WWW.LIT.I-DOCX.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - различные публикации
 

Pages:     | 1 | 2 || 4 |

«В ХУДОЖЕСТВЕННОМ ТЕКСТЕ: АНДРЕЙ ПЛАТОНОВ И ДРУГИЕ Монография 2-е издание, стереотипное Москва Издательство «Флинта» УДК 882(092) ББК 83.3(2 Рос=Рус)6-84.9 Р15 Научный редактор: доктор ...»

-- [ Страница 3 ] --

«Онтологизация речевого акта» в мире природы переходит в своего рода «магию слова» в «мире человеческом». «Магия слова» также является одним из самых древних мифологических представлений о соотношении слова и реальности, в котором словесной формуле приписаны сверхъестественные способности — влиять на судьбу человека, определять сроки жизни и смерти, излечивать от болезней и избавлять от страданий и т.п. На «магии слова» основаны разного рода заговоры, заклинания и прочие магические виды употребления языка .

В речи героев А. Платонова употребление «идеологических словесных формул эпохи» обладает всеми указанными свойствами словесной магии. Например, в словах Копенкина реализовано представление об идее коммунизма как о силе, при которой не должны умирать люди: — Стало быть, ребенок от твоего коммунизма помер; — Какой же это коммунизм? — окончательно усомнился Копенкин... — От него ребенок ни разу не мог вздохнуть, при нем человек родился и умер. Тут зараза, а не коммунизм («Чевенгур») .

В словах другого героя, Чепурного, поддерживается аналогичное представление о коммунизме: Чепурный... мучился совестью, что от коммунизма умер самый маленький ребенок в Чевенгуре, и не мог себе сформулировать оправдания («Чевенгур») .

И напротив — принадлежность к классу «врагов» («чужих») может осмысляться как причина смерти; отражение подобного «магического» переосмысления свойств общественно-политической лексики доводится до абсурда в речи ребенка Насти в «Котловане»: — Мама, а отчего ты умираешь — оттого что буржуйка или от смерти?

Коммунизм может восполнить «недоданное природой», добавить недостающего вещества существования в тело и душу человека: — Какие ж это, Прош, жены? — спрашивал и сомневался Чепурный. — Это восьмимесячные ублюдки, в них вещества не хватает. / — А тебе-то что? — возразил Прокофий. — Пускай им девятым месяцем служит коммунизм («Чевенгур») .

В «Котловане» разворачивается ценностное, «классовое» представление о социализме, который в свой рай пускает только «своих»; само наличие в человеке свойства социализма обеспечивает бессмертие, определяет порядок смертей и рождений: —... Умирать должны одни буржуи, а бедные нет!; — А я сама не хотела рожаться, я боялась — мать буржуйкой будет....... А как стал Ленин, так и я стала!

Справедливости ради, надо отметить, что это — фрагмент речи ребенка (девочки Насти), чья «картина мира» мифологична по природе. Но в речи ребенка лишь доводятся до предела тенденции, существующие в мифологических представлениях взрослых героев А. Платонова. Вот герой «Чевенгура», предгорисполкома Шумилин, всерьез обеспокоен: — Надо.. .

поскорее начинать социализм, а то она [жена –– Т.Р.] умрет .

В рамках «магии слова» в мифологизованном речевом поведении находится и излюбленная платоновская идея «телесного» воскрешения мертвых, восходящая к философии Н. Федорова. В «Чевенгуре» всесилием в этой области обладает социализм: [Копенкин ехал]... с ровной верой в летнюю страну социализма, где от дружеских сил человечества оживет и станет живою гражданкой Роза Люксембург. Ср. — в «Котловане»

аналогичной сверхъестественной силой обладает марксизм: — Марксизм все сумеет. Отчего ж тогда Ленин в Москве целым лежит? Он науку ждет — воскреснуть хочет.. .

Другой стороной «магии слова» является в мире А. Платонова сакральный акт переименования, при котором личность, вместе с новым именем, получает новые качества, новую сущность. Активизация модели сакрального переименования вообще присуща революционным эпохам .





Вспомним, например, переименование названий месяцев в эпоху Великой Французской революции или кампанию по массовому переименованию городов в советскую эпоху. Также можно вспомнить создание специфического советского именослова: Октябрина, Сталина… Так, в «Ювенильном море» революционная старушка носит имя Федератовна, которое едва ли получила при крещении. Также можно привести в качестве примера задуманную героем «Чевенгура» Мошонковым кампанию по переименованию жителей в целях самосовершенствования граждан:... кто прозовется Либкнехтом, тот пусть и живет подобно ему, иначе славное имя следует изъять обратно. Вспомним, что сам себя герой почему-то переименовывает в Достоевского .

Сам акт переименования, торжественно зафиксированный на официальной бумаге, означает «новое рождение». Так, Достоевский вписывает в список крестьянина по прозвищу Недоделанный: Достоевский чернилами вписал его в гражданский список под названием «уклоняющегося середняка без лично присвоенной фамилии» и тем самым прочно закрепил его существование: как бы родил Недоделанного для советской пользы При этом Достоевский не присвоил ему никакого имени, потому что тот, видимо, недостоин носить революционно значимую фамилию, а обычные фамилии за фамилии и не считаются. Жить по старым именам в мифологизованной мотивации значит жить почти безымянным. Поэтому имена, не имеющие свойства нести революционную символику, не считаются именами, им даже отказано в знаковости:... или Колумб и Меринг безмолвны (!) для революции... («Чевенгур») .

Очевидно, и в моделях реального речевого поведения той эпохи в употреблении «волшебных слов» типа коммунизм, социализм, революция заложена возможность возникновения в прагматике семантики ‘благо человечества / человека’. Эта возможность реализуется в газетнопублицистической сфере, в культовых художественных произведениях эпохи [Купина 1995] .

Но у А. Платонова такое, абстрактное по сути, содержание преобразуется: от социального блага, понимаемого отвлеченно, до буквального, вещественного блага — своего рода эликсира жизни, жизненной силы .

Видимо, это проявление на уровне прагматики уже рассмотренной выше более общей тенденции «художественного мира» мифологизованного типа к овеществленному и одушевленному представлению любой абстракции .

(2) Еще одной особенностью мифологизованного речевого поведения является аномальный коммуникативный акт, при котором его участники ставят своей целью не сообщение или воздействие на адресата, но объяснение содержания мира для самого себя. М. Шимонюк, говоря о неправдоподобности диалогов у А. Платонова, называет эту черту «немиметичностью диалогов романа» [Шимонюк 1997: 69], т.е. несоответствие их разнообразным моделям речевого поведения при обыденной коммуникации –– «житейски слабо мотивированный диалог» [Шимонюк 1997: 70] .

В «Чевенгуре», например, постоянно разворачиваются вовне факты внутренней жизни, размышлений, чаяний и надежд героев — «мысли вслух». Собеседник в таком коммуникативном акте является лишь стимулом для «включения» познавательной словесной активности героя, направленной внутрь. Отсюда — обилие дефиниций слов, не вызванных необходимостью, непосредственной целью коммуникативного акта .

Прежде всего это связано с аномальной интенциональностью / мотивацией коммуникативного акта:... Копенкин... подумал: «Какое хорошее и неясное слово: усложнение, как — текущий момент. Момент, а течет: представить нельзя» / — Как такие слова называются, которые непонятны? — скромно спросил Копенкин — Тернии иль нет? / — Термины, — кратко ответил Дванов. Он в душе любил неведение больше культуры... («Чевенгур»). –– Очевидно, что в качестве нормы коммуникации здесь рассматривается именно намеренный алогизм, неинформативность, трудность апперцепции .

Вот пример аномальной мотивации, когда интенция говорящего внутренне противоречива: Из хат повыскакивали безумные бабы, давно приготовившиеся преставиться смерти. / — Чего тебе, родимый: у нас белые ушли, а красные не таятся. / — Выходи на улицу всем семейством — и сейчас же! — густо скомандовал Копенкин. … Копенкин осмотрел народ и приказал: / — Разойдись по домам, займись мирным трудом («Чевенгур»). –– Неясно, чего хочет добиться своим речевым актом Копенкин: если выходи на улицу, то зачем тогда разойдись по домам?

В следующем диалоге отметим аномальную мотивацию героя «Чевенгура» Сербинова (сказал, чтобы поскорее перестать улыбаться) и ответную реакцию Чепурного, содержащую внутренне противоречивый тезис (…работаем не для пользы, а друг для друга), чей алогизм еще более развивается в последующей реплике: –– Вы трудно работаете, –– сказал Сербинов, чтобы поскорее перестать улыбаться, –– а я видел ваши труды, и они бесполезны. / Чепурный бдительно и серьезно осмотрел Сербинова, он увидел в нем отставшего от масс человека. / –– Так мы ж работаем не для пользы, а друг для друга. / Сербинов теперь уже не смеялся –– он не понимал. / –– Как? –– спросил он. / –– А именно так, –– подтвердил Чепурный.

–– А иначе как же, скажи пожалуйста? Ты, должно, беспартийный –– это буржуазия хотела пользы труда, но не вышло:

мучиться телом ради предмета терпенья нет .

Героев «Чевенгура» не заботит, что они задают вопросы об одном, а получают ответы о другом: такое речевое поведение осознается ими как нормативное: Уполномоченный ничего не испугался: — У нас ума много, а хлеба нету. / Дванов изловил его: — Зато самогон стелется над отнятой у помещиков землей. / Уполномоченный серьезно обиделся.

/ — Ты, товарищ, зря не говори! Я официальный приказ подписал вчерашний день:

сегодня у нас сельский молебен в честь избавления от царизма [пример М. Шимонюк] .

К случаям аномальной интенциональности / мотивации примыкают и случаи аномальной аргументации, связанной с тем, что «чужой» не способен воспринять логику мифа, с тем, что мифологическое знание о мире вообще не добывается и не проверяется рациональной аргументацией: — У вас революция или что? — спросил Сербинов у Дванова./ — У нас коммунизм. [так как у нас находится человек] Вы слышите — там кашляет товарищ Копенкин, [который является коммунистом] он коммунист («Чевенгур») .

С точки зрения логики, здесь: а) определение X через У, который сам нуждается в определении; б) подмена отношений включения отношениями причинно-следственными. Однако для мифологизованного типа сознания здесь «все нормально»: сам факт пространственной локализации двух фактов в одной точке есть доказательство их взаимообусловленности .

Аналогично –– в примере: Вечером Копенкин нашел Дванова, он давно хотел его спросить, что в Чевенгуре –– коммунизм или обратно, оставаться ему здесь или можно отбыть, –– и теперь спросил. / –– Коммунизм, –– ответил Дванов. / –– Что ж я его никак не вижу? Иль он не разрастается? […] / [так как ты сам являешься коммунистом] –– Ты же сам коммунист, –– сказал Дванов. –– После буржуазии коммунизм происходит из коммунистов и бывает между ними. [так как после буржуазии всегда наступает коммунизм] Где же ты ищешь его, товарищ Копенкин, когда в себе бережешь? [значит, ты коммунист] В Чевенгуре коммунизму ничто не мешает, поэтому он сам рожается [значит, и в Чевенгуре коммунизм] («Чевенгур»). –– Ложная цепочка умозаключений незаметно для героя выстраивается с нарушениями всех законов логики рассуждения: по сути, он «стихийный софист», но для его типа речевого поведения эта «логика» вполне нормальна .

В следующем диалоге из «Чевенгура» аномально аргументируется факт непонимания Чепурным «точной правды»: Возвратился [после купания –– Т.Р.] Чепурный совсем веселым и счастливым. / –– Знаешь, Копенкин, когда я в воде –– мне кажется, что я до точности правду знаю... А как заберусь в ревком, все мне чего-то чудится да представляется.. / –– А ты занимайся на берегу. / –– Тогда губернские тезисы дождь намочит, дурной ты человек!

Не менее алогичен и ответный аргумент Копенкина: Копенкин не знал, что такое тезис, –– помнил откуда-то это слово, но вполне бесчувственно. / –– Раз дождь идет, а потом солнце светит, то тезисы ты не жалей, –– успокоительно сказал Копенкин. –– Все равно ведь хлеб вырастет .

В реплике героя «Чевенгура» слесаря Гопнера с нарушением логических законов (аномальные посылки) устанавливается ложное умозаключение, что ‘в Чевенгуре образовался коммунизм’: –– Слыхали? –– сказал им Гопнер, давая понять, что он не зря явился.

–– В Чевенгуре организовался полный коммунизм! / Захар Павлович перестал равномерно сопеть носом:

он замедлил свой сон и прислушался. Александр молчал и смотрел на Гопнера с доверчивым волнением. / –– Чего глядишь? –– сказал Гопнер. –– Летают же кое-как аэропланы, а они, проклятые, тяжелее воздуха!

[(1) аэропланы летают; (2) они тяжелее воздуха] Почему ж не сорганизоваться коммунизму? [в Чевенгуре может быть построен коммунизм] .

Обратной стороной аномальной мотивации коммуникативного акта является аномальная импликация –– выводное знание, обусловленное общими принципами и постулатами общения [Падучева 1996]. Так, в диалогах чевенгурцев устанавливается ложная импликация в умозаключении: –– Ты Пашинцев или нет? –– спросил Копенкин. / –– Да, а то кто же! –– сразу ответил тот. / –– Но тогда зачем ты оставил пост в ревзаповеднике? [т.е. *если ты Пашинцев ты не должен оставлять пост] .

Аналогично –– в примере: –– Откуда ты такой явился? –– спросил Гопнер. / –– Из коммунизма. Слыхал такой пункт? –– ответил прибывший человек. / –– Деревня, что ль, такая в память будущего есть? / Человек обрадовался, что ему есть что рассказать. / –– Какая тебе деревня –– беспартийный ты, что ль? Пункт есть такой –– целый уездный центр [т.е. если ты партийный, ты не можешь называть «столицу» коммунизма деревней] («Чевенгур»). –– Попутно наводится еще одна ложная импликатура дискурса –– ‘деревня не является (населенным) пунктом’ .

Возможны и другие типы нарушений принципов «нормальной» коммуникации, например, нарушение «постулатов общения» Г.П. Грайса. Так, «нормальная» коммуникация невозможна, когда ее участники употребляют одни и те же слова в разных значениях, и получается, что один имеет в виду одно, а другой –– другое .

Вот в «Чевенгуре» Чепурный и Прокофий обсуждают, так сказать, «социальный статус» приведенных Прокофием «прочих»: –– Кого ты нам привел? –– спросил Чепурный у Прокофия. –– Раз на том кургане пролетариат, то почему он не занимает своего города, скажи пожалуйста? /

–– Там пролетариат и прочие, –– сказал Прокофий. / Чепурный озаботился. / –– Какие прочие? Опять слой остаточной сволочи? / –– Что я –

– гад или член? –– уже обиделся тут Прокофий. –– Прочие и есть прочие

–– никто. Это еще хуже пролетариата. / –– Кто ж они? Был же у них классовый отец, скажи пожалуйста! Не в бурьяне же ты их собрал, а в социальном месте. / –– Они –– безотцовщина, –– объяснил Прокофий. –– Они нигде не жили, они бредут. / –– Куда бредут? –– с уважением спросил Чепурный: ко всему неизвестному и опасному он питал достойное чувство. –– Куда бредут? Может, их окоротить надо? / Прокофий удивился такому бессознательному вопросу: –– Как куда бредут? Ясно –– в коммунизм, у нас им полный окорот .

Во-первых, заметим, что у Чепурного –– пролетариат есть высшая ценность, а у Прокофия (эти еще хуже пролетариата) в пресуппозитивном компоненте семантики наводится негативная коннотация. Во-вторых, под классовым отцом Чепурный разумеет их социальное происхождение, а Прокофий переводит его семантику в буквальный план (безотцовщина) .

И в-третьих, под словом окоротить Чепурный имеет в виду ‘остановить бесцельное блуждание’, а Прокофий вкладывает в значение этого слова его прямое значение в просторечии (у нас им полный окорот = ‘конец’), причем приписывает этот печальный исход «чевенгурскому коммунизму» .

Тем самым реплики Прокофия снижают «высокий слог» Чепурного, как бы выворачивая его наизнанку .

То же в следующем диалоге из «Чевенгура»: –– Правда, что у вас сократилась посевная площадь? –– захотел узнать Сербинов для удовольствия секретаря, мало интересуясь посевом. / –– Нет, –– объяснил Дванов, –– она выросла, даже город зарос травой./ –– Это хорошо, –– сказал Сербинов и почел командировку исполненной, в рапорте он потом напишет, что площадь даже приросла на один процент, но нисколько не уменьшилась; он нигде не видел голой почвы –– растениям даже тесно на ней .

Сербинов использует словосочетание посевная площадь в его терминологическом значении ‘полезная площадь, пригодная для посева сельскохозяйственных культур’. Дванов же в ответной реплике имеет в виду просто всю площадь, заросшую травой, причем глагол расти употреблен не в книжном значении ‘увеличилась’, а в прямом (выросла трава). Любопытно, что в отчете бюрократ Сербинов принимает точку зрения Дванова .

Мифологизованное сознание вообще имеет тенденцию к своего рода «семантизации мира», его восприятию как слова. На уровне коммуникации это находит свое выражение в семиотизации коммуникативного акта .

Под семиотизированной коммуникацией, в отличие от «нормальной», прагматически мотивированной, мы понимаем разного рода случаи, когда коммуникация не мотивирована реальными потребностями и не имеет реальных коммуникативных целей, которые в норме лежат за пределами речевого акта –– в мире человеческого поведения, человеческой психологии и пр. Семиотизированный коммуникативный акт как бы замкнут на самого себя, является самоцелью .

Это, например, находит свое выражение в таком явлении, как своеобразная ритуализация коммуникативного акта, которая выступает как отражение речевого поведения сакрализованного типа –– «магии слова» .

При ритуализации коммуникативного акта самому факту произнесения определенных речевых формул в определенном порядке приписывается самодостаточное значение. В реальной жизни эпохи этой модели соответствовали многочисленные партийные съезды и собрания .

При этом в коммуникативном акте вырождается иллокутивная сила высказывания в сфере говорящего и перлокутивность высказывания в сфере адресата.

Например, словесные формулы» общественно-политической лексики в коммуникативной ситуации диалога маркируют вполне конкретный вопрос о членстве в партии, как бы «размывая» его конкретность:

— Тогда почему ж ты не в авангарде революции? — совестил его Шариков. — Почему ж ты ворчун и беспартиец, а не герой эпохи?

Трудно понять — о чем все-таки вопрос? При этом трудно и добиться адекватной коммуникативной реакции в плане ответа –– см. продолжение цитаты: — Да не верилось как-то, товарищ Шариков... да и партком у нас в дореволюционном доме губернатора помещался! («Сокровенный человек») .

Аналогично в ответ на конкретно поставленный вопрос: –– А что такое коммунизм, товарищ Чепурный? –– Чепурный разражается путаной речью «за коммунизм» и, пытаясь найти «верную формулировку», лишь имитирует ответ: Чепурный хотел подумать про коммунизм, но не стал, чтобы дождаться Прокофия и самому у него спросить. Но вдруг он вспомнил, что в Чевенгуре уже находится коммунизм, и сказал: / –– Когда пролетариат живет себе один, то коммунизм у него сам выходит. Чего ж тебе знать, скажи пожалуйста, –– когда надо чувствовать и обнаруживать на месте! Коммунизм же обоюдное чувство масс; вот Прокофий приведет бедных –– и коммунизм у нас усилится, –– тогда его сразу заметишь.. .

На повторный вопрос следует опять коммуникативно неадекватная реплика: –– А определенно неизвестно? –– допытывался своего Жеев. / –– Что я тебе, масса, что ли? –– обиделся Чепурный. –– Ленин и то знать про коммунизм не должен, потому что это дело сразу всего пролетариата, а не в одиночку («Чевенгур») .

Аномальность подобных коммуникативных актов в том, что определенный набор фраз произносится прагматически немотивированно, просто потому что они должны быть произнесены. По сути, мы опять имеем дело с «тавтологической избыточностью», только не на уровне собственно языковом, а на уровне речевого поведения в целом .

С тенденцией героев А. Платонова к месту и не к месту произносить нужные «высокие слова» связаны и случаи, когда вместо конкретной номинативной единицы мы встречаем ее смутный перифраз: –– А ты тоже рабочее тело на пустяк пищи менял? [т.е. ты тоже пролетарий?] –– спросил Чепурный. / –– Нет, –– сказал Алексей Алексеевич, –– я человек служащий, мое дело –– мысль на бумаге [т.е. нет, я интеллигент] («Чевенгур») .

Разновидностью ритуализации коммуникативного акта является его аномальная идеологизация, при которой, например, идеологической маркировке подвергается обыкновенная коммуникативная ситуация встречи, приветствия: — Здравствуй, товарищ актив! — сказали они все сразу. / — Привет кадру! («Котлован») .

В следующем примере одобряется заведомо абсурдная ситуация, если она соответствует словесной «идеологии коммунизма»: Копенкин долго читал бумагу, что-то соображал, а потом спросил председателя, подписывавшего ордера на ужин: / — Ну, а как же вы пашете-то? … — В этом году не пахали. / — Почему так? / — Нельзя было внутреннего порядка нарушать: пришлось бы всех от должностей отнять … — в имении хлеб еще был... / — Ну тогда так, раз хлеб был, — оставил сомнения Копенкин. / — Был, был, — сказал председатель, — мы его на учет сразу и взяли — для общественной сытости. / — Это, товарищ, правильно [пример М. Шимонюк] («Чевенгур») .

Ср. также эпизод встречи чевенгурцами «прочих», которых привел в чевенгур «для счастья» Прокофий: –– Тогда иди и кличь их скорее сюда!

Город, мол, ваш и прибран по-хозяйски, а у плетня стоит авангард и желает пролетариату счастья и –– этого... скажи: всего мира, все равно он ихний. / –– А если они от мира откажутся? –– заранее спросил Прокофий. –– Может, им одного Чевенгура пока вполне достаточно... / –– А мир тогда кому? –– запутался в теории Чепурный. / –– А мир нам, как базу. / –– Сволочь ты: так мы же авангард –– мы ихние, а они –– не наши.. .

Авангард ведь не человек, он мертвая защита на живом теле: пролетариат –– вот кто тебе человек! Иди скорее, полугад! («Чевенгур»). –– «Громкие» идеологемы эпохи здесь выполняют несвойственную им функцию номинации конкретной общности людей –– жителей Чевенгура и его гостей .

Все указанные выше случаи закономерно приводят к формализации коммуникативного акта как апологии «фатической функции языка»

[Якобсон 1985], когда фатическая функция становится самодовлеющей и вытесняет коммуникативную и когнитивную .

В этом случае коммуникация только имитируется на внешнем уровне участниками диалога. Так, в пьесах С. Беккета «Стулья» персонажи поочередно называют друг другу … буквы алфавита .

К явлениям формализации коммуникативного акта примыкают случаи, когда диалог состоит из реакций коммуникантов не на иллокутивную силу высказывания, а на его словесное наполнение –– своего рода «игра словами». В примере из «Елизаветы Бам» Д. Хармса мы видим, как ответная реакция собеседника на реплику состоит в том, что он произвольно меняет набор слов, предложенный говорящим: ЕЛИЗАВЕТА БАМ: Иван Иванович, сходите в полпивную и принесите нам бутылку пива и горох. / ИВАН ИВАНОВИЧ: Ага, горох и полбутылки пива, сходить в пивную, а оттудова сюда. / ЕЛИЗАВЕТА БАМ: Не полбутылки, а бутылку пива, и не в пивную, а в горох идти! / ИВАН ИВАНОВИЧ: Сейчас, я шубу в полпивную спрячу, а сам на голову одену полгорох. / ЕЛИЗАВЕТА БАМ: Ах, нет, не надо, торопитесь только, а мой папочка устал колоть дрова .

Что-то похожее мы наблюдаем и в диалогах у А. Платонова, причем формализуются не только вербальное наполнение реплик, но даже и роли коммуникантов: — Пишут всегда для страха и угнетения масс, — не разбираясь сказал Копенкин. — Письменные знаки тоже выдуманы для усложнения жизни. Грамотный умом колдует, а неграмотный на него рукой работает. /… — Чушь, товарищ Копенкин. Революция — это букварь для народа. / — Не заблуждай меня, товарищ Дванов. У нас же все решается по большинству, а почти все неграмотные, и выйдет когда-нибудь, что неграмотные постановят отучить грамотных от букв для всеобщего равенства [Пример М. Шимонюк] («Чевенгур») .

Постороннему наблюдателю трудно разобраться, о чем говорят участники диалога и, главное –– зачем. Реплики Копенкина не мотивированы иллокутивно. Реплики Дванова не направлены на ответ. Ср. комментарий М. Шимонюк: «В этом примере реплики Дванова можно было бы легко отдать Копенкину и наоборот» [Шимонюк 1997: 77] .

Рассмотренные разновидности коммуникативных аномалий в общем виде могут быть сведены к общему, родовому обозначению этих случаев как абсурдизация коммуникативного акта. Диалог превращается в механический обмен не связанных друг с другом семантически и неадекватных прагматически реплик. Подобный диалог характерен для пьес «Елизавета

Бам» Д. Хармса или «Елка у Ивановых» А. Введенского –– например:

ЕЛИЗАВЕТА БАМ: Ликование! / ИВАН ИВАНОВИЧ: Погублена навеки! / ЕЛИЗАВЕТА БАМ: Вороной конь, а на коне солдат! / ИВАН ИВАНОВИЧ (зажигает спичку): Голубушка Елизавета! / ЕЛИЗАВЕТА БАМ: Мои плечи, как восходящее солнце! / (Влезает на стул.) / ИВАН ИВАНОВИЧ (садясь на корточки): Мои ноги, как огурцы! / ЕЛИЗАВЕТА БАМ (влезая выше):

Ура! Я ничего не говорила! / ИВАН ИВАНОВИЧ (ложась на пол): Нет, нет, ничего, ничего. Г.г. пш. пш. / ЕЛИЗАВЕТА БАМ (поднимая руки): Куни-ма-га-ни-ли-ва-ни-баууу! (Д. Хармс, «Елизавета Бам») .

Близки к неосознанной абсурдизации многочисленные диалоги в прозе А. Платонова, где реплики случайны по семантике, не связаны между собой прагматически, «не вынужденные ни социокультурной ситуацией, ни психологией участников полилога» [Шимонюк 1997: 76]: Дванов обхватил его, и оба согрелись. Утром, не выпуская человека, Александр спросил его шепотом: / — Отчего тут не пашут? Ведь земля здесь черная!

Лошадей что ль, нету? / — Погоди, — ответил хрипловатым, махорочным голосом пригревшийся пешеход. Я бы сказал тебе, да у меня ум без хлюс не обращается. Раньше были люди, а теперь стали рты. Понял ты мое слово? / — Нет, а чего? — потерялся Дванов, — Всю ночь грелся со мной, а сейчас обижаешься!... («Чевенгур»). О чем, собственно, конкретно шла речь, и зачем был инициирован коммуникативный акт, остается неясным ни читателю, ни самим героям .

В целом, говоря о такой разновидности мотивационнопрагматических аномалий, как аномалии коммуникативно-прагматические, нужно сказать, что у разных авторов она имеет разную природу .

В сказках Л. Кэрролла –– это несколько дидактическая (хотя и в яркой, игровой форме) иллюстрация того, во что превращается речевое общение при нарушении его базовых постулатов [Падучева 1982]. В пьесах С. Беккета –– это демонстрация на коммуникативном уровне «богооставленности мира», а в драматургии Э. Ионеско –– отображение «роботизации» человека в современном мире .

В произведениях обериутов коммуникативные аномалии можно трактовать как рефлексы общей невозможности естественного языка описывать мир и, соответственно этому, регулировать человеческое речевое поведение. Аномальная коммуникация здесь есть следствие аномальной когниции .

В «художественном мире» А. Платонова коммуникация принципиально аномальна: в этом есть свой смысл, поскольку она представляет собой псевдодиалогическую репрезентацию коллективного бессознательного (мифологизованного типа), где грани между личностями стерты, где в коммуникации принципиально ослаблено индивидуальное, субъектное начало таким образом, что можно говорить о «десубъективации» речевого общения. Быть может, так действительно общались на языке наши далекие предки .

Поэтому подобная коммуникация есть аномалия только в модусе «реальность», по отношению к «прототипическим» принципам общения в обыденной коммуникации. Внутри «художественного мира» А. Платонова никаких аномалий нет: герои прекрасно понимают друг друга и не ощущают никакого дискомфорта и потребности «привести свою речевую практику к норме». Это их естественная «языковая среда», в рамках коммуникативной реализации которой не возникает нарушения принципа Кооперации в речевом общении .

Ср. по этому поводу рассуждения Ю.И. Левина: «Что же эти обороты дают и зачем нужны? Прежде всего, обращает на себя внимание их поэтическая функция — в строго якобсоновском смысле направленности на сообщение. Речь становится затрудненной, негладкой, неинтеллигентной, нелитературной и даже не очень грамотной, но при этом видно стремление изъясняться убедительно, «фундаментально»: мол, не о мелочах говорится, а о важном, и потому не просто, а торжественно. И сразу же имплицируется другая функция этих оборотов, возникающая из вопроса: кто же это так говорит? Хотя речь идет о направленности на адресата, трудно назвать эту функцию экспрессивной, ибо она направлена здесь не на выражение авторских переживаний, а скорее на саму личность имплицитного автора, на его identity и, может быть, на его отношение к слову» [Левин Ю.

1998:

393] .

Подводя некоторые итоги, можно говорить о том, что все рассмотренные в данном разделе мотивационно-прагматические аномалии являются своеобразным подтверждением идей Е.В. Клюева о том, что в художественной литературе, в силу «нереферентности» большинства высказываний, эксплуатируется особый тип коммуникативно неполноценных (с точки зрения принципов обыденной речевой практики), так называемых «неречевых ситуаций». Неречевые ситуации суть те, которые предполагают лишь презентацию языка как демонстрацию его возможностей, но не предполагают фактически употребления языка (то есть –– приспособления его к условиям взаимодействия) [Клюев 2000: 11––12] .

Эта точка зрения приводит к выводу, что вся художественная литература в каком-то смысле есть коммуникативная аномалия. Тогда рассмотренные нами аномалии как «аномалии в аномалии», аномалии, так сказать, «второго порядка», представляют собой просто своего рода «доведение до асбурда» –– экстремальный способ художественной эксплуатации неких базовых свойств художественного слова вообще .

–  –  –

Включение в объем понятия языковые аномалии разнообразных случаев аномальной языковой манифестации содержательных и структурных свойств «художественного мира», т.е. аномалий языковой концептуализации мира обусловлено тем соображением, что, не отражая собственно системно-языковых нарушений и девиаций, их языковая реализация, тем не менее, сопровождается разного рода «странностями» в области контекстного окружения, синтагматической реализации (сочетаемости) и др .

В частности, возможна аномальная актуализация в художественной речи (1) самих объектов, связей и отношений объективной (физической и психической) реальности, (2) форм и способов «мысли о мире», (3) системы ценностей и (4) принципов речевого поведения и коммуникации .

Аномалии «странного» «художественного мира» А. Платонова прежде всего находят свое выражение в аномальной языковой репрезентации самой структуры мироздания, что, на наш взгляд, связано с установкой на тотальное овеществление любой абстракции .

Это, с одной стороны, является отражением общей тенденции овеществлено представлять отвлеченную непредметную семантику, релевантной для сознания мифологизованного типа и имеющей параллели в неких базовых принципах функционирования естественного языка в обыденной коммуникации. С другой стороны, это –– проявление ведущего художественного принципа «неостранения» в творчестве А. Платонова, выражающегося в опредмечивании того, чего нельзя увидеть, услышать, потрогать, понюхать и пр .

Еще одной гранью устройства «художественного мира» мифологизованного типа является одушевление, антропологизация и персонификация всего сущего, а также нейтрализация базовых для современного «культурного» сознания бинарных оппозиций живое / неживое, реальное / сверхъестественное, природное / социальное и т.д. Спецификой подобной нейтрализации для А. Платонова является известный «технократизм» в интерпретации общих законов мироздания и принципов человеческого существования в нем .

Также аномальной, на наш взгляд, является языковая репрезентация пространства-времени. Эти аномалии проявляются в «онтологизации кажимости», т.е. неразграничении плана реальности и плана ее ментальной концептуализации, в субъективации пространственных и временных категорий, а также в неразграничении пространства и времени .

Отношения причины и следствия, как и все в мире А. Платонова, также подвергаются «неостранению», в известной мере нарушая «бритву Оккама»: наиболее рациональная из возможных причин явления отменяется, а причина аномальная признается нормальной, «правильной», единственно возможной .

Аномальному «художественному миру» соответствует его аномальная ментальная репрезентация в «мысли о мире». Для «невозможной логики» «художественного мира» А. Платонова характерны неадекватная категоризация предмета, признака и процесса, а также аномальная дистрибуция элементов структуры события в мысли. Это находит свое выражение в субстанционализации признака и свойства, в аномальной номинализации пропозиции как неразграничении акта предикации и акта номинации (черта мифологизованного сознания). Кроме этого, релевантной для «языка мысли» А. Платонова является «тавтологическая избыточность» как выражение особой «гиперструктурированности» мира в его произведениях .

Смысл перечисленных явлений в области «языка мысли» –– художественное отображение А. Платоновым самого процесса «вербализации мира», во всех его трудностях и противоречиях, который к тому же осуществляется, так сказать, «когнитивно некомпетентным» субъектом сознания .

Аномалии мира и мысли о мире закономерно сопровождаются в «художественном мире» А. Платонова аномалиями в сфере концептуализации «прототипических» ценностей. В произведениях А. Платонова во многом воспроизводится тип архаической мифологической аксиологической полярности свое –– чужое, вытесняющей и подчиняющей все остальные ценностные оппозиции .

А. Платонов подвергает своеобразной «деконструкции» общечеловеческую систему ценностей, с позиций неприятия ее «неорганичности» –– т.е. «окультуренности» (а значит, «неприродности»), излишней социализированности и абстрактности. С этим связана установка на «некрасивость», «ущербность», принципиальная натуралистичность изображения в «художественном мире» А. Платонова .

Также деконструкции в мире ценностей А. Платонова подвергаются и ценности христианские: при этом идеологемы христианства, традиционно занимавшие доминирующую позицию в мире ценностей этноса, не исчезают совсем, а причудливо состыковываются с идеологемами новой, коммунистической эры, что находит свое выражение в сакрализации общественно-политической лексики .

Представляется совершенно закономерным, что аномальный мир, аномальное сознание и аномальные ценности находят свое акциональное, деятельностное воплощение в аномальном речевом поведении и аномальной коммуникации, что характеризуется нами как аномалии мотивационно-прагматической сферы «художественного мира» .

Первый вид таких аномалий связан с различными отклонениями в плане интенциональной сферы высказывания и его пресуппозитивных смыслов. В общем виде аномальная вербализация пресуппозиций, аномальная буквализация пресуппозиций и аномальная актуализация импликатур дискурса связаны в «художественном мире» А. Платонова с принципом, вытекающим из общей платоновской установки на «неостранение», который обозначен нами как «тотальное недоверие к пресуппозиции» .

В «художественном мире» А. Платонова, в полном соответствии с духом принципа «неостранения», именно то, что само собой разумеется, полагается странным, подлежащим верификации, тогда как окказиональная интенциональность или мотивация как раз считается приемлемой, уместной. Поэтому избыточной вербализации подвергаются самоочевидные для носителей «обыденного языка», но не для обитателей «художественного мира» А. Платонова смыслы .

Второй вид мы связываем с отклонениями в области актуализации принципа Кооперации и «максим дискурса» Г.П. Грайса как нарушениями общих правил и принципов речевого поведения, а также с аномалиями коммуникативного акта .

Аномалии речевого поведения находят свое выражение в ритуализации речевого поведения, когда речевые стратегии говорящего направлены не на корреляцию с реальностью, а на само словесное наполнение высказывания, т.е. не на внеязыковое содержание, а на форму выражения, –– и в «онтологизации» речевого поведения как «магии слова», когда словесному акту приписывается возможность непосредственного влияния на события в реальном мире. К последнему типу примыкает явление сакрального переименования людей и предметов .

Аномалии коммуникативного акта находят свое выражение в явлениях аномальной мотивации коммуникативного акта, при которой непонятность и трудность восприятия полагаются нормой общения, и в явлениях семиотизации коммуникативного акта, разновидностями которой, на наш взгляд выступают явления формализации, идеологизации и ритуализации коммуникативного акта. Все это приходит к закономерному воплощению в явлении тотальной «абсурдизации» коммуникативного акта .

В целом можно говорить о том, что в «художественном мире» А .

Платонова коммуникация принципиально аномальна, поскольку она представляет собой псевдодиалогическую репрезентацию коллективного бессознательного (мифологизованного типа), где в коммуникации принципиально ослаблено индивидуальное, субъектное начало таким образом, что можно говорить о «десубъективации» речевого общения .

Однако и аномалии мира, и аномалии мысли, и аномалии ценностей, и аномалии речевого поведения как разные грани единого «художественного универсума» А. Платонова могут считаться аномалиями только в модусе «реальность», при их соотнесении с «прототипическим миром», законами формальной логики, общечеловеческой системой ценностей и принципами обыденной коммуникации в духе Г.П. Грайса .

Рассмотренные в модусе «текст», т.е. в плане адекватности воплощения художественного замысла и в плане достижения художественного эффекта, они представляются не только не аномальными, но, напортив, органичными и даже единственно возможными художественными средствами воплощения столь «странного», но удивительно целостного и эстетически убедительного «художественного мира» писателя .

–  –  –

В этом и следующих разделах (4.1. –– 4.5.) мы рассматриваем аномалии с точки зрения их релевантного разграничения на формальные и семантические. Языковая аномалия может возникать как в плане выражения, так и в плане содержания языкового знака .

Так, возможны разного рода отклонения в фонетической реализации, в морфемной и словообразовательной структуре, в морфологической форме (колебания в роде, числе и падеже), в синтаксической структуре (немотивированные нарушения сочетаемости и пр.). Это мы отнесем к аномалиям формальным, если они сами по себе не ведут к искажениям смысла языковой единицы (хотя и могут вызывать определенные трудности в ее понимании). Подобные аномалии не участвуют в актуализации семантического потенциала языка в его синхронном функционировании (что не исключает возможности в определенной речевой ситуации приписать им смысл) и не являются предметом данного исследования .

Нас же будут интересовать лишь семантические аномалии –– это именно аномальная вербализация плана содержания языковой единицы, возникающая как в результате искажения формальной структуры, так и без искажения формы. В общем виде все аномалии, имеющие своим источником семантические преобразования, которые эксплуатируют закономерности лексической системы языка, можно разделить на аномалии, эксплуатирующие операции выбора и субституции единицы, т.е. парадигматические (параграф 4.1.1.) и операции соединения единиц, их сочетаемостные возможности, т.е. синтагматические (параграф 4.1.2.) .

4.1.1. Аномалии в области лексической парадигматики

В общем виде эта аномальность связана (1) с неверным выбором слова из парадигматического класса единиц или (2) с неверным выбором значения слова из парадигматического ряда значений полисеманта .

(1) Неверный выбор слова может приводить к явлению неточной номинации, при которой смешиваются номинативные единицы из синонимического ряда (аномальная синонимическая субституция): … живем нечаянно [вместо неорганизованно] («Котлован»); предпринимать [вместо поднимать] дисциплину («Котлован»). Ср. аналогично –– у А. Введенского: Зданье козла [вместо жилище] («Кругом возможно Бог») .

Так, например, А. Платонов часто смешивает глаголы становления состояться, происходить, сбыться и т.п.: происходят тучи, настал труд, сбудется социализм. И.А. Стернин характеризует эту черту идиостиля А.

Платонова как «приблизительность номинации» [Стернин 1999:

155––156]. До абсурда доводится этот принцип у А. Введенского, когда подобные глаголы, в норме сочетающиеся с существительными, обозначающими явление, событие, приписываются одушевленному лицу: И курсистка состоялась .

Часто в художественной речи А. Платонова такая неадекватная субституция на базе синонимической замены происходит при квантитативной характеристике: … пополам [вместо наполовину] готовый котлован («Котлован»). Аналогично: И жил спокойно в своей хате, кишащей мелкими людьми –– его потомством [здесь ‘маленькие’, в общеязыковом значении ‘небольшие по размеру’] («Чевенгур») .

Для художественной речи А. Платонова вообще характерно некорректное обозначение размерности, связанное с аномальным употреблением слова с семантикой общей количественной оценки (большой/маленький, много/мало и пр.) вместо слова, предполагающего более конкретную количественную оценку (по силе проявления признака, по объему, по частоте проявления и т.д.): Утром было большое солнце, и лес пел всею гущей своего голоса, пропуская утренний ветер под исподнюю листву («Чевенгур);

Созерцая ежедневно поля, звезды, огромный текущий воздух, он говорил себе: на всех хватит! («Чевенгур»); Арсаков писал, что только второстепенные люди делают медленную пользу («Чевенгур»); Я тебя немного поцелую («Чевенгур») .

Иногда такая аномалия проявляется в использовании признаковых слов с обязательной семой ‘по размеру’ в сочетании с существительными, чье значение не предполагает размерности: Созерцая ежедневно поля, звезды, огромный текущий воздух, он говорил себе: на всех хватит! («Чевенгур»); … его реже мучили массивные [‘крупный, значительных размеров’] сновидения («Чевенгур»); Видишь, о тебе целые [в разговорном значении –– ‘значительный, большой по размеру’] социальные заботы проявили («Чевенгур») .

Разновидностью неточной номинации является так называемая обобщенная номинация, при которой лексема обобщенной, абстрактной семантики выбирается для обозначения конкретного лица, предмета, явления или события: … простудить все население коммунизма [вместо жители города] («Чевенгур»). Аналогично: –– Отвернись от меня, Саш, ты видишь, я не могу существовать... [вместо жить] («Чевенгур») .

Неточную номинацию порождает и явление паронимической аттракции (В.П. Григорьев) –– сближение похоже звучащих слов. Явление поддерживается и семантической близостью слов, подвергающихся субституции: Здесь [в пивной –– Т.Р.] были невыдержанные [здесь –– в смысле невоздержанные (на питье)] люди, предававшиеся забвению своего несчастья… («Котлован») .

На фоне подобного явления в художественной речи А. Платонова появляются, например, такие сближения: … он сразу сообразил, чью непомерную одежду присвоил этот человек [здесь ‘не по размеру’, а в языке ‘крайняя степень проявления признака’] («Чевенгур»); С ее спины вторично сошел Копенкин ради нахождения друга [здесь ‘еще раз’, в общеязыковом значении ‘во вторую очередь, второстепенно’] («Чевенгур»); … пассивные мужики кричали возгласы довольства [вместо удовольствия] («Котлован»); Копенкин справил [вместо оправил] на себе одежду … («Чевенгур»);… дети сами заранее умерли [вместо раньше] либо разбежались нищенствовать («Чевенгур»); Подсолнух… склонился на восход солнца зреющей головой [вместо созревающей] («Чевенгур») .

(2) Неверный выбор значения из парадигматического ряда значений полисеманта может приводить к аномальной актуализации потенциальной семы … никогда сразу не скажет, что ему нужно, но поведет речь издали о средних предметах [в значении ‘неважных’] («Чевенгур»); Твой брат или семейная родня мне близко не симпатичен [в значении ‘очень’] («Чевенгур»); … а то мы редкие [= нас мало] и скоро заскучаем без товарищества («Чевенгур») .

Возможна, напротив, аномальная актуализация базовой семантики в контексте, где требуется сема потенциальная (пресуппозитивная): Семен взял к себе новую [в значении ‘новорожденную’] сестру из рук отца («Семен (рассказ из старинного времени»). –– Здесь интенционально закладывается пресуппозитивный смысл слова новый ‘то, чего раньше не было’, а реально актуализуется ассертивный смысл ‘впервые созданный или сделанный, появившийся или возникший недавно, взамен прежнего, вновь открытый’ (ср. новый жилец, новый урожай) .

Вообще характеризующее имя сестра, предполагающее постоянную роль в структуре фрейма семья, не может атрибутироваться признаковым словом с семантикой временной изменчивости. Примечательно, что аномалия снимается в режиме идиоматичной интерпретации подобных словосочетаний (новый отец –– на самом деле не отец, а отчим). Аналогично могло бы пониматься и сочетание новая сестра ‘неродная сестра, дочь нового мужа матери’, что не поддерживает данный контекст .

Иногда подобные аномалии возникают в результате довольно сложных семантических преобразований, связанных с неадекватной реализацией референциальных возможностей характеризующего имени: Ночной косарь травы выспался («Котлован»). –– Здесь аномальная именная дескрипция косарь травы возникает потому, что вместо тот, кто косил траву ночью или косящий траву ночью употребляется характеризующее предикатное имя со значением постоянного рода деятельности (оно не может иметь временной параметризации). Обратим внимание, что снова в режиме идиоматичной интерпретации подобных словосочетаний (если речь идет о посменной работе, ср. –– ночной сторож) аномалия снимается .

А в примере: Во двор Московского экономического института вышел молодой нерусский человек Назар Чагатаев («Джан»), –– к аномалии приводит наличие признакового слова молодой, характеризующего пустую дескрипцию нерусский человек. И здесь в режиме идиоматичной интерпретации аномалия может сниматься, если предполагать сложившееся в речевой практике этноса понимание сочетания нерусский человек как обобщенного наименования выходцев с Кавказа или из Средней Азии .

Другой стороной аномальной операции выбора значений выступают явления аномальной метонимизации: … потрогал его за тело («Чевенгур»), –– когда в противоречие вступают пресуппозитивные компоненты смысла потрогать за [‘какую-то часть, элемент целого’] и тело ‘представление о целостности объекта’ .

Вообще в художественной речи А. Платонова часто смешиваются номинации части и целого, что в целом представляется чертой сознания мифологизованного типа:... а лицо... [было]... готовым на революционный подвиг... («Чевенгур»), –– когда в норме представляется, что на революционный подвиг должен быть готов человек в целом, а не отдельный его атрибут .

Результатом аномальной метонимизации может выступать овеществление абстрактных сущностей (см. параграф 3.2.1.), например, показателей пространственной ориентации: Подсолнух… склонился на восход солнца зреющей головой («Чевенгур»), –– где метонимия на восход солнца вместо на сторону, откуда восходит солнце приводит к аномальному буквальному восприятию события *склониться на восход .

К аномальной метонимизации отнесем также такие явления аномальной субституции, при которой в позиции субъекта/объекта вместо орудия действия избирается его атрибут –– функция или свойство: Закрой мне зрение [вместо глаза] («Чевенгур»); А отчего у тебя глаза белые и слезы в них плачут [вместо глаза] («Цветок на земле»); В фаэтоне ехал Прокофий и голый игрок на музыке [вместо на музыкальном инструменте] («Чевенгур»); Правая нога сама не болела, но если наступить ею, то она снова чувствует выстрел [вместо боль от выстрела] («Чевенгур») .

Разумеется, такая аномальная субституция –– вовсе не «изобретение»

А. Платонова. Ср. аналогичное явление, например, у А. Введенского:

...выстрел ставит он ко лбу [вместо пистолет] («Святой и его подчиненные») .

Наряду с явлениями аномальной метонимизации можно выделить и явления аномальной метафоризации. Это чаще всего –– аномальное овеществление метафоры, которое является речевой реализацией уже рассмотренных нами в предыдущей главе (параграф 3.2.1.) аномалий в «языковой концептуализации мира», а именно –– овеществления абстракции как проявления аномальной категоризации предметов, явлений, событий окружающего мира .

Овеществление метафоры есть результат употребления существительного с ярко выраженной абстрактной семантикой при предикате или атрибуте конкретно-чувственного значения: … видел раннюю бледность мира в окне («Котлован»); Дванов грустно вздохнул средь тишины феодализма («Чевенгур»). Это явление включает, например, ненормативную атрибуцию прилагательным со значением чувственно-воспринимаемого свойства абстрактного существительного (чаще всего –– из сферы общественно-политической или канцелярско-деловой лексики):... чувствовал его тихий коммунизм («Чевенгур»); Я тебе живой интернационал пригнал («Чевенгур»);... пеший пролетариат («Чевенгур») .

Другой стороной этого явления выступает приписывание абстрактному понятию свойств и признаков, присущих конкретному предмету / веществу. Так, например, в художественной речи А. Платонова квантитативную параметризацию получают сущности, принадлежащие к ментальному плану существования: Дванов опустил голову, его сознание уменьшалось от однообразного движения по ровному месту («Чевенгур»). Аналогично подобные сущности приобретают возможность передвижения в пространстве: У бобыля только передвигалось удивление с одной вещи на другую… («Чевенгур») .

Разновидностью овеществления метафоры является одушевление:

Достоевский побледнел от сосредоточенного воображения неминуемой опасности капитализма. Действительно, представлял он, объедят у нас белые козы молодую кору, заголится вся революция и замерзнет насмерть («Чевенгур»), –– где абстрактной лексеме революция очевидным образом приписаны свойства живого существа. Аналогичным образом возникает «странная» генитивная метафора, где революции предицируется свойство ‘быть нежной’... надо лишь сберечь детей как нежность революции... («Котлован») .

Языковым механизмом одушевления также часто выступает синонимическая субституция. Так, в следующем примере используется синоним с конкретным значением психического состояния субъекта томились (вместо нормативного пылились) в значении физического состояния объекта (с общей семой 'быть долгое время невостребованным'):... служебное учреждение, где сейчас томились дела революции («Чевенгур»). –– Причем канцеляризм дела ( = документы) актуализует и свою исходную номинативную семантику (= действия или = результаты действия), все сочетание при этом приобретает единое, нерасчлененное объектное (= документы, имеющие отношение к революции) и субъектное значение (= дела, совершенные революцией как персонифицированным субъектом) .

Синонимическая субституция, ведущая к аномальному одушевлению, может затрагивать не только отдельное слово, но и целые модели метафоризации словосочетания: Пароход же под названием «Всемирный Совет» болен взрывом котла и общим отсутствием топки («Сокровенный человек»), –– где более конкретно представляющая состояние модель болен чем-л. аномально меняет более абстрактную по своему семантическому потенциалу и, следовательно, более уместную страдает от чего-л .

Иногда сама модель может соответствовать языковой норме, но аномально ее лексическое наполнение: … проходили боевые поезда, просматривая темные пространства и пробуя паровозом целость пути («Сокровенный человек»). –– Здесь аномально реализована модель пробовать что-л. чем-л. (пробовать напиток языком, пробовать воду ногой и пр.), где в позиции орудия действия обязательно выступает либо орган, либо инструмент, но не самостоятельный объект. В данной актуализации паровоз мыслится как орган какого-то одушевленного существа (поезда), что приводит к величественной «технологической» метафоре .

К явлениям аномальной метафоризации примыкают многочисленные случаи аномальной актуализации модели синэстезии (о синэстетических конструкциях у А. Платонова –– см. подробнее работу Н.А. Кожевниковой [Кожевникова 1990]): Избы почти пели от страшной, накаленной солнцем тишины, а солома на крышах почернела и издавала тлеющий запах гари («Чевенгур») .

Разумеется, не всякое синэстетическое сочетание аномально: так, словосочетания душная тишина хаты, теплая тишина, черная тишина («Чевенгур») –– кажутся вполне «нормальной» актуализацией потенциала образности, заложенного в системе языка. Но в приведенном примере аномальным видится сочетание представления об активности и контролируемости действия, связанного с семантикой издавать (звук), и представления о пассивности состояния пахнуть .

Наиболее, так сказать, «экстремальные» случаи подобного овеществления можно видеть в уже рассмотренных в предыдущей главе случаях «онтологизации кажимости» (параграф 3.2.1.), при которых конкретночувственную репрезентацию приобретают отвлеченные (отглагольные или отадъективные) имена, обозначающие субстантивированные признаки или действия: … последняя видимость берега растаяла [вместо «нормальной» метафоры берег растаял] («Сокровенный человек») .

Отметим, что подобная модель аномальной метафоризации вообще присуща «языку абсурда». Так, у А. Введенского встречаем: Вот в неподвижность я пришел («Зеркало и музыкант»), –– причем в макроконтексте имеется в виду не переносное употребление ‘пришел в состояние неподвижности’, а буквальное –– ‘пришел в некое место’. В духе подобного «тотального овеществления» у А. Введенского материей становится вид, т.е .

изображение материи:...и окровавленный твой вид в земле червяк довольно скоро сгложет («Четыре описания») .

Разновидностью подобного овеществления метафоры является так называемая «буквализация» метафоры –– ее вторичное переосмысление в буквальное значение, при котором перестают разграничиваться прямой и переносный план семантики. Так, нормальная метафоризация для глагола видеть ‘воспринимать посредством органа зрения’ ‘рассматривать, расценивать’ в следующем примере из «Чевенгура» вторично «опрокидывается» дальнейшим контекстом (развернутое сравнение описательного типа) в буквальный план семантики: … он видел смерть как другую губернию, которая расположена под небом, будто на дне прохладной воды… («Чевенгур»). При этом и значение слова смерть подвергается аномальному конкретно-чувственному переосмыслению .

Примерно то же явление можно видеть в примере: Сторож, отделавшись, еще стоял у паперти, наблюдая ход лета («Чевенгур»), –– где в контексте (стоял у паперти) актуализуется возможность буквального «обратного» переосмысления вторичной семантики глагола наблюдать (за) ‘внимательно следя за кем-л. / чем-л., изучать, исследовать’ ‘внимательно следить глазами за кем-л. / чем-л.’, при этом неконкретизированный, обобщенный объект наблюдения –– ход лета как раз предполагает актуализацию вторичного значения ‘исследовать’. Ср. аналогично: Ребятишки наблюдали горизонты, чтобы вовремя заметить выход дождливой тучи («Чевенгур») .

«Буквализация» возможна на базе паронимической аттракции, при которой осуществляется аномальная синонимическая замена –– избирается синоним с более конкретным (за счет актуализации внутренней формы) значением; например, сущность существо:... он представлял их голые жалкие туловища существом социализма («Чевенгур»). –– При этом ближайший контекст (родительный атрибутивный слова социализм) реализует для слова существо абстрактную семантику ( = сущность), а дальнейший контекст (представлял их голые, жалкие туловища) — его исходную буквальную семантику ( = (живое) существо) .

Ср. по этому поводу замечание Т. Сейфрида: «Под пером Платонова самые расхожие политические метафоры периода коллективизации оказываются чреваты буквальным смыслом; они обнаруживают как бы врождённую склонность к самоопределению вплоть до reductio ad absurdum»

[Сейфрид 1995: 317] .

Эта модель также существует в «поэтическом языке абсурда». Ср .

пример «буквализации» метафоры в названии стихотворения А. Введенского: Суд ушел (А. Введенский), –– где снятие идиоматичности высказывания суд идет (в значении ‘осуществляется, происходит’) за счет замены первоначальной формы глагола идет на перфект (да еще и с семантикой конкретного направленного действия) приводит к возможности его аномальной буквальной интерпретации .

Подобные явления характерны и для реального языка эпохи — ее лозунгов, и для художественного стиля тех лет, особенно для поэзии — к примеру, «Ода революции» В. В. Маяковского .

Обратный вариант неадекватной актуализации одного из значений, когда контекст недифференцированно актуализует сразу несколько значений лексемы, Н.А. Кожевникова характеризует как «неустойчивость смыслового объема слова» [Кожевникова 1990] .

В нашей работе для обозначения подобных случаев используется понятие «нейтрализующего контекста». Так, в следующем примере из «Котлована»: Сегодня утром Козлов ликвидировал как чувство свою любовь к одной средней даме («Котлован»), –– для слова средний нейтрализованы разные значения полисеманта; ‘среднего возраста’ и ‘ничем не примечательная’. Ср.: –– Это, наверно, на капиталистическом сражении тебя повредили… («Котлован»), –– не разграничены значения ‘сражение при капитализме / эпохи капитализма’ и ‘сражение с капиталистами’ .

В примере:... вот, мол, тебе, товарищ Ленин, доделанная до коммунизма баба! («Чевенгур») — контекст нейтрализует общеязыковую семантику ‘предельной стадии в действии над объектом’ ( = доделать до конца) и наведенный в контексте ценностно окрашенный компонент смысла ‘крайняя степень совершенства’ ( = довести до совершенства) .

Может нейтрализоваться более двух значений: … уроду империализма никогда не достанутся социалистические дети («Котлован»), –– не разграничены для слова социалистические значения: ‘живущий при социализме’; ‘основанный на принципах социализма, осуществляющий социализм, проникнутый идеями социализма, выражающий их’; ‘принадлежащий социализму’ .

Аналогично не разграничены значение объекта действия, местонахождения и факта действия: Дванов согласился искать коммунизм среди самодеятельности населения... («Чевенгур»). –– Здесь, на наш взгляд, в словоупотреблении коммунизм смешиваются следующие значения: ‘объект, обладающий искомыми свойствами’ ( = искать вещь); ‘местность, локализованная в пространстве’ ( = искать страну, город); ‘факт, подлежащий верификации’ ( = искать, есть ли нечто, обладающее искомыми свойствами). По тому же принципу может не разграничиваться абстрактная семантика ‘социальный строй’, семантика ‘субъект психического чувства’ и ‘определенный срок’:... весь город притаился в ожидании коммунизма («Чевенгур») .

Иногда контекст нейтрализует уж совсем «далекие» по смыслу значения полисеманта, близкие к омонимичным: …но уже открывались воздушные виды на чевенгурские непаханые угодья («Чевенгур»), –– контекст не разграничивает следующие значения слова виды: ‘внешность, видимый облик, состояние’, ‘местность, видимая взором’, ‘нахождение в поле зрения, возможность быть видимым’, ‘пейзаж’ .

Разновидностью указанных выше аномалий является неразграничение метафоры и метонимии [Кожевникова 1990]:... черты его личности уже стерлись о революцию («Чевенгур»);... а в будущее шел с темным ожидающим сердцем, лишь ощущая края революции и тем не сбиваясь со своего хода («Чевенгур»), –– не разграничивается метафорическое значение революции как ‘овеществленной предметной сущности’ и метонимическое значение, возникающее при употреблении общего обозначения вместо частного — пора революции, события революции .

Аналогичное явление мы видим в примере, когда активист убеждает единоличников... в неразумности огороженного дворового капитализма («Котлован»). –– Здесь в слове капитализм недифференцированно представлены метонимическое значение ‘капиталистический способ хозяйствования, образ жизни’ и контекстуальное, метафорически опредмеченное значение пространственного объекта с конкретными свойствами ‘быть огороженным’ и ‘иметь отношение к дворам’ .

Ср. в примере: — Вот-вот и зашумит Чевенгур коммунизмом… («Чевенгур»), –– не расчленяется контекстуально метафорическое значение предметно-чувственного представления абстрактной сущности коммунизм и метонимическое значение ‘люди коммунистического общества’, имеющее опору в реальной речевой практике (узусе) людей революционной эпохи .

Метонимическое употребление (с пейоративной коннотацией) словосочетания остатки капитализма для обозначения людей (так называемых «лишних») сочетается с образной метафоризацией этого словосочетания (остатки капитализма мыслятся как сущность одушевленная, действующая): Остатки капитализма прослушали Чепурного, но продолжали сидеть в тишине и дожде... («Чевенгур») .

Аналогично для номинации одного человека метонимически употребляется словосочетание пролетарское вещество, которое, по сути, само по себе является метафорой для обозначения классово «близких»: [О Жачеве] — Пускай это пролетарское вещество здесь полежит — из него какой-нибудь принцип вырастет («Котлован»). –– Метафорическое значение одушевленной персонифицированной сущности накладывается на синекдоху в значении ‘единица, один элемент совокупного «пролетарского вещества»’ .

В следующем примере: Безлюдье лежало позади ее тела («Ювенильное море»), –– мы видим неразграничение метонимического употребления собирательного безлюдье (вместо расчлененной номинации безлюдная местность) и метафорически овеществленного в контексте представления о безлюдье за счет «буквализации» общеязыковой «географической»

метафоры лежать = ‘быть расположенным, находиться’ (лежало… позади тела) .

Неразграничение метафоры и метонимии представляется важным, поскольку с точки зрения когнитивных механизмов языковой концептуализации мира метафора и метонимия выступают как противоположные явления .

Когнитивный смысл метафоры — установление сознанием отношений внешнего сходства между реально разными явлениями. Когнитивный же смысл метонимии — обратный: это отображение реально существующей (субстанциональной) причинно-следственной, функциональной, пространственно-временной и др. связи между явлениями, как раз внешним сходством не обладающими. Суть неразграничения метафоры и метонимии в том, что мифологизованный тип сознания не разграничивает привнесенную сознанием и реально существующую связь между явлениями .

«Смысловой объем слова в прозе А. Платонова неустойчив, подвижен и зависит от контекста. Одно и то же слово в разных сочетаниях имеет разные соответствия в литературном языке» [Кожевникова 1990: 172]. Неустойчивость смыслового объема слова в текстах А. Платонова проявляется не только в том, что в разных контекстах слово реализует разные значения, но даже и в том, что в одном конкретном словоупотреблении, в одном фрагменте повествования, слово представляет свою многозначную семантику нерасчлененно, недифференцированно .

Во всех этих случаях также можно говорить и о нейтрализующем контексте, в котором сталкиваются общеязыковая лексическая семантика и результат ее текстового семантического преобразования –– такие явления в нашей книге «Мифология языка Андрея Платонова» мы характеризуем как «диффузность лексической семантики» или «недискретная полисемия» [Радбиль 1998] .

4.1.2. Аномалии в области лексической синтагматики

В общем виде аномалии в области лексической синтагматики можно свести (1) к разнообразным случаям расширения сочетаемости слова, в том числе ведущего к «тавтологической избыточности», а также (2) к разным случаям трансформации модели сочетания единиц .

(1) Ю.Д. Апресян называет два типа нарушения логических правил, ведущих к аномалии, –– тавтология и противоречие [Апресян 1995: 622]:

оба этих типа участвуют в аномальном расширении сочетаемости слова .

Расширение сочетаемости, ведущее к тавтологии, проявляется, в частности, в избыточной вербализации пресуппозитивного компонента семантики слова, которое рассмотрено в предыдущей главе, в разделе 3.4.1., посвященном прагмасемантическим аномалиям: плачет своими слезами;

ликвидировав насмерть кулака; сжал зубы во рту; …вредоносным для зрения глаз (А. Платонов), дочка девочка; мертвый труп (А. Введенский) и пр. Явления тавтологии, связанные с избыточным заполнением валентности, обстоятельно исследованы в работе Ю.И. Левина о «Котловане»

[Левин 1998] .

Примером лексической избыточности является, например, избыточная вербализация пресуппозитивного компонента слова умер ‘прекратил свое собственное существование’ компонентом лично с лексическим значением ‘сам’: [предполагаемый убийца Козлова и Сафонова] сам пришел сюда, лег на стол между покойными и лично умер («Котлован») .

Однако чисто лексических аномалий, связанных с тавтологией, немного: специфика явлений избыточности в том, что они объединяют в себе лексические и грамматические (синтаксические) потенции слова. Обычно тавтология связана с тем, что действие актуализуется с избыточной позицией обстоятельства:... буржуазия уже стояла бы на ногах… («Чевенгур»); Чепурный ничего не думал в уме… («Чевенгур»); Я буду помнить … тебя в своей голове («Котлован»);... идет революция своим шагом («Чевенгур») .

Другой распространенный тип тавтологии в художественной речи А .

Платонова –– избыточная вербализация адъективного атрибута: …будто вернулся к детской матери от ненужной жены («Сокровенный человек»); Как же ты иноземную границу походила? («Сокровенный человек»); Шел он… и чувствовал свою усталую, сырую кровь… («Сокровенный человек») .

Реже возможна избыточная позиция именного атрибута при существительном: Дошли — в коммунизм жизни («Чевенгур») .

И.М. Кобозева и Н.И. Лауфер связывают некоторые случаи тавтологии с приемом «двойной категоризации действия», когда например, избыточно фиксируется и осуществление действия, и его результат [Кобозева, Лауфер 1990]. М.Ю. Михеев приводит разнообразные примеры подобного рода: [героиня «Чевенгура»] горевала головой на ладони, –– т.е. ее действие представлено и как описание позы, и одновременно как чисто внутреннее переживание [Михеев 2003: 300] .

Ср. наш пример: Чувства о Розе Люксембург так взволновали Копенкина, что он опечалился глазами («Чевенгур»), –– где избыточно категоризовано физическое описание состояния ( = опустить глаза, потупить взор и пр.) и его психическое содержание (= опечалиться) .

В примере: –– Почему? –– озадачился из машины человек («Сокровенный человек»), –– избыточно категоризован внешний план действия:

сказал из машины (= находясь внутри машины) –– и план его психического содержания: озадачился ( = удивился) .

Аналогично: О берег реки Чевенгурки волновалась неутомимая вода («Чевенгур»), –– где в описании действия ‘билась волнами о берег’ избыточно категоризован пространственный аспект действия (билась о берег) и образ действия (билась волнами); при этом избыточная пространственная категоризация приводит к неразграничению прямого и переносного метафорического плана (‘испытывать чувство волнения, переживать’) в семантике глагола волноваться на уровне лексической парадигматики .

Отметим, что подобные случаи выступают как проявление на уровне речевой реализации такого явления в плане языковой концептуализации мира сознанием мифологизованного типа, как «онтологизация кажимости»

(см. раздел 3.1. настоящей работы), т.е. неразграничение оппозиции реального и ментального плана бытия .

«Тавтологическая избыточность» на семантическом уровне может быть поддержана и на уровне формальном –– за счет повтора компонентов, т.е. употребления в словосочетаниях однокоренных слов:... где жил живой враг коммунизма... («Чевенгур»); … оживет и станет живою гражданка Роза Люксембург («Чевенгур»); … он, наверное, уже давно умер, в нем беспокоились лишь мертвые вещества («Чевенгур») .

Источник подобной избыточности, на наш взгляд, коренится в том, что сознание мифологизованного типа рассматривает признак, способ действия, атрибут предмета или процесса как самостоятельную субстанцию — «отчуждение» свойства от его носителя (ср. исследование понятия сила в платоновских текстах в работе [Дмитровская 1992]). Понятно, что такое «отчужденное» свойство нуждается в собственном бытии, автономном обозначении при описании события .

При этом для носителя такого сознания никакой избыточности не существует — просто словесный знак выражает особое членение мира, при котором распределение и иерархия предметов, связей и отношений объективной реальности не совпадают с общепринятыми .

Подобная модель –– излюбленный прием для «поэтического языка абсурда», где тавтология вообще является одним из ведущих принципов разрушения пресуппозитивной основы естественного языка. Ср. у А. Введенского: Простерты руки / К скучной скуке («Дивертисмент», №2); Я видел трупов убитых («Некоторое количество разговоров»); Она божественная богиня («Серая тетрадь», № 34) .

Расширение сочетаемости, ведущее к противоречию, проявляется в художественной речи А. Платонова и при столкновении взаимно противоречивых смыслов в пресуппозитивной и ассертивной части семантики слов: За это его немного почитали («Чевенгур») –– в пресуппозицию слова почитать входит смысл ‘в значительной степени’, который входит в противоречие с лексическим значением слова немного .

А в примере: Они увидели отсутствие людей («Котлован»), –– в модальную рамку слова видеть входит в качестве предварительного условия представление говорящего о наличии объекта восприятия, что противоречит лексической семантике отсутствие. Обратим внимание на то, что противоречие снимается при употреблении видеть в значении глагола пропозициональной установки: увидели, что никого нет (т.е. не само отсутствие, а факт отсутствия) .

В примере:... почувствовав мысль и одиночество… («Котлован»),–– к противоречию приводит столкновение пресуппозитивного смысла чувствовать, как состояния, противостоящего состоянию из сферы интеллектуальной (думания), и лексического значения слова мысль ‘результат мыслительного процесса’. То же самое –– в словосочетаниях: душевный смысл («Котлован»); воображал чувством («Чевенгур») .

В примере: … чтобы налаживать различные конфликты с целью организации достижений… («Котлован»), –– коннотативная часть семантики глагола налаживать ‘достигать позитивного, конструктивного результата’ вступает в противоречие с коннотативным элементом слова конфликты ‘нечто деструктивное’. В результате получается, что герой говорит что-то вроде того, что он собирается *устраивать, улучшать конфликты, хотя имеет в виду явно противоположное .

Аномальное расширение сочетаемости не обязательно связано с тавтологией или противоречием. Так, например, в работе Н.А. Кожевниковой отмечается аномальное расширение сочетаемости для слов с семантикой ‘пустоты’ или ‘отсутствия чего-л.’–– пустой, порожний, голый, босой, для слов, обозначающих ментальную и эмоциональную сферу внутреннего мира человека: ум, сердце, чувствовать, думать [Кожевникова 1990], в работе М.А. Дмитровской –– для слов со значением ‘жизнь’, ‘сила’, а также лексики пространства [Дмитровская 1990, 1992 и 1999]. В нашей монографии расширение сочетаемости отмечается для слов общественнополитической лексики –– революция, социализм, коммунизм [Радбиль 1998] .

Определенной доминантой для художественной речи А. Платонова является прием столкновения несочетающихся смыслов, принадлежащих к разным сферам (планам) бытия. Так, квалификация образа действия бережно ‘осторожно’, видимо, в норме не сочетается с глаголами движения и физического состояния, в отличие от синонима осторожно (можно бережно нести, брать, но не *бережно ходить, бегать). В «Чевенгуре»

встречаем: … и бережно пошел дальше .

Частотной для художественной речи А. Платонова является актуализация аномальной сочетаемости для наречий квантитативной квалификации степени качества или проявления состояния (например, слово почти) с лексемами, не подвергающимися квантификации: Степан Чечер и Петр Грудин жили почти безымянными («Чевенгур»); он [скот] тоже почти человек («Чевенгур»); Ушли почти одни взрослые («Чевенгур») .

(2) Трансформация модели сочетания единиц может быть связана с аномальным инвертированием, например, признака на предмет (или наоборот) в словосочетании: поступательная медленность революции [вместо медленная поступь] («Чевенгур»); — Мы –– классовые члены [вместо члены класса], –– сказал Петр высшему начальнику («Усомнившийся Макар»); В это время отворился дверной вход [вместо входная дверь] … («Котлован») .

Часто в художественной речи А. Платонова избирается адъективное словосочетание вместо субстантивного: и рука его так и не поднялась ни на женский брак [вместо брак с женщиной] и ни на какое общеполезное деяние («Чевенгур»). –– Подобная мена аномальна, так как она «затемняет» отношения между элементами в структуре события .

Трансформация модели словосочетания может сопровождаться «свертыванием словосочетания», элиминацией одного из его компонентов:

Дванов заходил в путевые дома [ дома путевых сторожей] («Чевенгур») .

В примере: Поэтому движение по земле всегда доставляло ему телесную прелесть… [вместо прелесть его телу] («Сокровенный человек»),

–– выбор адъективного сочетания приводит к аномальной перестройке отношений в поверхностной синтаксической структуре. В норме прелесть и его тело относятся к предикату доставлять (доставляло телу и доставляло прелесть) и заполняют его две валентности: при перестройке тело аномально преобразуется в признаковое слово и характеризуется как атрибут прелести .

Употребление адъективного словосочетания является следствием аномального «свертывания сочетания» (Н.А. Кожевникова): Город без них [красноармейцев] оставался дореволюционной сиротой [ = сиротой до эпохи / поры победы революции], надевал полежалый сюртук и надлежаще копался по своему хозяйству... («Сокровенный человек»). –– Кроме этого, здесь аномально элиминирован модус сравнения ‘как сирота’ и предицирована аномальная квалификация события ‘сироты возможны только до революции’ .

В случае некоторого осложнения такой трансформации мы имеем дело с явлениями так называемого «отвлечения эпитета», которые исследовались в работе Н.А. Кожевниковой [Кожевникова 1990: 162] и описаны нами в предыдущей главе (раздел 3.2.), например: долготу рабочего дня [вместо долгий рабочий день] («Котлован»);... Копенкин имел в себе дарование революции [вместо революционный дар] («Чевенгур»);... и по всей России моют теперь полы под праздник социализма [вместо социалистический праздник] («Котлован») .

Общий смысл процесса отвлечения эпитета с точки зрения языковой концептуализации мира заключается в том, что отношение предмет и его (имманентный) признак переосмысляется как отношение двух самостоятельных предметов, которые связаны не в логическом пространстве предицирования (то есть определения понятия через его свойство), а в реальном пространстве и времени («субстанционально», «онтологически») .

Трансформация модели сочетаемости часто может быть связана с элиминацией одного из промежуточных элементов временной или пространственной семантики (эпохи, поры, земли, местности и т.д.):... боялся пользоваться людьми коммунизма... («Чевенгур») .

Любопытен пример перестройки обращения из сферы речевого этикета Товарищи коммунисты! в обращении Прокофия Дванова к массам: — Товарищи коммунизма! («Чевенгур»). — Здесь можно видеть интересный случай взаимообусловленности, контекстного влияния двух лексем друг на друга .

С одной стороны, здесь переосмысляется общепринятая форма нормативного ритуализованного обращения, в результате чего слово товарищи, под влиянием мены ожидаемого окружения (коммунисты на коммунизм), вместо своего формализованного значения возвращает прямое, буквальное –– ‘друзья, соратники’ .

С другой стороны, это влияет и на семантику слова коммунизм, в которой нерасчлененно представлены компоненты: коммунизм как ‘персонифицированный объект чувства дружбы’; коммунизм как ‘территория обитания’ = *товарищи, которые находятся/живут в коммунизме (ср. в другом месте: все население коммунизма...) –– и коммунизм как временной отрезок ‘пора, эпоха коммунизма’, связанное уже с общеязыковой моделью метонимизации для этого слова .

Подводя некоторые итоги, отметим, что аномальной мы считаем только такую сочетаемость, которая так или иначе нарушает нормативную актуализацию семантических возможностей слов в общеязыковой системе:

это позволяет разграничить аномалию и художественный прием, в целом не нарушающий системных закономерностей .

У разных писателей будут, естественно, разные причины аномальной сочетаемости. В основе платоновской деструкции синтагматических возможностей лексики лежит принцип «неостранения», согласно которому нормальной является как раз «странная», «необычная» сочетаемость. Ср .

по этому поводу –– мнение Н.А. Кожевниковой: «В основе необычной сочетаемости в языке А. Платонова — разрушение иерархических отношений между словами-понятиями и установление новой иерархии» [Кожевникова 1990: 173] .

Эта «размытость границ» между предметами и явлениями окружающей действительности, где любому предмету можно приписать любое свойство, очень напоминает принцип партиципации, присущий сознанию мифологизованного типа, где все что угодно может осмысляться как связанное с чем угодно при отсутствии надежной верификации соответствия установленных связей действительному «положению дел» в мире .

4.2. Стилистические аномалии

При всей дискуссионности объема и содержания научного понятия стилистика, а также области его применимости, думается, что все же можно поставить вопрос и о возможности аномальной вербализации именно стилистических ресурсов языковой системы. Стилистические аномалии близки к проанализированным выше лексико-семантическим аномалиям, т.к. также эксплуатируют семантический потенциал лексической системы, только его особую сферу –– сферу функционально-стилевой ограниченности в употреблении слова и сферу его собственно стилистической маркированности .

Памятуя о том, что «стилистическая открытость» [Горшков 2001], совмещение разностилевых пластов и вхождение в повествование иностилевых элементов рассматриваются как «художественная» [Т. Винокур 1974] или «повествовательная норма» [Левин В. 1971], мы не включаем в состав стилистически аномальных явлений оправданное художественными целями присутствие ненормативных стилистических средств в речи персонажа или в речи автора –– при создании исторического колорита, при передаче особенностей определенной местности или людей определенного социального слоя .

Собственно аномалиями в этом плане будет не просто нарушение стилистических норм литературного языка или отклонение от стихийно сформировавшихся принципов словоупотребления в речевой практике этноса (узусе), но такое нарушение, которое представляется немотивированным лингвистически или экстралингвистически (прагматически, коммуникативно). В этом смысле собственно стилистических аномалий в любом художественном тексте будет не слишком много .

Конечно, отсутствие внутренней мотивированности не отменяет того факта, что данная модель аномальности может использоваться (и используется) в качестве эффективного средства художественной выразительности, что по отношению к наличному смыслу и структуре высказывания выступает все же как мотивированность внешняя .

По аналогии с лексическими аномалиями, мы можем говорить об аномалиях, эксплуатирующих (1) операции выбора и субституции единицы (парадигматические) и (2) операции соединения единиц, их сочетаемостные возможности (синтагматические) .

4.2.1. Аномалии в области стилистической парадигматики

Аномалии в области выбора (субституции) стилистически маркированной единицы связаны прежде всего с неадекватной актуализацией средства стилистической маркированности (лексемы, отдельного значения или коннотации) одного типа (1) в несоответствующем контексте («остраняющий контекст») или (2) в несоответствующей ситуации («ситуация остранения») .

(1) Пример «остраняющего контекста» мы видим, когда вместо нейтрального слова немотивированно выбирается слово книжной сферы. Это может быть употребление устаревшей номинативной единицы, которое не мотивировано контекстом, т.е. функционально избыточно. Подобное употребление Н.А. Кожевникова зафиксировала, например, для слова забвенный: забвенные события, забвенная страна, забвенная трава [Кожевникова 1990: 164] .

Мы отмечаем достаточно распространенные случаи архаической номинации, не вызванные контекстуальной необходимостью –– например, слово умножение в значение ‘увеличение’: Умножение детей уменьшало в Прохоре Абрамовиче интерес к себе («Чевенгур»); слово замкнута в значении ‘закрыта’: Дверь открылась сразу –– она не была замкнута («Чевенгур»); слово умертвить в значении ‘убить’: … чтобы умертвить там своим жаром невидимых тварей, от каких постоянно зудит тело («Чевенгур»); слово отрешить в значении ‘отстранить’: … но активист отрешил его от себя рукой («Котлован»); слово ложе в значении ‘лежанка, кровать’: Прушевский, не говоря ничего Козлову, встал с ложа… («Котлован») .

К подобным случаям примыкает использование «поэтизмов» –– элементов книжно-поэтической речи, чаще –– церковнославянского происхождения, например, краткий вместо короткий в сугубо прозаическом контексте: Чиклин осветил фонарем лицо и все краткое тело Жачева… («Котлован»). Аналогично –– для слова чуждый вместо чужой: … вглядывался в чуждые и знакомые глупые лица («Котлован») .

Может использоваться просто слово «высокой» стилистической маркированности для номинации обычной ситуации: Колхоз непоколебимо спал на Оргдворе («Котлован»); … слишком смутно и тщетно было днем и ночью вокруг («Котлован»); … а два товарища начали обнажаться навстречу воде («Чевенгур»); Все смолкли, в терпении продолжая ночь, лишь активист немолчно писал… («Котлован») .

На этом фоне возможны развернутые метафоры возвышенной стилистической окраски, номинирующие в общем нейтральную ситуацию –– прием письма почтовым чиновником: Как почтовый чиновник, он не принимал от природы писем в личные руки, а складывал их в темный ящик обросшего забвением сердца («Сокровенный человек») .

Например, посредством синонимической замены словом общественно-политической лексики может обыгрываться литературная, книжная аллюзия:... пиджак, который у Чиклина был единственным со времен покорения буржуазии... («Котлован») .

Но в целом аномальная стилистическая субституция прежде всего касается принципов отбора слов из синонимической парадигмы, при котором вместо нейтрального члена ряда в обозначении обычных, бытовых явлений ненормативно отбирается «идеологически» маркированное обозначение (маркировка здесь избыточна): … простудить все население коммунизма [вместо жители города] («Чевенгур»). Ср. замечание Н.А. Кожевниковой: «Из ряда возможных обозначений выбирается, так сказать, наиболее ученое» [Кожевникова 1990: 168] .

Причем иногда героями осознается стилистическое различие между, например, жителями и населением, что может быть аномально эксплицировано в сопоставительном ряду: –– Товарищи, мы живем теперь тут, как население… («Чевенгур») .

Разновидностью парадигматической стилистической девиантности подобного типа можно считать неоправданную субституцию общеупотребительного слова книжным глагольным оборотом (типа участвовать принимать участие): И другие ведущие бедняки производили обучение масс («Котлован»); … творит сооружение социализма («Ювенильное море»); Капитализм сделал в подобных людях измождение ума («Чевенгур») .

Другая сторона несоответствующего контексту употребления стилистически маркированного средства –– это использование автором и его героями уже существующих в языке эпохи стандартных речевых формул и моделей метафоризации идеологизованной газетно-публицистической сферы речи. Такая «газетная» метафора может употребляться в качестве характеристики не отвлеченного социального явления (как это должно быть в норме), а реального физического лица .

Вот примеры такого употребления развернутых метафор, чьим источником являются публицистические штампы: —... Посмотрите затем на эту советскую старушку..., разве это не вечер капитализма, слившийся на севере с зарей социализма? («Ювенильное море») .

Издавна нормой для символического выражения духовных, психологических характеристик в «мире человека» служат обозначения реалий природных стихий, животного и растительного мира и т. п. За такими ассоциативными моделями представления мира стоит мощная культурная традиция. Общественно-политическая лексика вторгается и в эту сферу, становясь источником аномальной образности .

Неадекватность, связанная с «остраняющим контекстом», находит свое выражение в так называемом «отраженном» употреблении расхожих газетно-публицистических формулировок: знаки «чужого авторитетного языка» употребляются в чисто самодостаточной функции, для обозначения принадлежности к новой, прогрессивной идеологии: «Газетная, деловая фразеология были насаждаемы как авторитетное слово, и приобщение к ним — осознается как приобщение к культуре» [Кожевникова 1990: 170] .

Такая аномальность заключается не столько в непреднамеренном искажении логической и формальной структуры исходного клише, сколько в отсутствии внеязыковой, прагматической мотивации их включения в речевой акт. Произнесение такого «отраженного» выражения общественнополитической лексики имеет все признаки семиотизированного, ритуализованного речевого поведения .

Ср. следующие немотивированные употребления «отраженных» фраз или лозунгов, которые в результате приобретают некую «логическую непроницаемость» для их интерпретации:... Революция — это букварь для народа («Чевенгур»); Пора, товарищи, социализм сделать не суетой, а заботой миллионов («Ювенильное море»);... тем более и Дванов говорил, что Советская власть — это царство [ср. расхожую цитату про «коммунизм как прыжок из царства необходимости в царство свободы... »] множества природных невзрачных людей («Чевенгур») .

Логическая бессмысленность в таком словоупотреблении не осознается — на фоне передачи общего эмоционально-экспрессивного настроя, который ценностно ориентирован на новую идеологию:... а коммунизм — это детское дело... («Котлован») –– ср. популярный некогда лозунг: Коммунизм — это молодость мира!

«Отраженное слово» сохраняет какие-то отсылки к фразе-источнику, но в комически-пародийном виде: — Что такое религия? — не унимался экзаменатор./ — Предрассудок Карла Маркса и народный самогон («Сокровенный человек»). –– Видимо, имелось в виду предрассудок, согласно учению Карла Маркса и знаменитое марксистское определение религии –– опиум народа .

Аналогично — искажаются исходные клише эпохи в диалоге из «Котлована»: — А истина полагается пролетариату? –– спросил Вощев. / — Пролетариату полагается движение, — произнес активист, — а что навстречу попадается, то все его: будь то истина, будь кулацкая награбленная кофта — все пойдут в организованный котел…

В этой связи справедливым выглядит вывод Н. А. Кожевниковой:

«Одна из распространенных разновидностей замещения [нормативной словесной позиции в контексте — Т.Р.] — вытеснение общеупотребительного слова книжным, канцелярским... » [Кожевникова 1990: 168] .

(2) Пример «ситуации остранения» мы видим, когда в обычной бытовой ситуации немотивированно избирается стилистически ограниченная лексика. Например, в простом обращении к ребенку (ситуация похвалы) используется стилистически маркированная общественно-политическая лексика: — Ты вполне классовое поколение, –– обрадовался Сафронов, — ты с четкостью осознаешь все отношения, хотя сама еще малолеток («Котлован») .

Когда герой «Котлована» просто просит обратить внимание на Настю, он при этом употребляет глагол канцелярско-деловой лексики зафиксировать: –– Зафиксируй, товарищ Пашкин, Настю –– это ж наш будущий, радостный предмет («Котлован») .

Эффект официальной значимости, убедительности создается самим фактом употребления слов общественно-политической лексики — минуя их уместность, их реальное содержание. Это обусловливает возможность употребления общественно-политической лексики в любой коммуникативной ситуации, где требуется выражение эмоций или экспрессии (даже в бытовой): —... Хочу за всем следить против социального вреда и мелкобуржуазного бунта («Котлован»). –– При этом стилистическая аномалия поддерживается нарушениями логического (*следить против вреда) и даже синтаксического (*следить против) характера .

Использование газетно-публицистических штампов в бытовой ситуации может приводить к «буквализации» «газетной» метафоры:... а если ты, Козлов, умственную начинку имеешь и в авангарде лежишь, то привстань на локоть, и сообщи... («Котлован»), –– что также наталкивается на противоречие с логикой и здравым смыслом: лежать в авангарде нельзя, можно только идти, на худой конец –– стоять .

Аналогично буквализируются газетно-публицистические и идеологические штампы посредством их предицирования в качестве реальных свойств лица / лиц: Товарищи, мы живем теперь тут, как население, и имеем свой принцип существования... И хотя ж мы низовая масса, хотя мы самая красная гуща, но нам кого-то не хватает и мы кого-то ждем!. .

(«Чевенгур») .

В целом для описания вполне конкретной (бытовой или производственной) ситуации в художественной речи А. Платонова существует установка на выбор несоответствующего этой ситуации идеологического клише:... прежний секретарь на здешнем гурте пал духом, и комитет партии послал сюда — в «Родительские дворики» — Надежду Босталоеву, чтобы разбить и довести до гробовой доски классового врага («Ювенильное море»). Ср. — о сборе крапивы: — Товарищи, мы должны мобилизовать крапиву на фронт социалистического строительства!

(«Котлован»). –– Здесь из комического несоответствия ничтожности повода и идеологизованного, «возвышенного» способа его словесной интерпретации в качестве события «глобальной значимости» рождается сатирический эффект .

Однако и в режиме «серьезного» применения «газетной стилистики»

для создания патетического, приподнятого тона повествования сохраняется известная неадекватность: Прибывший пешеход участвовал в пролетарском воодушевлении жизни и вместе с лучшими друзьями скапливал, посредством творчества и строительства, вещество для той радости, которая стоит в высотах нашей истории («Ювенильное море»). –– Здесь «ситуация остранения» связана с тем, что в таком возвышенном тоне описывается всего-навсего факт прибытия инженера Вермо на место назначения –– в совхоз «Родительские дворики» .

Все это можно отнести к явлениям «лексической канцеляризации дискурса». Предполагается, что «идеологическая» лексика, представляющая своего рода синтез научного, публицистического и канцелярскиделового стилей, адекватно функционирует лишь в ограниченных сферах употребления — будь то научная статья, деловой документ или публицистическое устное выступление (речь на митинге) .

Но уже в самой языковой ситуации революционной эпохи начали складываться те черты ненормативного смещения функциональностилевой ориентированности общественно-политической лексики, которые мы замечаем в текстах писателей той поры — в том числе у А. Платонова .

Занимая позиции высшей значимости в новой иерархии ценностей, «идеологическая» лексика приобретает тенденцию к универсализации использования во всех сферах — в качестве новой языковой моды, эталона, идеала. При этом слова «идеологической сферы» не имеют необходимого предметно-понятийного, коннотативного и стилистического потенциала для выражения универсальных бытийных или ценностных смыслов, что и приводит к стилистической аномальности .

4.2.2. Аномалии в области стилистической синтагматики

Речь идет об аномалиях, в которых стилистическая неадекватность возникает при эксплуатации операции соединения, т.е. нарушениях запретов и ограничений на сочетаемость стилистически маркированных единиц .

Образцовым случаем такой аномальности является стилистически недифференцированное использование в одном контексте двух единиц взаимоисключающей стилевой принадлежности: —... а то у меня есть буржуйская пища. / — Какая такая буржуйская и сколько в ней питательности, товарищ?... Где это вам представился буржуазный персонал?

(«Котлован») — когда в речи одного персонажа немотивированно смешиваются элементы разговорной, просторечно-сниженной (буржуйский) и книжной, терминологической (буржуазный) речи .

В художественной речи А. Платонова часто немотивированно встречаются слова возвышенной и просторечно-сниженной стилистической маркированности: –– Прушевский! Сумеют или нет успехи высшей науки воскресить назад сопревших людей? («Котлован») .

Так, в описании события сталкивается образность идеологически маркированная и просторечная, экспрессивно-сниженная, даже грубая:

Вот у меня коммунизм стихией прет («Чевенгур»); Не пора ли послать в губернию этичного, научного парня («Чевенгур»); —... Коммунист — это умный, научный человек, а буржуй — исторический дурак («Чевенгур»). –– Или, напротив, идеологически маркированная и книжнопоэтическая: … навсегда забытую теперь старину, в которой зрел некогда оппортунизм («Ювенильное море») .

В качестве основы образа могут быть использованы конкретные, чувственно-воспринимаемые обозначения физических реалий, вступающие в конфликт с абстрактным значением «идеологических» слов и выражений:... А потому мы должны бросить каждого в рассол социализма, чтобы с него слезла шкура капитализма и сердце обратило внимание на жар жизни вокруг костра классовой борьбы... («Котлован»); — Эх, ты, масса, масса. Трудно организовать из тебя скелет коммунизма («Котлован») .

Может быть задействован образный фонд из жизни животного и растительного мира, активный в народно-поэтической традиции: — Советская Россия, — убеждал Достоевского Дванов, — похожа на молодую березку, на которую кидается коза капитализма («Чевенгур»); … и козел есть рычаг капитализма... («Котлован»);... дабы начать классовую борьбу против деревенских пней капитализма («Котлован»);... тогда бы деревья высосали из земли остатки капитализма и обратили их, похозяйски, в зелень социализма («Чевенгур») .

К стилистическим аномалиям в области синтагматики также относится избыточная «номинализация дискурса», понимаемая, в духе работ П .

Серио [Серио 1991], как сворачивание глагольных предикативных конструкций в генитивные сочетания с центром –– отглагольным существительным. Это –– реально существовавшая в языке советской эпохи модель речевой практики .

Мы характеризуем номинализацию как избыточную, если она не мотивирована коммуникативно или прагматически: Цель коммуны –– усложнение жизни в целях создания запутанности дел («Чевенгур»); Вышел вон для получения еды («Котлован»); … имея в прошлом командование дивизией («Котлован») .

М. Шимонюк именует подобные явления «канцелярскими оборотами»: «Канцелярский оборот представляет собой явление стилистического порядка, которое заключается в необоснованном употреблении оборотов с номинализованными существительными, которые могут заменять, событийный аргумент в пропозиции… В художественном тексте использование упомянутого стилистического приема нуждалось бы в дополнительной мотивации» [Шимонюк 1997: 79] .

Аномальными, на наш взгляд, являются случаи, когда автор использует прием «номинализации дискурса» для описания нейтральных ситуаций (например, явлений природы), при этом подвергая «номинализации»

не специальную канцелярско-деловую, а обычную общеупотребительную лексику: А над ними было высокое стояние ночных облаков … («Чевенгур») .

В результате стилистической аномальности слова «свои» и «чужие»

причудливо мешаются, нарушая свои естественные связи, нарушая соответствие словесного акта внеязыковой реальности: [Жачев]... знал, что в России немало населено сплошных врагов социализма, эгоистов и ехидн будущего света... («Котлован»). –– Достаточно трудно рационально интерпретировать пейоративную характеристику ехидны будущего света .

Подобные явления в нашей книге «Мифология языка Андрея Платонова» мы именовали «стилистической неосвоенностью» [Радбиль 1998:

99––100]. Неосвоенность эта проявляется в разного рода формальных, смысловых и прагматических нарушениях при употреблении «идеологической лексики эпохи». Как пишет Н.А. Кожевникова: «Платонов фиксирует рождение мысли из чужих слов...» [Кожевникова 1990: 170]. Но эти слова в художественной речи А. Платонова так и остаются «чужими» .

Ведь полная освоенность общественно-политической лексики предполагает ее адекватное функционирование в языке личности, в полной мере владеющей разнообразными стилями и нормами их употребления. Это не характерно ни для речи Повествователя, (который либо сближается с точкой зрения героя, отражая при этом фрагменты речи персонажа, либо, напротив, «остраняет» «чужое слово» в целях его дискредитации), ни для речи героев. Поэтому применительно к «идеологической лексике эпохи»

можно говорить лишь о ее полной неосвоенности или частичной освоенности .

В художественной речи А. Платонова тенденция языка эпохи к месту и не к месту выбирать «авторитетное» слово приобретает, как всегда, крайние формы: —... а я с товарищем Прушевским хожу, как мелочь между классов, и не вижу себе улучшенья («Котлован»). –– Здесь нарушается сама основа образного переноса, поскольку нельзя воспринять сознанием внутреннюю форму подобного сравнения *мелочь ходит между классов, — по причине отсутствия в опыте самой возможности представить такую ситуацию .

Аналогично развернутая метафора на базе газетнопублицистической лексики приводит к бессмыслице из-за утраты самого предмета уподобления: — Какой-нибудь принцип женского рода угодил тебе, что ты родилась при советской власти? («Котлован»). –– Имеется ли в виду мать или удачный срок зачатия — неясно. Аномалия возникает по причине неприспособленности абстрактной семантики «идеологической» лексики к построению образно-ассоциативного ряда, по сути своей конкретного, чувственно воспринимаемого .

Полная неосвоенность «идеологической» лексики играет разную роль в выражении авторской позиции: «В литературе 20-х гг. определилось два отношения к этой фразеологии — ироническое и серьезное. И то и другое отражено в произведениях Платонова» [Кожевникова 1990: 170] .

«Серьезное» отношение автора к неосвоенности общественнополитической лексики встречается при ее вхождении в речь героев, близких автору. В таком случае неосвоенность общественно-политической лексики предстает как изображение мучительного процесса освоения мира в новых «идеологических формах» — или как становление новой системы ценностей: [Сафронов — в агитационной речи] –– Нам, товарищи, необходимо иметь здесь в форме детства лидера будущего пролетарского света («Котлован») .

Не случайно искаженное отражение языка эпохи реализуется в официальной речи, где функционально оправданно само присутствие «новой революционной выразительности» [Селищев 1968]. Также оправданным представляется обращение героя к общественно-политической лексике для придания своим словам весомости, авторитетности: [Сафронов — в «назидательной сентенции»]: — Пролетариат живет для энтузиазма труда, товарищ Вощев! Пора бы тебе получить эту тенденцию («Котлован») .

«Сатирическое» отношение возникает в случаях, когда автор устанавливает дистанцию по отношению к героям, характеризующимся негативной авторской оценкой. Тогда использование героем общественнополитической лексики служит средством его сатирической дискредитации — за счет установления намеренного комического несоответствия реальной ситуации и ее словесного отображения. Это, например, немотивированное употребление канцелярских оборотов с целью «социальной мимикрии»; в дискурсе карьериста Козлова:... надо предпринимать существенную дисциплину...;... собираясь совершить такую организованную пользу... («Котлован») .

Именно подобные случаи сближают язык А. Платонова с сатирическим сказом М Зощенко: ср., например: —... Хотя я прямо скажу, последнее время отношусь довольно перманентно к этим собраниям. Так, знаете ли, индустрия из пустого в порожнее11 («Обезьяний язык») .

Ироническое, «остраненное» отношение автора к неосвоенности общественно-политической лексики проявляется в ее так называемой псевдоосвоенности. Это случаи, когда полностью нормативное, внешне построенное по всем правилам высказывание, включающее общественнополитическую или канцелярско-деловую лексику, выступает как средство сатирической дискредитации героя, который без ошибок усвоил стиль эпохи и пользуется им в недостойных целях: —... Я ведь предполагаю попасть в вечный штатный список истории, как нравственная и разумно-культурная личность переходной эпохи («Ювенильное море»). –– Тексты М. Зощенко цитируются по изданию: Зощенко, М. Избранное / М. Зощенко. –– М.: Правда, 1981. –– 608 с .

Так «примазавшийся к социализму» ничтожный бездельник Умрищев маскирует свой «оппортунизм» газетно-публицистической тирадой .

Подобная «революционная стилистика» имеет свой эффект в достижении героями чисто утилитарных, эгоистических целей: [Козлов]... считал свои революционные заслуги недостаточными, а ежедневно приносимую пользу — малой... К утру Козлов постановил для себя перейти на инвалидную пенсию, чтобы целиком отдаться наибольшей общественной пользе, — так в нем с мучением высказывалась пролетарская совесть («Котлован»). –– Карьерист Козлов маскирует для себя нежелание физически трудиться высокопарными фразами в плане «пользы для общего революционного дела» .

Так устанавливается несоответствие между узколичностными интересами и их альтруистической словесной интерпретацией, которая использует для этого официально признанный «культурный код» эпохи .

Проявлением частичной освоенности выступает стилистическое явление «поэтизации» общественно-политической лексики, когда она употребляется в прагматически адекватной функции — выразить приподнятое эмоциональное чувство, настроение, соответствующее «глобальности»

происходящих событий, которые требуют для своего осмысления соответствующих словесных средств: Вермо понял, насколько мог, столпов революции: их мысль — это большевистский расчет на максимального героического человека масс, приведенного в героизм историческим бедствием, на человека, который истощенной рукой задушил вооруженную буржуазию в семнадцатом году и теперь творит сооружение социализма в скудной стране, беря первичное вещество для него из своего тела («Ювенильное море») .

Указанный отрывок характерен тем, что в нем запечатлен как бы сам процесс вхождения «идеологической» лексики в речевую сферу героя: с колебаниями нормы сочетаемости, синонимическими заменами и трансформациями грамматических моделей (эти случаи маркированы в данном примере с помощью подчеркивания) — то есть со всеми следами «неосвоенности», «чуждости» его сознанию отвлеченных устойчивых формул эпохи. При этом сам набор формул и их позиция в контексте в целом правильны — и функционально оправданы художественным заданием .

Но даже и в «поэтической» функции подобная лексика не осваивается полностью — и подвергается адаптации, «приспособлению» в духе общих закономерностей существования слова в художественной речи А .

Платонова .

Подводя итоги, отметим, что функции стилистической аномальности в художественной речи А. Платонова характеризуются пересечением следующих установок: 1) когнитивная — отображение «нового знания» о мире в свете идеологизованных представлений; 2) ценностная — выражение нового отношения к миру, новой тонки зрения на мир в соответствии с идеологизованной иерархией ценностей; 3) прагматическая — выражение принадлежности к новому «привилегированному» слою общества, следование новой языковой моде, «приобщение к культуре». Все это поддерживается активным употреблением общественно-политической и канцелярско-деловой лексики в особой, «поэтической» функции .

4.3. Фразеологические аномалии

Явления экспрессивно и эстетически значимой трансформации идиоматических выражений языка, на наш взгляд, достаточно хорошо изучены в литературе [Кронгауз 1998; Николаева 1995; Гридина 1996; Санников 2002 и др.]. Симптоматичным в этом плане выглядит, например, уже само название статьи М. А. Кронгауза –– «Речевые клише: энергия разрыва»

[Кронгауз 1998: 185––195] .

В общем виде лингвистическую возможность использовать некоторые базовые свойства идиоматических выражений (в плане «языковой игры» или в других целях) В.З. Санников характеризует следующим образом: «От внимания говорящих не ускользнуло то обстоятельство, что единицы, входящие в состав фраземы, ведут себя в предложении не так, как эти же единицы в составе свободных сочетаний. В частности, по сравнению со словами, фраземы характеризуются ограниченной сочетаемостью с другими Элементами текста, обычно не могут иметь зависимых и не могут заменяться анафорическими местоимениями…» [Санников 2003: 298] .

Следовательно, все указанные и многие другие свойства фразеологических единиц закономерно подвергаются разного рода преобразованиям при использовании в художественной речи в качестве значимого элемента языковой экспрессии .

В настоящем исследовании не ставится задача составления исчерпывающего списка всех возможных окказиональных операций с фразеологизмами: здесь мы ограничимся лишь общими соображениями, касающимися типологии фразеологической аномальности с точки зрения актуализации семантических возможностей системы языка в художественной речи определенных авторов .

Как пишет М.А. Кронгауз: «Разрушение клише может происходить двумя способами: говорящий изменяет его форму или же, сохраняя форму, изменяет стандартный контекст, т.е. сферу употребления. … Несмотря на то, что при обоих типах разрушения действуют сходные механизмы, удобнее рассмотреть их отдельно» [Кронгауз 1998: 188]. Добавим, что в последнем случае имеет смысл разделять собственно семантические трансформации устойчивого выражения при сохранении его формальной структуры и прагмасемантические трансформации .

Как нам представляется, релевантным будет деление аномально актуализованных фразеологических единиц с точки зрения уровня фразеологической единицы, который задействован при ее аномальной трансформации: в соответствии с этим мы выделяем (1) структурно-семантические преобразования, (2) собственно семантические преобразования и (3) прагмасемантические преобразования .

4.3.1. Структурно-семантические фразеологические аномалии

Как правило, невозможна «чисто» структурная перестройка идиоматического выражения (если не считать случаи ненамеренного нарушения фразеологической нормы из-за недостаточной языковой компетенции), т.к .

трансформация фразеологической единицы всегда осуществляется для какого-либо семантического преобразования, особенно если речь идет о художественной речи .

Ср. по этому поводу мысль М.А. Кронгауза: «В каждом таком акте фактически сосуществуют два языковых знака. Некое клише (естественно, вместе с полным набором семантических компонентов, включая стандартные условия употребления) присутствует имплицитно, т.е. подразумевается. Эксплицитно же присутствует его искажение: некая новая форма или же старая форма с новым содержанием» [Кронгауз 1998: 187]. Поэтому мы именуем подобные аномальные явления во фразеологии структурносемантическими .

Структурно-семантическая трансформация устойчивого сочетания является самым распространенным видом аномальных преобразований идиоматических выражений.

Прототипической моделью этой аномалии является (1) операция субституции одного из компонентов фразеологизма:

закадычный враг [вместо закадычный друг] –– или (2) операция вставки элемента, разрушающая структуру фразеологизма: положить вставные зубы на полку. Также возможны более сложные (3) операции контаминации, метатезы и др .

(1) В художественной речи А. Платонова структурных преобразований фразеологических единиц не так много, так как, как уже говорилось выше, деструкция «естественного языка» в эстетических целях направлена у А. Платонова прежде всего на парадигматические и синтагматические возможности в области семантики языковых единиц .

Однако некоторые типы структурно-семантических аномалий в области фразеологии все же можно отметить. Прежде всего это вставка конкретизирующего элемента, посредством которой разлагается цельное идиоматическое значение фразеологизма .

Подобному разложению могут подвергаться традиционные устойчивые сочетания из просторечно-разговорной сферы: —... Тут нужно ум умом засекать, чтобы искры коммунизма посыпались («Чевенгур») .

Однако чаще всего вставка конкретизирующего элемента осуществляется в устойчивое сочетание общественно-политической или канцелярско-деловой сферы:... что это за класс нервной интеллигенции здесь присутствует?.. («Котлован»). –– При этом вставка конкретизирующего элемента приводит к аномальной актуализации внутренней формы фразеологизма .

Это может быть поддержано дальнейшим контекстом. Так, по поводу земельных наделов в речи героя звучит следующее: — Каждому трудящемуся надо дать в его собственность небольшое царство труда — пусть он копается в нем непрерывно и будет вечно счастлив («Ювенильное море») .

(2) Примером субституции является, например, синонимическая замена компонента фразеологизма со связанным значением на слово со свободной сочетаемостью (совесть вместо сознательность):... — так в нем с мучением высказывалась пролетарская совесть («Котлован»). Может подвергаться синонимической субституции элемент составного наименования –– сумасшедший дом (вместо сумасшедший –– безумный): После чтения Макар и Петр легли спать, чтобы отдохнуть от дневных забот в безумном доме («Усомнившийся Макар») .

Синонимической субституции (т.е. субституции на лексическом уровне) соответствует и грамматическая субституция, когда замене подвергается фиксированная грамматическая форма компонентов фразеологизма (род, число, падеж, вид, время и пр.): –– Зворычный! –– заговорил Пухов. –– Почему ты вооруженная сила? –– и показал на винтовку у лежанки («Сокровенный человек»). –– Здесь изменение формы нормативного множественного на единственное число, поддержанное дальнейшим контекстом (показал на винтовку) также способствует буквальному переосмыслению исходного абстрактно-терминологического значения составного наименования вооруженные силы .

Если у А. Платонова подобные явления находятся в русле общей тенденции его художественной речи к опредмечиванию абстракции на семантическом уровне и к разрыву существующих в естественном языке связей между словами на формальном уровне, то, например, в художественной речи обериутов они выступают как проявление установки на «остраняющую» деструкцию клишированной области «обыденного языка», особенно ее пресуппозитивной сферы .

Поэтому часто в художественной речи, например, А. Введенского разложение фразеологизма ведет к намеренной тавтологии. Это может быть тавтология на уровне вставки элемента: … Скитающийся дождь и пирамиды / Египетские в солнечном Египте («Елка у Ивановых»), –– где устойчивому выражению Египетские пирамиды приписан избыточная локативная характеристика –– в Египте. Или –– тавтология на уровне субституции: …кончается народ людской [вместо род людской] («»Святой и его подчиненные»), –– где происходит поддержанная паронимической аттракцией контаминация синонимических единиц –– лексемы народ и фразеологизма род людской .

(3) Возвращаясь к художественной речи А. Платонова, мы можем отметить и более сложные случаи аномальной структурной трансформации фразеологизма. Это, например, контаминация двух устойчивых сочетаний — с корнем вырвать и в корне отвергать:... и с корнем отвергал рассрочку коммунизма («Чевенгур»). –– Здесь можно отметить характерную для художественной речи А. Платонова направленность замены словоформы с абстрактным идиоматичным значением в корне = в сути на словоформу, сохраняющую предметную образность — с корнем .

Типично платоновское «неостранение» фразеологизма находит свое выражение в оригинальном приеме взаимозамены компонентов, которая релевантна в его художественной речи не только для свободных, но и для фразеологизованных сочетаний. Так, можно отметить «вольное» обращение А. Платонова с терминологизованным составным наименованием эпохи партийный билет: — У кого в штанах лежит билет партии... («Котлован»). Ср. также –– уже рассмотренное выше выражение:... показать поступательную медленность революции... [вместо медленная поступь] («Чевенгур») .

Смысл подобных аномальных преобразований в области фразеологии можно видеть в том, что художественная речь А. Платонова фиксирует отсутствие в сознании мифологизованного типа общеязыковых моделей идиоматизации, в которых переносное значение фразеологического целого возникает чаще всего из соединения слов с прямой предметной семантикой. Поэтому сознание мифологизованного типа как бы «перенастраивает» эти модели «под себя», подвергая их вторичной деметафоризации и деидиоматизации, при этом предлагая свои, новые идиомы (типа сокровенный человек, вещество существования и пр.) .

4.3.2. Собственно семантические фразеологические аномалии

Собственно семантическая трансформация устойчивого сочетания, ведущая к аномалии, возникает в случаях разного рода семантических сдвигов в осмыслении семантики устойчивого сочетания без изменений в его структуре. Чаще всего такая аномалия возникает в результате «буквализации» идиоматического выражения, в результате которой происходит снятие идиоматичности. Ср., например, мысль В.З. Санникова: «Обыгрыванию чаще всего подвергается природа фразеологизма, его вторичный, производный характер. Значение фраземы невыводимо из значения составляющих его единиц, однако первичное, несвязанное значение «слабо мерцает» во фразеологизме и может «реанимироваться» говорящими…»

[Санников 2003: 297] .

Сам процесс подобной «буквализации» запечатлен в речи одного из героев А. Платонова:... Копенкин... подумал: «Какое хорошее и неясное слово: усложнение, как — текущий момент. Момент, а течет: представить нельзя («Чевенгур»). –– Это представление подкрепляется в дальнейшем контексте — ср. там же:... чтобы текущие события не утекли напрасно.. .

С семантической точки зрения аномальным здесь является неразграничение внутренней формы и значения устойчивого сочетания, т.е. «возрождение вещественной основы фразеологизма» [Кожевникова 1990: 170], в результате чего исходное цельное фразеологическое образование подвергается разложению на семантическом уровне .

Для таких аномалий, так же, как и в случае со стилистическими аномалиями (параграф 4.2.1. настоящей главы), можно говорить (1) об «остраняющем контексте» и (2) об «остраняющей ситуации» .

(1) Буквальный план восприятия фразеологизма, как правило, порождается дальнейшим контекстом: Макар остался доволен и на другой день пошел искать промышленную линию, чтобы увидеть на ней товарища Лопина («Усомнившийся Макар»). –– Часто это связано с избыточным употреблением рядом с фразеологизмом одного из его компонентов уже в свободном значении: –– Значит, вы не столб со столбовой дороги в социализм? («Котлован»). Аналогичному семантическому разложению подвергается составное наименование революционной эпохи:. — Где у вас Исполнительный комитет?... // — Он был, а теперь нет — все уж исполнил... («Чевенгур») .

Впрочем, в художественной речи А. Платонова существует тенденция к буквализации абстрактной идиоматичной семантики фразеологической единицы из любой сферы –– например, производственнотехнологической: –– Что такое лошадиная сила? / –– Лошадь, которая действует вместо машины («Сокровенный человек»). Аналогично: Однако каждую субботу люди в Чевенгуре трудились, чему и удивился Копенкин, немного разгадавший солнечную систему жизни в Чевенгуре («Чевенгур»), –– где речь идет действительно о жизни, которая организована в зависимости от одной лишь «работы солнца», объявленного всемирным пролетарием .

(2) Буквальное значение политической идиоме может возвращаться и в контексте невербализованной ситуации: –– [по поводу убитых кулаками активистов] Ступай сторожить политические трупы от зажиточного бесчестья... («Котлован»). Также, например, возрождается «вещественная основа» фразеологизма (крепко) стоять на ногах в значении ‘быть успешным в чем-л.’ в примере:... буржуазия уже стояла бы на ногах… («Чевенгур»), –– где в речевой ситуации подразумевается именно буквальное «стояние на ногах» классового врага .

Иногда при аномальной актуализации внутренней формы фразеологизма возникает противоречие между исходной, фразеологически связанной и «возрожденной», свободной семантикой единицы. О машинистенаставнике в «Чевенгуре» говорится: Он так больно и ревниво любил паровозы, что с ужасом глядел, когда они едут. Если бы его воля была, он все паровозы поставил бы на вечный покой. –– Идиоматическое значение выражения вечный покой — ‘смерть’, тогда как машинист-наставник, наоборот, имеет в виду «сохранить жизнь» паровозам, предоставив им возможность вечно находиться в состоянии покоя (т.е. не ездить) .

В силу особой смысловой емкости в результате актуализации семантической двуплановости подобные модели широко используются в качестве средства выразительности в художественной и публицистической речи .

Общий смысл явления аномальной актуализации внутренней формы в художественной речи А. Платонова заключается в неразграничении синхронии (наличного связанного лексического значения) и диахронии (исходного значения свободного словосочетания, ставшего базой для идиоматизации) в процессе «означивания мира». С другой стороны, в этом видится и проявление «принципа неостранения», призывающего к «буквальной трактовке» очевидно идиоматичных сочетаний слов –– нарушение постулата Дж.Р. Серля об идиоматичности [Серль 1978] .

4.3.3. Прагмасемантические фразеологические аномалии

М.А. Кронгауз справедливо полагает, что вообще все нарушения в области актуализации клишированных выражений имеют прагматический характер, так как они активизируют позицию адресата, его культурный и языковой фонд и т.д. Однако можно говорить и о собственно прагматических аномалиях .

Аномальная прагматическая трансформация устойчивой единицы возникает в случаях, когда семантически и структурно аутентичная идиома также помещается (1) в заведомо неадекватный контекст («остраняющий контекст») или (2) используется в несоответствующей речевой ситуации («ситуация остранения»). Но, в отличие от предыдущих случаев собственно семантической трансформации, здесь помещение идиомы с «остраняющий контекст» или «ситуацию остранения» не приводит к ее семантическому разложению или структурному преобразованию .

Ср. замечание М.А. Кронгауза: «Этот тип разрушения подразумевает точное воспроизведение речевого клише, но в необычных условиях. Необычность условий может заключаться в нестандартности контекста или нестандартности речевой ситуации, каких-то экстралингвистических обстоятельств, т.е. контекста в широком смысле слова» [Кронгауз 1998: 189] .

(1) К аномальной прагматической актуализации устойчивого сочетания в «остраняющем контексте» можно отнести случаи совмещения в одном контексте двух идиом, маркирующих принадлежность к полярным социокультурным системам (например, религиозной и коммунистической):

–– А ты им не говорил, что конец света сейчас был бы контрреволюционным шагом? –– спросил Чепурный («Чевенгур») .

Ср. многочисленные словоупотребления, поддерживающие эту установку, в художественной речи А. Платонова: Александр... верил, что революция — это конец света... («Чевенгур»); —... Скоро конец всему наступит?/ — Социализм что ль? — не понял человек. — Через год... («Чевенугр»); Он тогда же почуял, куда и на какой конец света идут все революции... («Сокровенный человек»); Дванов поднимал эти предметы... и снова возвращал на прежние места, чтобы все было цело в Чевенгуре до лучшего дня искупления в коммунизме («Чевенгур») .

(2) К аномальной прагматической актуализации устойчивого сочетания в «ситуации остранения» можно отнести случаи, когда устойчивое сочетание, узуально закрепленное за одной функционально-стилевой сферой употребления, используется в другой, заведомо не подходящей для ее адекватной реализации .

Ср. уже рассмотренный выше (в параграфе 4.2.1. настоящей главы) пример: Мы должны мобилизовать крапиву на фронт социалистического строительства! [в смысле –– выполоть крапиву] («Котлован»), –– где к аномалии приводит прагматический эффект несоответствия между незначительностью реального события и возвышенным слогом его описания» .

Аналогично –– в речи Фомы Пухова ситуация болезни и смерти жены передается через фразеологию производственно-технологической сферы: Дать бы моей старухе капитальный ремонт («Сокровенный человек») .

Прагматическая аномалия в «ситуации остранения» проявляется и в случаях, когда фразеологизм, традиционно закрепленной за одной сферой употребления, используется в сфере, так сказать, «идеологически полярной», и при этом используется для номинации ситуации, противоположной его узуальному употреблению: –– А раньше кто тут жил? / –– Раньше буржуи жили. Для них мы с Чепурным второе пришествие организовали («Чевенгур»), –– где речь идет о том, что Чепурный и Пиюся расстреляли скопом всех «буржуев» из пулемета в рамках «классовой борьбы» .

Возможен и синкретичный вид фразеологической аномальности, совмещающий собственно семантический и прагмасемантический эффект .

Так, Саша Дванов говорит крестьянам, страдающим от засухи: Надо же вас на чистую воду в степь выводить! («Чевенгур»), –– где на семантическом уровне происходит разрушение идиоматичности сочетания выводить на чистую воду ‘разоблачать’ ‘вывести поселение в район, где есть чистая вода’. В результате этого собственно семантического преобразования порождается чисто прагматический эффект мены общеязыковой отрицательной коннотации на контекстуальную позитивную ‘общественно значимое деяние’ .

По-видимому, именно прагмасемантические аномалии в области фразеологии в наиболее, так сказать, «чистом виде» высвобождают ту «энергию разрыва», о которой пишет М.А. Кронгауз: «Речь идет о разрушении клише не в смысле его исчезновения из речи, а в смысле его искажения, или разрыва, что в действительности означает своего рода актуализацию, и тем самым как раз возвращение его энергии или, может быть, говоря точнее — ее освобождение. В этом понимании разрушение клише оказывается вполне содержательным прагматическим актом» [Кронгауз 1998: 187] .

Также можно видеть в этих явлениях и результат «неостранения»

прагматического эффекта употребления фразеологических единиц в речи героев, когда их несоответствие контексту и ситуации является нормой речевой практики для героев в художественной речи А. Платонова .

4.4. Словообразовательные аномалии

Вопросы русского окказионального словообразования, в том числе его экспрессивные и эстетические возможности, также достаточно полно представлены в научной литературе [Григорьев 1986; Гридина 1996; Земская 1996; Лопатин 1989; Николина 2001 и 2003а; Ревзина 1996; Санников 2002 и др.]. Здесь нас интересует вопрос возможной функциональной квалификации словообразовательных инноваций с точки зрения их места в ряду общей типологии языковой аномальности в художественном тексте .

Предполагается, что аномалии в области словообразования имеют значительный эстетический потенциал, что связано с их очевидной смысловой и функциональной двуплановостью. Об этом пишет, например, Н.А. Николина: «С одной стороны, индивидуально-авторские новообразования выражают субъективное творческое начало, проявляющееся в их неповторимости и «одноразовости», с другой стороны, они вступают в системные связи с узуальными словами и одноструктурными новообразованиями, реализуют значения, значимые для поэтической картины мира в тот или иной период и обычно регулярно передаваемые в ней стандартными способами» [Николина 2003а: 376] .

Особую роль окказионального словообразования в художественном творчестве и в человеческой культуре вообще обосновывает работа О.Г .

Ревзиной «Поэтика окказионального слова», где подчеркивается, что окказиональное слово «является едва ли не универсалией», что у окказионального слова есть «какая-то особая функция, особое назначение, пока не раскрытое лингвистами»: «Следовательно, окказиональные слова –– не входящие в систему языка, вроде бы периферийное, маргинальное явление –– оказываются способными передать то, что не под силу стационарному лексикону» [Ревзина 1996: 303––304] .

Речь идет об их роли в создании «нового художественного пространства» (О.Г. Ревзина), нового «художественного мира» и новой точки зрения на вещи. Именно концептуальная составляющая, смысловая «нагруженность» словообразовательных аномалий и будет рассмотрена ниже .

Мы полагаем, что словообразовательные аномалии, с точки зрения механизма порождения аномальности, имеют много общего с аномалиями фразеологическими, рассмотренными в предыдущем параграфе: и те, и другие характеризуются отклонениями в сфере актуализации нормативной идиоматичности (на уровне соединения слов во фразеологии и на уровне соединения морфем в словообразовании) .

Поэтому мы предполагаем сохранить логику рассмотрения, использованную в предыдущем параграфе: как и аномалии в сфере фразеологических единиц, словообразовательные аномалии мы разделяем на аномалии как результат (1) структурного преобразования, (2) семантического преобразования и (3) прагматического преобразования стандартной словообразовательной единицы или модели .

4.4.1. Структурно-семантические словообразовательные аномалии

Вообще говоря, в художественной речи А. Платонова экспрессивные возможности собственно словообразовательной системы языка используются не слишком интенсивно: «Затрудненная форма у Платонова имеет иной характер и иное происхождение, нежели у его современников. Платонов почти не обращается к диалекту, к новообразованиям... » [Кожевникова 1990: 164]. Отсутствие исканий в области словотворчества связано с тем, что «странность» его языка лежит не на внешнем, формальном уровне, а на уровне «сцеплений» концептуальных полей, в «языке мысли» .

Примерно то же можно сказать и о художественной практике обериутов, чья «атака на обыденный язык», в отличие, к примеру, от В. Хлебникова, осуществляется, скорее, с семантических, синтаксических и прагматических позиций, нежели в сфере формального словотворчества .

Но именно незначительность количества словообразовательных аномалий и отсутствие, строго говоря, тенденции к словообразовательным трансформациям в художественной речи А. Платонова повышают значимость и удельный вес тех случаев, когда автор все же обращается к возможностям словообразовательной системы языка в плане передачи нетривиального «содержания мира» или нетривиальной точки зрения на объект .

Причем «выбор номинации в этом случае не обращение к ряду уже имеющихся в языке обозначений и их сопоставление, а порождение нового знака, обусловленного конкретной коммуникативной или автокоммуникативной ситуацией» [Николина 2001: 201] .

Явления аномального преобразования словообразовательной структуры находят свое выражение в разнообразных нарушениях в области (1) производного слова или (2) производящего слова .

(1) В художественной речи А. Платонова встречаются любопытные примеры окказионального словообразования новых слов на базе существующих в системе языка производящих единиц. Это могут быть окказиональные образования на базе диалектной и просторечной лексики: скорота [ = скорость], меляшки [ = мелочи], стервозия, пересечка, властишка, сломатие, предрассудочный, заботчик («Сокровенный человек»), приорганизуюсь («Котлован»), дубъект («Чевенгур») и др .

Они имеют разный функциональный статус в художественной речи А. Платонова. Некоторые из них, особенно в речи героев, используются в нейтральной номинативной функции:... от пересечки [вместо пересечения] с людьми и событиями... («Сокровенный человек»»). –– В лексиконе героя на этих позициях, возможно, просто нет правильного литературного варианта .

Иногда они отражают не слишком удачные потуги героя заговорить на «языке канцелярии», авторитетном для него (но во многом –– непроницаемом, «эзотерическом») языке: Ввиду сломатия [вместо поломки] штока...(«Сокровенный человек») .

Однако большинству подобных новообразований можно приписать важную функцию в концептуализации или в оценивании мира. Так, концептуальную роль в компрессии развернутого содержания может сыграть именное словообразование со значением деятеля:... и нет теперь заботчика [вместо развернутого сочетания –– того, кто позаботится] о продовольствии... («Сокровенный человек»). –– Теперь уже в самой общеязыковой системе нет нормативной номинации для субстантивного выражения действующего лица для действия –– заботиться .

Однако обратим внимание, что в результате получается семантический сдвиг: при нормальной глагольной предикации действие ‘заботиться’ имеет ситуативный характер, при именной –– приобретает характер постоянного, вневременного действия .

Аналогичным образом в окказионализме сворачивается целая ситуация с отрицательным предикатом: –– Мальчик! Непочетник [вместо –– тот, кто не почитает] родителям будет! –– решила старуха («Чевенгур»), –– когда запрет на образование номинативной единицы накладывает именно семантика отсутствия действия у исходного глагола, которое в норме должен выполнять его производитель .

Также, очевидно, имеет концептуальные причины характерная для художественной речи А. Платонова в целом аномальная трансформация атрибутивной и посессивной конструкции:... а сам по себе предрассудочный [вместо –– с предрассудками] человек! («Сокровенный человек»); На политграмоту Пухов не ходил, хотя и подписал ячейкину бумажку [вместо бумага из ячейки] («Сокровенный человек»). –– Здесь аномалия возникает из-за того, что в адъективном образовании исчезает тонкая дифференциация смысловых отношений, которая выражается в субстантивном сочетании предлогом .

В результате аномальное словоупотребление нейтрализует отношения атрибутивности, отношения посессивности и семантику места (источника), что приводит к уже рассмотренной нами в художественной речи А .

Платонова «конденсации смысла» .

Богатые возможности для аномалий в области словообразовательной структуры предоставляет так называемое аналогическое словообразование, когда окказионализм образуется по аналогии с «нормальной» словообразовательной парой, как бы заполняя «пустые клетки» в словообразовательной системе: Почему ж ты ворчун и беспартиец, а не герой эпохи? («Сокровенный человек») .

По аналогии с партийный партиец аномально образуется беспартийный беспартиец: однако «нулевая принадлежность», отсутствие принадлежности не может быть выражено словообразовательным типом существительных со значением принадлежности «положительной» (ср. — на базе, например, корреляции грамотный безграмотный возможно только грамотей, но не *безграмотей) .

Иногда именно идиоматичность накладывает запрет на аналогическое словообразование. Так, полумертвый –– это вовсе не ‘мертвый наполовину’, поэтому разрушение идиоматичности делает аномальным окказионализм А. Введенского: Полуубитый Минин («Минин и Пожарский») .

Обратный случай «включения» идиоматичности встречаем у А. Платонова: В полудетской грустной душе [Дванова-подростка]… («Чевенгур»); –– где аффиксоид полу- реализует идиоматичную семантику переходного состояния ‘уже не детская, но уже не взрослая (душа)’. Ср. аналогично: … где жила его душевная забота –– полудевушка Настя пятнадцати лет («Чевенгур»); Иди скорее, полугад! («Чевенгур»). Точно так же аффиксоид реализует идиоматичную семантику ‘сам по себе, без постороннего вмешательства (ухода)’ в примере: … поляны его были отданы под сплошной саморастущий злак («Чевенгур») .

Ненормативное словообразование общественно-политической лексики в языке А. Платонова может отражать не только специфику его собственного мировидения, но и шире — некоторые тенденции языка эпохи .

Вот — словно отголосок зощенковского сатирического сказа на словообразовательном уровне: [Пашкин — ночью, жене] — Ольгуша, лягушечка, ведь ты гигантски чуешь массы! Дай я к тебе за это приорганизуюсь!

(«Котлован»). –– Здесь использована словообразовательная модель, имеющая, видимо, соответствие и в языке эпохи: глагол абстрактного действия организоваться используется для образования лексемы по словообразовательному типу конкретного действия с семантикой включения в совместную деятельность (типа приобщусь, присоединюсь) .

Помимо концептуальной функции выражения некоторого фрагмента мира или мыслительного процесса его освоения, есть случаи, которые выражают установку на оценку –– на осознанное применение эмоциональноэкспрессивного арсенала подобных слов. Так, следующие примеры из «Сокровенного человека»: Скороту [вместо скорость] ему окоротить!; А то подлецом каким-то выдумана: ишь провода какие-то, меляшки... [вместо мелочи], — Стало быть, ты теперь властишку имеешь?, –– репрезентируют оценочную реакцию Пухова на ситуацию и подтверждает общую направленность его лексикона на образно-экспрессивную вербализацию окружающего мира. Ср., например, сгущенное выражение экспрессии посредством окказионализмов: — А-а, стервозия, я ж тебя упокою! Я ж тебя угромощу… Аналогичной цели служат аномальные случаи новообразований, связанные с таким активным для художественной речи XX в. типом инновационного словообразовательного процесса, как «скорнение» [Григорьев 1986], или контаминация [Николина 2003а]: — А ты что за дубъект?

(«Чевенур»). –– Здесь на базе паронимической аттракции контаминированы лексемы дуб и субъект. Это своеобразное явление «ложной» или «народной этимологизации» абстрактной иноязычной лексемы, которое демонстрирует ее аномальную образную мотивированность посредством реалии из мира природы — как способ освоения «чуждого» содержания в языковой концептуализации мира героя .

Вообще говоря, новообразования на базе общественно-политической лексики широко представлены как в художественных текстах, так и в реальных, внехудожественных словоупотреблениях революционной эпохи .

Например, у М. Шолохова: — Жарь к комсомолистам; — Теперь ты закомсомолился.. Ср. аналогичные нарушения словообразовательной нормы у других писателей: леворюция и комунесты (Б. Пильняк), большак и Кумыния (Вс. Иванов)12, — которые отражают прежде всего черты реальных словоупотреблений общественно-политической лексики в языке масс (в частности, ее неосвоенность) .

Но у этих писателей окказионализмы употреблены как единственно возможные в речи героев словоупотребления — по причине их невладения Тексты М.А. Шолохова цитируются по изданию: Шолохов, М.А. Собрание сочинений в 8 т. / М.А. Шолохов. –– М.: Правда, 1980.—Т. I. –– 416 с.; тексты Б. Пильняка цитируются по изданию: Пильняк, Б. Повесть непогашенной луны: Рассказы, повести, роман / Б. Пильняк. –– М.: Правда, 1990. –– 480 с.; тексты Вс. Иванова цитируются по изданию: Иванов, Вс. Повести и рассказы / Вс. Иванов. –– М.: Художественная литература, 1987. –– 317 с .

нормой. Такие словоупотребления, если можно так выразиться, «не несут концептуальной нагрузки» — то есть не выражают особенности мировидения. Они являются просто средствами речевой характеристики персонажа — следовательно, выступают лишь как объект художественного изображения .

Герои А. Платонова, также не владеющие нормой литературного языка, тем не менее, лишены таких зримых примет «речевой индивидуализации». Это еще раз доказывает, что они — герои мифологические, напрямую с реальностью не соотносимые. А их «языковые аномалии» суть явления иной природы, нежели просто отображение языковой ситуации эпохи .

(2) Нарушения в сфере производящего слова также достаточно разнообразны. Это может быть отсутствие в языке ближайшего производящего слова, в норме ожидаемого для данной модели: Подкоммунивать пришел... («Чевенур»), –– по модели подпевать петь: ожидаемое производящее слово не восстанавливается. Именно отсутствие в языке исходного глагола для подобного словообразовательного процесса в сочетании с существующими в языке аналогами (т.е. семантикой самой модели) приводит к смысловой емкости и возможной неоднозначности при интерпретации получившегося окказионализма .

Это может быть неадекватное для данной модели производящее слово: а он уже давно ни до чего не касается, особенно до вопросов мировоззренчества («Ювенильное море») –– от абстрактного существительного мировоззрение в норме не образуется слово со значением собирательности или рода деятельности. При этом семантическую емкость обеспечивает переосмысление абстрактного значения как собирательного, выражающего совокупную, овеществленно представляемую множественность. Т.е. здесь можно говорить об отражении релевантной для художественной речи А .

Платонова установки на овеществление абстракции, но уже на словообразовательном уровне .

На этом фоне часто возникает нейтрализация омонимии словообразовательной структуры:... и постепенно заросли дороги армий, коней и всего русского большевистского пешеходства (А. Платонов), –– когда формально производящим словом выступает слово пешеход (тогда производное слово получает собирательную квалификацию ‘совокупность пешеходов’, по типу студенчество), а семантически исходным выступает сочетание ходить пешком (тогда производное слово получает квалификацию рода деятельности ‘ходить пешком как деятельность’, по типу рукоприкладство). Контекст не дифференцирует две данные омонимичные словообразовательные структуры, обеспечивая семантическую емкость и двуплановость при возможной интерпретации слова .

Здесь посредством словообразовательного процесса осуществляется сворачивание целой предикативной конструкции (определительного придаточного). Это явление отражает такую черту мифологизованного сознания, как неразграничение лексического и грамматического –– т.е. неразграничение словообразования (синтагматики слова) и синтаксиса (синтагматики словосочетания) .

Кроме этого, если учесть что еще у В.И. Даля слово пешеходство нормативно трактуется как отглагольное образование от ходить пешком, то можно говорить и о неразграничении синхронии и диахронии .

4.4.2. Собственно семантические словообразовательные аномалии

Явления аномального преобразования семантической структуры производного слова связаны со снятием идиоматичности, которое чаще всего происходит (1) из-за неразграничения внутренней формы и лексического значения производного слова и (2) из-за переосмысления семантического соотношения исходного и производного слова .

(1) Неразграничение внутренней формы и значения на уровне словообразования является полностью аналогичным указанному процессу на уровне фразеологии (рассмотренному в предыдущем разделе 4.3.) .

Снятие идиоматичности приводит к «буквализации» внутренней формы, что является частным случаем общей тенденции словоупотреблений в художественной речи А. Платонова к нейтрализации оппозиции синхрония / диахронии .

Суть этого процесса видна в употреблении одного из значимых для А. Платонова слов –– загляденье (об активности этого слова в его прозе пишет Н.А. Кожевникова [Кожевникова 1990: 164]): Спокойное зеркало его [моря], созданное для загляденья неба [т.е. для того, чтобы в него заглядывало небо], … смешало отраженные видения («Сокровенный человек»),

–– где актуализуется буквальная мотивация слова загляденье от глагола заглядывать, тогда как в современном языке оно мотивировано только переносным значением глагола заглядеться ‘залюбоваться’ .

Подобные примеры приводят к снятию идиоматичности, что выражает стремление говорящего осознать внутреннюю сущность понятия, выраженного словом. Аналогично –– в примере: Умножение детей уменьшало в Прохоре Абрамовиче интерес к себе («Чевенгур»), –– слово умножение в значении ‘увеличение’ от устаревшего значения глагола множить / умножать в современной словообразовательной системе возводится исключительно к глаголу умножать в математическом смысле .

Аналогично можно рассмотреть и следующие два примера из работы И.М. Кобозевой и Н.М. Лауфер [Кобозева, Лауфер 1990: 133]: … бесследно плавающие в озере чувств [здесь ‘не оставляя следов’, а в норме идиоматично понимается как ‘полностью’]; Земля была пуста и безродна [здесь ‘не способная родить’, т.е. ‘бесплодна’, а в норме идиоматично понимается как ‘не помнящая родства, незнатного происхождения’] .

В результате этого, видимо, на основе паронимической аттракции, может происходить аномальная субституция однокоренного слова из синонимического ряда: … и в одну нелюдимую ночь занял город («Чевенгур»), –– где в слове нелюдимый снимается идиоматичная семантика ‘сторонящийся людей’ и возрождается буквальное значение ‘нет людей’. В современном языке в этой позиции предпочтительно слово безлюдный, хотя еще в словаре Д.Н. Ушакова для этого слова отмечается второе значение ‘пустынный’ с пометой устаревшее .

Аналогично –– в примере из «Котлована»: … пассивные мужики кричали возгласы довольства…, –– для слова довольство аномально возрождается буквальная мотивация через семантику ‘быть довольным’, что в современном языке выражается с помощью однокоренного синонима удовольствие. Слово же довольство идиоматически означает ‘материальный достаток’ (хотя в качестве устаревшего можно отметить и значение ‘удовлетворение’) –– эта идиоматичность снимается в контексте .

Вторичная актуализация устаревшего значения видна в следующем примере из «Чевенгура»: В фаэтоне ехал Прокофий и голый игрок на музыке, –– когда для современного языка производное слово игрок нормативно образуется лишь от глагола играть в значение ‘играть в игры’. Однако отметим, что у А. Платонова происходит семантическая трансформация и «возрожденного» устаревшего значения, которое (согласно словарю Д.Н .

Ушакова) трактуется как ‘умеющий играть на музыкальном инструменте (устар. и простореч.)’, но не как ‘играющий в момент речи на музыкальном инструменте’ .

Однако чаще всего в контексте нейтрализуется идиоматичное и неидиоматичное значения, порожденные тем или иным словообразовательным отношением: Сафронов, Вощев и все другие землекопы долго наблюдали сон этого малого существа, которое будет господствовать над их могилами и жить на успокоенной земле, набитой их костьми («Котлован»). –– В данном случае не различается неидиоматичное значение, мотивированное внутренней формой ‘быть господином над кем-л. /чем-л.’ ‘держать кого-л. / что-л. в своей власти’ –– и идиоматичное переносное значение ‘возвышаться’ .

Аналогично: Там [в приемной] сидел всего один мрачный человек, а остальные отлучились властвовать («Чевенгур»), –– где явно подвергается актуализации внутренняя форма глагола властвовать осуществлять власть, вопреки более регулярному, абстрактному и идиоматичному, значению этого слова ‘управлять, контролировать’ .

(2) Семантические сдвиги другого типа, напрямую не связанные с неразграничением внутренней формы и значения, все же так или иначе корреспондируют с оппозицией современное / устаревшее значение .

Одним из интересных случаев семантической трансформации на уровне словообразования мы считаем аномальное использование в художественной речи вместо производной номинативной единицы ее расчлененной дескрипции, т.е. дефиниции: Спокойное зеркало его [моря], созданное для загляденья неба, в тихом исступлении смешало отраженные видения [вместо отражения] («Сокровенный человек»), –– где расчлененное словосочетание используется вместо однокоренной нерасчлененной номинативной единицы. Отметим, правда, что все же подобные случаи стоят на границе между словообразовательными, собственно лексическими и даже концептуальными (логическими) явлениями .

В качестве других, более частотных в художественной речи А. Платонова разновидностей семантических аномалий в словообразовании, например, можно отметить семантические преобразования, связанные с меной отношений субъект –– объект в семантике производного слова: … воображал убитых –– красных и белых, которые сейчас перерабатываются почвой в удобрительную тучность («Сокровенный человек»), –– когда снова наблюдается смысловой сдвиг в использовании А. Платоновым устаревшего слова: в общеязыковой системе для слова удобрительный отмечается устаревшее значение ‘служащий для удобрения, удобряющий’, т.е .

‘то, что само удобряет’, а у А. Платонова –– ‘то, что стало удобрением’ .

Другой тип связан с аномальной актуализацией словообразовательного значения: Прошел отец в любопытстве смерти… («Чевенгур»), –– слову любопытство приписана словообразовательная семантика отглагольного имени, тогда как в современном языке –– это отадъективное существительное ( любопытный) со значением признака, свойства. Однако в диахронии все же существует возможность возведения этого производного слова к глаголу любопытствовать, что опять-таки ориентирует на определенную актуализацию внутренней формы .

Примерно таким же образом становится возможным аномальное переосмысление производного абстрактного существительного беспамятство со значением ментального состояния человека в собирательное существительное в значении ‘совокупность забытых вещей’: Он собрал по деревне все нищие отвергнутые предметы, всю мелочь безвестности и всякое беспамятство («Котлован»), –– где, с точки зрения современного языкового сознания, представляется уж очень далекой буквальная мотивированность слова беспамятство через семантику ‘забытые (т.е. выпавшие из памяти, оставшиеся без памяти о них) предметы’ .

Еще один тип аномальности в отражении словообразовательных отношений системы языка связан с аномальной нейтрализацией омонимии словообразовательной структуры. В примере: … оставив в живых лишь пролетарское младенчество и чистое сиротство («Котлован»), –– слово младенчество (в общеязыковом значении ‘младенческий возраст’), нормально мотивированное прилагательным младенческий, в данном контексте реализует аномальную собирательную семантику ‘совокупное множество младенцев’, с наведенной в контексте мотивацией, восходящей уже непосредственно к слову младенец .

В результате возникает и аномальная декорреляция суффикса -еств-, который, выполняя в системе языка функцию образования отвлеченного отадъективного имени, здесь переосмысляется как показатель собирательности. Аналогичной декорреляции, кстати, подвергается и второй член сочинительного ряда –– слово сиротство (‘состояние сироты’ ‘множество сирот’): суффикс абстрактного существительного -ств- переосмысляется как суффикс собирательности (по типу студенчество) .

Здесь также можно видеть явление аномального овеществления абстракции на уровне семантики словообразовательных отношений, характерное для художественной речи А. Платонова в целом .

В ряде примеров словообразовательная аномалия сочетается с аномальными явлениями в области актуализации морфологической формы (синкретизм словообразовательной и морфологической аномальности) .

Так, аномальная «обратная» конверсия прилагательного в причастие в примере: … Здесь лежачая [вместо лежащая] Федератовна обернулась к Умрищеву и обругала его за оппортунизм («Ювенильное море»), –– также связана со своеобразной «регенерацией» внутренней формы, правда уже на грамматическом уровне –– с аномальной «гальванизацией» древнерусских причастных форм настоящего времени действительного залога на -ач-(-яч-) / -уч-(-юч-), которые, будучи вытесненными в причастном употреблении формами на -ащ-(ящ-) / -ущ-(-ющ-), в современном языке сохраняют только значение прилагательных. В художественной речи А. Платонова немотивированно используется древняя форма в значении причастия, что также является примером снятия идиоматичности, правда, уже на морфологическом уровне .

Благодаря использованию рассмотренных моделей семантической словообразовательной аномальности в художественной речи А. Платонова возникает эффект смысловой двуплановости (даже многоплановости), который всегда происходит в результате актуализации внутренней формы слова или других операций с семантикой мотивирующей номинативной единицы .

4.4.3. Прагмасемантические словообразовательные аномалии

К явлениям аномальной прагматической реализации словообразовательной структуры мы относим случаи, когда переосмысление словообразовательной структуры без ее формальных и структурных нарушений обусловлено действиями прагматических факторов входит в интенцию говорящего или предполагается в позиции адресата .

Н.А. Николина говорит в таких случаях об интертекстуальных новообразованиях, которые мотивированы историко-культурными ситуациями, мифами и предполагают для своей интерпретации отсылку к культурному фонду адресата [Николина 2003а: 386] –– по-видимому, активизация подобных приемов есть важная черта «художественной нормы» XX в .

Аномальная актуализация словообразовательной структуры слова всегда имеет прагматический эффект, так как она включает перцептивную активность адресата в плане мотивации, «расшифровки» предложенной автором «словесной загадки». Тем интереснее случаи, когда такое происходит без нарушения формы и структуры исходного стандартного образца .

Не всякая прагматическая трансформация семантической структуры словообразовательного средства или модели будет аномальна. Как аномалия она выступает тогда, когда ее использование является результатом помещения в прагматически неадекватный контекст («остраняющий контекст») или речевую ситуацию («ситуация остранения») –– по аналогии с рассмотренными в предыдущем разделе 4.3. прагмасемантическими аномалиями в области фразеологии .

В качестве «прототипического образца» для иллюстрации таких аномалий можно предложить пример из Вен. Ерофеева: Ничто сверхчеловеческое мне не чуждо13, –– когда разрушение нормативной идиоматичности прилагательного в значении ‘выше человеческих сил, недоступное человеку’ предполагает ироническую мотивацию к сверхчеловек (в смысле Ницше) ‘присущее сверхчеловеку’: но эта мотивация является результатом апелляции к культурному фону адресата, к его культурной компетенции и умению небуквально интерпретировать явления «языковой игры» .

В художественной речи А. Платонова подобные явления не столь активны, поскольку осознанная установка на «языковую игру» противоречит ведущему платоновскому «принципу неостранения», но иногда прагматическая неадекватность возникает и помимо воли и желания говорящего .

Так, по законам каламбура, обыгрывается канцеляризм текущие события, компонент которого текущие, попадая в «остраняющий контекст», возрождает свое буквальное, неидиоматичное значение действительного причастия настоящего времени от глагола течь. Прагмасемантической эту словообразовательную аномалию делает то, что такое употребление противоречит ситуации собрания, где оно должно использоваться именно в идиоматичном, стилистически маркированном значении ‘происходящий в настоящее время’: — А потому... я предлагаю созывать общие собрания коммуны не через день, а каждодневно и даже дважды в сутки: вопервых, для усложнения общей жизни, а во-вторых, чтобы текущие события не утекли напрасно куда-нибудь... («Чевенгур») .

Тексты Вен. Ерофеева приводятся по изданию: Ерофеев, В.В. Оставьте мою душу в покое: Почти все / В.В. Ерофеев. –– М.: Изд-во АО «Х.Г.С.», 1995 –– 498 с .

Аналогично в «Чевенгуре» на вопрос: –– Где у вас тут Исполнительный комитет?, –– явно ориентированный на идиоматичное использование прилагательного исполнительный в терминологическом значении составного наименования учреждения, герой получает «каламбурный» ответ: — Он был, а теперь нет — все уж исполнил..., –– который основан на возрождении буквальной неидиоматичной семантики прилагательного, мотивированной глаголом исполнять .

Прагмасемантическая аномалия может возникать именно из-за снятия идиоматичности.

Так, в языке эпохи вполне нормальным признается переносное (идиоматичное) употребление слова царство в значении ‘место, область, сфера, где господствуют те или иные явления’, где, естественно, ослаблена мотивирующая связь с понятиями ‘царь’, ‘царствовать’:

ср. сталинское царство социализма .

Однако это значение проявляется только при неодушевленном существительном. Актуализация внутренней формы в примере: … Дванов говорил, что Советская власть — это царство множества природных невзрачных людей («Чевенгур»), –– приводит к возникновению «остраняющего контекста», где сталкиваются «идеологемы» из двух полярных лагерей –– Советской власти как идеи всеобщего равенства и царства как идеи монархизма .

Однако отметим, что на базе снятия исконной, «старой» идиоматичности, возможно, напротив, и возникновение «новой идиоматичности» .

Слово общественно-политической лексики коллективизация идиоматично мотивировано в официально-деловой речи словосочетанием коллектив, коллективная собственность .

Но в следующем примере из «Котлована», когда слово коллективизация попадает в «ситуацию остранения», т.е. употребляется по поводу не понравившейся мальчику конфеты: — Сам доедай, у ней в середке вареньев нету это сплошная коллективизация, нам радости мало!, –– очевидно, что оно утратило даже идиоматичную мотивированность понятием ‘коллектив’, выступая в качестве уже полностью немотивированной единицы .

Аномальная «новая идиоматичность» возникает именно в прагматике (за счет актуализации периферийной коннотативной оценочной семы ‘представление о чем-то негативном’), когда вообще становится возможным слова общественно-политической лексики из сферы «идеологических противников» использовать в качестве общепейоративной лексики .

Представляется, что именно в прагматике окказиональные слова, по словам О.Г. Ревзиной, «вступают в тексте в своеобразное соревнование –– диалог со стационарным словом, порой споря, порой поддерживая, порой обобщая, но всегда по-новому представляя оконтуренный ими смысловой сгусток» [Ревзина 1996: 307] .

Применительно к А. Платонову, заметим, что общей тенденцией в аномальной актуализации словообразовательных закономерностей системы языка является установка на обновление и «переозначивание» уже существующих в языке словообразовательных средств и словообразовательных моделей: писателя интересуют прежде всего не формальные опыты с морфемной и словообразовательной структурой слова, а способность значимых компонентов слова «конденсировать смысл» .

Говоря о цели аномальной актуализации словообразовательных закономерностей системы языка в художественной речи А. Платонова, отметим роль словообразовательных аномалий в концептуализации мира и в вербализации ценностной реакции на мир .

В работе Н.А. Николиной, посвященной новообразованиям в творчестве Ф.М. Достоевского, отмечены некоторые функции таких образований, которые, на наш взгляд, выходят за рамки индивидуального стиля писателя и релевантны для многих авторов уже XX в, в том числе А.

Платонова:

«Окказионализмы и потенциальные слова не столько способ языковой игры…, сколько средство передачи динамики в развитии «идей» повествователя или героев» [Николина 2001: 199] .

Новообразования А. Платонова так же «отражают «небрежение» уже имеющимся словом» при оформлении мысли, «показывают сложность и автономность внутренней жизни персонажей»; они «пополняют круг средств, преодолевающих стандартность определений и характеристик и сигнализирующих об интенсивности или чрезмерности признака» [Николина 2001: 200––201] .

В целом на уровне словообразования в художественной речи А. Платонова также продолжают действовать отмеченные ранее применительно к другим уровням языка тенденции овеществления абстрактной семантики и нейтрализации базовых для системы языка оппозиций синхрония / диахрония, свободная сочетаемость / идиоматичность, лексическое / грамматическое и пр .

4.5. Грамматические аномалии

Грамматическое в языке существует в двух ипостасях: в качестве формально-языкового аппарата, обеспечивающего связь языковых единиц в процессе порождения речи (набор парадигм, грамматических моделей и типовых схем), и в качестве наиболее обобщенных категориальных значений, отображающих структуру мыслительного содержания мира. В данной работе нас прежде всего интересует второй, содержательный аспект грамматики .

Грамматика языка, не в меньшей степени, чем лексика и словообразование, характеризуется определенными ресурсами в плане аномальной актуализации системы языка как проявления ее креативного начала. Однако, как пишет Е.Н. Ремчукова: «Соотношение стереотипного и творческого начала в русской морфологии изучено гораздо в меньшей степени, чем в лексике и словообразовании» [Ремчукова 2001: 49] .

Выделение грамматических аномалий в художественной речи наталкивается на трудность, которая сформулирована В.В. Лопатиным в работе о грамматических «неправильностях» в поэтических идиостилях. В частности, автор говорит о том, что, например, словообразовательные и грамматические нарушения хотя и должны разграничиваться, но на деле «выступают в едином комплексе экспрессивно значимых средств в поэтической речи» [Лопатин 1989: 109]. О едином комплексе лексических, стилистических, словообразовательных и грамматических явлений в области «поэтики языковой деформации» в поэзии XX в. говорится в работах Л.В .

Зубовой [Зубова 1989 и 2000] .

Применительно к художественной речи А. Платонова вопрос о квалификации аномалий еще более осложняется из-за специфики индивидуального стиля А. Платонова, в котором сама девиантность настолько же очевидна, насколько запутан и неясен ее собственно лингвистический механизм. Об этом пишет, например, Ю.И. Левин, столкнувшийся при анализе повести «Котлован» с тем, «как сложно провести границу между синтаксическими, семантическими и стилистическими аномалиями» [Левин Ю. 1998: 392] .

Представляется теоретически оправданным и практически приемлемым поставить вопрос о закономерном синкретизме аномальных явлений, совмещающих взаимообусловленные нарушения системно-языковых моделей и правил сразу на нескольких уровнях языка. Кстати, именно этим объясняется тот факт, что некоторые примеры в нашем исследовании анализируются сразу в нескольких разделах, посвященных разным сферам художественной речи и разным уровням языка. Как нам кажется, это соответствует самому характеру тотальной языковой девиантности (комплексной и семантически конденсированной), который явлен в художественной речи А. Платонова .

Однако выделение грамматических аномалий в отдельную группу, несмотря на то, что реально они реализованы в речевых комплексах синтетического характера, все же представляется необходимым –– в силу особой функциональной значимости грамматического уровня в системе языка. В художественной речи происходит своего рода «высвобождение» грамматической формы языка, которое зависит от 1) жанровой разновидности текста; 2) языковой компетенции говорящего [Ремчукова 2001: 50]. Но это «высвобождение» важно не само по себе, а в плане репрезентации неких более глубоких, концептуальных и когнитивных, механизмов .

Условно говоря, грамматика языка отвечает за репрезентацию «операционной оболочки» мысли, облигаторных и потому наиболее релевантных обобщенных способов языковой категоризации мира. Естественно предположить, что аномалии в этой сфере будут максимально значимы для интерпретации механизмов языковой девиации и ее художественной роли .

Е.Н. Ремчукова в качестве факторов, определяющих творческий потенциал русской грамматики, называет следующие: 1) разнообразие и синкретизм грамматических форм в русском языке (творческое использование их не только в языковой игре, но и при любой актуализации смысла); 2) развитая парадигматика, предполагающая лакуны (в узусе) и позволяющая их ликвидировать; 3) морфолого-синтаксический характер основных русских грамматических категорий (род, залог, число, вид); 4) лексикограмматическая природа грамматических категорий [Ремчукова 2001: 52–– 53] .

Нетрудно заметить, что эти же факторы определяют принципиально комплексный, совмещенный с лексической и словообразовательной аномальностью характер грамматических аномалий, а также их «трудновыделимость» из целостно аномальной языковой структуры .

По аналогии с лексическими и стилистическими аномалиями, мы считаем возможным выделять грамматические аномалии, эксплуатирующие (1) операции выбора и субституции единицы (парадигматические) и (2) операции соединения единиц, возможности их сочетаемости (синтагматические) .

Отметим, что некоторые случаи из приводимых ниже примеров уже рассматривались в разделах, посвященных аномальности других видов –– это не противоречит принятой в этой книге концепции принципиальной многоуровневости языковой аномальности .

4.5.1. Аномалии в области грамматической парадигматики

К аномалиям в области грамматической парадигматики мы относим явления (1) аномальной актуализации грамматических значений отдельных грамматических категорий (на уровне морфологии) и (2) аномальной актуализации синтаксических позиций (на уровне синтаксиса) .

(1) Характерным случаем аномальной актуализации грамматических категорий является неадекватный выбор части речи (т.е. аномальная актуализация категориального грамматического значения). Это может быть аномальная актуализация формы прилагательного в функции причастия:

… лежачая [вместо причастия лежащая] Федератовна («Сокровенный человек»). Это может быть, напротив, аномальная актуализация функции причастия для слова, которое в данном контексте должно быть употреблено как относительное прилагательное: … чтобы текущие события не утекли напрасно куда-нибудь («Чевенгур»). Ср. аномальный выбор формы причастия вместо отглагольного существительного: И после снесенного [вместо после снесения] сада революции поляны его были отданы под сплошной саморастущий злак («Чевенгур») .

Подобные явления приводят к возможности аномальной вербализации ситуации посредством неадекватного выбора частей речи –– например, именная конструкция избирается вместо глагольной: А над ними было высокое стояние ночных облаков … [вместо а высоко над ними стояли облака] («Чевенгур»), –– со стилистической точки зрения это явление в разделе 4.2. мы охарактеризовали как «номинализация дискурса» .

Помимо аномальной актуализации категориального значения части речи, можно говорить и об аномальной актуализации семантики лексикограмматического разряда внутри отдельно взятой части речи –– существительного или прилагательного .

Явление овеществления абстракции проникает с лексического на грамматический уровень в форме нейтрализации категориальной семантики лексико-грамматических разрядов имен существительных и имен прилагательных — то есть их неразграничения в одном словоупотреблении .

Аномальная нейтрализация лексико-грамматических разрядов существительных проявляется чаще всего в неразграничении существительных абстрактных и собирательных: Разве бабы понимают товарищество: они весь коммунизм на мелкобуржуазные части распилят («Чевенгур»), –– здесь контекст нейтрализует семантику абстрактного существительного понимать, (что такое) товарищество как ‘абстрактная идея, принцип жизни’ –– и понимать (кого-л. / что-л.) товарищество [= товарищей] как ‘совокупность товарищей’, как ‘нерасчлененную общность соратников’ .

То же –– в примере: — Лишь бы бедность поблизости была, а гденибудь подальше — белая гвардия... («Чевенгур»), –– когда для слова бедность нейтрализована общеязыковая семантика отвлеченного отадъективного существительного и контекстуальная семантика существительного собирательного, в норме обозначаемая словом беднота. Ср. та же модель аномальной нейтрализации в примерах:... размышляют кулаки и спит сельская отсталость... («Котлован»);... оставив в живых лишь пролетарское младенчество и чистое сиротство («Котлован»); Чиклин глядел вслед ушедшей босой коллективизации... («Котлован»); Коммунизм Чевенгура был беззащитен в эти степные темные часы... («Чевенгур») .

Аналогичным образом не разграничивается семантика лексикограмматических разрядов существительных абстрактного и вещественного:... устал от постоя в этом городе, не чувствуя в нем коммунизма («Чевенгур»), –– в этом примере в качестве результата овеществления абстрактной семантики для слова коммунизм нейтрализуется общеязыковое абстрактное значение и аномально актуализованное в контексте (чувствовать в нем) значение некоего «вещества» (или «существа») .

В художественной речи А. Платонова существует активная модель подобной нейтрализации для абстрактных слов общественнополитической и газетно-публицистической лексики:... чутко ощущал волнение близкого коммунизма («Чевенгур»); … они весь коммунизм на мелкобуржуазные части распилят («Чевенгур»);... раз мы этот социализм даром для Советской власти заготовим («Чевенгур»);... опять капитализм сеять собираетесь... («Котлован») .

Есть контексты, нейтрализующие семантику сразу трех разрядов — абстрактного, вещественного и собирательного: — Вот-вот зашумит Чевенгур коммунизмом... («Чевенгур»), –– общеязыковое абстрактное + контекстуально собирательное ‘коммунисты Чевенгура’ + контекстуально вещественное ‘некая субстанция, производящая шум’ .

В области имен прилагательных тоже наблюдается неразграничение семантики лексико-грамматических разрядов — качественного, относительного и притяжательного .

Чаше всего в художественной речи А. Платонова не разграничиваются общеязыковое прямое номинативное значение относительного прилагательного –– и контекстуальное переносное значение качественного прилагательного (оценочная коннотация):... в их теле не замечалось никакого пролетарского таланта труда... («Котлован»), –– относительное ‘имеющий отношение к пролетариям, присущий классу пролетариев’ + качественное ‘достойный истинного пролетария, носитель позитивного качества / свойства «пролетарскости»’. Ср.:... женилась на Мартыныче, потому что он был пролетарский... («Котлован») .

Источник этого явления лежит в прагматике — оценка переносится с денотата на само слово. Положительная оценка пролетария в идеологии создает возможность приписать признаковому слову типа пролетарский положительный ценностно окрашенный компонент семантики. Это обусловливает его дальнейший перенос на оценку другого круга явлений, уже не связанных с социально-политической сферой .

Переход значения относительного прилагательного в значение качественной оценки и их последующая нейтрализация подкрепляется возможностью употребления наречия степени качества вполне:— Ты вполне классовое поколение... («Котлован»), –– или ненормативной степени сравнения: [Копенкин — о своем коне] — Классовая скотина: по сознанию он революционней вас! («Чевенгур») .

Также могут не разграничиваться значения относительное и притяжательное:... уроду империализма никогда не достанутся социалистические дети («Котлован»), –– не разграничены общеязыковое относительное ‘живущие в социалистическую эпоху или в социалистическом обществе’ и контекстуальное притяжательное ‘принадлежащие социализму как некоему совокупному собирательному субъекту’ значения .

Неразграничение возникает на базе присущей художественной речи А. Платонова модели аномальной перестройки генитивного словосочетания ( = дети социалистического государства и т. п.) в адъективное (социалистические дети). Содержательной же основой подобного неразграничения является неразличение в мифологическом сознании идеи обобщенного отношения одного предмета к другому предмету и идеи конкретной принадлежности предмету или лицу. Ср.:... ибо социалистические женщины будут исполнены свежести и полнокровия («Котлован») .

Аналогично –– в примере:... и всего русского большевистского пешеходства («Чевенгур»), –– общеязыковое относительное ‘в эпоху большевизма’ + притяжательное ‘пешеходство большевиков’ .

В некоторых нейтрализующих контекстах можно усмотреть и неразграничение семантики всех трех разрядов: —... а то у меня есть буржуйская пища... («Котлован»), –– где аномально нейтрализованы качественное ‘(хорошая), как у буржуев’, относительное ‘которой питаются буржуи, для буржуев’ и притяжательное ‘принадлежащая буржуям’ значения .

Литература 20-х гг. фиксировала подобные явления в разговорном языке эпохи и использовала их чаще всего в целях сатирической характеризации персонажа. Ср., например, у М. Зощенко: А у дома она мне и говорит своим буржуйским тоном... («Аристократка») .

Однако у А. Платонова они обнаруживают особенности взгляда на мир героев — в частности, такую черту мифологизованного типа языковой концептуализации мира, как синкретизм в отображении связей и отношений реальности .

Кроме аномальной актуализации частеречной категориальной семантики и семантики лексико-грамматических разрядов, аномалии могут возникать и при актуализации в художественной речи отдельных грамматических категорий .

В сфере имени существительного это чаще всего аномальное выражение категории числа в плане колебаний в актуализации грамматической семантики единичности / множественности. Характерной чертой художественной речи А. Платонова является тенденция последовательно использовать собирательное существительное для обозначения множественного числа существительного: На что тебе пролетариат [вместо пролетарии] в доме?.. («Котлован»); Копенкин стоял в размышлении над общей могилой буржуазии [т.е. убитых «буржуев»] («Чевенгур»); Стороною шли девушки и юношество [ = юноши] в избу-читальню («Котлован»); Кулачество [ = кулаки] глядело с плота в одну сторону... («Котлован»);... мало будет мяса для гремящего на постройках пролетариата [= пролетариев] («Ювенильное море») .

Известно, что эта модель широко использовалась в древнерусском языке — таким образом, здесь возможно и своего рода возрождение древней формы как проявление вышеупомянутого неразграничения синхронии и диахронии в языковой концептуализации мира для сознания мифологизованного типа .

В плане «мифологического редукционизма» выбор собирательного существительного в единственном числе вместо конкретного существительного во множественном объясняется такой концептуальной особенностью семантики собирательности, как возможность представлять нерасчлененную множественность в качестве единого коллективного субъекта, тогда как «нормальное» множественное число есть продукт грамматической абстракции –– представление о расчлененной, нелексикализованной, т.е. «формальной» множественности. С точки зрения «мифологического узуса» речь идет о предпочтении лексикализованного способа передачи идеи множества облигаторному грамматикализованному .

Обратной стороной явлений аномальной грамматической категоризации единичности / множественности является аномальная конкретизация абстрактного существительного путем постановки его в форму множественного числа: Товарищи активы! [= товарищи активисты] («Котлован»); Видишь, о тебе целые социальные заботы [ = социальную заботу] проявили («Чевенгур»): Они видели, как с большими скоростями [ = с большой скоростью] вели поезда торжествующие паровозы («Чевенгур») .

Аналогичным образом конкретизируется вещественное существительное: — Сам доедай, у ней в середке вареньев [ = варенья] нету («Котлован») .

Менее аномальной представляется другая тенденция — использовать форму единственного числа в собирательном значении вместо множественного: Колхоз непоколебимо спал на Оргдворе [ = колхозники ] («Котлован»);... пусть кормятся любые сукины дети, раз рабочему [ = рабочим / рабочему классу] не повезло! («Чевенгур»);... чтобы разбить и довести до гробовой доски классового врага [классовым врагам / множеству классовых врагов] («Ювенильное море») .

Однако и здесь есть свой допустимый предел, за которым явление становится аномальным в большей степени. Так Д. Хармс доводит до абсурда эту модель, употребляя в единственном числе вместо множественного слово зуб, нормально осмысляющегося в рамках множества: Полковник ручкой помахал / и вышел, зубом [ = зубами] скрежеща («Искушение»). –– даже если допустить менее вероятное толкование, что у полковника был один зуб, тогда аномально –– скрежетать (это действие предполагает множество зубов) .

Эта модель имеет свои соответствия в разговорном языке, откуда, в силу явной экспрессии и обобщающе-символического характера, перекочевала в публицистику и в «язык революционных лозунгов» .

В сфере имени прилагательного аномальная грамматическая категоризация в художественной речи А. Платонова связана с нарушениями в сфере актуализации форм степеней сравнения. Общий смысл явления ненормативных степеней сравнения связан с переосмыслением относительных и притяжательных прилагательных как качественных: … пассивные мужики кричали возгласы довольства, более передовые всесторонне развивали дальнейший темп праздника («Котлован»), –– где относительное прилагательное передовые уже содержит в своем значении сему ‘наиболее’ –– ‘наиболее сознательный, инициативный’ и, следовательно, не может осмысляться как качественное, т.е. как квантифицируемый признак .

Сходные явления наблюдаются и для компаративов от наречий: … нам необходимо как можно внезапней закончить котлован… («Котлован»), –– где обстоятельственное наречие внезапно ‘неожиданно’ осмысляется как наречие качественное (в смысле быстро) .

В сфере глагола может быть аномально актуализована, например, категория глагольного вида –– чаще всего это происходит из-за контекстного неразграничения форм вида посредством актуализации неадекватного наречного признака действия / состояния: Если б ты умер, я бы долго заплакала [вместо долго плакала / надолго заплакала] («Котлован»); Тут Гопнер задумался, но легко и недолго [вместо думал недолго –– или задумался ненадолго] («Чевенгур»). –– Предположительно это связано с аномальной категоризацией внутреннего предела протекания действия / состояния, когда сознание мифологизованного типа не различает факт, процесс и результат действия .

Также аномально актуализуется грамматическая семантика, связанная с передачей субъектно-объектных отношений. Это прежде всего категория залога и связанная с ней категория переходности .

Так, в примере: … а также кладбище, где хоронились пролетарии [вместо где хоронили пролетариев] («Чевенгур»), –– аномально не разграничены значения страдательного и возвратного залога (аномально имплицируется вариативный смысл *сами себя хоронили). Вообще говоря, сознание мифологизованного типа слабо рефлектирует «нормальные» субъектно-объектные отношения, что создает почву для многочисленных девиаций на разных уровнях языковой системы .

А в примере: Не заблуждай меня, товарищ Копенкин! («Чевенгур»),

–– где аномально приписан залоговый коррелят с семантикой каузации глаголу заблуждаться. Возможно, это связано с рассмотренным выше (раздел 4.3.) явлением снятия идиоматичности, но проявившимся уже на морфологическом уровне .

Осмысление непереходного глагола как переходного –– также релевантный источник грамматической аномальности в художественной речи А. Платонова: Зимой же он существовал на остатки летнего заработка, уплачивая церковному сторожу за квартиру тем, что звонил ночью часы («Чевенгур») .

Надо сказать, что «языковая игра» с категорией залога и особенно –– переходности вообще является одним из релевантных приемов «высвобождения грамматической формы» (Е.Н. Ремчукова) в художественной речи авторов XX в., особенно тяготеющих к «поэтике абсурда». Ср., например –

– у А. Введенского: Овечье спит он сам движенье («Минин и Пожарский»), –– где семантика состояния аномально осмыслена как семантика активного действия с объектом, в силу чего у глагола спать заполняется отсутствующая валентность на объект действия .

В общем виде все рассмотренные выше явления можно охарактеризовать как «мифологический редукционизм», проявляющийся в последовательном использовании аномальных моделей реализации системных закономерностей языка в речевой практике –– как тенденция к лексикализации грамматической семантики в узусе, т.е. к предпочтению лексикализованного, более избыточного и конкретизированного, способа выражения облигаторной и формализованной грамматической семантики .

(2) Аномальная актуализация синтаксических позиций связана чаще всего с постановкой в синтаксические позиции, требующие одушевленное лицо, слов, которые не имеют потенциала к одушевлению. Например, в позиции обращения возникает абстрактная лексема общественнополитической лексики: [при обращении в контексте к конкретному лицу] — Являйся нынче на плот, капитализм, сволочь! («Котлован»); — Эх, ты, масса, масса. Трудно организовать из тебя скелет коммунизма («Котлован»); Врешь ты, классовый излишек, это я тебе навстречу попадался.. .

(«Котлован») .

Слова общественно-политической лексики попадают в позицию характеризующего предиката со значением отождествления субъектов вместо нормативного значения включения в множество: — Что я тебе, масса, что ли? [вместо я представитель (пролетарской) массы] — обиделся Чепурный («Чевенгур») .

Аналогично: — Ну, стой. Ты, наверно, интеллигенция [вместо буквального ты принадлежишь к (классу) интеллигенции –– или в модусе сравнения ты как интеллигент] — той лишь бы посидеть да подумать («Котлован»). Ср. — обращение к девочке Насте: — Ты вполне классовое поколение...[вместо ты принадлежишь к классовому поколению] («Котлован»). То же –– в позиции при одушевленном характеризующем приложении: Терпи, пока старик капитализм помрет... («Чевенгур») .

К аномальной вербализации синтаксических позиций мы условно относим также явления неадекватной субституции члена предложения, например, смыслового компонента составного глагольно-именного сказуемого: Умней пролетариата быть не привыкнешь... («Чевенгур»), –– где нарушение связано с аномальным предицированием «фиктивного»

свойства ‘быть умней пролетариата’ в качестве «нормального» состояния (типа не привык болеть / быть больным и пр.) .

Или –– аномальное замещение позиции обстоятельства степени: Он вспухал с такой быстротой [вместо так быстро], что было видно движение растущего тела («Чевенгур»); …чувствуя свою жизнь во всю глубину [вместо глубоко] («Сокровенный человек») .

Эти случаи снова демонстрируют нам механизм овеществления абстракции, проникающего с лексического уровня на грамматический: так, в последнем примере можно отметить переосмысление переносной абстрактной семантики степени психологического чувства глубоко в овеществленное, посредством задания конкретизирующей пространственной координаты в глубину .

Или –– явления аномальной актуализации синтаксической позиции обстоятельства с творительным образа действия: … заснули тесным рядом туловищ («Котлован»), –– где семантически несовместимы понятия спать и способ представления характеристики действия, в силу «непредставимости» образа *спать рядом туловищ .

Этот принцип несовместимости до абсурда доводится в художественной речи обериутов –– уже для творительного сравнения. У Д. Хармса:

Я бы начал дубом жить («Столкновение дуба с мудрецом»); у А. Введенского: Блудник змеею спал беседуя («Минин и Пожарский») .

4.5.2. Аномалии в области грамматической синтагматики

По аналогии с аномалиями в сфере грамматической парадигматики будем различать (1) нарушения синтагматических закономерностей морфологических категорий (на уровне морфологии) и (2) нарушения в реализации синтаксических моделей словосочетания и предложения (на уровне синтаксиса) .

(1) Синтагматические нарушения на уровне морфологии могут проявляться в результате разного рода грамматического рассогласования при соединении словоформ. Так, в примере: Издавна известно, что на лесных полянах даже в сухие годы хорошо вызревают травы, овощ и хлеб («Чевенгур»), –– нарушено ближайшее согласование: в сочинительном ряду однородных членов немотивированно объединяются формы множественного и единственного числа .

В примере: Там живет общий и отличный человек, и, заметь себе, без всякого комода в горнице –– вполне обаятельно друг для друга («Чевенгур»), –– нарушено дальнейшее согласование: единственное число в собирательном значении в дальнейшем контексте распространяется сочетанием друг для друга, требующим множественного числа .

Интересным случаем грамматического рассогласования может считаться аномальная вербализация разных внутривременных значений видовременных глагольных форм в одном контексте (аномальный таксис):

Появился [аористив] Захар Павлович на опушке города, снял [аористив] себе чулан у многодетного вдовца-столяра, вышел [перфектив] наружу и задумался [перфектив]: чем бы ему заняться? («Чевенгур») .

Отмеченная выше (при анализе лексических, фразеологических и словообразовательных аномалий) тенденция снятия идиоматичности проявляется и на грамматическом уровне. Так, в контексте сочинительного ряда противопоставления сополагается фразеологически связанная грамматическая модель уйти / пойти /поступить в … с идиоматичной семантикой ‘изменение профессионального (социального) статуса’ (уйти в солдаты) –– с глаголом конкретного действия: Захар Павлович задумался и хотел уйти в босяки, но остался на месте («Чевенгур»), –– что приводит к снятию идиоматичности семантики этой модели и к ее семантическому преобразованию в прямое буквальное значение пространственного перемещения .

Рассмотренные случаи можно трактовать как явления семантического грамматического рассогласования. К явлениям формального грамматического рассогласования, в свою очередь, можно отнести аномальный выбор падежной формы: –– Мальчик! Непочетник родителям [вместо родителей] будет! –– решила старуха («Чевенгур»). –– Обратим внимание, что здесь, как всегда у А. Платонова, формальное нарушение ведет к семантическому сдвигу: «нормальный» родительный падеж предполагает однонаправленную семантическую связь –– не почитать родителей; творительный падеж «включает» в номинацию события еще и «другой адрес» –– позицию назначения: будет (для кого /кому) для родителей / родителям .

Формальное грамматическое рассогласование возникает, например, и в случае, когда при существительном избыточно возникает позиция валентности, присущая в норме категории состояния:... и от скуки, и от бесприютности без жены («Сокровенный человек»), –– где существительные вместо категории состояния (ср. скучно и бесприютно без жены) аномально занимают позицию объектного предложного управления .

Разновидностью формального грамматического рассогласования является нарушение норм сочетаемости при постановке в один сочинительный ряд двух глаголов с разным падежным управлением: С уснувшей душой, не помня ни людей, ни пространства, она несколько лет ходила и ела по родине [вместо ходила по родине и ела] … («Счастливая Москва»), –– в результате чего образуется аномальное избыточное заполнение валентности на пространственный объект у глагола ела –– *ела по родине .

Формальное грамматическое согласование может нарушаться и в случае сочинения несовместимых частей речи, которые принципиально не могут занимать одну синтаксическую позицию: … что в Чевенгуре –– коммунизм или обратно («Чевенгур»). Ср. у А. Введенского: … было жарко и темно / было скучно и окно («Две птички, горе, лев и ночь»). –– Будучи рассмотрены как стилистический прием, эти случаи могут быть отнесены к зевгме, но традиционно зевгма все же предполагает только семантически (но не грамматически) несовместимые компоненты .

Помимо формального и семантического грамматического рассогласования, можно встретить случаи нейтрализации в контексте противоположных падежных значений. Как правило, это связано с родительным падежом, который в норме может выражать и семантику субъекта действия при отглагольном существительном, и семантику объекта, и семантику атрибута: Они без жалобы переживали мучения революции («Чевенгур»), –– где не разграничена семантика революции как субъекта действия ‘их мучила революция’ –– и революции как атрибута действия ‘они мучились во время революции’ .

К явлениям семантической нейтрализации внутрипадежных значений можно отнести аномальное заполнение позиция валентности на объект ментального состояния сознавать (факт) одушевленным субъектом –– *сознавать (лицо): Я вас не сознаю («Котлован»), –– которое, видимо, возникло на базе аномальной синонимической субституции глагола понимать, который в норме имеет валентность и на факт (понимать, что…) и на лицо (понимать человека) .

Рассмотренные случаи можно трактовать как явления семантической нейтрализации падежной семантики. К случаям формальной нейтрализации падежной семантики можно отнести, например, избыточную реализацию двух одинаковых падежей при одном опорном слове:... зачем нам нужен общий дом пролетариату... («Котлован»). –– При нормативной реализации предложно-падежной формы для пролетариата избыточность бы снималась (нужен нам и дом для пролетариата). При аномальной актуализации дательного пролетариату не разграничены роли актантов (нужен кому и нужен для чего) и, соответственно, семантика субъекта модального состояния и семантика назначения .

(2) Синтагматические нарушения на уровне синтаксиса могут проявляться как нарушения синтаксической модели словосочетания или предложения. «Прототипическим образцом» подобной аномалии может служить пример из А. Введенского: Он с горы сидит впотьмах [вместо на горе сидит или с горы идет] («Седьмое стихотворение») .

В художественной речи А. Платонова нарушения синтаксической модели словосочетания могут быть связаны, например, с аномальной актуализацией модели предложенного управления: Сквозь туманы выбиралось [вместо из туманов выбиралось или сквозь туманы пробиралось] солнце и медленно грело сырую остывшую землю… («Чевенгур») .

Это –– частное проявление более общей тенденции к перестройке словосочетания, возникающей за счет контаминации двух моделей:... он был любитель до чтения [ = охотник до чтения + любитель чтения];

(«Сокровенный человек»); … и дотронулся руками к костяному своему лицу [ = дотронулся до лица + прикоснулся к лицу] («Котлован»); Пухов шел с удовольствием, чувствуя, как и давно, родственность всех тел к своему телу [= родственность всех тел своему телу + близость к телу] («Сокровенный человек») .

Другой разновидностью нарушений синтаксических моделей является избыточное заполнение валентности (избыточная валентность). Так, избыточна позиция обстоятельства образа действия в примере:

…красноармеец, чтобы не мучиться, приспособился к ней [природе] смертью [вместо просто приспособился к ней] («Чевенгур»), –– когда глагол приспособиться к кому-л. / чему-л. получает аномальную добавочную валентность приспособиться (чем-л.) .

Избыточная валентность часто возникает на базе аномальной контаминации синтаксических моделей. Так, в «Чевенгуре» при глаголе умереть возникает избыточная позиция актанта –– адресата действия: Папа, меня прогнали побираться, я теперь скоро умру к тебе [вместо безобъектного я скоро умру или я скоро уйду к тебе] («Чевенгур») .

Отметим, что если эта позиция заполняется посредством предложно-падежного сочетания с производным предлогом типа посредством, с помощью и т.п., то аномальности нет, т.к. синтаксические связи здесь ослабевают, и оборот в этом случае распространяет не отдельное слово, а всю предикативную часть .

Крайней степени подобный принцип нарушения синтаксической модели словосочетания или предложения достигает в художественной речи обериутов. Так, в примере из А. Введенского: Прохожий подумал и спятил / он богоподобен сычу («Приглашение меня подумать»), –– избыточно вербализуется валентность на объект сравнения, которая уже «поглощена»

первым компонентом сложного слова (бого-). Контаминация он богоподобен и он подобен сычу приводит к контрадикторной аномалии (Ю.Д. Апресян). Эти случаи –– проявление «тавтологической избыточности», но уже на грамматическом уровне .

При аномальной контаминации синтаксических моделей проявляются разнообразные нарушения в актуализации оппозиций субъект / объект, одушевленность / неодушевленность и пр., характерные для мифологизованного типа сознания .

Как представляется, подобные нарушения связаны с аномальной реализацией так называемых «скрытых категорий» (понятие введено Б.Л .

Уорфом) –– специфичных способов неморфологического выражения грамматических значений. Они представляют собой особый тип грамматических значений, которые не имеют формально выделяемых, морфологических средств выражения в языке, но, тем не менее, включаются в грамматическую систему языка на основании «косвенных» (например, синтаксических) признаков, позволяющих говорить об их присутствии [Булыгина, Шмелев 1997] .

К таким категориям, например, для русского языка относится категория определенности / неопределенности существительных, выражаемая с помощью порядка слов и специальных дискурсных показателей, категория контролируемости / неконтролирумости предикатов, выражаемая сочетаемостью / несочетаемостью с обстоятельствами цели (нельзя сказать *стрела летит попасть в яблоко) и др. [Булыгина, Крылов 1990: 458] .

Видимо, можно говорить о том, что тенденция к «тотальному одушевлению», релевантная для мифологизованного типа сознания и активная в художественной речи А. Платонова, проявляется на уровне грамматики, в том числе и в аномальной вербализации «скрытых категорий» .

Так, при реализации «скрытой категории» контролируемости / неконтролируемости предикатов для неконтролируемых глаголов характерна несочетаемость с обстоятельствами цели (можно –– приехать, прибыть для чего-л., но нельзя *очутиться, попасть для чего-л.). Но в примере из «Чевенгура» мы встречаем подобное употребление: Кто он и зачем сюда попал –– Александра сильно и душевно интересовало. –– Обратим внимание, что при актуализации валентности на образ действия (как попал) или причину (почему попал) аномальность снимается .

Так, для «скрытой категории» личных и неличных существительных в русском языке характерно, что неличные существительные, в отличие от личных, не употребляются в дательном падеже со значением предназначенности (нельзя сказать *купил линолеум кухне, только –– для кухни) [Булыгина, Шмелев 1997] .

Однако у А. Платонова встречаем: –– Так, –– сказал тот и, завязав мешку горло [вместо завязав горло у мешка] положил себе на спину этот груз («Котлован»), –– что позволяет утверждать, что данный контекст приписывает неодушевленное предметное имя мешок к классу личных существительных (т.е. как бы «одушевляет») .

Аналогичным образом –– в позиции объектного детерминанта со значением назначения (нужен для чего-л.) избирается субъектный детерминант (нужен кому-л.):... словно коммунизму [вместо для коммунизма] и луна была необходима... («Чевенгур»);... у нас нет воды, ее не хватит социализму [вместо для социализма]... («Ювенильное море») .

Во всех этих случаях происходит аномальное одушевление неодушевленных абстрактных сущностей, что является продолжением характерной для художественной речи А. Платонова тенденции к овеществлению абстракции на синтаксическом уровне .

Раньше уже отмечалось, что установка на «одушевление всего сущего», равно как и установка на «овеществление метафоры», является смысловой доминантой в художественной речи А. Платонова: «Платонов не видит непреодолимой границы между человеком и другими природными существами» [Малыгина 2005: 140]. Примечательно то, что эта установка проникает в самую суть, в «концептуальный каркас» языковой облигаторности в оформлении мысли о мире –– в грамматику .

Еще одно, уже отмечавшееся выше проявление «мифологического редукционизма» в художественной речи А. Платонова связано с неразграничением номинации и предикации, что на поверхностно-синтаксическом уровне находит свое выражение в контаминации сочетаемостных свойств предиката (по сути, контаминация простой и сложноподчиненной конструкции при общем предикате): Ему никто не возражал здесь находиться («Котлован»). –– В данном случае происходит нейтрализация конструкции Ему никто не возражал и конструкции Никто не возражал, чтобы он здесь находился .

В общем виде это говорит о неразграничении глагола в значении ментального, эмоционального или речевого действия (знать (понимать) кого-л. / что-л.) и глагола пропозициональной установки (знать (понимать), что Р…):... кто-то не понял кошки [нормативно ‘не понял, что это была кошка’ + в контексте ‘не понял кошки (ее «речи», поступка, поведения)’] («Чевенгур»); Чиклин пошел по дворовым задам смотреть Вощева дальше [= ‘смотреть, где Вощев’ + ‘смотреть (на) Вошева’] («Котлован») .

На этой основе возможна и аномальная номинализация («сворачивание») предикативной конструкции, осуществленная не в отглагольное имя, а в отвлеченное отадъективное: Захар Павлович последил за ним глазами и с чего-то усомнился в драгоценности машин и изделий выше любого человека («Чевенгур»), –– где на уровне формальной структуры реализуется конструкция с предикатом в прямом значении ментального действия / состояния –– усомниться в чем-л. / ком-л., а на уровне семантических отношений требуется конструкция с предикатом в значении пропозициональной установки –– усомниться, что Р. [ = усомнился, что драгоценность машин и изделий выше драгоценности любого человека] .

В итоге в художественной речи актуализована аномальная сочетаемость *в драгоценности выше человека. На уровне языковой концептуализации мира это приводит к неразграничению плана реального –– события (усомнился в ком-л. / чем-л.…) и плана ментального –– факта (усомнился, что…), который в норме вербализуется в структуре с придаточным предложении. Данный контекст стирает эту грань между миром событий и миром фактов (об их разграничении см., например [Арутюнова 1999]) .

Так на синтаксическом уровне проявляется «онтологизация кажимости» –– еще одно проявление «мифологического редукционизма» в плане нейтрализации оппозиции реальное / нереальное, релевантное для художественной речи А. Платонова в целом .

Подводя некоторые итоги, отметим, что для художественной речи А .

Платонова на грамматическом уровне характерны: (1) аномальное «высвобождение» грамматической формы и синтаксической модели как актуализация концептуального и экспрессивного потенциала грамматики; (2) аномальная вербализация события не посредством «полноценной» предикативной единицы, а посредством предложно-падежной формы (т.е. предикативности «свернутой»), что можно охарактеризовать как тенденцию к «символизации реальности» .

На собственно языковом уровне символизация реальности проявляется в неразграничении лексического и грамматического способа знакового отображения мира — т.е. лексикализации грамматики (вместо предикации носитель мифологизованного типа сознания предпочитает номинацию) .

<

–  –  –

В рамках обосновываемого в данной работе комплексного подхода к феномену языковой аномальности в художественном тексте нами в качестве отдельной, относительно автономной сферы художественной речи выделяются собственно языковые, системно-языковые аномалии, так или иначе нарушающие правила системы языка и принципы их речевой реализации .

Нами выделено пять групп собственно языковых аномалий, в соответствии с уровнями и сферами функционирования языковой системы:

лексико-семантические, стилистические, фразеологические, словообразовательные и грамматические, хотя с точки зрения их участия в выражении определенного художественного содержания, им всем можно приписать объединяющий термин –– семантические (в отличие от логических, прагматических и пр.) .

Художественное слово А. Платонова во многом интегрирует различия между уровнями языковой системы, реализуя языковую аномальность комплексного характера. Комплексный характер языковых девиаций, когда одномоментно задействуются в одном отрезке художественной речи, например, лексические, стилистические и синтаксические аномалии, лексические, фразеологические и словообразовательные аномалии и т.п., позволяет им выступать в качестве действенного «мирообразующего» и «текстообразующего» фактора в художественной речи А. Платонова .

Именно в этом плане мы говорим о синкретизме языковых аномалий, который может выступать как иерархический, когда один и тот же тип аномальности последовательно (хотя и в разных своих ипостасях) реализуется на уровне лексической, стилистической, фразеологической, словообразовательной и грамматической системы языка, –– и как актуальный, когда один и тот же пример может быть охарактеризован как аномальный сразу на нескольких уровнях языковой системы .

В целом для художественной речи А. Платонова можно выделить следующие доминантные установки, проявляющиеся в аномальных семантических преобразованиях на разных уровнях языка: 1) овеществление абстракции; 2) одушевление неодушевленного; 3) «онтологизация кажимости» как неразграничение диктума и модуса, реальности физической и семиотической; 4) символизация реальности, при которой не разграничивается слово и реалия; 5) отклонения в сфере вербализации субъектнообъектных отношений; 6) неразграничение основных бинарных оппозиций в языковой концептуализации мира: синхрония / диахрония, лексическое / грамматическое, свободное / идиоматичное, номинация / предикация как отражение «мифологизма» в индивидуальном стиле А Платонова .

В итоге возникает закономерный вопрос о функциях такой «системной» и последовательной «аномализации» языка и мира в художественной речи указанных авторов. Эти функции представляются весьма различными из-за несхожести самих установок авторов в работе над языком .

Так, например, в творчестве обериутов (у Д. Хармса, А. Введенского, и др.), в отличие от художественной речи А. Платонова, мы имеем дело с сознательной установкой на «бессмыслицу» как выражения общего абсурда существования. Художественная речь обериутов –– не просто бессмысленное сочетание несочетаемых концептов. Это сознательная деструкция норм стандартного языка как «философии здравого смысла», с его приблизительностью, утилитарностью и поверхностностью. Подлинный мир непроницаем для «нормального» дискурсивного мышления. Поэтому иррациональному миру должны соответствовать иррациональные методы его познания и интерпретации, для чего в свою очередь необходимо выработать особый «иррациональный» язык .

В художественной речи А. Платонова (уже в аспекте использования возможностей общеязыковой системы) проявляется все тот же принцип «неостранения», обладающий крайней значимостью на всех планах «художественного мира» писателя. В общем виде это находит свое выражение в тенденции к неконвенциональному употреблению единиц и моделей разных уровней языка .

Так, в лексике «неостранение» проявляется в «легитимизации» периферийной семантики, в стилистике «неостранение» проявляется в недифференцированном смешении иностилевых средств стилистической маркированнности, во фразеологии и словообразовании оно находит свое выражение в установке на снятие идиоматичности как разрушении стандартных механизмов конвенциональности естественного языка, в грамматике –– в лексикализованном выражении грамматической семантики как разрушении облигаторности при актуализации грамматических форм .

Не исключено, что одной из ведущих интенций А. Платонова (не вполне, вероятно, осознаваемой) является тотальная деструкция стандартного языка с целью обнажить его бессилие в интерпретации мироздания и с целью довести до предела, порою до «разрыва» возможности, предоставляемые его системой, в поиске новых средств выразительности .

При этом «деструкция языка» выступает как конструктивное художественное средство, характеризующееся четким представлением автора о цели и способах использования художественного потенциала языковой аномальности, о направленности его предполагаемого влияния на «прототипического читателя». Как пишет О. Меерсон: «Стилистическое «неряшество» Платонова — тонкий расчёт на механизм автоматической коррекции у русскоязычного читателя» [Меерсон 2001: 109] .

Такое немного лукавое, с хитринкой, такое русское, слегка карнавальное «неостранение» как принципиальная установка на «отказ от приема», на отказ от «языковой игры», по-своему, тоже есть прием своеобразной «игры в поддавки» с «прототипическим читателем» .

–  –  –

Сама возможность возникновения собственно текстовых аномалий предопределяется диалектически противоречивой природой ситуации функционирования текста (любого, не только художественного), антиномией его порождения и его восприятия .

Ср. по этому поводу рассуждение Т.В. Радзиевской: «Текстовое произведение создается автором, действующим в определенных коммуникативных условиях, которые «предлагает» ему коммуникативнопрагматическая ситуация создания текстов этого класса, Ее образуют субъект, объект, адресат, цель (интенция) коммуникации, а также некоторые другие компоненты. Распределение признаков, которые имеют субъект, адресат, объект, в ситуации может быть таким, что они вступают в коллизионные отношения друг с другом или же с целью коммуникации. Поэтому деятельность автора (субъекта текстопорождения) должна быть направлена на разрешение такого противоречия» [Радзиевская 1990: 148] .

Однако «деятельность автора», особенно применительно к художественному тексту, может быть направлена не на «преодоление этого противоречия», а на намеренное использование этого противоречия в художественных целях –– т.е. на аномальную эксплуатацию оппозиций субъект / объект, субъект / цель, субъект / адресат в ситуации текстопорождения. В этом смысле именно аномалия выступает как релевантный фактор текстопорождения .

Выше мы обосновали условное разграничение в единстве художественного текста трех планов (параграф 2.4.1. настоящей работы). Первый план связан с выделением «событийного и акционального» (фабульного и сюжетно-композиционного), т.е. собственно повествовательного аспекта текста –– это мы именуем планом наррации. Второй план связан с выделением формально-структурного аспекта текста как общеязыковой модели, т.е. аспекта реализации текстовых категорий –– это мы именуем планом структуры текста. И, наконец, третий план связан с выделением аспекта субъектной организации текста, с прагматикой текста –– это мы именуем планом дискурса. Соответственно, можно говорить об аномалиях наррации, аномалиях структуры текста и аномалиях дискурса .

Еще раз подчеркнем, что данное разграничение носит весьма условный характер, так как в единстве «события текста» едва ли можно реально различить, например, где кончается «субъектность» и начинается «событийность», где граница между воплощением категории связности как элемента «структуры текста» и проявлением пространственно-временной организации (специфики хронотопа) как элемента наррации. Причем очевидно, что в столь многослойном образовании, как художественный текст, можно осуществить и совсем иное членение уровней по иным параметрам .

В настоящей работе к аномалиям наррации относятся аномалии в реализации (1) событийной, сюжетно-композиционной структуры и текстовой модальности, (2) пространственно-временного плана (хронотопа) и (3) аномалии текстовой референции лица .

5.1.1. Аномалии событийной структуры повествования (аномалии сюжета и фабулы) Аномалии этого типа, как правило, связаны с немотивированными сюжетными переходами, с немотивированным «вводом» персонажа и его неадекватной с точки зрения «прототипического нарратива» сюжетной траекторией, с аномалиями в сфере узловых моментов композиции –– зачина и концовки, с наложением и переплетение основных мотивов, со столкновением реального и ирреального планов повествования и пр. Ниже мы рассмотрим (1) аномалии нарративной передачи событийной структуры, связанные с нарушениями в области «коммуникативных регистров речи» (Г.А. Золотова) и (2) аномалии текстовой модальности .

(1) Часто нарративная аномалия возникает на базе неадекватной актуализации «коммуникативных регистров» –– обобщенных коммуникативных типов речи, выделяемых в зависимости от их функций –– репродуктивного (воспроизводящего наличную ситуацию «в режиме реального времени»), информативного (сообщающего о «внеположной» ситуации, т.е. «повествовательного») и гениритивного (обобщающего, «генерализующего» ситуацию в отрыве от актуального протекания во времени) [Золотова, Онипенко, Сидорова 1998: 29––30] .

Возможно, например, аномальное немотивированное переключение информативного и репродуктивного регистров. Так, в следующем примере из «Чевенгура» в информативном регистре ведется повествование о том, как Саша Дванов на собрании впервые встречает странного крестьянина, о котором, по реплике председателя, вскоре выясняется, что он –– бог: –– Эй, мешаный, уходи отсюда! –– крикнул председатель Совета с другого стола. –– Ты же бог, чего ты с нами знаешься! / Оказывается, этот человек считал себя богом и все знал .

В норме модальный глагол оказывается должен быть употреблен здесь в информативном регистре –– оказалось, (что) этот человек считал себя богом…, чтобы сохранить однородность повествования в плане соблюдения временной дистанции между Повествователем и изображаемым .

Однако здесь мы видим форму оказывается, присущую только репродуктивному регистру, ведущему временной отсчет в «режиме реального времени» .

В норме это возможно лишь при переходе на точку зрения героя –– типа: [Потом Дванов узнал]: оказывается, этот человек считал себя богом… В речи Повествователя такое переключение регистров видится немотивированным, потому что по логике временной дистанции, установленной прежде в информативном регистре, Повествователь уже должен знать об этом факте, а не узнавать его только что –– вместе с Двановым .

Аналогично –– информативный регистр немотивированно переключается на репродуктивный за счет аномальной мены дейктического показателя: Вощев добрел до пивной и вошел туда на искренние человеческие голоса. Здесь [вместо –– там] были невыдержанные люди, предававшиеся забвению своего несчастья, и Вощеву стало глуше и легче среди них («Котлован»»). –– В этом примере осуществляется включение точки зрения героя, наблюдающего картину «в реальном времени», т.е.

репродуктивный регистр, что «без перехода» (типа: Вощев добрел до пивной [и увидел]:

здесь были…) выглядит аномальным .

Также могут немотивированно смешиваться гениритивный и информативный регистры. Так, в самом начале «Чевенгура» наблюдается неразграничение гениритивного и информативного регистров –– за счет аномальной референции, не дифференцирующей по экстенсионалу обобщенное лицо (класс лиц) и конкретного героя: Есть ветхие опушки у старых провинциальных городов. Туда люди приходят жить прямо из природы .

Появляется человек [вместо однажды там появился человек, который был…]–– с тем зорким и до грусти изможденным лицом, который все может починить и оборудовать, но сам прожил жизнь необорудованно .

Любое изделие, от сковородки до будильника, не миновало на своем веку рук этого человека. Не отказывался он также подкидывать подметки, лить волчью дробь и штамповать поддельные медали для продажи на сельских старинных ярмарках. Себе же он никогда ничего не сделал –– ни семьи, ни жилища. Летом жил он просто в природе, помещая инструмент в мешке, а мешком пользовался как подушкой -- более для сохранности инструмента, чем для мягкости. От раннего солнца он спасался тем, что клал себе с вечера на глаза лопух .

Здесь сначала заявлено появление человека вообще, причем в плане «абстрактного времени» (Г.А. Золотова) –– в гениритивном регистре. А потом оказывается, что это –– уже конкретный человек, действующий в «режиме реального времени» –– в информативном регистре .

Кстати, этот пример –– вполне обычное для художественной речи А .

Платонова проявление тенденции к обобщенной номинации вместо конкретной. В книге Т.В. Булыгиной и А.Д. Шмелева это называется «игра на референциальной неоднозначности»: ввиду того, что в русском языке отсутствуют артикли, часто лишь при обращении к более широкому контексту может быть выяснено, соотносится ли языковое выражение с конкретным объектом или же с целым классом объектов, –– и, следовательно, существует возможность обыгрывать это в целях «языковой игры» или иных художественных целях [Булыгина, Шмелев 1997: 470––471] .

(2) О необъяснимых сюжетных, событийных и персонажных «провалах» в произведениях А. Платонова (особенно в «Чевенгуре» и «Котловане») говорят многие исследователи [Малыгина 2005; Меерсон 2001; Михеев 2003 и др]. Все в основных произведениях А. Платонова развивается по логике «измененного состояния сознания», с его подчеркнутым алогизмом. Неизвестно откуда берутся главные герои «Чевенгура» –– Степан Копенкин и Чепурный, люди «без прошлого», без биографии, в отличие, например, от Саши и Прокофия Двановых, Захара Павловича и Сони; также лишены какой-либо прошлой сюжетной траектории Вощев из «Котлована»

и Вермо из «Ювенильного моря» .

В романе «Чевенгур» все главные герои попадают в Чевенгур какимто мистическим образом, часто помимо своей воли, словно влекомые некой кармой. Например, Саша Дванов решает остаться в губернском городе, чтобы закончить техникум, но какой-то силой срывается оттуда, чтобы вернуться в «чевенгурский» коммунизм. Не поддается никакой рационализации происходящее в Чевенгуре: например, из непонятного пространства и времени появляются в 1921 г. «кадеты» на лошадях, чтобы сокрушить «чевенгурский» коммунизм в финале романа. В «Котловане» также загадочен почти мгновенный «переход» главных героев от рытья котлована в городе к акциям по раскулачиванию в деревне .

Это может быть связано с особой «текстовой модальностью» произведений А. Платонова, которую М.Ю.

Михеев именует «модальностью сна», а мы рассматриваем как установку на «онтологизацию кажимости»:

«Собственно мир реальности сведен у Платонова к минимуму. Основное повествование в романе занимает описание мира кажущегося и воображаемого» [Михеев 2003: 263] .

Характерным примером немотивированного совмещения в контексте «разных миров» является следующий фрагмент: … Среди голода и сна, в момент любви или какой-нибудь другой молодой радости –– вдруг вдалеке, в глубине тела опять раздавался грустный крик мертвого … («Счастливая Москва»). –– Крик раздавался одновременно и вдалеке, т.е. в мире, внешнем по отношению к героине, и в мире внутри героини. Причем обратим внимание, что подобная необычность не подвергается никакому акцентному выделению или «остранению», а подана как простая констатация факта внутренней жизни героини: перед нами опять проявление платоновского приема «неостранения» .

Неразграничение модальностей реальности и ее ментального восприятия приводит к тому, что мир художественного повествования А. Платонова предстает как аномально видимый не с одной точки зрения (как в норме), а одновременно –– со всех сразу .

С этим связана, например, возможность аномальной мены перспективы восприятия героя неким «общим планом» восприятия: На краю города открывалась мощная глубокая степь... («Чевенгур»). –– Глагол открылась, употребленный без вставки конкретизирующего субъекта восприятия (вместо нормального –– взгляду открывалась степь / перед ними открывалась степь) переводит план восприятия в план буквального, реального действия. Ср. еще: По аллее они проехали версты полторы. Потом открылась на высоком месте торжественная белая усадьба, обезлюдевшая до бесприютного вида («Чевенгур»), –– где аномально элиминировано –– [перед ними] открылась .

Аналогично –– аномально элиминирована валентность на субъект при глаголе попался: Кузницы стояли запертыми, а избы молчали, как брошенные. / Попался [вместо –– им (героям) попался] лишь один старик, ладивший что-то у плетня, но он не обернулся на них, вероятно, привыкнув ко всякой смуте («Чевенгур»). –– Получается, что старик вообще попался, т.е. случайно возник, словно ниоткуда, а не встретился героям .

Аномальными в этом плане представляется не само наличие разных временных, пространственных и событийных пластов в повествовании, не само пересечение состояний реальной и ирреальной модальности, а то, что «… четких границ между этими четырьмя видами состояний [сна, воспоминаний, мечты и бреда –– Т.Р.] для героев Платонова не существует –– все они оказываются легко (и многократно) взаимопереходимы» [Михеев 2003: 263] .

Так, механизм нарушения «единства мира» видится в замене конструкции типа оказаться голым, где полузнаменательный связочный глагол оказаться является лишь носителем субъективной модальности, на конструкцию с полнозначным глаголом очутиться, предполагающим конкретную пространственную локализацию: Чепурный скинул шинель и сразу очутился голым и жалким, но зато от его тела пошел теплый запах какого-то давно заросшего, спекшегося материнства, еле памятного Копенкину («Чевенгур»). –– Представляется, что очутиться голым можно гденибудь в другом месте, а не оставаясь на том же берегу реки, тогда как оказаться голым не имеет валентности на показатель места. Любопытно, что в значении полнознаменательного глагола ‘попасть в какое-то место’ оказаться нормально меняется на очутиться (оказаться на берегу = очутиться на берегу) .

Аналогичная аномальная замена происходит и в сцене, когда лошадь с телом убитого Копенкина уходит в степь: Дванов шел за лошадью следом, пока в шинели не разорвались тесемки, и тогда Копенкин очутился полуголый [вместо оказался полуголый], взрытый ранами больше, чем укрытый одеждой .

Вообще глагол очутиться предполагает в пресуппозиции неконтролируемость действия и элемент случайности, внезапности. Герои А. Платонова могут очутиться там, куда они сознательно, контролируемо направляются –– например, герой идет домой и осознает себя не пришедшим, а именно очутившимся дома, словно и в этом простом действии есть элемент чуда:...Прожил Пухов у Зворычного еще с неделю, а потом переехал на самостоятельную квартиру. / Очутившись дома, он обрадовался,.. («Сокровенный человек»). –– Возможно, это тоже связано с отмеченным О. Меерсон «принципом неостранения», согласно которому «нормальна» лишь «странность», случайность, и, наоборот, «ненормальны» естественные и закономерно ожидаемые связи между событиями .

В «Чевенгуре», во время скитаний по степи, Копенкин и Саша Дванов атакуют дом, где расположился штаб отряда крестьян, восставших против продразверстки: Копенкин пришел в самозабвение, которое запирает чувство жизни в темное место и не дает ему вмешиваться в смертные дела. Левой рукой Копенкин ударил из нагана в хату, громя оконное стекло. / Дванов очутился у порога. –– В момент, когда, по идее, должны быть обострены все чувства и максимально включено сознание, Саша не побежал, не подскочил к порогу, а –– очутился у порога .

Вообще говоря, в произведениях А. Платонова герои не просто появляются в какой-то точке пространства в какой-то момент времени. Они внезапно обнаруживают себя в месте, куда в общем-то сами стремились, они осознают себя, словно очнувшись от сна –– т.е. они внезапно как бы «выныривают» откуда-то из «другой реальности» .

Так, Москва Честнова после длившегося годами «брожения» по стране вдруг очнулась в детском доме и в школе: Отец ее скончался от тифа, а голодная осиротевшая девочка вышла из дома и больше назад не вернулась. С уснувшей душой, не помня ни людей, ни пространства, она несколько лет ходила и ела по родине, как в пустоте, пока не очнулась в детском доме и в школе («Счастливая Москва»). –– Получается, что все эти несколько лет ее сознание находилось где-то в другом месте, не в нашей реальности .

Точно так же герои А. Платонова пропадают –– не просто из поля зрения, а вообще, так сказать, субстанционально: Прошка пропал [вместо нормального –– пропал из глаз] на закруглении линии –– один, маленький и без всякой защиты. Захар Павлович хотел вернуть его к себе навсегда, но далеко было догонять («Чевенгур») .

Здесь мы снова встречаемся с явлением «онтологизации кажимости», когда вместо нормальной метафорической номинации пропасть из глаз ‘скрыться из виду, перестать быть видимым’ выбирается глагол пропасть в значении ‘исчезнуть, перестать существовать’ .

А в «Котловане» пропадает даже погода: Сейчас тоже погода пропала, над равниной пошли медленные сумрачные облака… –– причем, судя по контексту, (сейчас тоже…) это привычное дело .

Говоря о функциональной нагрузке подобных легких и немотивированных переходов героев и событий между разными модальностями в художественном повествовании А. Платонова, надо согласиться с мнением М.Ю. Михеева: «Мистическое взаимодействие платоновских миров, реального с воображаемым, их вхождение во взаимный контакт и наложение друг на друга оставлено намеренно многозначным» [Михеев 2003: 291] .

Видимо, эта аномальная «многозначность» и есть сознательная художественная интенция писателя, «неостраняющего», т.е. изображающего как норму, принимающего как должное присутствие в мире реальности особой «модальности сна» .

До абсурда этот принцип доводится в художественном повествовании обериутов, когда отсутствие события наррации само становится художественным приемом .

Так, в «Случаях» Д. Хармса встречаем что-то вроде «нарративного самоубийства», когда «обнажение приема» построено на установке на принципиальную бессобытийность наррации при формально соблюденных правилах построения рассказа: Вот однажды один человек пошел на службу, да по дороге встретил другого человека, который, купив польский батон, направлялся к себе восвояси. / Вот, собственно, и все («Встреча») .

–– Реальное событие в этом случае не приобрело сюжетного развития и, как следствие, эстетической завершенности .

Также максимально «остраняется» пространственная и субъектная неопределенность героя. Последнее можно проиллюстрировать следующим примером из Д. Хармса: –– Так, –– сказал Ершешев, проснувшись утром несколько ранее обыкновенного./ –– Так, –– сказал он. –– Где мои шашки? / Ершешев вылез из кровати и подошёл к столу. / –– Вот твои шашки! –– сказал чей-то голос. / –– Кто со мной говорит? –– крикнул Ершешев. / –– Я, –– сказал голос. / –– Кто ты? –– спросил Ершешев («––Так,

–– сказал Ершешев…»). –– Здесь до конца рассказа так и не выяснилось, кто такие участники диалога и где они находятся .

Однако у обериутов мы имеем дело с сознательным «остранением»

«прототипического нарратива» с целью скомпрометировать пошлую и банальную установку на сюжет, «на событийность», свойственную массовой культуре, и предложить альтернативный взгляд на то, какой должна быть «сюжетность» и «событийность» при отражении «подлинной реальности»

в художественном слове .

5.1.2. Аномалии пространственно-временного плана повествования (аномалии хронотопа) Аномалии актуализации пространственно-временного плана повествования (аномалии хронотопа) проявляются как (1) в области нарушений сюжетно-композиционной связности в пространственном и временном плане повествования –– на уровне «больших» фрагментов текста (содержательные аномалии), так и (2) в области нарушений текстовых функций при контекстной реализации видо-временной семантики глаголов –– на уровне микрофрагментов текста, сложного синтаксического целого (структурные аномалии) .

(1) С нарушениями в области художественного пространства и времени связаны многочисленные сюжетные «несостыковки», отмечаемые исследователями для «Чевенгура», «Котлована» и «Ювенильного моря» .

Так совершенно не мотивирован временной «перескок» из чевенгурского настоящего в прошлое, когда расправлялись с «бывшими». Тема расстрела «бывших» в «докоммунистическом» прошлом Чевенгура возникает в «чевенгурском настоящем», когда Копенкин и Чепурный стоят «над общей могилой буржуазии»: Здесь Копенкин резко ошибался. Буржуев в Чевенгуре перебили прочно, честно, и даже загробная жизнь их не могла порадовать, потому что после тела у них была расстреляна душа .

И далее –– без перехода в «план прошлого», только благодаря весьма расплывчатому показателю с неясной временной референциальной отнесенностью, в следующем абзаце мы оказываемся в Чевенгуре двумя годами раньше: У Чепурного, после краткой жизни в Чевенгуре, начало болеть сердце от присутствия в городе густой мелкой буржуазии. –– Обратим внимание, что к этому моменту повествования в «Чевенгуре» уже не было никакой мелкой буржуазии .

В норме читательского восприятия элемент после краткой жизни отнесен к предыдущему фрагменту –– после краткой жизни в «чевенгурском сейчас» до встречи с Копенкиным. Реально же дальнейший контекст показывает, что элемент после краткой жизни включает совсем иной хронотоп –– хронотоп сравнительно давнего прошлого Чевенгура, когда в нем жили не только «коммунисты» .

Аналогичным образом слабо и нелогично мотивирована связь между миром «землекопов», роющих котлован, и миром раскулачивания в деревне –– в повести «Котлован». К «землекопам» приезжает Пашкин и произносит агитационную речь на тему борьбы с кулаками: И после того артель назначила Сафронова и Козлова идти в ближнюю деревню, чтобы бедняк не остался при социализме круглой сиротой или частным мошенником в своем убежище .

После этого –– в тексте идет диалог Пашкина и Жачева про Настю, потом Настя засыпает. Наутро Пашкин беседует с инженером Прушевским, после чего Прушевский видит собрание людей вокруг подводы. Чиклин выносит из барака гробы. И тут из диалога с Настей он узнает: –– Это Сафронов и Козлов умерли в избушке, а им теперь мои гробы отдали: ну что ты будешь делать?!

Получается, что время чудесным образом «сжимается»: вот Сафронова и Козлова только назначили идти в деревню, а они уже успели не только пойти в деревню но и умереть в избушке «за дело революции». И с этого момента, практически без перехода, начинается тема деревни, вводимая очередным «уходом» Вошева из хронотопа котлована .

(2) Нарушения текстовых функций видо-временной семантики глаголов связаны с аномальной актуализацией в одном контексте глаголов, вводящих разные временные планы, что на грамматическом уровне сопровождается грамматических рассогласованием в сфере глагольного таксиса .

Так, в нарративном режиме (или «информативном регистре», по Г.А .

Золотовой) в одном сложном синтаксическом целом и тем более –– в одном предложении не могут немотивированно совмещаться общий временной план (с категориальной семантикой ‘это было, произошло, случилось тогда-то…’–– функция аористива) и временной план конкретного наблюдаемого действия, состояния, события (с категориальной семантикой ‘(субъект) совершил, подумал, почувствовал, сказал что-то…’ –– функция перфектива) .

Однако в «Чевенгуре» два этих разных плана помещены в сочинительный глагольный ряд –– в инициальной позиции сложного синтаксического целого: Появился Захар Павлович на опушке города, снял себе чулан у многодетного вдовца-столяра [общий план повествования], вышел наружу и задумался [описание конкретных действий]: чем бы ему заняться? –– Первые два глагола задают общий план повествования, предполагая развернутую в «большое время» структуру события, а вторые два глагола «без перехода» помещают нас в мир конкретного, результативного действия .

Нормально: Появился Захар Павлович в городе, снял чулан... Однажды он вышел и задумался... Подобная «игра со временем» возможна только в нарративе –– в силу того, что у русского глагола прошедшего времени совершенного вида могут актуализоваться и аористное (фактуальное), и перфектное значения. Данный контекст нейтрализует принципиальную оппозицию этих двух типов грамматической семантики .

Этот пример, кстати, уже рассмотренный нами в предыдущей главе (раздел 4.5.) как аномалия грамматической синтагматики (аномальный таксис) еще раз демонстрирует синкретизм языковой аномальности, при котором аномалия на грамматическом уровне (аномальный таксис внутривременных значений глаголов совершенного вида прошедшего времени) является одновременно и аномалией на уровне наррации (нарушение текстовой функции в актуализации временных планов повествования) .

Также синкретизм проявляется в примере из «Счастливой Москвы», уже рассмотренном в предыдущем параграфе 5.1.1. как образец «взаимоперехода» разных текстовых модальностей. Однако, наряду с «взаимопереходом» текстовых модальностей на событийном уровне повествования, здесь одновременно можно видеть и аномалию тестовых функций видовременных форм глаголов на уровне формально-текстовой организации повествования: С уснувшей душой, не помня ни людей, ни пространства, она несколько лет ходила и ела [общий временной план расширенного узуального действия] по родине, как в пустоте, пока не очнулась [временной план конкретного наблюдаемого действия –– семантика перфектива] в детском доме и в школе. Она сидела [временной план конкретного наблюдаемого действия –– семантика имперфектива] за партой у окна, в городе Москве («Счастливая Москва»). –– Кстати, и здесь аномальность возникает и на грамматическом уровне –– явление грамматического рассогласования (аномалия глагольного таксиса), что еще раз подтверждает наше предположение о синкретизме большинства аномалий в художественной речи А .

Платонова .

Аномальная актуализация текстовых функций видо-временных глагольных форм проявляется и в аномальной субституции конкретнофактического (аористивного) значения на расширенное, узуальное временное значение –– при передаче слов автора в диалоге: Перед сном Дванов и Копенкин говорили о завтрашнем дне. / –– Как ты думаешь, –– спрашивал [вместо спросил] Дванов, –– скоро мы расселим деревни посоветски? / Копенкин революцией был навеки убежден, что любой враг податлив. / –– Да то долго! Мы –– враз: скажем, что иначе суходольная земля хохлам отойдет... А то просто вооруженной рукой проведем трудгужповинность на перевозку построек: раз сказано, земля –– социализм, то пускай то и будет. / –– Сначала надо воду завести в степях, –– соображал [вместо сообразил] Дванов. –– Там по этой части сухое место, наши водоразделы –– это отродье закаспийской пустыни («Чевенгур») .

Инициальное предложение сложного синтаксического целого (перед сном говорили) вводит конкретный временной промежуток для описываемого диалога. Однако в словах автора употребляется форма несов. вида прош. времени (вместо спросил –– спрашивал) с семантикой обычного, повторяющегося действия (получается, что герой либо неоднократно повторял свою реплику, либо постоянно / обычно, при случае произносил ее) .

Аналогично: Захар Павлович однажды разговорился с Сашей, как равный человек./ –– Вчера котел взорвался у паровоза серии Ще, –– говорил [вместо сказал] Захар Павлович. / Саша это уже знал. –– Вот тебе и наука, –– огорчался [вместо огорчился] по этому и по какому-то другому поводу Захар Павлович. –– Паровоз только что с завода пришел, а заклепки к черту!.. Никто ничего серьезного не знает –– живое против ума прет... («Чевенгур»), –– где, несмотря на неопределенную временную референцию, слово однажды все же содержит указание на конкретный, «точечный» момент времени диалога, а не на неопределенную временную область .

В результате подобных смещений обычный бытовой диалог переводится в обобщенный план, перерастает статус единичного события и приобретает некое надвременное значение .

Подобные примеры, в изобилии присутствующие в текстах А. Платонова, позволяют дополнить выводы О. Меерсон о «неостранении» –– в художественном повествовании А. Платонова в качестве обыденного и незначительного события выступает нечто, имеющее «вселенскую» значимость, человек всерьез и «без кавычек» именуется и считается богом, а медведь работает помощником кузнеца и, наряду с беднейшим крестьянством, участвует в раскулачивании .



Pages:     | 1 | 2 || 4 |



Похожие работы:

«А. Н. Кивалов A. N. Kivalov Выявление профессиональных затруднений педагогических работников как ресурс независимой оценки качества образования Identifying of professional difficulties of the teaching staff as a source of independent evaluation of the quality of education Подчеркивается важность...»

«Известия Саратовского университета. 2006. Т. 6. Сер. Философия. Психология. Педагогика, вып. 1/2 ПСИХОЛОГИЯ УДК 159.923:316.6 ЭТНИЧЕСКАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ И СОЦИАЛЬНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ АДАПТАЦИЯ* В.В. Гриценко Саратовский государственный университет, Балашовский филиал, кафедра общей и социальной психологии E-ma...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования "ТЮМЕНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" Ишимский...»

«СБОРКА БАЙДАРКИ САЛЮТ с оболочкой из ПВХ ткани производства фирмы ОКГ Сплав г.Нижний Новгород 2011 г. ОПИСАНИЕ Конструктивно байдарка Салют представляет собой разборный каркас (дерево, металл), обтянутый оболочкой, с днищем из прочной водонепроницаемой ткани, что все вместе обеспечивает про...»

«послевузовского профессионального образования, в связи с которыми гражданам Российской Федерации предоставляется возможность повышения уровня научной и научно-педагогической квалификации в докторантуре и аспирантуре ФГБОУ ВПО "Ростовская государственная ко...»

«вип. 1(77), частина друга 47 В.П. Казарин МОЙ УЧИТЕЛЬ ПРОФЕССОР Г.П. МАКОГОНЕНКО: НРАВСТВЕННЫЕ И НАУЧНЫЕ ИТОГИ ОБЩЕНИЯ Выступление в Санкт-Петербургском государственном университете 20 апреля 2012 года на конференции, посвященной 100-летию Г.П. Макогоненко "Достойно, по-ч...»

«Студенческий электронный журнал "СтРИЖ". №4(15.2). Июль 2017 www.strizh-vspu.ru УДК 821.111 Д.е. ТиЯн (diana.tiyan@mail.ru) Волгоградский государственный социально-педагогический университет ОБРАЗ МЕДЕИ В РОМАНАХ К. ВОЛьФ И Л. уЛИцКОЙ* Рассматривается проблема осмысления феномена материнства в ро...»

«УТВЕРЖДУ СДЮСЩОР "Металлист" Р. В. Яблочкин 2015 г. жказ № 51/02-д oV 28.12.2013г. ; изменениями от 01.10.15 на основании приказа № 251/03/02-л/с) Правила посещения бассейна МУ ДО СДЮСШОР "Металлист" Настоящие Правила устанавливают процедуру посещения бассейна в МУ ДО СДЮСШО...»

«"Не хочет ходить в сад" ПАМЯТКА ДЛЯ РОДИТЕЛЕЙ Многие родители сталкиваются с очень неприятной и трудно решаемой проблемой, когда ребёнок не хочет идти в садик, устраивая по утрам настоящие концерты вплоть до истерик. Кто-то пускает это на самотё...»

«АЛЬ АНССАРИ ЗАХИД СБХИ АБДУЛРАЗАК СОДЕРЖАНИЕ И МЕТОДИКА ТРЕНИРОВКИ РУЧНОЙ И ТЕЛЕСНОЙ ЛОВКОСТИ У КВАЛИФИЦИРОВАННЫХ БАСКЕТБОЛИСТОВ 16-18 ЛЕТ 13.00.04 – теория и методика физического воспитания, спортивной трениро...»

«Содержание № раздела Наименование раздела Страница Целевой раздел программы 1. 3 Пояснительная записка 1.1. 3 Цель программы 1.1.1 3 Задачи программы 1.1.2 3 Принципы и подходы к формированию рабочей программы 1.1.3 4 Основания разработки ра...»

«ОТЧЕТ о проведении интегрированного мастер-класса "Творческий английский. Добро пожаловать в Лондон" Даты проведения: 29.06.15.; 30.06.15. Место проведения: МБОУДОД ЦДОД "Малая академия". Ответственные: педагог дополнительного образования МБ...»

«Государственное учреждение дополнительного образования детей города Москвы "Детская школа искусств № 5 Принято на заседании "Утверждаю" Педагогического совета ектор ДШИ № 5 "31 " августа 2007 г. М.М.Тарасова т "31 "августа 2007г Образовательная программа дополнительног...»

«Конспект урока математики в 6 классе Автор: Молчанова Ирина Михайловна,учитель математики, муниципальное казённое общеобразовательное учреждение "Хотисинская основная общеобразовательная школа" МР " Перемышльский район",Калуж...»

«ISSN 1997-4558 ПЕДАГОГИКА ИСКУССТВА http://www.art-education.ru/electronic-journal № 2, 2018 Красильников Игорь Михайлович Igor Krasilnikov доктор педагогических наук, ведущий научный сотрудник ФГБНУ "Институт художеств...»

«РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ МОСКОВСКАЯ ОБЛАСТЬ УПРАВЛЕНИЕ ОБРАЗОВАНИЯ ГОРОД ЛОБНЯ МУНИЦИПАЛЬНОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБЩЕОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ СРЕДНЯЯ ОБЩЕОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ШКОЛА №7 141730, Московская область т...»

«МБОУ Богородицкая СШ Англицизмы в современном русском языке: мода или необходимость Проектная работа по английскому языку Работу выполнили: Львова Александра, ученица 8 класса; Солодкова Дарья, ученица 7 класса Руководитель работы: Панкеева Людмила Александров...»

«ДЕПАРТАМЕНТ ОБРАЗОВАНИЯ ГОРОДА МОСКВЫ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБЩЕОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ГОРОДА МОСКВЫ "ЛИЦЕЙ № 1580 ПРИ МГТУ ИМЕНИ Н. Э . БАУМАНА"УТВЕРЖДАЮ: Директор ГБОУ Лицея № 1580 Граськин С. С. "_"20 г.ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ОБЩЕРАЗВИВАЮЩАЯ ПРО...»

«Сценарий праздника "ВОССЛАВИМ ЖЕНЩИНУ – МАТЬ!" 2016г. Дети и ведущие под музыку входят в зал. Песня "Здравствуйте, мамы!" в исполнении ансамбля "Пчёлушка". Ведущая 1. Мужаем мы. Всему приходит час. Но с юных лет и до кончины самой...»

«Петровская игрушка. Методика её изготовления Программа для декоративно-прикладных отделений детских школ искусств Выполнила: преподаватель МОУДОД Сусанинской ДШИ Тихомирова Галина Сергеевна Сусаннино Пояснительная записка. Учебное – методическое пособие "Петровская" игрушка и методика её изготовления рассчитана...»







 
2018 www.lit.i-docx.ru - «Бесплатная электронная библиотека - различные публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.