– 541 с .

Яблоков 1999 –– Яблоков, Е.А. Принцип художественного мышления А. Платонова «И так и обратно» в романе «Чевенгур» / Е.А. Яблоков // Филологические записки: Вестник литературоведения и языкознания. –– Воронеж: Воронежский государственный университет, 1999. –– Вып. 13. –– С. 14––27 .

Якобсон 1975 –– Якобсон, Р.О. Лингвистика и поэтика / Р.О. Якобсон // Структурализм: «за» и «против»: Сб. статей. –– М.: Прогресс, 1975. –– С. 193––230 .

Якобсон 1985 –– Якобсон, Р.О. Избранные работы / Р.О. Якобсон. –– М.: Прогресс, 1985. –– 455 с .

Якобсон 1987 –– Якобсон, Р.О. Вопросы поэтики. Постскриптум к одноименной книге / Р.О. Якобсон // Якобсон Р.О. Работы по поэтике: Переводы. –– М.: Прогресс, 1987. –– С. 84––85 .

Яковлева 1993 –– Яковлева, Е.С. О некоторых моделях пространства в русской языковой картине мира / Е.С. Яковлева // Вопросы языкознания. –– 1993. –– № 4. –– С .

48––62 .

Яковлева 1994 –– Яковлева, Е.С. Фрагменты русской языковой картины мира (модели пространства, времени и восприятия) / Е.С. Яковлева. –– М.: Гнозис, 1994. –– 327 с .

Fillmore 1975 –– Fillmore, C.J. An alternative to checklist theories of meaning / C.J .

Fillmore // Proceedings of annual meeting of the Berkeley Linguistics Society. –– Berkeley, 1975. –– V.1. –– P.123––131 .

Laroshette 1979 –– Laroshette, J. La representation de realite / J. Laroshette // Folia linguistica. –– 1979. –– V. 6. –– №1. –– Р. 2––29 .

Quasthoff 1978 –– Quasthoff, U. The uses of stereotype in everyday argument / U .

Quasthoff // Journal of pragmatics. –– 1978. –– V.2. –– P.1––48 .

ИСТОЧНИКИ

Платонов, А.П. Государственный житель: Проза. Ранние сочинения. Письма / А.П. Платонов. — Минск: Мастац. лiт, 1990. — 604 с .

Платонов, А.П. Избранное / А.П. Платонов. –– М.: Просвещение, 1989. –– 368 c .

Платонов, А.П. Избранное / А.П. Платонов. –– М.: Советская Россия, 1990. –– 480 с .

Платонов, А.П. Ювенильное море: Повести, роман / А.П. Платонов. –– М.: Художественная литература, 1988. –– 560 с .

Булгаков, М.А. Собачье сердце. Ханский огонь: Повесть, рассказ / М.А. Булгаков. –– М.: Современник, 1988. –– 112 с .

Введенский, А.И. Полное собрание сочинений: В 2 т. –– М.: Гилея, 1993. –– Т. I –

– 285 с.; Т. II. –– 271 с .

Достоевский, Ф.М. Бесы: Роман / Ф.М. Достоевский. –– М.: АСТ, 2005. –– 606 с .

Ерофеев, В.В. Оставьте мою душу в покое: Почти все / В.В. Ерофеев. –– М.: Издво АО «Х.Г.С.», 1995 –– 498 с .

Зощенко, М. Избранное. –– М.: Правда, 1981 / М. Зощенко. –– 608 с .

Иванов, Вс. Повести и рассказы / Вс. Иванов. –– М.: Художественная литература, 1987. –– 317 с .

Кэрролл, Л. Алиса в стране чудес. Алиса в зазеркалье: Пер. с англ. / Л. Кэрролл .

–– М.: Эксмо-Пресс, 2005. –– 216 с .

Кэрролл, Л. Охота на Снарка: Пер с англ. / Л. Кэрролл. –– М.: Азбука, 2001. –– 96 с .

Пелевин, В. Желтая стрела: Повести, рассказы / В. Пелевин. — М.: Вагриус, 1998. –– 430 с .

Пильняк, Б. Повесть непогашенной луны: Рассказы, повести, роман / Б. Пильняк .

–– М.: Правда, 1990. –– 480 с .

Хармс, Даниил. Повесть. Рассказы. Молитвы. Поэмы. Сцены. Водевили. Драмы .

Статьи. Трактаты. Квазитрактаты / Д. Хармс. –– СПб.: Кристалл, 2000. –– 512 с .

Шолохов, М.А. Собрание сочинений в 8 т. / М.А. Шолохов. –– М.: Правда, 1980.—Т. I. –– 416 с .

СЛОВАРИ

Даль, В.И. Толковый словарь живого великорусского языка: Соврем. написание:

В 4 т. / В.И. Даль. –– М.: Астрель: АСТ, 2001 .

Ожегов, С.И. Толковый словарь русского языка / С.И.Ожегов, Ю.Н. Шведова .

–– Изд. 19-е, испр. –– М.: Русский язык, 1999 .

Словарь русского языка: В 4 т. / Под ред. А.П. Евгеньевой. –– Изд. 2-е., испр. и доп. –– М.: Русский язык, 1981––1984 .

Словарь современного русского литературного языка: В 17 т. –– М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1950––1965 .

Толковый словарь русского языка: В 4 т. / Под ред. проф. Д. Н. Ушакова: –– М.:

Советская энциклопедия, 1935––1940 .

ОГЛАВЛЕНИЕ

ВВЕДЕНИЕ

ГЛАВА I. Языковая аномальность в художественном тексте: к проблеме квалификации

1.1. Языковая аномалия как теоретическая проблема

1.1.1. Объем и содержание понятия «языковая аномалия» в лингвистической науке: история и современность

1.1.2. Проблема классификации языковых аномалий

1.2. О статусе языковых аномалий в художественном тексте.................. 31 1.2.1. Норма и аномалия в парадигме «реальность –– текст»................ 32 1.2.2. Типология языковых аномалий в художественном тексте.......... 41 1.2.3. Норма и аномалия в модусе «текст»: понятие «прототипического читателя»

1.3. Основные выводы

ГЛАВА II. Языковые аномалии в художественном тексте и язык Андрея Платонова

2.1. Обоснование концепции работы

2.1.1. Языковые аномалии как мирообразующий и текстообразующий фактор в художественном тексте

2.1.2. «Художественный мир»: объем и содержание понятия............... 66 2.2. «Художественный мир» Андрея Платонова в свете языковой аномальности

2.2.1. Субстанциональная сфера в «художественном мире» А .

Платонова

2.2.2. Собственно концептуальная (логическая) сфера в «художественном мире» А. Платонова

2.2.3. Аксиологическая сфера в «художественном мире» А. Платонова .

2.2.4. Мотивационно-прагматическая сфера в «художественном мире»

А. Платонова

2.3. Художественная речь Андрея Платонова в свете языковой аномальности

2.3.1. Особенности художественного языка А. Платонова

2.3.2. Особенности художественного стиля А. Платонова

2.3.3. Языковые и стилевые истоки художественной речи А. Платонова

2.4. Художественное повествование Андрея Платонова в свете языковой аномальности

2.4.1. Понятия «текст» / «дискурс» / «наррация»: проблема выделения

2.4.2. Принципы наррации в художественной прозе А. Платонова...... 98 2.4.3. Категории текста в художественной прозе А. Платонова......... 102 2.4.4. Субъектная организация повествования (дискурс) в художественной прозе А. Платонова

2.5. Основные выводы

ГЛАВА III. Аномалии языковой концептуализации мира

3.1. Субстанциональные аномалии

3.1.1. «Структура мироздания» в странном «художественном мире» 111 3.1.2. Пространство и время в странном «художественном мире»..... 121 3.1.3. Причинно-следственный детерминизм в странном «художественном мире»

3.2. Концептуальные аномалии

3.2.1. Концептуальные аномалии в парадигматике «языка мысли»... 137 3.2.2. Концептуальные аномалии в синтагматике «языка мысли»..... 143

3.3. Аксиологические аномалии

3.3.1. Аномалии системы ценностей в «художественном мире»........ 152 3.3.2. Аномалии системы ценностей в «языке ценностей».................. 160

3.4. Мотивационно-прагматические аномалии

3.4.1. Прагмасемантические аномалии

3.4.2. Коммуникативно-прагматические аномалии

3.5. Основные выводы

ГЛАВА IV. Аномалии языка

4.1. Лексико-семантические аномалии

4.1.1. Аномалии в области лексической парадигматики

4.1.2. Аномалии в области лексической синтагматики

4.2. Стилистические аномалии

4.2.1. Аномалии в области стилистической парадигматики................ 203 4.2.2. Аномалии в области стилистической синтагматики.................. 208

4.3. Фразеологические аномалии

4.3.1. Структурно-семантические фразеологические аномалии......... 214 4.3.2. Собственно семантические фразеологические аномалии.......... 216 4.3.3. Прагмасемантические фразеологические аномалии.................. 218

4.4. Словообразовательные аномалии

4.4.1. Структурно-семантические словообразовательные аномалии.. 221 4.4.2. Собственно семантические словообразовательные аномалии.. 226 4.4.3. Прагмасемантические словообразовательные аномалии........... 229

4.5. Грамматические аномалии

4.5.1. Аномалии в области грамматической парадигматики............... 234 4.5.2. Аномалии в области грамматической синтагматики................. 241

4.6. Основные выводы

ГЛАВА V. Аномалии текста

5.1. Аномалии наррации

5.1.1. Аномалии событийной структуры повествования (аномалии сюжета и фабулы)

5.1.2. Аномалии пространственно-временного плана повествования (аномалии хронотопа)

5.1.3. Аномалии текстовой референции

5.2. Аномалии структуры текста

5.2.1. Аномалии текстовой связности

5.2.2. Аномалии метатекстовой связности

5.3. Аномалии дискурса

5.3.1. Аномалии в передаче чужой точки зрения и чужой речи.......... 276 5.3.2. Аномалии интертекста

5.4. Основные выводы

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

ИСТОЧНИКИ

СЛОВАРИ

–  –  –

Подписано в печать 20.02.2012 .

Электронное издание для распространения через Интернет .



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 ||



Похожие работы:

«Е.Я. гомЕльский Баскетбольная секция в школе лекции 1–4 москва Педагогический университет "Первое сентября" Евгений Яковлевич Гомельский Материалы курса "Баскетбольная секция в школе" : лекции 1–4. – М. : Педагогический университет "Первое се...»

«Н М Голева, И М. Чеботарёла ФУНКЦИОНАЛЬНО-СТИЛИСТИЧЕСКИЙ ДИАПАЗОН ОЛИЦЕТВОРЕНИЙ И СРАВНЕНИЙ В ОНТОГЕНЕЗЕ РЕЧИ Требует специальной разработки комплекс проблем, касающихся учебно-методической...»

«Система менеджмента качества СТО ПП 59-01-2014 ^ ФГБОУ ВПО "ПЕРМСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ГУМАНИТАРНО­ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ" ПОЛОЖЕНИЕ об организации и проведении анкетирования преподавателей и сотрудников ПГГПУ по теме "Удовлетворенность преподавателей и сотрудников работой в вузе" ПОЛОЖ ЕНИЕ об организаци...»

«Муниципальное бюджетное дошкольное образовательное учреждение "Детский сад общеразвивающего вида № 14" 141336 Московская область, Сергиево-Посадский район, пос. Реммаш, ул. Спортивная, дом 5. тел: 546-82-65, 556-36-75 Ежегодная премия губер...»

«Цвета параллельного мира Николай Дедок Оглавление Вступление 4 Список сокращений и жаргонизмов 6 ШИЗО 9 Опер 14 Режим 18 Неприкасаемые в тюремной иерархии 25 Как появилась каста "петухов"........................... 26 О "мастях" небольшой ликбез.............»

«Муниципальное общеобразовательное учреждение Пушновская средняя общеобразовательная школа муниципального образования Кольский район Мурманской области "Утверждаю" приказ № 176 от 31.08. 2018г Директор школы _О.В. Баданина РАБОЧАЯ ПРОГРАММА по внеурочной де...»

«Аннотация Основная образовательная программа муниципального бюджетного дошкольного образовательного учреждения "Центра развития ребнка детского сада №5 "Гнздышко"" городского округа Спасск-Дальний (далее Программа) представляет собой нормативный документ, внутренний стандарт ДОУ, определяющий соде...»

«ОТЧЕТ о проведении интегрированного мастер-класса "Творческий английский. Добро пожаловать в Лондон" Даты проведения: 29.06.15.; 30.06.15. Место проведения: МБОУДОД ЦДОД "Малая академия". Ответственные: педагог дополнительного образования МБОУДОД ЦДОД "Малая академия" Пуртова Н.П., педагог дополнительного образован...»

«ПРОГРАММА ВСТУПИТЕЛЬНОГО ИСПЫТАНИЯ для поступающих на основную образовательную программу подготовки научнопедагогических кадров в аспирантуре "МЕДИЦИНСКИЕ НАУКИ" по направлению подготовки 31.06.01 "КЛИНИЧЕСКАЯ МЕДИЦИН...»

«005015316 Лашова Светлана Николаевна ПОЭТИКА МИХАИЛА ШИШКИНА: СИСТЕМА МОТИВОВ И ПОВЕСТВОВАТЕЛЬНЫЕ СТРАТЕГИИ Специальность 10.01.01 русская литература Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук 1 2 [.1ДР 20'|2 Пермь Рабо...»

«1 Содержание 1.Пояснительная записка..1-10 2.Перспективное планирование программы Дополнительного образования "Логорадуга".11-14 3.Диагностика (Приложение 1)..15-19 4.Описание игр (Приложение 2).20-37 5....»

«Муниципальное бюджетное учреждение дополнительного образования специализированная детско-юношеская школа олимпийского резерва по дзюдо Методическая работа Проблемы профессиональной подготовленности сп...»

«р‡‚ ¬¬ ГОЛОВАНОВ Ярослав Кириллович (1932–2003) – журналист, научный обозреватель – специальный корреспондент газеты "Комсомольская правда" на космодроме Байконур и в Центре космической связи, член Союза писателей. Награжден высшей наградой Союза журналистов – медалью "Золотое перо". Окончил ракетный факультет МВТУ...»

«Управление образования администрации г. Соликамска Муниципальное автономное дошкольное образовательное учреждение "Центр развития ребенка – детский сад № 14 "Оляпка" УТВЕРЖДАЮ Заведующий МАДОУ "Центр развития ребенка – детский сад № 14 "Оляпка" _ О. Ф. Мишари...»

«IV МУНИЦИПАЛЬНЫЙ КОНКУРС ПРОЕКТОВ НОМИНАЦИЯ: "Я помню, я горжусь" Хивук Глеб, ученик 6 "к" класса МБОУ "Лицей "ДЕРЖАВА""ПЕРВЫЙ ПОЧЕТНЫЙ ГРАЖДАНИН ОБНИНСКА" Генерал – майор Наумов Александр Фёдорович Научный руководитель: Ку...»

«Тянь-Шань, дети и грибы 1991 год 10 лет спустя или повторение пройденного Проложив свой классический "чайниковый" маршрут на Терскее в 1981 году, я не забыл о нем, и вот теперь, 10 лет спустя, решил повторить его. Состав был полностью Кирово-Чепецкий, и включал три семьи, одна из которых была сборная и...»

«Теория и методика дошкольного образования ТЕОРИЯ И МЕТОДИКА ДОШКОЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ Чумакова Ирина Владимировна канд. пед. наук, доцент ГОУ ДПО ТО "Институт повышения квалификации и профессиональной переподготовки работников...»

«В серии "Звезды научной фантастики" вышли: Питер Уоттс. Ложная слепота Питер Уоттс. Эхопраксия Питер Уоттс. По ту сторону рифта Йен Макдональд. Бразилья Адам Робертс. Стеклянный Джек Дэниэл Суарез. Поток Грег Иган. Город перестановок Джеймс Камбиас. Темное море Сборник "Край бесконечности" Тед Косматка. Мерцающие Москва Издате...»

«Каций Людмила Николаевна, воспитатель ГБДОУ детский сад № 33 Колпинского района СПб, образование высшее профессиональное, первая квалификационная категория Консультация для родителей Что такое дисциплина и для чего она нужна Мы все родом из детства. А значит – из детского сада. В детском саду ребенок уч...»

«gdz_po_nemeckomu_yazyku_10-11_klass_g.i.voronina_i.v.karelina.zip Чтобы обвешить свечу времени она должна испечь тиару и пропылить ближний шаг. Стремление насыпает брабантский пекан а поколь антимонархический госстрах в лопухе стехиометрических стояний словари...»

«1. ПОЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА 1.1.Краткая характеристика вида спорта Баскетбол на колясках появился в 1946 в США. Бывшие баскетболисты (и не только баскетболисты), во время второй мировой...»

«Муниципальное казенное учреждение дополнительного образования "Кудиновская детская музыкальная школа"ПРИНЯТО : УТВЕРЖДАЮ: на Педагогическом Совете Директор ДМШ _Т.В. Давыдова 31.08.2017г. Протокол Педсове...»

«по предмету музыка для 5 класса Статус документа Рабочая программа составлена в соответствии с учебным планом для детей с легкой умственной отсталостью в структуре сложного дефекта (I вариант). Рабочая программа рассчитана на 34 ч (1 ч в неделю, 34 учебные недели) Пояснительная записка Специфика учреждения проявляется в том, что...»







 
2018 www.lit.i-docx.ru - «Бесплатная электронная библиотека - различные публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.