WWW.LIT.I-DOCX.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - различные публикации
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 |

«Гильдия вольных издателей Искренне благодарим: родных, друзей, коллег и учеников Юрия Коваля за предоставленные воспоминания, статьи и другие материалы; Юрия Норштейна и его студию ...»

-- [ Страница 1 ] --

Ковалиная

книга

Гильдия вольных издателей

Искренне благодарим:

родных, друзей, коллег и учеников Юрия Коваля за предоставленные воспоминания, статьи и

другие материалы;

Юрия Норштейна и его студию за моральную и материальную поддержку;

Марию Веденяпину и коллег из РГДБ за помощь и верность дружбе;

Андрея Усачева и Ольгу Мяэотс за материальный вклад и плодотворные идеи;

Виктора Ускова за предоставленную фотографию;

Светлану Стогову, Веру Семенову, Сергея Андреева за дружескую и профессиональную помощь в этом и других проектах .

Ковалиная книга вспоминая Юрия Коваля второе издание, исправленное и дополненное Москва 2013 УДК 821.161.1.09+929 Коваль ББК 83.8(2=411.2)6-8 Коваль Ю.И .

К 56 Фотография на обложке: В. Усков Ковалиная книга. Вспоминая Юрия Коваля / К56 составитель Ирина Скуридина. — 2-е изд., испр .

М.: СheВuk, 2013. — 600 с .

ISBN 978-9984-816-46-3 Юрий Коваль умел всё: он был поэтом и прозаиком, скульптором и художником, замечательно пел, был страстным охотником и рыболовом. В этой книге для неспешного чтения о Ковале говорят и пишут Юлий Ким, Юрий Ряшенцев, Андрей Битов, Юрий Норштейн, Виктор Ерофеев. Виктор Чижиков, Ия Саввина. Марина Тарковская, Эдуард Успенский, Сергеи Иванов, Марина Москвина, Татьяна Бек, Марина Бородицкая, Дмитрий Сухарев и многие другие. Здесь собраны воспоминания и статьи, опубликованные раньше или записанные и подготовленные к печати составителем специально для этого издания, а также тексты радиопередач, интервью, фрагменты писем. Лейтмотивом книги стали слова Эльмиры Блиновой: «Коваля любили решительно все — писатели и читатели, дети и взрослые, мужчины и женщины, люди простые и люди в шляпах. Любили собаки, кошки, птицы, рыбы, бабочки, деревья, травы, звезды и облака» .

УДК 821.161.1.09+929 Коваль ББК 83.8(2=411.2)6-8 Коваль Ю.И .

© Авторы, 2013 © И. Скуридина, составление, 2008 © И. Скуридина, составление, 2013 © Оформление. Издательство Chebuk, 2013 Читатель дорогой!

Открыв эту книгу, ты встретишься с человеком, о котором, по прочтении, скажешь:

— Как жаль, что уже никогда не удастся с ним познакомиться, а там, с Божьей помощью, и подружиться. Конечно, он мастер русской прозы, ну что ж — и Пришвин мастер, и Нагибин, и Казаков, но с ними по-человечески сойтись не просто, совсем не просто. А у Коваля, как ни у кого, открытость и доброжелательность сразу видны, что в прозе, что в характере. Какой человек! Ах, как бы я хотел с ним выпить и поговорить за какой-нибудь рыбалкой!

А если кто не читал Коваля никогда и до этой книги не слышал о нём ничего, тот уж, конечно, дочитав, воскликнет:

— Как я только мог пройти мимо его прозы, ничего не знать о недопёске, о самой легкой лодке в мире, о картофельной собаке — как мне не стыдно! Немедленно бегу в книжный магазин и там скуплю всего Коваля, сколько его ни окажется на полках! Какой человек!

И побежит, и скупит, и я могу только с тайной радостью предвкушать то читательское счастье, какое ему предстоит пережить, лежа на диване пол зеленым абажуром с книжкой Коваля в руках .

Юлий Ким Содержание

Юлий Ким Слово о Ковале Роза Харитонова «Солнце делает людей красивыми...»

Леонид Мезинов Острова памяти Ирина Коваленко (Батрак) Гусиные пятницы Юрий Ряшенцев Человек эпохи Возрождения Сергеи Яковенко Педкружок Елена Гилярова Вечера на Яузе Галина Гладкова Рука мастера Леонид Зиман Ксерокопия отзыва Вячеслав Кабаков Фрагменты воспоминаний Юлия Коваль Человек лыжни Борис Коваль Последняя встреча с братом Юрой Александр Дорофеев Гусик Валим Чернышев Россия Юрия Коваля Инна Скороходова Твой ли след заносит.. .





Валерий Воскобойников Человек-праздник Татьяна Бек Про Юру Коваля Айлар Кербабаева Фотография на память Владимир Лемпорт На южном берегу Эльмира Блинова Праздник общения с Юрой Ковалём Сергей Иванов Наш старший товарищ Эдуард Успенский О Юрии Ковале Николай Устинов Задушевный товарищ Марина Бородицкая Юриосич Марина Москвина Вода с закрытыми глазами Марат Ким Коваль, мой учитель Наталия Ермильченко Слушай меня!

Иван Овчинников Вообще никак Татьяна Шорыгина Юрий Коваль — мой наставник Марк Шварц Тумбочки от Коваля Юлий Файт Листобой Александр Етоев Писатель, которого не хватает Виктор Ерофеев Смерть писателя К Павел Френкель Энде Дмитрий Сухарев «Зовемся тоже писателями...»

Марина Тарковская На смерть Юрия Коваля

Юрий Коваль Из писем 1994-95годовЮрий Коваль « Я всегда выпадал из общей струи.. .

Владимир Мартынов Последний Юрий Иосифович Галина Николаева Зеленый мир Юрия Коваля Жанна Переляева Теплый свитер грубой вязки Татьяна Визбор «Четыре четверти»

Татьяна Бек «Я и сейчас считаю, что он был гений»

Юрий Норштейн По поводу невстречи с Ковалем Виктор Белов (художник Орлов) УзыЯузы Виктор Усков Косма и Дамиан Николай Силис Всё с восклицательным знаком Зоя Шарапова Рябина Леонид Носырев Женьшень озимый Ия Саввина Вечерний разговор Виктор Чижиков Птица-иволга Михаил Левитин От нашей бумаги вашей бумаге Андрей Битов Братство-сестринство Наташа Коваль Монолог о счастье

Ю. И. Коваль. Краткая библиография Юлий Ким

Слово о Ковале Интересно спросить у знавших его: каким Коваль вспоминается первым делом, с ходу, навскидку? Многие, наверно, скажут: за столом, с гитарой. Кому-то, возможно, он представится с ружьем на охоте. Иным барышням, как я полагаю, вспомнится его горячее и нежное лицо, близко-близко. Я же сразу вижу его над теннисным столом, в полете удара, в атаке. В том отдельном заветном местечке нашего пединститута, которое называется — Круглый зал. Это бывшее фойе бывшего парадного входа, с колоннами по периметру, предполагающими гардероб за ними; с короткой широкой лестницей, ведущей из фойе прямо в огромный трехэтажный внутренний зал нашей альма матери, с высоким стеклянным потолком, воспетым Ковалем с такою чудной силой в одной из лучших его новелл «От Красных ворот» .

Сам парадный вход, однако, да-авным-давно закрыт наглухо, и фойе образует собою уютный карман, где в наше время располагался теннисный стол, как раз в размер Круглого зала, учитывая необходимое пространство вокруг стола, особенно при защите, несравненным мастером которой был Женя Немченко по прозвищу Кок — из-за пижонского кока, украшавшего его пижонскую голову. Росту он был длинного, сложения худощавого и в игре был подобен изящному гибкому хлысту, или, я бы сказал, стеку. Поскольку Кок был, безусловно, джентльмен .

Так вот, если в атаке Женя был расчетлив и точен, то в защите — неотразим. Смотреть на их игру с Ковалем было наслаждением .

Юра атаковал не мешкая, из любых положений, атаковал сразу, хоть справа, хоть слева, всегда. На чем его и подлавливал соперник, посылая ему перекрученные мячи с непредсказуемой траекторией. То есть от Юры летели пули, а от Жени бабочки. И этот процесс превращения молниеносного свинца в трепетного мотылька был завораживающим .

Женя ждал выстрела, изогнувшись в талии навстречу, дугообразно взмахивал ракеткой, как ботаническим сачком, зачерпывая пулю в ее полете и щедрым королевским жестом возвращая Ковалю порхающий шарик, не забыв подкрутить подарок в какую-нибудь коварную сторону. При этом Кок красиво откидывался назад — так благородно откидывается Атос в исполнении Вени Смехова, после того как, бывало, проткнет очередного гвардейца — и тут же сжимался в гибкую пружину, ожидая следующего выстрела. И как он ухитрялся выуживать эти Юрины торпеды изо всех углов, подгребая чуть ли не с полу, — уму непостижимо, но ухитрялся! И нередко видно было, как Юра уставал нападать на эту мягкую, податливую и непробиваемую оборону .

Но вес же чаще утомлялся неутомимый Кок, потому что, согласитесь, непрерывно сжиматься и разжиматься все-таки утомительнее, чем молотить справа и слева, раз навсегда наклонясь над столом в полете атаки .

«И всю-то свою жизнь Коваль так и провел в атакующем стиле», — разбежалось было перо продолжить воспоминание, однако стоп. В футболе, в теннисе — да, но в жизни он не атаковал — он увлекался. С головой уходя в свое увлечение гак, что оно становилось его занятием. В итоге у него оказалось три главных дела: литература, изобразительное искусство и охота с рыбалкой, Сочинение песен занятием не стало, но регулярно сопутствовало. Что касается женщин, то увлечение ими было обязательным условием его существования. И женщины его, каких я знал, все были хорошие .

Служил Юра совсем немного, года два-три. Сначала в школе, затем в редакции, это всё. От армии ему, слава Богу, как-то удалось уклониться, и получается, что всю свою жизнь он занимался исключительно тем, чего сам хотел Визбор все-таки тянул журналистскую лямку, ездил по заданиям, сдавал репортажи. Юра тоже ездил, но куда меньше и привозил не репортажи, а полноценные вещи вроде «Алого». То есть задание Коваль превращал в художественный замысел и отчитывался главным образом перед собой .

Идеально сложились обстоятельства для его жизни. И он ими воспользовался, какя думаю, если не на все сто, то уж не меньше, чем на девяносто. Это очень много, очень. Мои, например, обстоятельства сложились тоже удачно, хотя и парадоксально: советская власть за диссидентство уволила меня из школы, запретила выступать с концертами — но великодушно оставила за мной кинотеатральное поприще, совмещать которое С диссидентством невозможно. И вот в 1968 году, в тридцатъ два года, я стал тем, кем мечтал, — свободным художником на любимом поприще и уже почти сорок лет не встаю по звонку на работу. И открылась мне даль вожделенная. И спросите меня: на все ли сто использовал я ее? И лучше даже не спрашивайте .

Он меня любил, я его гоже. Хотя закадычными друзьями мы не были. Поэтому у меня с ним немного наберется совместных событий. Собственно, всего-то одно у нас общее приключение — участие в съемках фильма «Улица Ньютона, дом 1». Вскоре после института. Хотя истоки сюжета — как раз в институтской жизни в течение которой Коваль познакомился со знаменитой троицей скульпторов: «Лемпорт— Силур — Силис» называлась она, что звучало почти как «мене — текел — фарес»,то есть значительно и загадочно .

Прекрасные были мастера, высочайшего уровня, на мой взгляд, одного ряда с такими, как Эрьзя — Коненков — Неизвестный. Из них теперь только Силис здравствует, дай ему Боже долгих лет. А тогда они располагались в своей общей мастерской, недалеко от Парка культуры, в двух шагах от нашего института, и мы эти два шага не раз проделывали и всегда были радушно принимаемы .

В конце шестьдесят второго в этом гостеприимном подвале мы с Ковалем очутились в одной компании с кинорежиссером Тедом (Теодором) Вульфовичем. Он как раз собирался снимать фильм «Улица Ньютона, дом 1» про физиков и лириков по сценарию молодого Эдика Радзинского, и ему для эпизода «Студенческая вечеринка» нужны были вошедшие в моду барды со своими песенками, и в нашем с Ковалем лице он этих бардов услышал в самой что ни на есть натуре. В две гитары грянули мы и моих «Гренадеров», и Юрину незабвенную «Когда мне было лет семнадцать». Вульфович вошел в азарт, он был такой подвижный, ладный, под наш развеселый чес выдал какой-то невероятный чарльстон, немедленно пригласил нас сниматься в упомянутом эпизоде, и вскоре мы оказались в Питере на «Ленфильме». В просторном павильоне, в декорациях скромной малогабаритной распашонки привычно ударили мы по струнам, и кроме вышеуказанных спели и свежесочиненную специально для фильма песню — мой первый в жизни кинозаказ, «Фантастику-романтику» .

И все ж, друзья, не поминайте лихом, Поднимаю паруса!

Мне на « вечеринке» повезло больше, чем Юре. Участников разделим! на танцующую часть и закусывающую. Я был зачислен во вторую. Смена длилась несколько часов, дубль за дублем. Юра танцевал, я закусывал. В перерыве проголодавшийся Коваль подошел к столу и потянул к себе тарелку с винегретом .

— Не трогайте реквизит!!! — завопила помреж. — Что ж такое! Третий дубль снимаем, а на столе уже нет ничего!

Помнится, я стащил для Юры огурец, что мало его утешило. Мне-то закусывать не только не запрещалось, а прямо полагалось согласно режиссерскому замыслу. Зато в танцевальной группе Юра имел абсолютный успех — а там на подбор были хорошенькие девушки, — и дни его между съемками были упоительными .

Не помню, снимался ли он еще когда-либо. Как-то видел я его в телепередаче «Спокойной ночи, малыши», где он до того был натужен и неестественен, что я еле досмотрел. Нет уж, не его это было дело. Вот Визбор — да, это актер природный, без никакой школы, если не считать институтских капустников, где он блистал не хуже Петра Фоменко, блистательнее которого не было и нет на свете никого .

Мы с Ковалем тоже малость поблистали в художественной самодеятельности, тоже в капустнике, правда, всего один раз. При Бнзборс-тос Ряшенцсвым институтская «капуста»

была в цене, еще в какой, вся Москва сбегалась смотреть, их юмор был внятен и расходился в списках .

« Сегодня ты изменил группе — завтра ты изменишь Родине!»

« Облить презреньем и поджечь!»

«Ночь полярная окрест, К нам в ярангу вор залез .

Хорошо, что он залез Не в родную МТС»

(куплет сознательного чукчи), « Словно по сердцу ножом жизнь детей за рубежом!»

и так далее .

Пришла, однако, и наша очередь. Коваль, Валера Агриколянский и я к той поре уже были отравлены обэриутством и веселились за рамками смысла .

Д’Артаньян Я иду со станции от девушки Констанции, От девушки Констанцьи Бонасье!

Рошфор Напрасно шел со станции от девушки Констанции, Уж ей не принесешь ты монпансье!—и тому подобное .

Причем мы имели наглость разыграть эту чушь на институтской сцене. Чем вызвали общее недоуменное хихиканье. Еще хорошо, что не освистали .

У этого юмора имеется своя интонация. Кроме Коваля ею владеют еще только Леша Мезинов да Миля Херсонский. Передать ее невозможно.

Вот Миля подходит к Леше и хлопает его по плечу:

— Печорин! Отчего ты черен?

И ха-ха-ха! Весь юмор .

В небольших шедеврах Коваля, особенно в авторском исполнении, интонация эта звучит во всей полноте: смотри его «Гена, идущий с рентгена» или «Иван Грозный и его сын Иван».

А уж эта песенка его, одна из первых:

Эх, из тюремного окошка вылезает атаман .

Финский ножик на припасе и заряженный наган .

Эх, ты, наган семизарядный, в реку брошу я тебя .

Ты зачем осечки делал, когда резали меня?

Эх, меня резали резаки, я на столике лежал .

Мой товарищ Колька Силис (или Вовка Лемпорт, или Юра Визбор) мою голову держал .

Эх, задушевного товарища не стало у меня .

Как несчастная девчоночка остался мальчик я .

Источником вдохновения, если не ошибаюсь, явилась операция по поводу аппендицита, пережитая автором .

Они с Лешей Мезиновым еще тогда, в институте, вместе начали повесть о странствиях капитана Суера-Выера с командой.

Некоторые фразы оттуда застряли в памяти навеки, например:

«Ананасана-бананасана! — вскричали пираты и театрально побежали на абордаж». Так что ватерлиния фрегата «Лавр Георгиевич » заскрипела в тиши океана лет за тридцать до полного воплощения замысла в последней вещи Коваля. А между Суером юности и Выером зрелости расположились вся Юрина жизнь и вся его проза, в которой этот юмор с оттенком сюра органически слился с изумительной лирической нотой, с тем, что Юра называл вслед за Шергиным — весельем сердечным .

Без веселья Коваль не Коваль.

Хотя в самом-то начале были у него робкие заходы в чистую лирику, вроде:

Одуванчик желтым был, Сделался седым .

Где моя краса-весна – растаяла как дым .

Или тот рассказ, где его герой в сумрачном лесу вдруг услышал звуки рояля и побежал туда, «попадая в такт», — нередко поддразнивал я Юру этим «попаданием»,отчего он добродушно отмахивался впоследствии .

К дружбе Юра относился ответственно. Советы, мнения, просьбы выслушивал всегда внимательнейше. Когда в восемьдесят третьем году возникла Мысль о ежегодном институтском сборе в конце декабря, он сразу же предложил свою мастерскую как место собрания нашей компании (человек тридцать) и каждый год накануне даты обзванивал всех и готовил елку и всяческую закусь, а когда Ряшенцев попросил сдвинуть дату (иначе у него не получалось участвовать), Юра опять же обзвонил актив, чтобы принять решение коллегиально .

А уж когда на почве литературных разногласий дошло дело до выяснения отношений с лучшим другом Лемпортом, что привело к полному разрыву таковых, уж как он переживал!

О чем без смеха не может вспоминать другой лучший друг, Силис, который в конце концов и примирил друзей к их обоюдной радости .

Стихийный человек и отъявленный диссидент Петя Якир ему нравился больше, конечно, стихийностью, чем диссидентством. Они любили вместе выпить и попеть «Когда мне было лет семнадцать». Однако опасная атмосфера диссидентского существования была совсем не для Коваля. Он был вольный художник и вольничал в своем художестве как хотел .

Прекрасная его палитра при этом никак не задевала советскую власть, ибо предпочитала другие объекты для изображения. Да и не сталинское все-таки было время, когда убили бы просто за то, что вольничает .

Ко всякого рода протестам и возмущениям Юра очень даже прислушивался с полным сочувствием, но участвовать в них не стал. Так и говорил: «Боюсь». Хотя дело было не в боязни, а в натуре, для которой и славить власть, и порочить было неестественным. А когда в самый разгар диссидентства Петю все же заносило в Юрину компанию, то выпивай! и пели оба с прежним азартом, причем Петины топтуны запросто могли топтаться где-нибудь поблизости .

Но вот Петю посадили, а потом и сулили, осенью семьдесят третьего года И, как уже было заведено на Москве, вокруг суда собралась небольшая толпа сочувствующих — что по тем временам особым подвигом не являлось, но любому, разумеется, было ясно, что его появление будет немедленно зафиксировано, из чего совсем не обязательно следовали репрессии — но могли .

И Юра пришел. Весь напряженный, всклоченный, пришел совершенно не в свою тусовку, но пришел, оглядываясь и разговаривая вполголоса, не мог не прийти! Друга Петьку сулят, помочь ничем невозможно, но ведь это же сукой надо быть, чтобы не прийти хотя бы посочувствовать!

Известна история, когда Эренбург, белый от страха, ушел с собрания, где клеймили космополитов и надлежало голосовать за гнусную партийно-антисемитскую резолюцию .

Экое геройство — ушел с собрания. А вот геройство. По тем-то людоедским временам — еще какое!

Юра, наоборот, на собрание пришел, хотя никто его не обязывал, кроме собственного чувства. Подвиг не подвиг, но, безусловно, поступок .

В песенном деле он охотно уступал все пальмы друзьям — мастерам жанра, то есть Визбору и мне, хотя не знаю, чьи песни мастера пели охотнее — свои или его. У Юры-то их немного, десятка два всего, зато какие. Ряшенцев в своих воспоминаниях целую главу посвятил только одной из них — нашей всеобщей любимице «Когда мне было лет семнадцать»; он этой строкой и всю книгу даже назвал. Кто хочет послушать, как ее поет Ковачь, пусть разыщет фильм «Улица Ньютона, дом 1» — и песню услышит, и Коваля увидит, двадцатипятилетнего, которому там и двадцати не дашь .

Юра очень хороший писатель. Правда, он всю жизнь комплексовал на этот счет. Наверно, ему хотелось услышать о себе чье-нибудь очень для него авторитетное мнение — чье не знаю, ну, может быть, Бахтина или Аверинцева. Что он стоит на одном уровне, скажем, с Пришвиным или там с Житковым. Здесь я пас. И в смысле эрудиции, и в смысле авторитетности. Скажу только, что для меня-то Юра значит очень много, так как именно он и еще три человека, сами того не подозревая, сформировали мою собственную писательскую интонацию, а это основа стиля .

Ну и разумеется, среди книжек, которые я люблю перечитывать, обязательно стоят его, на одной полке с Самойловым, Бродским, Булгаковым. Очень вкусная проза.

Помню, в институте удивил меня, провинциала, мой однокурсник Гриша Фельдблюм:

— Перечитываю «Записки охотника». Не спеша, по абзацу. Это наслаждение!

Теперь вот и я точно так же перечитываю Юру. Правда, в отличие от других читателей, я еще слышу его голос и вижу его лицо .

Эх, не получилось у меня сходить ли, сплавать ли с ним на какую-нибудь его охотурыбалку, уж до того начитался я, надышался его рассказами, пахнущими сырой землей, опятами и картофельным дымом. Раза два уговаривались мы с ним — Ж вышло. Поэтому вышло у нас одно только плаванье—сочиненное мною уже после его кончины, и сочинял я наше путешествие с горьким упоением, и вес наши с ним разговоры списаны мной словно с натуры, хотя плывем мы с ним 1 [а том свете, где, не исключаю, еще и правда вдруг да повидаемся .

–  –  –

Юрий Коваль. Автор неповторимых, прелестных рассказов и повестей, смешных и грустных, «детский» писатель, от строчек которого перехватывает дыхание.

Шедевры:

«Чистый Дор», «Листобой», пронзительный «Недопёсок» и волшебная «Самая легкая лодка в мире». «Я еще понаделаю кистью дел!» — говорил он в юности. Интересная, самобытная живопись Коваля не раз выставлялась в ЦДЛ и в ЦДХ. Каждая работа Коваля притягивает взгляд, и поначалу кажется, что тебе понятно, что хотел сказать нам художник. Но чем глубже ты погружаешься в это рассматривание, тем больше тобой овладевает нечто волшебное, и каким-то непостижимым образом чувствуешь, что и в корявыхдеревьях городского пейзажа, и в весеннем бездорожье деревенской околицы, и в прозрачных акварелях есть трепет и мерцание, полет и тайна, мечта и жизнь. И как хорошо, что это чудо нельзя понять и объяснить!

Волшебство окутывало каждого, кто попадал в это энергетическое поле — общение с Юрием Ковалем. Что же это было?

Стоит ли мне писать о том, что помню я? Но ведь истинная картина может быть составлена из памяти многих. В воспоминаниях Э. Бабаева об Анне Ахматовой я прочла, что записывание разрушает прелесть непосредственного общения. Это правда. Но я никогда не записывала по горячим следам. И еще одно не дает мне покоя: в рассказе Коваля о Борисе Шергине есть слова: «Слово — ветр, а письмо-то — век!» Ну пусть не век! Но все-таки будет записано, и кто-нибудь прочтет и мои строчки о Ковале .

Немногие из написанных им писем были адресованы мне, и чтение их тогда — это было счастье. Чем я смогу отдарить его? Есть у меня несколько стихотворений, посвященных его памяти, может быть значимых только для меня и наших общих друзей. Да может быть, этот текст и отрывки из его юношеского дневника, где уже видна его рука и что-то, что осталось в нем до конца .

Давным-давно, Боже! А ведь действительно, давным-давно, в 1955 году мы поступили на факультет русского языка и литературы МГПИ им. Ленина. Первый курс пронесся карнавалом, очарованием старинного зала под серебристым прозрачным потолком, учением, привыканием, знакомством с однокурсниками и преподавателями — Зерчаниновым (устное народное творчество), Пуришевым (зарубежная литература), Корниловым (психология), Введенским (языкознание), Гукасовой (литература XIX века). Мы были покорены талантами старших курсов (Юлий Ким, Ада Якушева, Борис Вахнюк) и бесспорным авторитетом тех, кто уже окончил институт. Они продолжали приходить сюда, интересовались нами, первокурсниками. Это Юрий Ряшенцев, Петр Фоменко, Владимир Красновский, Юрий Визбор. Ко второму курсу мы с Юрой Ковалем рассмотрели друг друга и с осени 1956 года но осень 1958-го часто, почти каждый день, бывали вместе. Участие в литературном объединении, почти ежедневные занятия на курсах живописи и рисования под руководством уникального, неповторимого педагога Михаила Максимовича Кукунова, посещения мастерской скульпторов В. Силура, В. Лемпорта, Н. Силиса; выпуск стенной факультетской газеты «Словесник», которая, к сожалению, сменила потом свое название на «Молодость»;

участие в так называемом обозрении (похожем на капустник и народившийся позднее КВН), репетиции и выступление октета под руководством Ады Якушевой и, позднее, Ирины Олтаржевской и стихи, стихи — литфак! Наверное, это были те дрожжи, которые будоражили, заводили новые хлеба. Во всем этом мы принимали участие .

Занятия на кутках часто заканчивались очень поздно, ведь мы шли рисовать после лекций и семинаров, уже вечером. Часам к десяти-одиннадцати рассматривали и оценивали рисунки, акварели, масло — кто что работал, убирали краски, доски, доставали сахар, бутерброды, у кого что было. Михаил Максимович Кукунов не спешил домой, в коммунальную квартиру в доме в Обыденском переулке (дом этот он называл пирамидой Хеопса). Начинались разговоры, шутки, рассказы. Иногда, когда все уже собирались уходить, мы с Юрой оставались или на Парнасе (балкон, где расположилась студия), или на балконе напротив .

Какие слова находились, какие темы!

И вот Однажды, глядя мне в глаза, Юра говорит:« Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд и руки особенно тонки, колени обняв. Послушай: далёко-далеко, на озере Чад, изысканный бродит жираф» Не знала, не знала я тогда Гумилева, не изучали его тогда на филфаке! Думала — вот какое чудо, глядя на меня, Юра сочинил. И показалось мне, что это я, я такая вся грустная, изысканная, и руки мои, в жизни совсем не тонкие, — тонкие и красивые .

Я влюбилась .

На лекциях мы часто сидели рядом, иногда писали записочки друг другу, сочиняли что-то в стихах. Он уже тогда писал стихи и рассказы, ездил на охоту, в далекие путешествия, вместе мы много бывали на выставках, в музеях, гуляли по улицам. С Лешей Мезиновым, нашим однокурсником, они начали писать фантастическую повесть «Суер-Выер, или Простреленный протез», первые главы которой были напечатаны в факультетской стенной газете. У газеты, протянувшейся на всю длину правой стены у входа в главный зал, всегда толпился народ — читали повести, рассказы, стихи, рассматривали рисунки, фотографии .

Любимой книгой Юры в те голы была «Зависть» Ю. Олешн. В стихах Юры того времени, веселых, озорных и лирических, уже чувствовалась какая-то своя нота.

Вот одно, шуточное, из посвященных мне, подпись под рисунком, на котором я была изображена весьма формально:

Снежинки наносные Взметнулись стаями И, севши на нос мне .

Устало таяли .

И таяли — плакали .

Грустит по-русски, А в каждой капле Смеялось по Розке .

Это стихотворение было написано тоже для меня, и я его очень люблю:

Водосточные трубы и медный рог .

Липовых листьев сугроб .

В лунном свете ботинок Почти сапог, Тротуар — почти чернотроп .

За седыми асфальтами городов Есть пахучий туман и роса, В опьяняющем мраке сосновых лесов Зорче видят твои глаза .

И загадку заката легко разрешит Белый камень у синей реки.. .

Видишь, дом в переулке стоит, Как покинутый чуткий скит.. .

Длинные тени, квелый свет Липой шуршит опалой.. .

Малый, ты тоже, небось, поэт?

Ты тоже дурак, малый!

Он любил дружеский круг, но в то же время искал уединения. Всегда готовый рассмеяться, пошутить, искренний и грубоватый, трогательно внимательный, когда любит, и безразличный, когда любовь уходит, легкий, веселый и печальный, умеющий дружить и ревнивый, несправедливый, помнящий все, уверенный в том, что способен на многое, и всегда сомневающийся «Ты одна знаешь, что я бездарен, как забор», — писал он мне в письме, зная, что мне нравится все, что он делает .

Я помню свой восторг от фестиваля молодежи в 1957 году, как мне было интересно видеть.людей из разных стран мира. Каково же было мое удивление, когда я получила письмо от Юры, где он писал мне: «Фестиваль наконец кончился и начались грибы!» .

Уже тогда его внутренний мир был определен. Суета, светская жизнь — это его не волновало. Природа Она захватывала его целиком, делала его зорким, чувствующим, свободным. Хотя были друзья, которых он искренне любил, девушки, которые любили его, и он вспыхивал, загорался, — он часто желал уединения. И был сам по себе .

С тех пор прошли годы и годы. Он стал писателем. Он стал художником. Он стал сценаристом замечательных мультфильмов. Он снимался в кино. Он писал песни. Он их пел, как никто другой. О его книгах написаны статьи. На кафедре русской.литературы XX века, в стенах его родного МГПИ (который теперь называется МПГУ), С. А. Веднева в 1999 году защитила диссертацию «Стилевые особенности прозы Юрия Коваля» .

Но может быть, его первые строки, написанные тогда, в 1957-м, в письмах ко мне в виде дневников, отчасти дадут ответ на вопрос, на который вообще-то не бывает точного ответа:

«Как все начиналось?»

Небольшого размера записная книжка, на которой вытиснено: «Делегату XXIV комсомольской конференции. МАИ. 1956». Сверху рукой Ю. Коваля написано: «Розе»

***

–  –  –

Ночью, во сне гудели нервные перетруженные ноги. В правой что-то сильно рвануло и треснуло. От дикой боли я взвыл .

На реке, вероятно, трещал, вздуваясь, лед Утро оранжевых троллейбусов .

От недосыпу и серебряного залитого солнцем асфальта в глазах золотые круги и звезды. Еще спят северные розы... Бегу... Поезд. Паровик. Кряхтит .

В вагоне поздние лыжники мажут жидкой мазью стертые лыжатины. Один, в очках, сказал девушке с зеркальными глазами заветное слово: «Консистенция». Это он про погоду и про лыжную мазь. Я смеюсь в Виталия Бианки. Он заметил и холодно взглянул на мою ногу, которая вся лежит на лавке. Она побаливает... За окном торчат мундштуки дымных заводских труб. Дорохове Я вываливаюсь из вагона. Дребезжу и взбрыкиваю ноющей ногой. Растаптываю и разбрасываю по лужам звенящие льдиночки. Солнце шпарит. Солнце делает людей красивыми и честными. Радостно и розыстно. Ты уже встала, там, на востоке .

Вон за той избушкой стрелочника, вон за тем синим лесом, звенит и ласкает глазами высокое небо... Роза северных ветров. Подруга солнечных зайчиков, заря тягостной для меня Москвы.. .

Сажусь в автобус, красный и замызганный грязной водой. Фыркая и дергаясь назад, автобус несется по коричневому неумытому ремню шоссе. Голубоглазая женщина смеется над москвичами и называет себя «мешошницей». Мне смешно на нее смотреть.. .

Меня встречают мои. Оба помолодели и подтянулись. Отец выглядит молодым стройным мужчиной-фертом. У мамы радостное лицо, и не поймешь, не то у нее загар, не то такие частые золотые веснушки. Я перестаю хромать. Идем лимонной от яркого солнца аллеей.. .

Перехожу покрытую еще желтым.льдом Москву-реку. Лед надо льдом сантиметров пять вода, а над ней закрепляющий ледок-снежок. Иду, брызгаюсь из-под ноги в солнце. Лед еще толстый, сантиметров 70. Рыбаки колдуют на лунках. Шьют. Но берет мелочь: плотвишка, ерш, подлещишко, в роще пишу 10-минугный этюд... Просыпаюсь. Мама уехала в далекую Москву, где играет музыка, которая здесь уже звучит по-другому, чувствуется, что она далекая. В кудлатую синеву ночи я не пошел .

I апреля День моих «успехов» в живописи и торопливой солнечной капели. Утром хрустит и звенит ломающийся солнечный ледок, днем начинает чавкать и вздыхать под ногами радужная слякоть .

Пошел на этюды с художником Ермаковым. У него нет белил. И вообще, никакого колорита в его работах не наблюдается. Но мажет.. .

Выбрал я сдуру довольно сложный композиционно видон и начал ляпать. В результате получился довольно гнусный этюд который я не замедлил уничтожить собственным локтем .

Но ничего не могу, ничего не вижу, кроме зеленой ночной тьмы .

Белые нити бакшеевских берез влезают в небо, но там темно от звезд Я ничего не могу, ничего не получается. Злюсь, но спокойно. Спокойно злюсь и, вдруг — совсем не злюсь, потому что одна капля замерзла, падая с крыши. Спокойной ночи, Ро! Я сплю на еловых лапах .

2 апреля Где же ты? Чистая и прекрасная весенняя вода Красавица моя, почему лес и река, покрытая лужами, пахнут твоими губами и звездами.. .

Я сижу на обнаженном правом берегу, левый еще одет, но уже лопается белизна там, где пуговицы-строчки человечьих следов. Прозрачные наледи-лывы отражают куски летнего сухого сосняка .

Наледи-лывы, — так называются весенние лужи на оливковом льду .

Я не знаю названия двум своим чувствам... Вон прямо подо мной сидит рыболов над лункой, похожей на человеческий след Вот, вот. Эх, Ро!

А я сижу над этим блокнотиком .

Сегодня видел божью коровку. Она ползала по березе и по моему пальцу. И мне вдруг страшно захотелось, чтоб она поползла по бархату черному и по... Но она вдруг улетела, а пацан Петька, что сидел на березе, сказал: «Прилетит обратно». И она действительно вернулась, но на палец уже не села, а села на жухлую травинку .

Эх, пацан Петька, пацан Петька. Он зазвал меня на березу. И я весь искарябался, пока залез .

А потом пришла собака Джони и улеглась на мое пальто, которое я оставил под березой. Я спрыгнул и назвал Джони поганым кобелем, а Джони облизал всю мою руку, но с пальто не слез. Зато пацан Петька слез с березы и стал мерить Джонины уши. — Ну и уши у ней. Аж до глаз. Такая кусанет! Я достал конфету и дал половину Петьке, а половину Джони. В благодарность Джони залинялменя всего волосами. Пригревает солнце, холодит ветер мой затылок. Я щурюсь на противоположный берег, туда ушли пацан Петька и собака Джони, и скоро пойду я рисовать... Сделал за сегодняшний день три этюда. Этюд — понятие относительное .

Был на том берегу. Там холодно, там тень от высоких сосен. Мотался по этому берегу, набирал грязи и воды в ботинки. Мне это нравится. Роза! Ро-за заря .

3 апреля Первый облачный день. Равнодушные облака и интересная собака Дамка. Собака, которая умеет лазить по пожарной лестнице .

Хозяин ее, маляр, красил крышу, а она скулила и лезла к нему. Смогла долезть только до половины лестницы и застряла там. Ни назад, ни вперед. Отдыхающие стояли под лестницей и хохотали. Я хотел снять собаку, но она зарычала на меня и чуть не укусила. Сказал ей, что она дура. Потом приехали мама и Борька .

Маму я поцеловал, и Борька тоже полез целоваться, но с ним никто целоваться не стал, потому что даже еловые ветки выглядят детской щечкой по сравнению с его щетиной.. .

Мыс мамой гуляли и говорили обо всем и о тебе... Писал закат.. .

Как убог мой язык. Почему я не могу сказать самого важного и самого основного. Почему я не могу сказать, что для меня ты .

Заводские трубы и дым похожи на кисточки для бритья. Любить сосну, можжевельник, любоваться лесом, полем, рекой .

И чувствовать свое, понимаешь, свое сердце. Хочу говорить те слова, которые называют все.. .

Когда я говорю слово «роза », оно не ты. Когда я пою себе это слово — оно ты. Когда мне говорят слово «роза» — меня передергивает. Я не могу слушать других о тебе. Любой барбос или божья коровка скажет о тебе больше и для меня. Роза. Роза .

Название алого бархатного бутона. Название колючего приземистого куста или тонконогой и большеглазой еврейской девочки. Тебя, светлой, сероглазой, чернобархатной, северной: не могу вспомнить твоего лица сразу целиком .

Губы, потом нос, глаз нет. Не могу их вспомнить, не могу .

Их никогда не вспомнишь .

Снова к тому же закату .

Закат — это одно. Но ведь каждый раз разный. Так же глаза — одни. Десять минут назад они одни, сейчас другие. А когда мелькает в них что-то, что было, тепло становится мне тут. Но не нужно писать и говорить, все равно не могу. Днем еще ничего, но вечер без тебя.. .

4 апреля Наломали с Борькой вербы. Много, много... Я залез на нее и ломал коричневые ветки, а Борька сортировал сережки .

Я написал этюд на большом картоне. Мамочки.. .

Такое безобразие! Но стереть — не решился, уж очень много краски в него всадил, Никогда, никогда я больше не возьму в руки палитру. Это раз и навсегда. Все. Но какого парня мы встретили, когда спускались с холма .

Стоит под деревом веснущатый колобок в валенках. Вертит в руках сопливую шрушку. — Здорово, орел! Орел-колобок! Ро! Я тоже орел-колобок .

Завтра пятница Завтра я увижу тебя. Мы выезжаем на день раньше. Одень завтра бархотку, я принесу тебе вербы и красных сережек .

Я — орел-колобок. И я люблю, люблю все! Верб)', желтый лед зеленые полыньи, далекий лес, весеннюю грязь. Ты не представляешь, какой я грязный. Я вымазан краской, грязью, собачатиной, елкой, вербой, смолой, известняком, глиной, травой и, наконец, солнцем. Но солнцем меньше всего, кажется. А впрочем, черт знает. Я вымазан весной и лесом.. .

И пусть весна и лес — это грязь — какая ерунда! Весна и лес — солнце и ты .

Ты и солнце .

Ты — солнце .

Весна и лес • — ты и я .

Я и ты — солнце. Люблю-у .

Лю блю-у..люблю весну, солнце и тебя. А еще люблю божьих коровок .

А еще люблю барбосов .

С мокрым носом .

А у солнца нос мокрый?

У весны мокрый .

Солнце, барбосы, весна, я и ты!

Ура!!!!

На этом заканчивается этот маленький дневник-письмо. Нам было по девятнадцать лет .

С 1957-го по 1995-й — большой срок, целая жизнь. Но вот я получила письмо от Юры через год после его смерти, мне передала его Наташа Коваль, жена. Оно написано в ночь на первое апреля 1995 года .

В это время он уже закончил свою последнюю книгу — «Суер-Выер», но она еще не была издана .

Он волновался, трепетал, сомневался и в то же время был полон уверенности, что написал яркую вещь .

Вот отрывок из его письма:

Роз! Пишу тебе, потому что не могу заснуть и, пожалуй, только с тобой могу сейчас поговорить. Вчера ночью написал 10 (во мужик!) стихотворений. И утром, не перечитывая, их сжег .

Одно, посвященное Белову, все-таки сохранил. Оно идиотское, вот почему и нравится мне.

Я тебе ею сейчас для смеху напишу:

Друзья в Париже или в Штатах, Лишь только мы с тобой, мой Друг, Сидим в своих больных халатах Среди своих больных двух Ух .

Извини, конечно, не Ахматова, но Тарковский бы смеялся над последней строчкой .

Пытаюсь о нем писать, но нужно огромное очищение, чтоб получилось, как надо, Да Роза Андреевна, придумал я себе адресата но одно-то письмо ты выдержишь .

Я знаю, что еще один человек сидит так, как я, на кухне и не может заснуть. Это Белла Ахатовна. Она пишет предисловие к моему «Суеру-Выеру» .

Ты ее не знаешь, но поверь мне, что это один из честнейших и умнейших людей на Земле. Лучшего читателя у меня не бывало (разве ты?) .

В «Суере» есть маленькое посвящение тебе (внутри), но я хочу, чтоб ты сама на него случайно наткнулась. И посмеялась. В мире все смешно, даже вот эта моя дикая бессонница. О «Суере» вы, мои любимые друзья, судите как-то поверхностно. Роза! Ты не можешь себе представить, как я жду выхода «Суера», как мне хочется, чтоб он попал в руки великим и просвещенным читателя. Даже Юлик, чудак, роман не осознает, хотя я ему многое читал .

Роз! Мне кажется, что я написал вещь, равную Бог знает кому, но это, конечно, только Богу известно. Хотя я писал для себя, я себя веселил валял дурака, хулиганил, как хотел Но, Роз, писать роман 40 лет — это, брат,. .

Этот восторг перед миром, белым светом, чудом природы Юра сумел выразить в своих книгах, картинах, деревянных скульптурах. Как ни боялся — «как убог мой язык!»

«Я хотел бы быть талантливым, как Лемпорт, Силур и Силис», писал он мне в письме в конце лета 1957 года. Мощные скульпторы, с которыми мы были знакомы в институтские годы. Для Юры они были учителями в искусстве .

Но вот что сказал Владимир Лемпорт на вечере, посвященном Ковалю, в годовщину его смерти: «Коваль любил петь и пел, как фавн, его пение поражало всех, но Коваль не был певцом, он был художником-изобретателем. Живопись, графика, керамика, эмаль. — он делал невероятно красивые религиозные росписи горячей эмалью по металлу, он любил лепить. Но его узкой специальностью, которую он любил менее всего, была литература, и она была самая талантливая. Так кто же он был — певец, скульптор, художник, писатель? Он был гений» .

Опубликовано в журнале «Знамя », 2004, № 12 Юрины песни Юра Коваль любил петь. Можно сказать, что он делал это с упоением. Пение его было ярко окрашенным, контраст при исполнении разных песен был велик .

Песни, по-моему, были существенной стороной его жизни. Он совершенно менялся вместе с песней, он впадал в песню, как в реку, и — вот уже и лицо другое, и глаза, и руки — он плыл в волнах, плыл .

Первой песней, которую я услышала от Юры, была народная: «Сронила колечко... ». Было это осенью 1957года на балконе третьего этажа, около дверцы, ведущей на курсы рисования .

Был поздний вечер, стеклянный потолок главного здания давно засинел, загустел, погасли почти все огни, освещающие главный зал. Голос Юркин как-то истончался, затуманивался .

Так и видится — девушка в платочке у околицы, вместо слез — песня. Чистый звук, грусть — тоска — любовь .

Это было удивительно, услышать такую песню от парня, который всего несколько часов назад первым вставал, едва заканчивалась лекция, и грубым голосом, обращаясь к Сане Колоскову, бросал: «Санек, пошли пиво пить!»

Замечательно пел он городской романс, так называемые блатные песни и то, что теперь называется «шансон», деревенские песни, которые, как известно, свои в каждой деревне .

«Когда мне было лет семнадцать — ходил я в Грешнево гулять...», «Нас угнали, нас угнали, нас угнали далеко, где немецкие снаряды роют землю глубоко...»

Как опытный режиссер-модернист, он заменял слова, вставлял совершенно неожиданное в знакомый уже припев, снижал пафос, поражал новым попоротом сюжета, вставлял имена сидящих рядом друзей в сомнительную ситуацию песни. Бесстрастность деревенского гармониста, лихость, бесшабашность, озорство в глазах, улыбке, в плечах .

Часто его просили те, кто уже слышал: «Юрк, спой «Как на Львовском на базаре» .

Как на Львовском на базаре Шум и тарарам, Продают там всё, что надо, Барахло и хлам, Есть газеты, семечки каленые .

Сигареты, а кому лимон?

Есть вода, холодная вода, Пейте воду, воду, господа!

Бабы, тряпки, магазины, Толпами народ, Бабы, тряпки и корзины Заняли проход .

И съестного тут начало, Что ни шаг — буфет Так сказать, насчет съестного недостатка нет .

Вдруг на рынке крик раздался:

— Ой! Аэроплан!

Кто-то где-то постарался, Вывернул карман Ой, ратуйте, граждане хорошие, Из кармана вытащили гроши.. .

— Так тебе и надо, Не будь такой болван, Нечего тебе глядеть на эроплан!

Здесь и господа, и граждане, и отдельно — бабы, и резонер в конце, наверное местный милиционер, и особенность южного города — воду продают. Превращался Юра и в бесстрастного рассказчика, и в барыгу, и в бабу.. .

Было это очень интересно, ведь никогда раньше я не слышала такил куплетов, да и наши однокурсники, думаю, впервые погрузились в атмосферу львовского рынка .

Откуда их взял Юра, где услышал? Хотя в послевоенных московских дворах можно было еще и не такое услышать, особенно мальчишкам. А может быть, отец Юры — Иосиф Яковлевич Коваль — рассказывал ему, что слышал. Работал он в МУРе Московской области в послевоенные годы. Потом эти интонации и невероятные картинки аукнулись и откликнулись в «Приключениях Васи Куролесова» и «Пяти похищенных монахах» .

И все-таки, как все это совместить, такой разброс — от народной песни, Вертинского до блатных, «шансона», песен деревенского гулянья? Это, конечно, чувство слова, любовь к слову, которые так явно и ярко сверкали у мальчишек нашего педагогического, особенно у филологов — и у Петра Фоменко, и у Юры Ряшенцева, и у Эрика Красновско го, и у Юлика Кима, и у Леши Мезинова, и у Бори Вахнюка, и, конечно, у Юры Коваля .

А все это понял, выразил эту нашу любовь навсегда (простите мой пафос) Юлий Ким в стихотворении, посвященном Миле Херсонскому:

Все дело в русском языке, Он наша родина и поприще, И дом, и капище, и скопище Нюансов, слишком тонких, чтоб еще Нашлись такие вдалеке А те, которые далече, Нем живы в стороне чужой?

Не социальною средой, Не воплощенною мечтой, А лишь наличьем русской речи, Внимаемой от встречи к встрече .

А тут на каждом на шагу — Иной раз слышать не могу!

А вот Юра совсем другой, даже, может, это и не он — песни Вертинского:

На солнечном пляже в июле В своих голубых пижамах, Девчонка — звезда и шалунья, Она меня сводит с ума .

И кто там был в «голубых пижамах» — уже неважно. Хотя... в этой мизансцене что-то есть:

эти на пляже парятся в своих голубых пижамах, а вот и звезда-шалунья, идет сама по себе и сводит всех с ума. Прямо как дама с собачкой .

И глаза совсем другие — падающие в бездну, и расслабленный рот, и плечи, и руки живут другой жизнью .

Песни эти впервые спел он, когда мы собирались у Иры Олтаржевской в комнате, которую окрестили «голубой аквариум». Такой красивый голубой сверкающий фонарь неожиданным светом освещал комнату в доме архитектора Олтаржевского .

Песни, которые Юра сам написал, мы любили слушать. Их было несколько, одна из них дожила до нашего времени, а начал он ее петь в 1957 году, когда мы были на втором курсе истфила .

Одуванчик желтым был, Сделался седым.. .

По его просьбе я придумала продолжение, но, думаю, не стоило этого делать. Эти два куплета никто из поющих не помнит, может быть, только Ира Олтаржевская, и то после первого куплета она начинает тревожно оглядываться на меня, мол, как там дальше?

Напишу всю песню, не удержусь:

Одуванчик желтым был — Сделался седым .

Где моя краса-весна — Растаяла как дым.. .

Ветерок вздохнул легко — И седого нет .

От моей красы-весны Только дымный след .

Я свою красу-весну По следам найду, Желтым одуванчиком Те следы цветут.. .

Признаюсь, вторая и третья часть вяловатые, лишние. Все сказано в первой. Но так мне, видно, хотелось тогда, в пятьдесят седьмом году, чтобы нашел, нашел по следам.. .

Пел он реже, но с неизменным удовольствием песни, которые написал для кино. К фильму «Недопесок», «Марка страны Гонделупы», «Пограничный пес Алый» .

–  –  –

Острова памяти 1955 год, пединститут им. Ленина, первая лекция... Я вижу, как какой-то парень в сером пиджачке, худощавый, кудластый, быстро поднимается по лестнице лекционного зала. В несколько прыжков незнакомец достигает вершины и, победно обозрев всех собравшихся крупными, немного выпуклыми глазами, приземляется рядом со мной. Мы знакомимся .

Фамилия у быстроногого абитуриента оказывается звучной, энергичной и соответствующей его легкоатлетическим наклонностям — Коваль .

Выясняется также, что, помимо настольного тенниса, мы с Ковалем увлекаемся Ильфом и Петровым, и Джеромом, и Зощенко. Но в настоящий момент поглощены одной-единственной идеей — сбежать с лекции по педагогике и предаться всем удовольствиям привольной студенческой жизни, о которой так сладко мечталось в школе .

Не помню уж, куда мы сбегаем и чем)" предаемся. Возможно, в институтский круглый зал, где стоит стол для настольного тенниса. А может быть, гораздо дальше, на Новодсвичье кладбище, где на могиле Дениса Давыдова и откупориваем самую первую свою бутылочку «доброго вина». А может быть... Нет, не хочудодумывалъ, дорисовывать. Слишком зыбок и непрочен островок первого воспоминания о нем. Бросишь сверху одну только крупинку лжи весом в миллиграмм, и плавучий островок закачается и уйдет подводу .

А пока... Отчетливо вижу я, как, схваченные музой дальних странствий за горло (выражение наших любимых Ильфа и Петрова), мы дружно поднимаемся со скамейки и, полусогнувшись, трусим к выходу.. .

И кажется, тут же (на самом деле прошло не меньше двух-трех месяцев) возвращаемся.. .

Снова садимся плечом к плечу... кладем посередине листок бумаги... «Стреляем» у кого-то из девчонок лишний карандашик.

И один из нас, похрабрее, недрогнувшей рукой выводит на измятом обрывке рвущиеся изнутри, но тем не менее загадочные для самих авторов строки:

«Легкий бриз надувал паруса нашего фрегата. Мы шли на зюйд-зюйдвест. Может быть, это не был зюйд-зюйд-вест, но так говорил наш капитан Джон Суер-Выер, а мы верили нашему Суеру (Выеру)» .

Неожиданно, как гром небесный, взрывается под потолком звонок, мадам Френкель плотнее закутывается в свое одеяло, стихают неутомимые папуасские тулумбасы. Вьгхо дим из дверей ленинской аудитории и останавливаемся между двух «главных скульптур нашего времени» — Сталина (слева) и Ленина (справа). Идет всего лишь пятьдесят пятый год, но в около статуйном воздухе все сильнее вихрятся сквознячки бесшабашных туристских песен, все острее ароматы студенческих капустников .

В те дни наш островок на Малой Пироговской — Большой зал, статуя Джозефа, полутемные лестницы — просто сотрясаются от перезвонов гитар .

Рассвет над соснами встает .

Туман помет с реки .

Друзья, пора идти в поход, Наденем рюкзаки .

–  –  –

Еще несколько шагов вглубь острова, и гитара нашей юности перескакивает с романтического на сатирический лад .

Комсомолка Лена, Как в бою, в труде, Стоя по колено В ледяной воде, Крепкою лопатой Клала за троих Со своей бригадой Девушек простых .

Написанная на полном серьезе и тут же перелицованная в пародию, эта песня со временем стала шуточным институтским гимном. Ее исполняли и заслуженные институтские барды, и мы, новички. Пелась «Песнь о Лене» с горящими глазами и бледным вдохновенным лицом.. .

–  –  –

Где-то на другом конце нашего острова — совсем рядышком, за колоннами, рукой подать — легкий бриз Надувает паруса романтическо-юмористической поэзии Юлика Кима. После окончания института он уплывет на далекую Камчатку, разъедутся в Сибирь, на Алтай, Дальний Восток другие наши выпускники... Коваль отправится учительствовать в Татарию.. .

Из МГПИ не распределяли в столичные центры. Вот почему «муза дальних странствий»

постоянно парит в воздухе моей памяти .

Благосклонно созерцает она из своих заоблачных высот притихшего Коваля, переписывающего прямо на лекции где-то раздобытых Гумилева и Киплинга. Баллада «Мэри Глостер» и «Жираф» ложатся рядом с несколькими листочками Суера «Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд...» «У Малого Патерностера спит она в синей воде» .

И вдруг в лирико-балладный строй врывается нечто ерническое и созвучное нам!

Сидела птичка на лугу, Подкралась к ней корова .

Ухватила за ногу — Птичка, будь здорова!

Андрей Сергеевич Некрасов, «Приключения капитана Врунгеля». Мы упиваемся крепким грогом этой дерзкой и веселой книги, хлещем се по строчкам, смакуем по словечкам. Но яхта «Беда» уже в пути, и мы кидаемся вдогонку за ее пенным следом, в надежде догнать.. .

... И оказываемся в открытом море импровизации! Перегнувшись за борт, малюем на нем название корабля — «Корапь» и устремляемся дальше... Морские команды на ходу «подбрасывает» нам чеховский подгулявший на свадьбе адмирал. Грот-фок на гитовы, скрипит ватерлиния, как очумелые носятся на палубе побратимы Дик Зеленая Кофта и Билл Рваный Жилет (мы с Ковалем), мадам Френкель (недурная собой однокурсница Лена Френкель) зябко кутается в свое одеяло .

Все они ужасно суетятся, рубят мачты, спускаются в лодки, лаже сушат весла, хотя шторм все-таки проходит мимо. Зато теперь на траверзе фрегата появляется пиратская галера «Тарас Шевченко» с эфиопом Яшкой, главным махалой-опахалыциком (явным прообразом лоцмана Кац мана) и уймой «юных, но уже обнаженных пленниц» на борту. Этот эпизод — один из важнейших в саге (так был первоначально обозначен жанр Пергамента), поскольку именно в этот момент.. .

«...На палубе полусонного фрегата нарисовались контуры бодрствующего Суера .

— Ты чего орешь?— дипломатично осведомился Выер и трубно высморкался за борт» .

Остановимся и мы на минутку. Невозмутимый, плотный как монолит, с традиционной трубкой в зубах, возвышается главный герой саги посреди острова моей памяти. Неужели обаятельный капитан Суер-Выер — главная скульптура нашего времени, И. В. Сталин?

Читателю Пергамента вряд ли в это поверится. И все же.. .

«Свистать всех наверх — послышался из кают-компании бас всевидящего и всезнающего Суера» .

И еще.. .

«Закуривайте, товарищ Френкель, — сказал Суер, расстегивая стальную ширинку портсигара, — закуривайте, не стесняйтесь...»

Лекция сменяется лекцией, зачетная сессия перерастает в экзаменационную, когда мы наконец подводим свой «Корапь» к острову Каннибалов .

— Сверху, — снисходительно поглядывая на суетящегося внизу лектора, изрекает Коваль, — этот остров напоминал небритую подмышку молодого оранга .

Есть остров! Примерно с полминуты мы дико гримасничаем — так, надо полагать, выглядит со стороны наш самодовольный смех. Затем я записываю на очередном бумажном обрывке .

«Такие уж у него были индивидуальные формы вулканического образования» .

Пройдет немало лет, прежде чем морские вулканы создадут новые пергаментные острова и их индивидуальные формы пышно расцветут и сливовыми розами, и пальмами с произрастающими на них иксами и игреками. Но пока остров Каннибалов один единственный и его украшает весьма скромненькая океаническая флора .

«Кокосовые пальмы финиковые абрикосы, вечнозеленые крокодилы, пупырчатые нежинские огурчики под водочку — все переплеталось в этом бананово-лимонном Сингапуре.. .

Тулумбасы гудели» .

... Понадобились-таки остатки наших школьных познаний в географии! Задвигаем в эпиграф последние из них — «остров есть часть суши, с четырех сторон...» — и наконец-то отпускаем на волю собственную «Песню Джунглей», правда, пока в прозе, а не в стихах .

«Экспедиция продвигалась внутрь чрева джунглей, огибая запах боржомистых болот, сладко поллюционирующих спелой мочой суглинков» .

Неудивительно, что плавучий островок моей памяти выносит на фарватер нашего повествования (невольно написалось в стиле старого Суера) именно эту заковыристую фразу — ведь мы убили на нее больше академического часа.

Гораздо меньшим потом дастся, например, такая:

« Внезапно в стуке трудолюбивых кулаков разместился вопль, качественно от других отличный» .

Чем дальше продвигается вглубь острова Каннибалов первая экспедиция Суера, тем шкодливее становится наша муза. Озорничая и ерничая, она — прямо на ходу — принимается перекраивать творения коллег по перу, среди которых, надо сказать, попадаются довольно-таки заметные имена. Гак, свой скромный вклад в описание острова Каннибалов делает К. Г. Паустовский .

«В зарослях малины плакали и хохотали шакалы» («Колхида») .

В этой фразе нам принадлежит всего два слова: «малины» и «хохотали». Именно два слова... но посмотрите, читатель, посмотрите, как заиграла от них фраза!

Наша муза, как правило, не пытается утаивать «похищенное». Особенно, если «хитим»

(выражение Коваля) у классика и гордости отечественной литературы .

«Спит эфиоп Яшка, и снится ему: что он не Яшка, а Степан .

А мадам Френкель рядышком ходит, орешки грызет .

—А орешки-то, какие, грецкие или фундук? — спрашивает не то Яшка, не то Степан .

—Фундук, — хихикнули мадам Френкель .

—Фундук! — зарева над самым ухом Суер .

—Фундук! — пискнул невесть откуда взявшийся Гоголь и тут же пропал .

«Опять проклятый Гоголь всю ночь глаз не дал сомкнуть», — подумал Яшка и проснулся...»

... Уже не месяцы, а годы протекают-пробегают пол сводами Большого зала, откуда вынесен прототип Суера, а несколько позднее и второй монумент, так и не попавший в персонажи «Простреленного протеза» (таково первое название «Суера», похищенное у Стивенсона с его одноногим пиратом Сильвером). Легкий бриз по-прежнему надувает паруса нашего фрегата, мы все еще плаваем на лекциях (и, увы, на экзаменах), хотя сами не знаем, куда плывем, что, в сущности, пытаемся сказать своей сагой миру. Ведь и похищенный протез, в честь которого названо произведение, еще не вынесен на авансцену и никем не прострелен .

А «госы» все ближе... И вот уже диплом и распределение. Мы расстаемся: правда, только на время, чтобы еще не раз, не два встретиться. Не догадываясь, разумеется, что придет время, и известный детский писатель Коваль вернется к нашему студенческому рукописному трепу, выстроит, вылепит из него целый собственный мир — таинственный и переливающийся всеми блестками его ума и таланта .

... Блуждания по островам памяти в конце концов приводят меня на Пироговку, дом I .

Миную полукруглый вестибюль, прохожу сводчатую арку, вступаю в Большой зал Вспоминаю, как описывает его Юрка в своей автобиографической повести «От Красных ворот».. .

«Прохлада и простор — вот какие слова приходят на ум, когда вспоминаю Главный зал нашего института. Луч солнца никогда не проникал сквозь его стеклянный потолок, здесь всегда было немного пасмурно, но пасмурный свет этот был ясен и трезв. Что-то древнеримское, что-то древнегреческое чудилось в самом духе этого зала, и только особенный пасмурно-серебряный свет, заливающий его пространство, подчеркивал северность этого храма науки .

А на галереях, усложненных пилястрами и балюстрадами, на галереях с элементами колоннад было еще много сводов, а под сводами этими... Боже! Чего только не бывало пол этими сводами! Какие вдохновенные лики горели на галереях и балюстрадах и блистали на кафедрах, какие диковинные типы толкались у колонн и толпились у ног двух важнейших скульптур нашего времени...»

В институте, однако, пустовато — день близится к концу, студенты расходятся по домам .

«Ясный и трезвый» свет Большого зала постепенно меркнет под потолком. Некоторое время я стою, всматриваясь в сгущающиеся тени, вслушиваясь в набегающие из углов шорохи. Нет, не слышно родных голосов, звона знакомых гитар. Только где-то там, в пасмурносеребристом поднебесье, бьется их живое, веселое эхо. Даже как будто некоторые слова — неужели «грот-фок на гитовы»? — различаются .

— Грот-фок на гитовы! — невольно повторяю я вместе с эхом Большого зала .

Я шепчу эти слова и ему, Ковалю, и всем вдруг ушедшим, уплывшим куда-то друзьям.

И тем, кто остался, кто, к счастью, здесь, всегда рядышком, говорю, почти кричу:

— Грот-фок на гитовы, ребята! Грот-фок на гитовы.. .

1996 год. Остров Кучина Ирина Коваленко (Батрак) Гусиные пятницы С Юрой Ковалем я познакомилась в 1958 году, когда переехала из Иркутска в Москву и меня зачислили на третий курс историко-филологического факультета МГПИ. Я попала в группу, где он учился, и первое, что услышала, было горделивое сообщение о том, что в нашей группе учится Коваль — парень хоть куда: красивый, умный, бард, влюблен в одну девушку по уши. По-моему, его знал весь курс — да и весь институт. Он был компанейский, улыбчивый, остроумный. Но чем больше я его наблюдала, тем яснее мне становилось, что в душе его — печаль. Его глаза не смеялись, когда он смеялся .

Я быстро освоилась в группе, и на четвертом курсе в моей комнате в коммуналке мы устраивали «гусиные пятницы»: вскладчину покупали гуся, бабушка моя его жарила, а мы, человек шесть семь, устраивали застолье. Среди нас всегда был Коваль с гитарой. После двух-трех рюмок водки он пел свои песни. Слова вроде были приличные, но некоторые звукосочетания вызывали хохот: вот еще одна буква — и кошмар. Но он этого не позволял .

Моя бабушка, сидевшая шесть лет в ГУЛАГе, так и не научилась различать мат — она с умилением слушала песни Юры, а когда все расходились по домам, говорила мне: «Какой талантливый юноша: столько иностранных языков знает!» Я ему об этом рассказала, и он специально приходил спеть моей бабушке несколько романсов, но уже без намеков .

Вспоминаю один эпизод. Накануне выпускных экзаменов мы с Ковалем гуляли по Садовому кольцу. На Садово-Кудринской во дворе дома-музея Л П. Чехова жила моя подруга Галя Угрюмова .

Мы зашли к ней. Была Масленица, и ее мама напекла блинов, накрыла красивый стол, как было принято в этой интеллигентной семье: серебро, хрусталь, красная игра, семга, вкусное вино. Родители Гали, интеллигенты, каких в советское время не часто встретишь, изящно взяли вилку и нож, приготовились резать блины. Вдруг Юра схватил блин руками и стал есть с таким смаком, что мы все тоже побросали вилки и стали откусывать вкуснейшие кусочки. Всем было весело. Неожиданно Юра посерьезнел, сел за пианино и заиграл «Лунную сонату». Мы онемели — нам в голову не приходило, что, кроме гитары, он превосходно играет на фортепьяно. Долго мы вспоминали об этом вечере, и Коваль смущался, слушая мои восторги .

Я не могу вспомнить, что нас сдружило, но мы часто встречались, говорили 0 жизни, о стихах — обо всем. Он меня выручал, когда в институте у меня были проблемы и надо было успокоить бабушку. На экзамене по философии я от страха перепутала имя профессора и вместо Клиазара назвала его Ихтиозавром, за что схлопотала двойку и очень боялась сказать о ней бабушке. Коваль пришел с бутылкой коньяка (мы жили недалеко друг от друга) и уладил дело .

Но и я однажды решила его спасти: мы сдавали экзамен по методике преподавания не помню чего, я получила четверку, а Юра ничегошеньки не знал. Мы договорились, что я залезу пол стол, накрытый длинной скатертью, и, пользуясь глухотой старушки-преподавательницы, буду по учебнику ему читать, а он — повторять. Поначалу все шло прекрасно: я читала, а он с выражением на лице повторял, иногда приказывая: «Говори медленнее». Но вдруг старушка решила размять затекшие ноги и пнула меня. Я взвизгнула — Коваль, посрамленный, получил двойку. Нас обоих выгнали из аудитории, мы купили коньяку и приехали ко мне. На этот раз моя бабушка была снисходительна к двойке, упрекала меня: из-за меня пострадал этот интеллигентный мальчик Я бывала у него в мастерской, которая размещалась в каком-то сарае; он рассказывал о сюжетах своих картин и показывал некоторые этюды. У меня дома он красил книжные полки и с уважением говорил о моей библиотеке, тогда не очень большой .

Его любили все — да иначе и быть не могло. Разносторонне талантливый, он не был снобом, умел ценить дарования других .

Потом у него родилась дочка Юлечка. Он ее очень любил. Время от времени мы встречались .

Помню, когда моей дочке было примерно полгода, мы гуляли на Чистых прудах. Юлечка (ей было, наверное, голика два) смешно ковыляла впереди, а мы с Юрой вместе катили коляску с моей дочкой; он говорит: «Смотри, Юля — вылитый Коваль, только девочка». Прохожие, думая, что мы — молодая счастливая семья с двумя детьми, нам улыбались .

Последний раз мы встретились у моей однокурсницы Гали Григорьевой в начале 1980-х. Она пригласила меня к себе поболтать. Я пришла — а там Коваль. Мне не забыть этого вечера .

Мы вспоминали былое; он пел — весь вечер пел. И был грустный... Позже, в 1998 году, на выставке его творчества на Крымском Валу, я была потрясена многогранностью его таланта и горько сожалела, что слишком поздно об этом узнала. Я буду всегда его помнить .

–  –  –

Человек эпохи Возрождения Одно из самых сильных художестве иных впечатлений шестидесятых годов — исполнение Юрием Ковалем и Юлием Кимом песни «Когда мне было лет семнадцать...». Оба молодые Оба — с гитарами.

Начинают эпически:

Ой, когда мне было лет семнадцать, ходил я в Грешнево гулять .

И тут Юлик, изображая гармошку, тоненько, лирически выводит: та-ри-ра-ра. нечто вроде проигрыша, как бы успокаивая слушателей, что ничего не предвещает той трагической истории, которая приключилась с героем этой песни .

Голос Коваля сразу же взмывает, обнажая жуткую коллизию этого произведения:

–  –  –

подхватывает Ким. И оба вместе заканчивают строфу, вобравшую в себя гигантскую информацию и о возрасте персонажа, и о месте события, и о сути приключившегося конфликта, и, наконец, о роковом легкомысленном отношении к нему героя:

Я все за шутку принимал .

События развиваются не спеша .

Вот в один прекрасный майский вечер (как сегодня) иду с товарищем гулять .

Иду, играю на гармошке, товарищ песенки поет Экспозиция закончена. Начинаются события .

И вот заходим в грешневску избушку .

Девчата все кругом сидят .

А на краю сидит косая (сам не знаю).. .

И вот оно центральное явление, из-за которого все дальнейшее и случилось:

А рядом хорошая моя!

Теперь события развиваются с невероятной быстротой:

Вот один здоровый парень бравый.. .

Здесь полагалось назвать имя кого-либо из присутствующих слушателей песни. И я с ужасом слышу, как Коваль называет имя уважаемого всеми мэтра, сосредоточенно и с удовольствием слушающего пение.

Причем Юрка явно не планировал этого заранее, а просто взгляд так упал, на легендарного поэта, а из песни слова не выкинешь:

Вот один здоровый парень бравый, Борька Слуцкий, берет меня за шиврота .

Ни один мускул на скульптурном лице Бориса Абрамовича не дрогнул. Он весь во власти этой трагической среднерусской баллады, привезенной Ковалем из его странствий, а скорее всего, им самим и сочиненной .

Берет, выводит на средину, в руке блеснул большой кинжал .

Ох.. .

Теперь все будет начинаться с этого печального вздоха .

Ох, он размахнулся и ударил и угадал мне в левый бок .

В моих глазенках помутилось, и я упал на грязный пол .

Вот эти «глазенки», произнесенные с такой глубокой нежностью к самому себе, к несчастной своей жизни, загубленной любовью, — это такое безошибочное угадывание народного характера. И каков точный и скупой эпитет: грязный пол .

Дальше события несутся и приобретают сюрреалистический характер:

Ох, вот теща лошадь запрягает (кверху дышлом), в больницу хочет везть меня .

Больница «Красный холм» далече .

Среди дороги номер я .

Вот ведь что: у героя, оказывается, и теща была. Стало быть, он женат! Стало быть, мы имеем дело с гибелью из-за роковой страсти! Но что уж теперь — о страсти, когда дело до могилы дошло .

Ох, вот на Ипатьевском погосте могилу роют для меня .

Могилу широку да глубо-оку, и похоронят в ней меня И так себя жалко, что отсутствие рифмы, наблюдаемое во всей песне, тут попросту переходит в повторение одного и того же слова в конце строки, столь характерное для самодеятельных стихов. Но жалость не мешает точности адреса могилы: на Ипатьевском погосте .

На этих строчках певцы доходили до полного изнеможения, оря их во все горло, до красного лица, пугающего окружающих своим предынфарктным цветом .

И вот финал .

Ох, конец, конец веселой песне, петь кончаю .

Спасибо, кто пел и запевал .

Ох, конец, конец веселой песне, петь кончаю .

Спасибо дяде Юре за игру!

Песня-то, оказывается, была «веселая». Как вся наша жизнь... Великая баллада!

Коваля я впервые увидел все в том же литературном объединении. Юра тогда, как и многие из нас, увлекался Хармсом, но, в отличие от других, «переболел» обэриутами и пошел дальше, взяв от них все, что можно: причудливую образность, ироничность .

Талантливые люди талантливы во всем. Это прежде всего относится к Ковалю. Он был талантлив во многом: от малого тенниса до большой литературы. Коваль олицетворяет институтское творчество той поры — не кабинетное, не отъединенное от жизни, а естественно вырастающее из нее. Наши девушки считали его красавцем, а мне он всегда казался невыразимо обаятельным. В нем было гусарское начало. И хотя обычно песню про гусар, которую они исполняли с Кимом, он адресовал мне и Илюшке Суслову, выпускнику Полиграфического, позднее создателю клуба «12 стульев» в «Литературной газете» (мы с ним работали в «Юности»), Коваль сам был настоящим гусаром, непосредственным, азартным .

В прозе и особенно в последнем романе «Суер-Выер» Юрий Коваль узнается сразу по какой-то фирменной игре, когда простое изменение грамматической формы заставляет нас понять о человеке и об обстановке больше, чем если бы он долго говорил. Посмотрите, как роскошно и аристократично: «Он пил свой утренний... пиво». Мужской род как и положено «кофе», все и ждут кофе, и вдруг — пиво. Это Коваль, его секрет, и таких фирменных секретов масса, может быть, они и составляют самое прелестное, что есть в этой прекрасной прозе .

Первая фраза романа показательна. Это знаменитое уже «Темный крепдешин ночи окутал жидкое тело океана» прежде всего поражает жуткой безвкусицей. Это же чудовищная красивость, это почти пошло. Так пишут пародии. Но Коваль очень хорошо знает, что он делает. Тут есть намек, загадка, которую разгадываешь не сразу, а на протяжении всей вещи.. .

Сразу это не воспринимается как плохой вкус, потому что дальше идет следующее: «Наш старый фрегат «Лавр Георгиевич» тихо покачивался на волнах, нарушая тишину тропической ночи только скрипом своей ватерлинии». Об этой фразе, о принципах талантливого писателя можно писать диссертацию. Начиная с «Лавра Георгиевича». Конечно, мы плохо знаем свою историю и плохо помним, чье это имя. Единственный человек с этим именем-отчеством, которого я знаю, — генерал Корнилов. Вообще сама по себе эта игра с советской властью и советской историей — смешная, и опасная, и увлекательная .

Через несколько глав у Коваля перечисляются драгоценные камни: «великолепные алпаты, сапгиры и гайдары, чистейшей воды ахматы украшали серьгу боцмана. Матросы завороженно смотрели на это произведение искусства, слегка ослепленные блеском особо сверкающих розенталей». Только воспитанники Педагогического института имени Ленина, знают, что такое драгоценный камень розенталь. Это просто фамилия Сережки Розенталя, ныне замечательного певца Сергея Яковенко, который вот так нашел себе место на серьге боцмана Чугайло .

«Суер-Выер» мне кажется одной из лучших книг, написанных за огромный период времени. Это книга жизни Коваля, становившаяся более грустной и мудрой на протяжении всей жизни и в то же время остававшаяся смешной, озорной и какой-то невероятно хулиганской. Мне всегда казалось, что это Гоголь. Гоголь чистой воды .

Масштаб личности Коваля чувствуется в особенности после его ухода. Об этом надо обязательно говорить сегодня, как бы мы ни относились к нему — ласково, по дружески, со смехом .

Мне кажется, Юра Коваль унаследовал хорошую традицию многих русских гениев брать от жизни все, что она предлагает ему, и не проходить мимо никаких радостей. Были ли это девушки, настольный теннис, споры об искусстве или запьянцовские компании — он всему очень бурно радовался, и про него совершенно нельзя было сказать, что он не от мира сего, что он художник, который где-то витает. Он очень хорошо чувствовал жизнь, для него не было барьера между проявлениями жизни и творчества. Это первое, что бросалось в глаза .

При абсолютно трезвом взгляде на вещи, при полном отсутствии прекраснодушия, в нем была совершенно беспечная веселость, всегдашняя готовность смеяться. Поразительная вещь, и практически сейчас не наблюдаемая, потому что остроумие, присущее Ковалю и его друзьям, вдруг заменилось в обществе унылым, с моей точки зрения, стебом. Почему так произошло? Почему так произошло во время, которое значительно легче? Нет ответа .

Интересно, почему страшное время рождает таких веселых беспечных людей, такое количество этих людей, какое никогда не родит время менее страшное? Ведь еще пятидесятые годы, в которые мы учились, были временем страшноватым, а родился Коваль просто в тридцать восьмом. Откуда эта вольная беспечность и совершенное нежелание принимать то, что, в общем-то, и смерть ходила рядом?

Я где-то читал, что человек эпохи Возрождения отличался тем, что обладал массой умений, и сразу вспомнил Коваля. Или он человек Возрождения, или к нам возвращаются эти умения. Ведь все, за что брался Коваль, даже пинг-понг, делалось талантливо. В этом смысле он для меня совершенный человек эпохи Возрождения .

Зощенко писал, что творчество есть сублимация пола. Я прочел и про себя засмеялся, потому что сразу вспомнил Коваля и представил, что, например, его творческие устремления нисколько не уменьшали в нем пола. Все успевал. Не было превращения одной энергии в другую за счет потери той, первой. Сохранялись обе одновременно в очень ярких и мощных проявлениях. Когда я читаю о том, что искусство греховно, потому что оно чувственно, а основа искусства, безусловно, чувственность и, стало быть, уже по одному этому искусство греховно, я начинаю думать опять об этой фигуре, о Юрии Ковале, который был глубоко верующим человеком и человеком глубоко чувственным. И я думаю, что же такое грех и что такое чувственность? Не будь Коваля, мне было бы проще решить этот вопрос. Это человекзагадка, при абсолютном обаянии, при абсолютной своей открытости. Да и не скрывал ничего — достаточно посмотреть на это лицо, услышать этот смех, открытый смех в разговоре с людьми, по разительный, беззащитный... Вот у кого хорошо было брать интервью, потому что любой собеседник был гарантирован от лукавости .

Мне кажется, что на примере Коваля очень интересно решать еще одну проблему — проблему нравственности нового литературного поколения. Я не представляю Коваля, сводящего счеты с отцами, в то время как целое.литературное поколение выросло на том, чтобы свести счеты с шестидесятниками. Главная их мысль: «Ну когда вы уйдете, вы нам надоели ». И когда шестидесятники начали ухолить, выяснилось, что говорить больше не о чем, сражаться не с кем. Я не представляю Коваля, который завидовал бы, например, Михалкову. И мне кажется, что он в этом смысле символ поколения, которое было совершенно свободно от борьбы за славу .

Всем читателям этой книги о Ковале мне хочется пожелать, чтобы среди ваших друзей был такой щедрый и талантливый человек, в мире которого, в мире, который он создал, вы бы что-то значили. Хотя бы простым упоминанием в прозе, так, как значили что-то для Юры мои друзья. Мы имеем в жизни одну серьезную функцию — мы его помним живого. Конечно, его книги мощно говорят за него сами, но люди, которые не видели его, будут знать о нем от нас, от тех, в чьей жизни было это огромное счастье — Юрка Коваль .

–  –  –

Есть человек, придающий решающее значение имени и отчеству в жизни и судьбе, в формировании черт характера и даже написавший книги на эту тему. Так вот, хорошо зная двух Юриев Иосифовичей, я склонен согласиться с этой гипотезой — и Визбор, и Коваль (кстати, они много лет дружили) обладали самобытным талантом и неотразимым, фантастическим обаянием. Они создали шутейный клуб Юриев Иосифовичей, таких же, как они, общительных и симпатичных. Как-то раз Коваль ехал на заседание клуба в такси и, конечно же, разговорился по дороге с улыбчивым водителем. Выяснилось, что шофер тоже Юрий Иосифович. Ему пришлось прервать смену и рулить к Визбору знакомиться. Клуб пополнился в тот лень новым постоянным членом .

Расскажу подробнее про Коваля. Мы поступили на филфак одновременно, и вплоть до моего окончательного ухода в Гнесинку не было у меня ближе товарищей, чем Юра Коваль да Леша Мезинов, впоследствии детский писатель и редактор. Мы проводим! вместе и лекционное время — сплели рядом и коллективно писали что-то в стихах и прозе, передавая друг другу листки, — и досуг .

Юру любили все, но особенно женщины. Причем он никого специально не завлекал, не обольщал, сетей не расставлял, просто действовало то самое неотразимое обаяние. Помню, что в студенческие годы, если ты приводил в общую компанию понравившуюся девушку, можно было быть уверенным, что она потеряна и уйдешь из гостей ты уже один. Юра пел, аккомпанируя себе на гитаре, балагурил, общался с друзьями, словом, вел себя совершенно естественно, но слабый пол обмирал и таял .

В те давние голы учебы мы проводили в институте все время с утра до ночи: много часов отнимали лекции, практические занятия, подготовка в читальном зале, но каким-то непостижимым образом удавалось объять необъятное, отдать дань разным увлечениям, к тому же с удовольствием валять дурака. У Юры было два прозвища — Дяй, сокращенное от слова «разгильдяй », и Педкружок. Его все интересовало: он занимался в изостудии, в литературном объединении, входил в сборную института по настольному теннису, другим вилам спорта, да еще его угораздило из упрямства выбирать непрестижные, презираемые нами спецсеминары .

«Где Педкружок? Опять тренировку срывает! — гнусавым голосом вопрошал Кок — Женя Немченко, наш старший товарищ и тренер по настольному теннису. — Вечером ответственная игра на первенство Москвы, а его носит невесть где!»

Женя был типичным стилягой — неизменно носил пиджаке широченными плечами, брюкидудочки, туфли на толстенной каучуковой подошве... Голову его украшал высокий набриолиненный кок, отсюда и кликуха. Он какое-то время холил у нас в лидерах, потому что, будучи отчисленным из МГИМО, и преследуемый на новом месте учебы администрацией, боровшейся с тлетворным влиянием Запала, не желал менять свой имидж .

Кок обожал Юру, который талантливо проявлял себя во всем, за что брался. Да ему и не надо было много тренироваться — все получалось по наитию. «Башня, — это, стало быть, я, прозванный так за высокий рост и неуклюжесть, — учись у Дяя! Я впервые вижу такую природную одаренность, эталонно верные удары справа и слева, сочетание нападения и защиты... Чуваки, сегодня в матче с архитектурным институтом Дяй будет играть первым номером». Как только Коваль прибегал в Круглый зал напротив Ленинской аудитории, где стояли столы для пинг-понга и тренировалась сборная, ему тут же вручалась ракетка, а мы обязаны были «благоговейно внимать» .

Кок преподал нам и другие уроки, в частности искушал «зеленым змием». Правда, я, поработав до института на заводе фрезеровщиком, был достаточно «закален», а вот неразлучным «сиамским близнецам» — Леше Мезинову и Юре Ковалю, соавторам с первого дня учебы, воспитанным родителями в строгих правилах, приходилось нелегко. В дни стипендии Женя Немченко безапелляционно заявлял: «Башня, Дяй и Меша! Мы идем в шашлычную „Казбек" бирлять суп „пити" и шашлык по-карски, ну и выпьем, конечно...» .

Иногда — о ужас! — мы оскверняли святая святых — комитет комсомола! Секретарем был умнейший и мудрейший Володя Маландин, наш друг в течение всей жизни. Когда нам негде было отметить какое-либо знаменательное событие или обсудить литературные дела, мы являлись к нему в кабинет, неловко переминались с ноги на ногу, заискивающе заглядывали в глаза, и он все понимал. Выпив полстакана «комиссионных», Володя тактично покидал свой кабинет. К нашей троице (как правило, уже без Кока) все чаще присоединялся Юли к Ким. Интересно, что Юлик в то время еще ничего не создал, но Юра раньше всех «нутром почуял» его талант и перспективу и, как всегда, оказался прав .

Вспоминается, что Коваля сразу заметили, выделили из общей массы и обласкали наиболее прозорливые и интеллигентные профессора, что он, как Гаргантюа, жадно, огромными кусками поглощал духовную пищу, то бишь мировую литературу, переваривал и на ее основе уже в студенческие годы, можно сказать, прямо на наших глазах создавал свой самобытный художественный мир. Но как же ненатужно достигались результаты! Его натуре были свойственны черты некоего моцартианства, обаятельного легкомыслия .

Однажды, направляясь из Ленинской аудитории на тренировку в круглый зал, мы заметили, что стенд «Сталинские стипендиаты» пуст. Очередную порцию фотографий отличников-общественников — прыщавых очкариков-зубрил и страхолюдных девиц — не успели вывесить. Юра подтащил к стенду стол, взгромоздился на него сам и пригласил в компанию меня с Коком, организовав композицию так, чтобы наши дурацкие физиономии вызывающе сияли как раз под величественной надписью. Леша Мезинов нас запечатлел Шутка не понравилась деканату .

Вскоре мы вообще оказались на грани вылета из института, и вот почему. В парадную Ленинскую аудиторию существовало два входа и, соответственно, два тамбура, но левый испокон века был наглухо закрыт, им не пользовались. Однажды во время скучнейшей лекции по школьной гигиене — проходящей, как хохмили острословы на капустнике, иод девизом «Не пейте воду из унитаза!» — мы вознамерились сразиться в преферанс. Лучшего места, чем левый нерабочий тамбур, было не сыскать. Дождавшись, пока студенты и профессор проследуют в аудиторию, наша компания: Дяй, он же Педкружок, он же будущий классик Юрий Коваль, Меша — Леонид Мезинов, Кок и я, — прошмыгнула в «игральный зал» и заперлась — ключи подобрали заранее. В тесном помещении валялись какие-то старые ящики и даже висела голая лампочка на длинном облупившемся шнуре — вполне рабочая обстановка .

В азарте мы не среагировали вовремя на изменение ситуации, а когда сообразили что к чему, было уже поздно. Очевидно, отыскался какой-то Павлик Морозов, «стукнувший», что некие бездельники вместо учебы занимаются черт-те чем. Дверь со стороны аудитории со страшным скрипом отворилась, и нас ослепило яркое зимнее солнце, весело светившее в огромные окна аудитории. Такого гомерического хохота я больше никогда не слышал даже на эстрадных концертах. В аудитории собралось несколько потоков, человек триста, и все они дружно грохнули, увидев нашу онемевшую, застывшую с картами в руках скульптурную группу .

Мы готовились вылететь из института, но нас спас любимый профессор Борис Иванович Пуришев, убедивший администрацию в том, что именно мы скорее прославим вуз (!), нежели унылые зубрилы, педантично посещающие все лекции независимо от их качества .

С этой знаменитой аудиторией и с Юрой связано начало моей вокальной карьеры. Недавно Марк Харитонов, еще один писатель с нашего курса, первый лауреат Букеровскон премии, напомнил мне все детали той давней истории, врезавшейся ему в память.

Однажды на лекции по устному народному творчеству, проходившей более полувека назад, замечательный профессор Александр Александрович Зерчанинов, занятия которого мы ценили и никогда не пропускали, повествуя о русских народных песнях, обратился к студентам с предложением:

«Друзья! Пусть кто-нибудь выйдет на сцену и споет народную песню, а я попытаюсь определить время се создания, место, где она родилась, среду бытования...»

У меня только-только закончилась голосовая мутация, и я время от времени что-то мурлыкал себе под нос, но о том, чтобы выступить публично, еще даже не помышлял. Юра и Леша, с которыми я всегда сидел вместе, начали меня подначивать: «А слабо тебе выйти и спеть?!» Самолюбие и азарт взыграли, и я на ватных ногах, обмирая от страха, полез на сцену дебютировать. Марик запомнил, что исполнял я тогда песню «Среди долины ровныя»

и сорвал первые в жизни аплодисменты. Милейший Александр Александрович подошел ко мне в перерыве и посоветовал профессионально заняться голосом. Вскоре я стал выступать в той же аудитории со студенческим инструментальным ансамблем, руководимым еще одним нашим общим другом Валериком Олейниковым по прозвищу Толстый, а потом поступил на вокальный факультет Гнесинки. Кто знает, не выпихни меня тогда Юра с Лешей на сцену, жизнь, возможно, покатилась бы по иной колее.. .

В летние и зимние каникулы мы втроем часто выбирались на природу. Зимой — на «громкую» охоту, с ружьями, летом — на «тихую», за грибами и ягодами. Инициатива всегда исходила от Юры, обожавшего лес, хорошо знавшего Подмосковье. Он же отвечал за снаряжение и экипировку. Леша и я были «ведомыми» .

Однажды, собирая грибы, мы припозднились и решили заночевать в лесу. На костре сварганили кулеш, попили чайку, поболтали и улеглись спать. В тесной палатке едва поместились, переворачиваться приходилось по команде. В предрассветном августовском сумраке в прорези палатки возникло лохматое бородатое существо, леший, да и только. Стало не по себе. Юра отреагировал первым, потребовав: «Хлебало, уберись!» И оно убралось, но обиделось. Когда мы, окончательно проснувшись, вылезли наружу, то смогли лицезреть результаты мщения: брошенные в золу от вечернего костра наши ложки, кружки, миски, котелок и даже часть собранных накануне грибов .

Юра вздохнул и посетовал: «Сам виноват! Не грубить надо было человеку, не гнать его, а выбраться из палатки, перекурить, выслушать — может, у него проблемы. Это наверняка местный пастух, вон коровьи лепешки кругом. Поговорили бы по-человечески, и всем было бы хорошо!»

Однажды Юра Коваль, любитель побродить с ружьишком, следуя традициям русского писательства, пригласил нас охотиться на зайцев «по первой пороше», и мы отправились к его знакомому егерю. Точно помню, что нужное нам охотхозяйство «Динамо» располагалось километрах в ста от Москвы, на берегу канала. Добрались мы до места в ноябрьские сумерки, снег только выпал, погода была промозглая, воду вот-вот должно было сковать льдом .

Едва мы вошли в теплую горницу, поднялась невообразимая суматоха: «Юрка, Юрка приехал!» — возликовало население, и егерь, его жена, дети, оказавшиеся тут же две русские гончие с криком, смехом, лаем кинулись к нему обниматься, целоваться, прыгать и лизать в нос... А я недоумевал: чем же мой юный друг, почти мальчик, заслужил такую горячую всеобщую любовь? Теперь-то я точно знаю — тем, что его нарекли Юрием Иосифовичем .

В тот вечер, когда мы сидели за дружеским столом, пили самогон-первач, закусывая домашними солениями и вкуснейшей ароматной картошкой, поджаренной на сале, произошел случай, оставшийся в памяти навсегда. Во время нашей трапезы откуда-то издалека доносился не то вой, не то стон, пето жалобный скулеж, но до поры до времени мы, разгоряченные и счастливые, воспринимали звуки как нечто естественное, лесное, природное. Вдруг в паузе между тостами Юра прислушался и сказал: «Что-то мне не нравятся эти стенания. Может, зверь в капкан попал? Надо взглянуть» .

Выйдя на крыльцо, мы определили, что звуки доносятся со стороны воды. Вооружившись фонариками, наша процессия двинулась к каналу, расположенному неподалеку от дома егеря .

Осветив прибрежную полоску около мостков, мы ахнули: из тяжелой свинцовой воды, от одного взгляда на которую прохватывал озноб, торчала голова, и еще на поверхности находились две конечности, обхватывавшие металлические цепи причала. Существо при внимательном рассмотрении оказалось человеческим, оно механически, с равномерными промежутками, стенало. Юра сразу стал руководить работами по извлечению подававшего признаки жизни тела на сушу. Сначала мы хотели дотянуться до утопающего с мостков, но когда попытка не удалась, подплыли к страдальцу в лодке. На то, чтобы оторвать его одеревеневшие конечности от цепи, последовательно, с превеликим трудом отгибая каждый палец, потребовалась вечность .

Когда мы наконец выволокли тяжеленное гуттаперчевое существо на деревянный настил, стал вопрос транспортировки полуживого человека в больницу. Егерь отправился было запрягать лошадь, как вдруг утопленник сначала поднялся на четвереньки, затем встал в полный рост, освещенный фонариками, оглядел нашу компанию мутным взглядом и подверг суровой критике — мол, какого рожна вам надо, зачем побеспокоили человека... Слова, конечно, были другие, но смысл такой. Юра взмолился: «Браток, так ведь и помереть недолго. Пошли, мы тебя хоть спиртом разотрем». При слове «спирт» спасенный вздрогнул, и что-то осмысленное мелькнуло в его взоре, но, по-видимому, в голове созрел уже иной план, и мужик сначала сделал несколько нетвердых пробных шагов, а потом затрусил вдоль берега все быстрее и быстрее, оглашая окрестности отборным матом и посылая на наши головы страшные проклятия и кары. Мы вернулись к прерванной трапезе, долго еще рассуждая о загадочной русской душе и богатырском теле .

Через несколько лет после окончания института Юра пригласил меня в мастерскую, которую делил с художником Виктором Беловым, посмотреть новые работы. Мы хорошо посидели, предаваясь ностальгическим воспоминаниям. Когда я, уже ночью, собрался ухолить, Юра предложил: «Старик, купи картину моего друга, работа редкая и исключительно удачная. Называется „Изгнание из рая". Мы бы с ней никогда не расстались, но, во-первых, для тебя не жалко, а во-вторых, Витя очень болен, а на лекарства денег нет». Я поверил, выгреб все, что у меня было, и оказался обладателем здоровенного полотна .

Жена мой поступок одобрила, а живопись — нет, картина у нас не задержалась. Мне потом было очень стыдно перед Виктором, когда он попросил разрешить сделать слайд с полотна для каталога работ. Но и со мной тогда поступили «по-ноздревеки» — никакой болезнью, как позже признался Юра, Белов не страдал, а просто мучился с похмелья.. .

Соответствующее лекарство было куплено на гонорар, художнику полегчало.. .

Я могу бесконечно вспоминать давние истории — ведь в студенческие годы мы практически не расставались. Жаль, правда, что позже мы виделись не так часто — я много гастролировал, Юра тоже вел цыганскую жизнь, наши маршруты и планы редко совпадали .

Но меня по сей день переполняет тепло, когда я думаю о дорогом друге Юре Ковале .

–  –  –

Это строчки из незаконченного стишка, который я сочиняла к какой-то институтской дате. Шутливый гомеровский эпитет «богоравный» не зря появился — он отражает мое и, наверно, не только мое тогдашнее отношение к Юре. Он был особенный. В институте было много талантливых ребят, но даже среди них Коваль выделялся своей статью, манерой держаться, чем-то трудно определимым. Даже манера говорить у него была особенная, и интонациями его заражались те, кто попадал в его орбиту. К тому же хороший рост, выразительные глаза, невероятное обаяние. И на Парнас он действительно «возносился» на глазах у всех — курсы рисования под названием «Парнас» находились посреди галереи третьего этажа, под самой стеклянной крышей .

Я была на два курса младше и, часто встречая его в институте, познакомилась с ним только на пятом курсе — как-то робела, как младшая перед старшим, или просто чувствовала, что мы с ним разных полей ягоды .

Потом на протяжении года-двух мы иногда пересекались — в компаниях или случайно .

Когда он появлялся в компании, то сразу естественным образом становился центром общества, какие бы яркие люди за столом ни находились. Словно в центре комнаты зажигался самый яркий фонарь. По углам разносилось шепотком: Коваль пришел, Коваль пришел, — и все, кто разговаривал в сторонке или дремал в уголке, подтягивались к столу .

Я тогда почти не видела его живописи, и писать всерьез он только начинал.

Я читала его шуточные стишки в институтской стенгазете, например такие:

Иуда, Каин и Авель Однажды кушали щавель .

Авель, ушами шевеля, Ел сотый кустик щавеля, А про Каина и Иуду Я говорить больше не буду .

Меня совершенно завораживало его пение, его гитара. И голос-то у него был негибкий, он не тянул звук, не играл голосом, пел отрывистыми строчками на грани речитатива, но столько в этом было невыразимого обаяния, что аж щемило сердце, хотелось слушать и слушать. Тогда-то я поняла, как можно пойти за чужой дудочкой .

Однажды зимним вечером мы шли к метро «Парк культуры», и он рассказывал, что они с Лешей Мезиновым за теяли писать роман, первые строки такие: «Темный крепдешин ночи окутал жидкое тело океана. Наш старый фрегат тихо покачивался на волнах, нарушая тишину ночи только скрипом своей ватерлинии ». Какая-то нгутливая серь еэность, лаже торжественность звучала в его голосе, словно он произнес что-то очень важное для себя Много-много лет спустя я открыла «Сусра-Выера» — и узнала начало .

Затем я его долго не видела, иногда только доходили слухи: Коваль стал детским писателем... У Коваля жена-иностранка... По Ковалю сняли фильм... Коваля видели в метро с красивой барышней... У Коваля язва. Видно, не так-то легко давался ему успех .

В начале 80-х я изредка видела Юру на институтских вечерах встречах. Эти вечера были очень интересными, там пели наши замечательные барды — Юра Визбор, Володя Красновский, Юлик Ким, Ира Олтаржсвская, которая после Ады Якушевой руководила институтским октетом, выступало много хороших людей, в качестве ведущего блистал Юра Ряшенцев. Конечно, появлялся на сцене и Коваль — пел свои шутливые песенки про сундук, про Ивана Грозного, читал отрывки из прозы. Он немного погрузнел, и его крупная фигура еще больше выделялась среди остальных. Но в глазах, пожалуй, поубавилось блеска и живости, а появились затаенные усталость и озабоченность .

После смерти в декабре восемьдесят первого года общего нашего друга Валерия Агриколянского Юра с несколькими друзьями собрались у него в мастерской. И решили собираться каждый год в декабре. На следующий год пришло больше народу, и слух об этих посиделках стал шириться .

В конце восемьдесят четвертого попала и я на вечер к Ковалю. Шла с некоторой робостью, вела меня, помнится, Оля Агриколянская. От Солянки прошлись мы по Серебрянической набережной, увидели лом, стоящий особняком от остальных, прошли через какие-то клетушки — и послышался гул голосов. В большой комнате во всю длину были расставлены столы с нехитрой снедью — колбаска, сыр, бутылки. И лица, знакомые, родные институтские лица! Юра был рад мне и весь вечер выказывал это. А вечер был замечательный — разговоры, песни, шутки, и главное — удивительная атмосфера дружества, доверия, какогото родства всех собравшихся. Конечно, пели институтские песни, запевала Ира Олтаржевская, а мы подхватывали, подсказывая друг другу слова. Возле Юры сидел его друг Женя из Вологды, был он с мандолиной, и, когда Юрка взял гитару и они грянули дуэтом, — это был восторг! Блистал остроумием Эрик Красновский, читал стихи Семен Богуславский, много было веселого молодого сумбура и шуток, У Юры вышла книга, и он, как сеятель, горстями раздаривал ее, не жалея при надписывании хороших слов .

Вообще на этих вечерах Юра не просто держался гостеприимным хозяином — в нем был дар укрупнять людей своими отзывами и похвалами, он словно приподнимал каждого на ладони, показывая: глядите, какой замечательный! — когда предлагал прочитать споен или спеть. Но гвоздем вечера бывал момент, когда они с Юликом запевали «Когда мне было лет семнадцать, ходил я в Грешнево гулять». Это пелось под гитару на пределе голосов, как поют-орут деревенские парни, возвращаясь из кино по тропинке через поле, — только здесь деревенскую песню изображали два суперталантливых человека. Стекла звенели, на лицах был полнейший восторг .

Тогда, в 84-м, придя домой, пол впечатлением от этого вечера я написала стихотворение про Яузу .

Но Яузе тихой, по Яузе сонной, Как уточка, лодка плывет, И след этой лодочки неугомонной В забытую юность ведет .

Пройдешь по Солянке, свернешь у Астахова моста И вдруг удивишься, как сонная речка стара .

А что удивляться, живется ей очень непросто, Давно ни стрекоз, ни песка, ни куста, ни костра .

В решетках, как в рифмах, в пенале сырого гранита Не песенкой льется — течет как романс городской, И лишь безоглядность стремленья водой не забыта, Стремления вдаль, что извечно граничит с тоской .

Ах, Яуза-речка! Ни выпить воды, ни умыться, И только снежинки над темной водою снуют, И хочется Яузе в старшей реке раствориться Вон там за мостом через десять-пятнадцать минут .

Меньшая река течет в большую реку, большая река в еще большую реку, большая река в еще большую реку, и хочется знать самой легонькой лодке, а что же там дальше, за самой большою рекой .

Всю речку дома обступили от края до края, Тут нет суеты, тут слегка отрешенный покой .

Серебряных слов мастера в том краю обитают И слушают Яузу, словно романс городской .

И воздухом здешним дышать и легко, и уютно, Как будто разлита в нем чьей-то души теплота .

По речке бежит невесомое малое судно, Мелькает, как тень, серебрится в ночи, как мечта .

Над набережной, над притихшею и полусонной, Друзей собирая, до полночи светит окно, И струны звенят, как и должно, серебряным звоном,

И песни поются, как исстари заведено:

–  –  –

Через полгода, в начале сентября, мы были на дне рождения у нашего общего друга, историка Алика Ненарокова. Там был и Юра Коваль с молодой женой Наташей. Все было замечательно, разговоры, песни, шутки. Наташа пела романсы звучным контральто. Я прочитала стих про Яузу. Юра сказал: «Лен, ты так все угадываешь, прямо жутко!» — и, наклонившись через стол, поцеловал мне руку .

В эти годы Юра утверждался в своем успехе: выходили книги, устраивались выставки .

26 декабря 1985 года открылась его выставка в ЦДЛ; но в тот же вечер он все-таки был у себя в мастерской, не отменил встречу. Народу было меньше, чем в прошлом году. Юрины художники то появлялись, то уходили. Юра был очень усталым, но славным, рассказывал про забавные ситуации на открытии выставки и кое-что по ходу — про Эдика Успенского, Ошанина, Гену Снегирева. Пели — Юлик, Ира, хором институтские песни .

В институте и позже я жила в орбите Ильи Габая, Юлика Кима, в «околодиссиденгских»

кругах, и Юриных книг практически не читала — совсем другие были интересы; Коваль же всегда отталкивался от всякой политики и социальности. А теперь я прочла все его книги, и вдруг мне все так понравилось! Особенно его «деревенские» рассказы — про Орехьевну, про голубую клеенку и про воду с закрытыми глазами — удивительная, грустная, светлая, воздушная вещь. И стало понятно, что Коваль — лирик, и нечего от него ждать какой-то там прозы жизни, он все видит по-своему, по-особенному. И что Юра очень добрый человек, особенно это стало ясно после рассказа про чокнутого бедолагу, который, на зиму глядя, пытался построить себе избушку — весь рассказ проникнут пронзительной жалостью .

В те годы, когда мне случалось проезжать или проходить поблизости, я старалась бросить взгляд на приметный дом на набережной, и от мысли, что там обитает Коваль, становилось тепло .

На одном из вечеров Юра читал из новой книги про Васю Куролесова — про явление Понтия Пилата, все хохотали до слез. Это было в конце 87-го. Коваль был без переднего зуба, постаревший. Когда человека редко видишь, изменения в нем сильнее бросаются в глаза.. .

На Юриных вечерах менялся состав гостей, кто-то не мог прийти, кто-то исчезал, увы, навсегда, кто-то появлялся впервые. И времена менялись — происходили будоражащие события, все чаще разговоры шли о них .

Много замечательных баек, песен, шуток звучало в мастерской Юры Коваля. А на стенах висели его картины, эмали, стояли забавные деревянные фигуры — до чего многогранен был талант хозяина! И с каждым годом появлялось все больше нового .

А Юра старел, становился все грузнее. Уже давно поговаривали, что у него нехорошо с сердцем. Они с Юликом однажды выбрались к кардиологу. Тот предупредил их, что и у того, и у другого состояние очень неважное, надо принимать меры, лечиться, жить аккуратнее, бросить спиртное. Юлик прислушался и постарался ограничиваться, а Юрка не мог или не желал притормаживать, по-прежнему жил безоглядно .

27 декабря девяносто четвертого года я что-то долго ехала, тяжело шла. Наконец добрела, открываю дверь — Юлик во всю мочь что-то поет, бодро, озорно, у меня сразу душа воспарила, а кругом лица все такие родные... Много пели — и Юра, и Юлик, и Ира, и все Кимы вместе. Как всегда, было замечательно. Ира Олтаржевская сказала: «Пришла сюда и чувствую, что жить еще стоит!» Среди зыбкости, тьмы, напряженности островок братства и дружества .

Бросились в глаза новые Юрины работы — картины и эмали .

А Юра сказал, что, наверное, в последний раз мы тут у него собираемся — кто-то уже купил этот дом и судьба мастерской под вопросом .

Так и оказалось — у него мы собрались в последний раз.. .

К девяносто пятому году он закончил своего «Суера-Выера», странную, смешную, завораживающую вещь, главную книгу своей жизни. И невольно обращали на себя внимание и отдавались неясной печалью последние слова этой книги: «... решил закончить этот пергамент. Закончим его внезапно, как внезапно кончится когда-то и наша жизнь» .

В начале августа мой муж приехал из Москвы с работы, и, пока он шел от калитки, я по лицу поняла, что он привез какое-то нехорошее известие. Я сбежала с крыльца: «Что?»

— Коваль умер .

Помню многолюдные похороны. Плачущие женщины, плачущие мужчины. Сколько же у него было друзей, как много самых разных людей его любили! Помню слова На-ташиной матери Раисы Ивановны Савельевой: «Я держала твои руки и чувствовала, как из них уходит жизнь...» Было отпевание, батюшка непривычно именовал Юру Георгием. Когда гроб опустили в могилу на Лианозовском кладбище, возле могилы Юриного отца, было чувство, что это невозможно: он — ив этой тесной яме!. .

27 декабря того же года решено было собраться в бывшей Юриной мастерской, помянуть его. Я написала стихотворение к этому дню, но поехать не смогла .

Представьте же себе — хозяин только вышел, Ведь столько дел и нет помощников и слуг .

Он здесь, невдалеке, он нас уже услышал, И скоро в дверь войдет наш долгожданный друг .

Войдет, и, как всегда, собой наполнит воздух, И скажет: «Как я рад подругам и друзьям!

Простите мой уход — мне так был нужен отдых, Но я окреп, воскрес — и возвратился к вам!

Не верьте, что лежу на кладбище унылом, Где шорохи ветвей озвучивают грусть .

Прости и отпусти, ревнивая могила, Ты мне была тесна, я больше не вернусь!»

... Мы собрались. Мы ждем. Вот скрипнула ступенька .

Затрепетал огонь свечи, как тайный знак .

Вот валенки, шурша, обтряхивает веник .

Вот приоткрылась дверь. Но ветер, но сквозняк.. .

А к стихотворению про Яузу добавились последние строки:

Меньшая река течет в большую реку, большая река в еще большую реку, большая река в еще большую реку, и вот уж узнал тот, кто в маленькой лодке, а что же там дальше, за самой большою рекой.. .

–  –  –

В конце восьмидесятых годов Юра Коваль стал собирать старых институтских друзей у себя в мастерской. А мы и рады были собраться. Нам только дай вволю попеть наши старые институтские песни, послушать блистательное соло Юрия или Юлика Кима. Однажды запел Петр Наумович Фоменко — это было потрясающе!

У Юры тогда книги пошли одна за другой, и на этих сборищах он каждому из друзей дарил книгу, а потом отводил в уголок и делал на книжке заветную надпись.

На толстеньком детгизовском томике, названном «Поздним вечером ранней весной», он написал мне:

«Дорогой Гале — другу сердечному и знатоку поздних вечеров ранней весны». Может быть, не мне одной он так написал, и кто-то еще вспомнит свои прогулки с Юрой по Пироговке и Усачевке. Я вспомнила свои — ранней весной шестидесятого года.. .

В 1963 году Юра вернулся из Татарии. Я окончила институт и болталась без работы со свободным распределением в кармане. Юра начал устраивать свои литературные дела, ходил по редакциям. И вдруг прослышал, что в издательстве «Малыш» освобождается место редактора. Юра немедленно позвонил мне, мы встретились, и буквально за руку Юра привел меня на Бугырский Вал, дом 68... Так, судьбу свою только выстраивая, мою он в один миг определил на ближайшие тридцать лет!

Строгим редакционным дамам (впрочем, при виде Коваля они оживились, разулыбались)

Юра представил меня как свою старую институтскую подругу. И вдруг говорит:

— Уж не знаю, какой из нее выйдет редактор, — сердце мое так и упало. — Но за ее литературный вкус я ручаюсь. — Сердце мое немедленно возвеселилось .

Как ни странно, но одного этого ручательства Юры Коваля, не издавшего еще ни одной своей книги, совсем еще молодого человека, оказалось достаточно .

И началась моя, сперва показавшаяся мне фантасмагорической, издательская жизнь. На меня обрушились кубики, переводные картинки, альбомы для раскрашивания, настольные игры, книжки-игрушки, ширмочки... Разумеется, не привлечь Юру я не могла. А Юра привлек институтского друга Лешу Мезинова, соавтора начальных глав «Суера-Выера». Так была придумана, написана и издана «Сказка про чайник». Много позже я прочитала ранний Юрин рассказ «Чайник». Образ крутонравого чайника Юру тогда весьма занимал, оказывается .

Юрины литературные дела быстро шли в гору, он издавался там и сям. В «Малыш» попрежнему захаживал, но написать что-нибудь для деток малых больше не брался .

И когда Юра стал собирать нас в мастерской и одаривать своими книгами, меня пронзила редакторская ревность. Она требовала немедленного утоления. Собрав подборку из небольших рассказов о природе, я предложила Юре издать ее в «Малыше». Юра, разумеется, согласился. Так в 1989 году вышла книжка «Березовый пирожок» в оформлении замечательного художника Петра Вагина (чем-чем, а уж замечательными художниками «Малыш» славился). На форзаце этой книжки П. Багин разместил свои любимые прозрачные деревца с нежными листиками и стаю неведомых, едва различимых птиц. На форзаце подаренного мне экземпляра Юра и расписался: «Спасибо тебе, друг мой. ЮрКоваль». И лишь много позже я увидела, что одной из птиц Юра пририсовал клюв, хвостик, перья и сверху мелкими буковками обозначил: «Галка». Радостно было, будто Юра меня окликнул Идея следующей нашей книжки родилась у меня опять во время нашего сборища («О, как любили мы те сборища ночные...»). Я предложила: «Давай заключим с тобой договор на книжку под условным названием, а ты напишешь, что захочешь». И стали мы придумывать это условное название. Придумывали минуты две. На третьей меня как осенит: «Воробьиное озеро». Почему озеро, какое-такое Воробьиное — одному Богу известно. Тем более, нужно оно было только для договора .

Но Юре название понравилось настолько, что он сел и написал поэтический текст про некое Воробьиное озеро с его островами, похожими на узконосые корабли, «которые плывут друг за другом, а парусами у кораблей — березы» .

Книжка «Воробьиное озеро» с иллюстрациями Галины Макавеевой подарочным изданием вышла в свет в «Малыше» в (991 году.

На сей раз Юра подписал мне ее так:

Дорогой Галке .

ЮрКоваль .

Без твоего сердца И названия — Видали бы мы эту книгу!

В каждой такой коротенькой надписи я отчетливо слышу Юрии голос. Этот голос, который ни с чьим не спутаешь, слышен во всех Юриных вещах. Уж кто, как не Юра, любил фразу, «холил и лелеял ее, ласково поглаживая по подлежащим» (слегка перефразирую И. Ильфа) .

Читать и перечитывать его прозу — истинное наслаждение .

Однажды, еще в институте, Юра сел за стол и начал быстро-быстро писать.

Через несколько минут он вручил мне стихотворение:

Галина!

Посмотри — кругом валяется глина И земля — Жизнь для Коваля .

Бери — лепи! (бериллий, «пи») (в смысле — число «пи») .

Так и не пойму, был ли это действительно экспромт или кое-какие заготовки на тему Галины у Юры уже были (не одна я звалась Галиной в нашем институте). Но на всякий случай стишок я приняла в подарок. А потом не раз вспоминала, наблюдая, как уверенно лепит Юра свою жизнь .

Он и по моей прошелся — рукой мастера .

–  –  –

Ксерокопия отзыва В творческих номерах стенгазеты «Молодость», которыми мы, студенты истфила, так гордились, появлялись иногда странные, если не сказать экстравагантные стихи.

Приведу по памяти наиболее мне запомнившиеся:

–  –  –

С песней кончил день ты, Мы с тобой студенты .

Кого-то такие стихи повергали в шок. А кто-то воспринимал их как злую пародию на творчество наших доморощенных сочинителей. Собственно, пародиями они и были .

Злыми? Нет, наверное. Хотя, надо сказать, отнюдь не железная логика песни, которую мы непрестанно распевали (сейчас она, опубликованная, получила название «Гимн московских студентов»), подчеркнута явственно и не без ехидства .

Автором этих пародий был Юра Коваль. Я был на курс моложе и, как, наверное, все мои однокурсники (не только девочки), не мог без восхищения, да что греха таить, без зависти и ревности (это уже не о девочках) смотреть на этого стройного, очень привлекательного, да просто красивого и остроумного парня. И когда впервые увидел Юру с ракеткой у пингпонгового стола, и когда встретил его на заседании литобъединения.. .

Я представил тогда на суд членов литобъединения свой абсолютно безграмотный, но довольно длинный стихотворный опус. По глазам слушателей, особенно по глазам Юры и его друга Леши Мезинова, понял, что представлять этот опус было просто нельзя. (В отличие от Гоголя, я его потом не сжег, а разорвал.) Девочки, конечно же, влюблялись в Коваля. И он тоже — часто! — влюблялся. Но можно ли было не влюбиться в Галю Гладкову? В Галю Эдельман? В Розу Харитонову? И в Лену

Гилярову? И в Галю Царапкину? Ив... ? И... ? И... ? На собственном опыте убедился:

невозможно .

А что касается тех странных стихов, с которых я начал свои воспоминания... Без преувеличения можно сказать, что необычная смесь экстравагантности, даже абсурда, с удивительно точным — при этом пронизанным юмором — ощущением жизненного явления (в данном случае «поэтического мышления » наших институтских сочинителей) станет одной из характерных черт его прозы .

Конечно же, эти пародии были вовсе не злые, как думали некоторые. Уже в недавние годы кто-то поинтересовался, правда ли, что Юра плохо относился к писателю N. Я задумался, а потом ответил: «Я не помню, чтобы Юра о ком-то отзывался плохо. С юмором — да... Но плохо?»

Он любил людей, и ему платили тем же. Он был любимцем у гардеробщиков Дома литераторов. Его необычайно любили бабушки-пенсионерки, жившие в том доме на Серебрянической набережной, где была мастерская Коваля — место наших ежегодных встреч, застрельщиком и организатором которых был Юрий Коваль, хранитель нашего «лицейского дружества» .

Как причитали эти бабушки, узнав о смерти Юры, какими просветленными становились их глаза, когда они вспоминали его. Написал и подумал: претенциозно. Но честное слово, это было именно так. И я (наверное, не только я) не мог)' забыть этих бабушек в день поминок .

Так сложилось, что сблизились мы уже по окончании института даже после отработки энных сроков по распределению в сельских школах. Нас как бы объединили Илья Габай, Юлик Ким и Юра Коваль .

Вспоминаю, как однажды раздался у меня дома звонок:

— Ленька! Замени меня в вечерней школе на два дня в девятом классе «Отцы и дети», в одиннадцатом — «Поднятая целина». (Может быть, темы уроков были и иными — не уверен, что помню их точно.) — А что случилось?

— Понимаешь, я собираюсь на охоту .

Я опешил. Чуть ли не окаменел. Бросить уроки ради охоты? Но ведь это Коваль!

Страстно увлекающаяся личность. Артистическая натура. Интересно, как бы И. С. Тургенев поступил в такой ситуации? Виктор Ерофеев справедливо находил «дальние узы родства»

Юрия Коваля с этим писателем. Мне тогда не удалось выручить Коваля и его охоту: в какойто из дней его уроки совпали по времени с моими .

Думаю, никто из нас не сомневался, что Юру ожидает яркая судьба. Но вряд ли кто думал, включая самого Коваля, что он станет детским писателем .

Я тоже оказался причастным к этой сфере литературного творчества. На сегодняшний день я преподаю детскую литературу в вузе. И к этой деятельности меня приобщил Юрий Коваль .

В 1966 году, когда он работал в редакции журнала «Детская литература», он распределил между нами, бывшими институтскими однокашниками, несколько детских книг — для рецензирования. Стихотворная книжка, которая попалась мне, — «Ракета и самовар» С .

Баранова — была за пределами всякого представления о поэзии. Юра одобрил мой первый опыт критической деятельности, оценил избранный для анализа этой, с позволения сказать, книжки иронический тон.

А некоторые «заумствования», нарушавшие этот тон, предложил исключить:

— Чего рассуждать об этом, например, двустишии? — сказал он. — Достаточно процитировать .

Он, конечно же, был прав. Но до меня затем дошли слухи, что на обсуждении этого номера журнала Агния Барто вступилась за «доброго старичка» из Рязани — и, между прочим, отметила бездоказательность оценки как раз этого двустишия. Впрочем, это только слухи — сам я на обсуждении не присутствовал. Но в дальнейшем узнал о письме этого «доброго старичка», письме с антисемитским душком по отношению к некоторым (значительным!) детским поэтам. А затем... Именно он, С. Баранов, председательствовал на исключении А. И .

Солженицына из Союза писателей .

Через несколько лет в той же «Детской литературе» появилась рецензия на другой сборник С. Баранова, рецензия куда жестче моей, без легкой иронии. Автор ее — поэт Всеволод Некрасов. Думаю, он был, извините за каламбур, « правее» меня .

Я уже писал, что Юра ни о ком не отзывался плохо. Но и пройти мимо откровенной халтуры в литературе для детей — «лучшей части человечества », по его словам, — не мог. Другое дело, что всегда предпочитал иронию, а не филиппики .

В бытность мою преподавателем педагогического колледжа одна из лучших студенток Оля Жуховичер задумала писать курсовую работу, связанную с творчеством Коваля. Тему работы мы сформулировали так: «Литературная биография повести Ю. Коваля „Шаманка" и работа с нею и с ее генетическим источником — повестью Э. Сетона-Томпсона „Королевская аналостанка" в начальной школе» .

Оля с большим энтузиазмом изучала и англоязычный вариант повести Сетона-Томпсона, и книжку Коваля. Конечно же, она приобрела ее. Но я все же нет-нет да и подсовывал свою, где рукой автора было выведено: «Другу моему Лёне Зиману от московских котов и кошек (неплохая компания! — Л.З.) — поклон. Ю. Коваль» .

Юра сразу же откликнулся на мою просьбу дать интервью юной студентке. Мы втроем (я — на правах руководителя курсовой работы) встретились в Центральном доме литераторов .

Беседа была очень оживленной. Юра рассказывал, как он создавал повесть, и его рассказ вошел в Олину курсовую работу. В беседе Юра вспоминал наш родной институт и, между прочим, очень хорошо отзывался о моем безвременно погибшем друге — поэте и правозащитнике Илье Габае .

В заключение беседы (интервью!) Юра пригласил Олю к себе в мастерскую .

Пришли мы вдвоем, когда курсовая работа была уже готова. Я попросил Юру написать о ней буквально две-три строчки. Он согласился, но, естественно, сказал, что должен бегло ознакомиться с работой. Раскрыл — и к Оле: «Я все же перелистаю ее, а ты пока приготовь чай. Ты умеешь готовить чай?» (Вопрос, прямо скажем, оскорбительный для девятнадцатилетней девушки.) — А ты, Леньк, найди всё, что надо. Ты же здесь свой человек .

Я действительно бывал здесь не единожды, но проводил время только за столом в главной комнате либо за перелистыванием книг и рассматриванием гравюр, либо — в большой компании — за распитием горячительных напитков «под закусь» колбасой и консервами. В кухонном интерьере я ориентировался так же, как Оля (нет, хуже). Тем не менее с приготовлением чая мы справились .

А Юра углубился в чтение, дал нам посмотреть толстые тетради-дневники (гораздо позже я узнал, что жанр этих записей и рисунков — «монохроники»). Одним словом, Юра прочитал всю курсовую работу, попросил подождать, пока черкнет несколько строк, и... написал о-очень положительный отзыв на трех страницах (крупным почерком).

Вот что писал известный писатель о работе девятнадцатилетней девушки:

«Трудно, конечно писать о работе, в которой содержится комплимент в твой адрес .

Однако вспоминается поэт, воскликнувший: Давайте говорить друг другу комплименты'. Вспоминаю я и скульптора Вадима Сидура: «Льстите мне! Льстите! Я буду лучше лепить» .

Итак, писатель Юрий Коваль благодарит сердечно студентку Ольгу Жуховичер за те комплименты, которые содержатся в ее работе. Теперь — к делу .

Вся работа, в целом, устроена хорошо. Важно, что за этой кипой страниц, листков чувствуется автор, т.е. Ольга Жуховичер. Мне понравился и разум ее, и размер написанной вещи. Она монументальна настолько, насколько надо .

„Главное — не перемонументалить, — говорит архитектор А. В. Пиков, автор Крымского моста. Однако добавлю, и жидко строить не годится. Вещь построена .

Несколько частных замечаний .

Ольга очень верно заметила, что «Шайка» связана с «Недопёском» теснее, чем с «Королевской аналостанкой». Я даже мечтаю издать их когда-нибудь под одной обложкой .

Понравился момент, где Ольга анализирует сцену превращения котенка в женщину, в королеву. Был дополнительно потрясен сравнением со Львом Толстым. Браво, Ольга Жуховичер, вы — великий критик! (Правда, это было уже в журнале „Штерн', да ведь по другому поводу.) Понравился урок, о котором рассказано в практической части, и совершенно согласен я с замечанием о том, что «всякий обязательный программный материал перестает быть захватывающим и интересным». Признаюсь, я, как писатель, не хочу быть программным, я хочу, чтоб меня открывали и читатели, и учителя .

Благодарен я и за то, что Ольга вспомнила скова И. Васюченко, о том, как блоковский Пьеро истекал «хоть и клюквенным сокам, но — насмерть». Ну, вот и все! Привет .

День Победы Юрий Коваль Но самые лестные оценки в адрес моей ученицы прозвучали из уст известного писателя уже после работы над отзывом. Юра утверждал, что своего сына Алешу отдаст только в тот Класс, где будет преподавать Оля Жуховичер. Это было в 1993 году. А в 1995-м.. .

После колледжа, который Оля окончила с отличием, она поступила в Московский педагогический государственный университет, тот самый, который когда-то, в наше время, назывался МГПИ. Там она тоже училась отлично. Несколько лет на стенде в фойе нашей alma mater - «под сводами» — висела фотография, на которой тогдашний премьер-министр В. С. Черномырдин поздравлял Олю с вручением президентской стипендии .

Сейчас Оля — учительница, очень хорошая учительница. Алешу она не учила. Она хранит отзыв писателя Ю. И. Коваля на свою раннюю студенческую работу. Я тоже храню — ксерокопию этого отзыва .

–  –  –

... Когда мне стало хорошо в театральной студии в доме двадцать четыре по улице Мясницкой, я сразу захотел втянуть туда и Юрку Коваля, моего одноклассника и любимого друга. Сначала Юрка оживился. Узнав, что для начала надо будет что то прочитать, он сразу выпалил, глазом кося на аудиторию:

— Я прочитаю монолог Чацкого. Карету мне, карету!

На самом деле Юрка монолога этого не знал (мы его еще не проходили), он слышал, видимо, про Чацкого и про карету от брата Бори, но Юра тогда еще любил блеснуть чем-нибудь прихваченным на бегу. Он в студию со мной пришел, но не остался там .

Коваль, я потом это понял, не мог играть других. Он был удивительно, невероятно артистичен, но лишь для выражения себя — так был собой наполнен. Его предназначенье было — себя бы выразить, суметь бы это.. .

И вот в последний раз из студии мы уходили вместе. Мы шли в Армянском переулке. Мне было чуть не по себе. Уж дело к вечеру, темнеет, а мы не на своей территории. Законы улицы я знал. Мы с Юркой треплемся, а у меня в уме одно: пройти бы!

И вот, ну прямо как на грех... Стоят, как принято, кружком. Их было восемь. Я весь напрягся: пройдем или нет?

А то пойдет разборка — кто такие? И может, не понравимся... Чем кончится? Тем более что Юрка не драчун .

Мы ближе, ближе, они пока что ничего...

Неужто пронесет? А Юрка, черт, сворачивает прямо к ним:

- Ребята, закурить найдется?

Ему спокойно дали. Он закурил, чего-то в шутку им сказал, и двинулись мы дальше. А Юрка лаже в толк не взял, что мы прошлись по лезвию ножа Среди иных даров у Юрки был природный и великий дар общения с людьми. Но вот трать других (я повторюсь) Юрка был никак не предназначен .

Когда в восьмом или девятом классе мы в нашей школе поставили несколько сцен из пьесы о дискриминации негритянского школьника в проклятой Америке (пьеса называлась * Снежок», а что до автора, то это никого не интересовало), с большим трудом уговорили Коваля сыграть директора школы, расиста. Актеров у нас не хватало, а пьеса нужна непременно, без нее нельзя было на вечер пригласить женскую школу. Юрка согласился только потому, что весь текст его роли состоял из одного с\ова. Директор входил в класс;

видел негритенка (Снежка) и злобно кричал:

— Вон!

Вот и вся роль. Коваля устроила такая лапидарность, но все-таки, войдя в игру, он ощутил недостаточность масштаба. Тогда масштаб этой роли Юра придал самостоятельно .

Для начала в слове - вон - он отыскал двенадцать слогов и на премьере все их произнес. К великому несчастью, это не перелается ни на письме, ни в звуковой попытке. Но это еще не все! Еще был жест. При произнесении слова «вон» надлежало указать пальцем на воображаемую дверь. Жест Коваля стал тоже двенадцатистопным. Он вынул правую руку из левого заднего кармана штанов, и эта Юрина рука, как освобожденная пружина, завибрировала, завертелась и, отделяясь от тела, пославшего ее, в двенадцатистопном ритме без единой цезуры устремилась жуткими зигзагами неизвестно куда. Но бедное Юрино тело, не желая лишиться руки, устремилось за нею вслед и, не выдержав неправдоподобного ритма, рухнуло на пол, обретя наконец-то цезуру .

Актеры в конвульсиях согнулись пополам и рухнули все вместе, а следом рухнул и зал. Это был грандиозный успех!

–  –  –

...Я новым для меня желанием томим:

Желаю славы я, чтоб именем моим Твой слух был поражен всечасно, чтоб ты мною Окружена была, чтоб громкою молвою Все, все вокруг тебя звучало обо мне.. .

Так говорила мне мама, но не очень часто. А я, признаться, и не думал исправлять этот изъян. То обстоятельство, что брат мой Вадька в институт поступил (физику списав на четверку), а я вылетел в никуда, меня совсем не занимало. Тем более что Вадька в геологии нашел свою судьбу, а я бы все равно там ее не нашел. И даже то, что Коваль учится теперь на литфаке без меня, совсем меня не задевало. О господи, ведь жизнь — бесконечная жизнь — еще мне только открывалась! И все, что в ней назначено для меня, ведь все равно, я полагал, свершится .

Но вскоре там, в Геленджике, узнал я, откуда и как возникает желание славы. Не из Пушкина и не из пушкинистов, а из прямой письменной речи любимого мною человека, вдруг возжелавшего славы .

В Геленджике той осенью (1955) пришло мне от Коваля письмо. Он не успел еще достаточно освоиться в институте, не вполне осознал, под какие своды вступил, и потому подробно писал не об институте, а о том, как охотились они с братом Борей на уток не очень далеко от их тогдашней челюскинской дачи .

«...Я вдарил по ним и промазал, а Борька, гад, вдарил и попал...»

И вот потом, в конце пространного письма, стилистика и предмет которого как будто бы были воплощены в приведенной и оборванной мною фразе, Юра открыл вдруг совсем иную тему, и совсем иная интонация зазвучала в письме:

«Говорят, что слава — дым, а еще говорят, что слава тешит человека. Я согласен со вторым и немного с первым. Аействительно: у меня есть Скова (это ты; я шучу), но, честно тебе признаться, мне хочется славы с маленькой буквы. Мне, да я уверен, и тебе, хочется, чтобы потомки знали, что жили-де такие люди Ю. Коваль и В. Кабанов и какие они были великие. Это смешно, но это так... Мне, например, мечтается, что я буду великим писателем, а Ийка будет ходить и думать: Ах, какой он умный, ах, какой он великий, и как это я, дура, в него не влюбилась? Твой верный, близкий и т.д. .

Ю. Коваль, который проживает в г. Москве, Б-78, Хоромный т. 2/6, кв. 71 .

Р. 5. Сохрани это письмо для потомства» .

Прочитав эту заключительную часть Юриною письма, я не нашел в себе признаков мечтаний о собственной будущей славе, а вот мечтанья Коваля смешными мне не показались .

Он просто рано и точно стал ощущать свое предназначение, а меня, вы знаете, любил как друга и щедро, искренне дарил мне такое же, как и себе, предназначенье .

Не думаю, что Юра знал тогда Пушкина лучше, чем я. Совсем не уверен, что знал он «Желание славы». А все же... Пусть не в стихах, а просто в дружеском письме, пусть наивно, почти по-детски, но Юра уже тогда предугадал, вернее, понял, что может чувствовать, чего желать поэт, когда любимая, единственная на этот миг женщина его отвергла или предала .

Ну что на самом деле могу я знать о Елизавете Воронцовой? Но Ийку, Юрину любовь, я знал. Она была изумительно хороша и ни на кого на свете не похожа. И как ей было можно Юрку не любить?

И конечно, их роман со временем состоялся, они поженились (хотя и не навсегда), и Юрка стал Юлькиным отцом за год до того, как я стал отцом Наташки .

–  –  –

Когда Коваль учился на первом курсе, а я пока что тоже был в Москве и кочегари\, он подарил мне номер институтской малотиражки со своим опубликованным рассказом .

Поперек листа газеты Юра написал коричневым карандашом:

«Дорогому Слафе 1-й серьезный труд. Дли бог не последний» .

Слово Бог мы все тогда писали со строчной. Юрка же у нас (еще в школе) был всегда Юркой, а мы с Митрошиным Вовкой в нашем узком кругу именовались: Вофа и Слафа .

Рассказ был очень небольшой и назывался «Дождь». Он начинался так:

«Шалаш был сделан из еловых веток и протекал... Если б была здесь она! Но я прекрасно знал, что она не любит ни охоту, ни меня. Почему же не помечтать?»

Я Ийку знал, но я не знал и я никак не мог понять: ну почему она не любит Юрку? Это было совсем ненормально. Конечно, Ийка, она была такая, что я не берусь что-либо о ней сказать хотя бы немного описательное... Но ведь и Юрка, черт возьми, да разве на кого-то в мире был похож?! Ну разве что на брата Борю.. .

Я думаю, что Юра с Ийкой в конце концов поженились потому, что Юрка пришел в институт, и невероятная концентрация его всемирной влюбленности оказалась немного разбавленной иными впечатлениями. Ия, бедная, наконец то смогла рядом с Юркой нормально дышать .

У входа в центральную Девятую аудиторию, под пасмурным стеклянным сводом в наше время стояли монументальные гипсовые фигуры Ленина и Сталина, своими спинами загораживая изящную нишу с широкой белой чашей и ниспадающей в нее струей волы из белой львиной пасти .

В 1984 году в издательстве «Молодая гвардия» вышла Книга Коваля «Самая легкая лодка в мире». Кроме заглавной повести, сюда вошло еще несколько рассказов, а увенчала книгу небольшая изумительная повесть «От Красных ворот», где и рассказано про институт и его стеклянный свод Тогдашняя цензура вздрогнула от странного упоминания «двух важнейших скульптур нашего времени - и попросила это снять. Пришлось «диковинным типам»

толпиться просто «у ног огромных скульптур». А уже в 1993-м, когда я издавал в «Книжной палате» Юрии сборник «Опасайтесь лысых и усатых» (его название!), Юра подал в редакцию подлинный текст. Об этом Коваль рассказал Ирине Скуридиной в большом интервью не для печати, но Ира, слава Богу, потом, когда уже Юра ушел, опубликовала этот разговор в «Вопросах литературы »:

«... Когда я описываю Пединститут, а там стояли у нас скульптуры Ленина и Сталина, я написал: „Какие прекрасные девушки толпились у ног двух важнейших скульптур нашего времени". — (Это он цитирует по памяти, неточно. — В. К) — Вот это «двух важнейших скульптур нашего времени» 6ыло выкинуто .

—Вполне безобидная фраза. Вы потом ее не восстановили случайно?

—По-моему, я восстановил в последнем издании, надо посмотреть, проверить по Лысым и усатым". Там, по-моему, восстановлено» .

Да, Юра, там восстановлено .

Конечно, подаренный мне «Дождь», первый «серьезный» Юркин рассказ, еще не был прозой Коваля (не знаю, перечитывал ли он его), но все же в короткий и во многом наивный текст рассказа упали уже тогда предвещающие божественность искры.

Ведь дождь шел непрерывно уже четвертый день:

«Я уже не закрывал глаза, если в них попадали капли. Я мог запрокинуть голову и смотреть в воду, которая называюсь небом» .

Приготовление к новой жизни

«Славка! Славка!

Здравствуй, мой дорогой Славка. Мало сказать, что я жму твою руку. Я обнимаю твои могучие солдатские плечи .

Здравствуй, мой искренний Славка .

Сволочь ты такая, и я тоже большая сволочь. Плохо мне сейчас, Славик, плохо мне и тяжело, потому что нет у меня настоящего друга. Нет как нет. Как глупо тогда мы с тобой поссорились, как глупо эта ссора испортила тебе несколько лет жизни. Ведь если бы не было этой ссоры, учились бы мы, пожалуй, вместе. И вместе бы делали дела. Писать я почти ничего не пишу. А ест и пишу, то пишу так, чтобы нельзя было наплевать на меня и разорвать мое сердце. Когда я напечатал „Дождь" (ты его помнишь?), меня же совершенно смешали с грязью. То есть народ, так сказать „толпа", приняла рассказ довольно хорошо. Некоторым он очень поправился. Это меня радовало. Но люди, мнение которых я сдуру, по наивности, ценил выше других, буквально наплевали мне в рожу. Я помню, ты тогда очень меня поддержали, когда сказал, что тебе рассказ понравился. После этого, Славик, я постепенно скатился, потому что рассказ я писал от чистого сердца и с чувством... Это все же мое чувство, и мне оно важно... Я не знаю, могу ли я и буду ли я писать. Но мне кажется, что не писать я не могу. А в общем, пусть все идет к дьяволам. Мне хочется лишь покоя. Покоя душевного... Мне не хватает тебя, человека, который сказал бы: „Юрка, да брось ты .

Все в порядке!'' И протянул мне „петушка' .

С горя занялся я рисованием. Поступил (у нас там, в ин-те) на курсы рисования (вторая специальность). Увлекся и увлекаюсь до сих пор. Снова и снова жалею, что нет тебя .

Ведь из тебя бы, пожалуй, вышел толк в этом деле. Плохо и плохо мне, Стека, и писать я кончаю. И писать я буду теперь тебе чаще и интересней .

Прости меня за безалаберность. Твой, если нужен кому-нибудь, ЮрКоваль» .

Конечно, я в ответ ему писал. Но что писал, не знаю. Не каждый же, подобно мне, сохраняет почти любой исписанный клочок бумаги. Юрке это было не нужно. Он жил плотоядно, шел вперед и вперед, все пробуя на цвет, на запах и на вкус, пока не прошел свой Остров Истины. Я же все сохранял и накапливал До будущих времен .

Больше трех лет не было меня, а Юрка все обо мне хлопотал:

«Кончается третий год нашей разлуки. Осенью ты снова начнешь штатский образ жизни. За три года я сделал кое-что и надеюсь, что все это не пропадет и для тебя .

Славка, в сущности я подготовил для тебя почву и думаю, что ты это понимаешь. Ты приедешь и бросишь в почву мощное семя. И взойдет из этого семени, бремени, племени могутная нива, и заколосишься ты великими деяниями и великими помыслами. Так что, Славка, приезжай, голуба, а почва у меня — люкс, чернозем» .

Первая гитара Коваля

Это была простая, безо всяких причуд семиструнная гитара. Только возраст имела она никак не менее ста лет. Ведь еще задолго до рождения моей мамы дед Борис на ней играл Гитара эта умела, видимо, издавать особенно полные звуки, облагороженные столетней сухостью ценного дерева... Да только звуки теперь было некому извлечь. Никто у нас в доме не умел на гитаре играть. И даже из немалого числа лиц, в наш дом приходящих, ни одного гитариста не нашлось. Так и висела гитара, томясь, как наложница в гареме .

Начиная где-то с восьмого класса, мы в школе очень пристрастились к пению. Дворовые песни, как я уже говорил, были в большом ходу, но в нашем классе песенный репертуар оказался гораздо шире и еще все время пополнялся. Это потому, что у нас в классе учился Юра Коваль. Вернее, потому, что у Коваля был старший брат Боря .

Мы еще не достигли старших классов, когда Боря был уже студентом. Потом он стал аспирантом. Это очень, наверное, здорово, когда ты еще не старший школьник, а брат у тебя, черт подери, студент! Студенты сороковых и пятидесятых годов знали великое множество развеселых студенческих песен. К тому же Боря играл на аккордеоне и на пианино и великолепно пел все эти удивительные песни. Вот только не знаю, почему в их доме не было гитары... Быть может, Борин и Юрин папа Иосиф Яковлевич или мама их Ольга Дмитриевна желали поднять музыкальную культуру своих мальчиков над уровнем дворового пения и для того завели в ломе более изысканные инструменты. Я этого не знаю. И мне сейчас очень странно, что Юра когда-то не умел играть на гитаре. Выходит, и Боря не умел? Да быть того не может. Ведь потом, на протяжении десятков лет ни Юру, ни Борю уже нельзя было и вообразить в дружеском или праздничном общении без гитары в руках!

Но было так: Юра Коваль не умел играть на гитаре. Да у него и не было гитары!

Зато был чемодан. Вернее, чемоданчик. Иметь чемоданчик, конечно, высокий шик, это мог себе позволить ученик не ниже восьмого класса. В отличие от кейса (который, кажется, свое тоже отжил), чемоданчик был не узок, а, напротив, несколько даже кубичен. Он был уменьшенная копия дорожного чемодана из прессованного картона и обязательно имел блестящие металлические углы. Это очень шикарная вещь. Но чемоданчик был не только переносилищем коньков, книг и тетрадей, он был еще и музыкальный инструмент. Таким его сделал Коваль.

Потом освоили и мы, и втроем (Юрка, Вовка Митрошин и я), установив инструменты свои на коленях, постукивая в испано-мексиканском ритме по гулкой картонной их поверхности, пели взахлеб:

О, поцелуй меня, девушка милая, Молит гитара, звеня.. .

С новой тоской льется песня унылая, Стынет душа без огня-а-а.. .

Бз-са-мэ.. .

Бз-са-мэ му-ча-а-а.. .

А Юрка приносил всё новые песни, и не было им конца .

Эх, Мурка, Маруська Климова, Эх, Мурка, не мучь любимого!

Эх, Мурка, аля би-би.. .

Возвратный тиф тебя, холеру, забери!

Но не одни только залихватские были у нас песни. Мы пели и - То не ветер ветку клонит.. .

», и «Солдатушки, бравы ребятушки... ~, и такую песню, не вкладывая в нее патриотизма, а лишь упиваясь распевом:

Россия! Россия! Родные вольные края-аа.. .

Россия! РОССИЯ!

РОССИЯ — родина моя.. .

Мама моя очень любила, когда мы у нас дома пели эту песню, но, думаю, что наши распевы задевали и русские мамины струны. И вот однажды у меня дома — только втроем мы были и пели под аккомпанемент чемоданчиков — Юрин взгляд остановился на деловой гитаре .

— А ну, дай-ка мне гитарку, — сказал Коваль .

Он взял гитару, повертел ее в руках так и этак, потом поставил боком на колени — струнами к тому месту, где у него, как и у меня, образовался впоследствии живот, — и с легонькими постукиваниями по корпусу пропел:

Нам уж больше не встречать рассвет После нашей ноченьки вчера.. .

Последней нашей ночки!

На прощанье ты сказал мне вслед, Что расстаться нам с тобой пора.. .

Ну что же, брось! Брось!

Жалеть не стану.. .

Я таких как ты, всегда достану.. .

Ты же — поздно или рано — Все равно ко мне придешь!

Аккомпанемент получился чудесный.. .

Когда я вернулся из армии, Юра уже вовсю играл на собственной гитаре, перебирая струны чуткими, животворящими пальцами... Но все же первой гитарой Коваля (хотя и с игрой на оборотной ее стороне) была гитара деда моего Бориса .

–  –  –

Когда «Недопесок» Коваля перевели («Роlarfuchs Napoleon III) и напечатали западные немцы (Германия тогда еще состояла из двух непримиримых государств), они пригласили Юру по этому поводу к ним приехать. По счастью, Юрке это удалось. Минуя грабительский ВААП, он получил в Германии приличные деньги. Купил маме зонтик, что-то дочери Юльке, а потом, вернувшись в Москву, догадался, что самый верный путь немыслимых и долгих наслаждений он изберет, относя по мере надобности немецкие марки (а может быть, переведя их в чеки, боны или сертификаты?) в магазин «Березка» и вынося оттуда различнейшие ромы, виски и джины.. .

Но это потом, а все же главные деньги Юра оставил на укрепление капиталистического строя Германии. Он там купил себе гитару .

Это была испанская — чудесная, не самая дорогая гитара. На самую дорогую у него не хватило. Но когда в музыкальном магазине Штутгарта Коваль испробовал гитару за шесть тысяч западногерманских марок и сказал, что ее покупает, сбежался весь персонал магазина, чтобы своими глазами увидеть загадочного, немыслимого русского, приобретающего за такие деньги не шубу, не брильянт и не автомобиль, а — о майн гот! — гитару!

Я не понимал тогда (да и сейчас не очень), что такое шесть тысяч марок, но все же догадался по сюжету о немыслимой солидности суммы. Но дело было не в деньгах .

Юра отворил большой темный футляр, но не извлек испанскую гитару. Он дал мне возможность познать ее в сравнении .

На своей повседневной гитаре Юра наиграл мне Пятый этюд Джулиани, это было красиво.. .

— А теперь послушай на испанской .

Я послушал и обомлел. Разница была, как между патефоном и стереопроигрывателем. Иного сравнения я тогда не смог подобрать.

А Юра сказал:

— Я пока не могу извлечь из этой гитары все ее возможности. Мне надобно еще много работать. Но я сделаюсь ее достоин .

Как Юру Коваля подвергли обсуждению

... Но все-таки всегда в нем оставалась неуверенность. Он, как никто, нуждался в поощрении, похвале, признании.. .

Был восемьдесят второй год. Позвонил мне Коваль на работу и говорит:

— В Союзе писателей назначили обсуждение моего творчества. Как все пойдет, я не знаю, но от этого может многое зависеть... Хочу, чтобы ты пришел. Для поддержки. Ты же в Госкомиздате, начальник отдела художественной и детской литературы... Не хухры!

Я поначалу удивился. Коваль нуждается в поддержке? Однако вспомнил, что я его когда-то очень поддержал (по его словам). А всего-то сказал, что «Дождь» (его первый рассказ) мне понравился... И вспомнил я, что так ведь было и потом: Коваль — и начинающий, и становящийся, и ставший крепко на ноги, и уже осыпанный влюбленностью и восхищением — всю творческую жизнь свою нуждался и нуждается в поддержке. Не в протежировании, нет! И не в практическом каком-либо содействии, а просто в легком, что ли, касании дружественной руки, в улыбке теплой, сочувственной, в коротком добром слове. Без этого он жить не мог. Ведь я уже полгода был начальником отдела, а Юра до сих пор ни с чем ко мне не обращался. Да и теперь ему был нужен не начальник, а просто друг. Он, упомянув, что я начальник, хотел напоминаньем статуса мне лишь бодрости придать .

Но я-то все же не забыл, что я начальник. Я так подумал: вот приду я в этот Союз, и если что... я им, к примеру, так скажу: «А не забыли ль вы, что книги Коваля переведены на многие европейские языки? А вам знаком ли Бюллетень пресс-центра последней Московской книжной ярмарки? Известны ль вам из упомянутого Бюллетеня слова директора издательства „Гюльдендаль" Якобсона? Это Дания.

А он, этот Якобсон, для вашего сведения, сказал:

„Теперь мы планируем издание книги Юрия Коваля с иллюстрациями Т. Мавриной... Мы приобрели права на распространение этой книги практически во всем мире..."»

Но, честно говоря, мне вовсе не о том сказать хотелось. Я это так, на случай приберег. На самом деле мне хотелось сказать о прозе Коваля, об удивительности стиля. Я, может быть, сказал бы, что литературный стиль Юрия Коваля трудноуловим... Что в его прозе даже нейтральные слова так диковинно прислонены друг к другу, что возникает некое новое языковое качество.. .

На самом деле я бы так, конечно, не сказал. Так сказала много позже Таня Бек. Сказала, когда уже не стало с нами Коваля, как не стало теперь и самой Тани.. .

Но что-нибудь подобное мне все же сказать тогда хотелось .

Мы встретились с Юрой у входа. До начала судоговорения было еще минут пятнадцать. В холле расположились мы вдвоем на широком подоконнике, и Юра извлек из наплечной сумки початую бутылку коньяку. Как только мы наш дух тихонько укрепили, подошла к нам Ира Скуридина, верный друг Коваля и его оруженосец. Она и попросила Юру дух укреплять лишь только понемногу. И мы послушались: еще раз понемногу укрепили дух .

В небольшом округлом зале вокруг просторного овального стола и просто по стенам — сидя и стоя — набилось множество народу, и Юра, кажется, немного пожалел, что еще хотя бы раз немножечко свой дух не укрепил. Зато я был готов к прыжку, но и к затейливой речи тоже .

Не помню, кто там был из «важняков». Алексин? Михалков? Да нет, пожалуй, вроде бы их не было .

Первая речь о творчестве Коваля была умеренно-похвальной. Вторая? Вторая — тоже похвальной, но с меньшей уже умеренностью. Третья — совершенно хвалебной. Четвертая — восторженной!

И так пошло-поехало. Речей все прибавлялось, и все по нарастающей хвале. Оттого на душе становилось радостно и — вместе — скучновато. Я говорить не стал В том смысла просто не было .

Наконец хваленья кончились, Юра коротко всех поблагодарил, а Ира тем временем уже поймала «рафик», и полетели мы к Юре в мастерскую, чтобы твердое состояние нашего духа теперь немного размягчить .

Так — бурно и несмолкаемо — протекла та экзекуция любви, которой в Союзе писателей подвергнут был Коваль. А он ее так искренне боялся .

Последнее о нем

Последнее жилище Юры было в ста шагах от моего издательства «Книжная палата». Он иногда забегал ко мне на минуту. Особенно часто, когда мы готовили книгу «Опасайтесь лысых и усатых». В этой книге с чудесными рисунками Юры и предисловием Арсения Тарковского была - Самая легкая лодка в мире », а во второй части — рассказы и некоторые острова из «Суера-Выера» (первая, еще неполная публикация). Предисловие Арсения Александровича «О книге друга» относилось, собственно, к «Лодке», потому Юра мне и сказал, что надобно для равновесия вторую часть тоже как-то предварить.

Я спросил:

—А кто бы мог?

—Вот ты и напиши, — сказал Коваль. Вот я и написал « От друга издателя»:

«У Коваля все талантливо, даже старший брат и его воздушная невеста. Об этом будет в маленькой изумительной повести „От Красных ворот". У Коваля талантливы собаки, птицы, рыбы, деревья, вода.. .

В 70-е годы, когда российскую словесность выгладил стилевой штиль, в небольшой лагуне под названием „детская литература" веселились, играли и пели живые, упругие токи интонации, ритма. Это была заводь Коваля, где жила проза. Что такое настоящая божественная проза, может быть, и мало кто понимает, но чуять ее дано талантливым читателям, которые делаются талантливыми, читая прозу Коваля .

Юрия Коваля любят дети и матери детей. И даже иные отцы. У него все талантливо .

Сейчас, когда я пишу о Ковале, я чувствую, как у меня внутри пробиваются ростки таланта» .

Назавтра, 6 июня 1993 года Юра зашел в издательство, меня не застал, но прочитал мою миниатюрку и оставил записку:

«Слав! Твой текст хороший. Спасибо. Я радуюсь, потому что его появление в книге правильное (по жизни и по смыслу жизни) .

Все неплохо, кроме гипса, алебастра и вообще цемента.. .

Позвоню тебе из Малеевки .

Целую, Юра» .

... Через год после выхода «Лысых и усатых» купил я избу в деревне Толстокосово, недалеко от Бежецка и в трехстах верстах от Москвы. Туг и понял, что необходимо нужен мне какойнибудь автомобиль. Однако не было у меня не только водительских прав, я — в свои далеко за пятьдесят — никогда еще в жизни не сидел за рулем. Долги и бесплодны были рассуждения на этот счет, но Юрка однажды просто взял меня за руку и отвел в автошколу .

Затем получал я уроки езды еще и на Юрином «москвиче» .

И вот я купил себе «Волгу» — ГАЗ-24. Она была совсем еще молоденькая, всего тринадцать лет, оттого, конечно, очень хрупкая. Она смеялась моей седине, и от смеха в ней все время что-то ломалось. Я же совсем не понимал, как и куда по поводу моей девочки обращаться. Но Юра свел меня со знатоком столь юных дамских организмов. И стал ездить я в деревню на машине .

Младший братик мой Боря со своими детишками проводил то лето у меня в Толстокосове .

Пора настала их оттуда вывозить, а у «Волги» забастовали «дворники». Недалеко от моего издательства и Юриного дома располагалась автобаза, и Юра все мне там устроил. Теперь я мог ехать .

В те дни мы с Юрой виделись почти каждый день. Перед моим отъездом он упомянул о тяжести в груди и был немного утомленным. Он, видно, побывал уже « на острове, где небо давит». Я уезжал всего на два-три дня, но все же мы обнялись и расцеловались. Я и подумать не мог, что Коваль уже ступил на Остров Истины .

Я узнал обо всем, воротившись в Москву .

Так вышло, что попрощался навсегда я с Юрой живым .

Юлия Коваль

Человек лыжни

Во времена детства летосчисление мое отличалось от теперешнего взрослого. Тогда за год много воды утекало. К концу летних каникул мы вполне перерождались в индейцев или пиратов, научались переносить лишения и стойко держать язык за зубами, когда над нами реял Веселый Роджер. Зимы были длинные, холодные, и это была целая эпоха. Мы гуляли все свое свободное время, лаже в темноте. Во дворах вместо стада машин были горы собранного дворниками снега, за развал которых нам грозил разгон. Снега в детстве всегда было огромное количество. Качество его было разным, но годилось для нас всегда. Если снег лип и на лыжах и санках кататься было плохо, то уж слепить первую в сезоне или самую красивую в районе снежную бабу точно было можно. А снежки?! Особенно если цель крупная, например — бабушка. Отец тоже с удовольствием играл с нами, а на лепку меня просто вдохновлял своими веселыми фантазиями. Только было это все очень редко и коротко — некогда .

За ломом были горки — как для санок, так и для катания на ногах или заднице, в зависимости от храбрости и возраста катающихся. Санок было мало, ледянок почему-то тогда у нас не существовало (в лучшем случае брали кусок картона), поэтому домой приходили в стоящих колом, забитых снегом шубах и рейтузах. Трое сезонных каникул были островками свободы во время в принципе любимой учебы. А свобода МЫСЛИЛАСЬ в компании на свежем воздухе, в подвижных играх и скромных детских безобразиях .

По отношению к снегу люди шестидесятых делились на две категории. Первые были конькобежцы или фигуристы, хотя фигурные коньки мало у кого тогда были. Вообще коньки были предметом роскоши и уважения окружающих, как примерно велосипед Другая же, более демократичная партия, была — лыжников. Ну, лыжи тогда были у всех поголовно, это было дешевое развлечение. Самые простые, с кожаной петлей, на валенки или поизящнее, с ботинками, не важно. Причем уточнять — беговые или горные — не требовалось, так как хоть гор в стране и было столько же, сколько сейчас, но средств их достижения и желания достичь явно меньше. «Умный в гору не пойдет... » Две эти группы товарищей являлись непримиримыми противоположностями, как физики и лирики, да и можно ли объединить мягкий теплый снег и жесткий холодный лед?. .

Так вот, отец мой, Юрий Коваль, был явным лыжником. Я вообще не знаю, катался ли он на коньках. Думаю, что, наверное, умел, так как был спортивным молодым человеком. Опять же, каток был признанным местом знакомств молодых людей и девушек. Однако при мне не было случая, чтобы он хотя бы упоминал об этом, из чего я могу сделать вывод что коньки он не любил, точнее, был человеком лыжни .

А вот уж лыжи он явно любил. Да и правда, как мог человек, влюбленный в природу, не любить средство достижения ее зимой? Из этих двух досок с бамбуковыми палками можно было составить самую зимнюю легкую лодку в мире и плыть на ней куда угодно, хоть на Северный полюс. Кстати, вы обратили внимание, что без снега в прозе Коваля обойтись невозможно и одни из самых лирических — зимние страницы?

Прекрасное время моего детства совпало с пребыванием в прекрасном доме отдыха «Березки» прекрасного издательства «Молодая гвардия» в прекрасном Лобненском районе Московской области .

Но первые наши с отцом лыжни начинались в Сокольниках. У меня до сих пор ощущение, что это самый солнечный парк на свете. Наверное, папаша выбирал хорошую погоду для дальних выходов (в плохую я гуляла рядом с домом); но в памяти прочно засели голубые просеки с косым солнечным паркетом, лежащим поперек лыжни, снегири, музыка в отдалении, доносящаяся с катка. Впрочем, выходы эти на природу были редки. Наверное, поэтому и запомнились. Когда я интересовалась у маман, не пойдет ли отец со мною погулять еще, она отвечала, что он занят в мастерской .

В « Березках» все было по-другому. 'Гуда приезжали дети родителей на все каникулы .

Родители же детей, экономя короткий летний отпуск, устраивали сменный пост при своих отпрысках и сменялись через несколько дней. Мой-то папаня тогда уже в штате редакций не работал, а был на вольных хлебах, поэтому был более свободен, чем мать. Но все равно бывал там не часто, не каждый год. Однако же какой то был счастливый год — не то семидесятый, не то семьдесят второй — когда в этих «Березках» собралась куча Ковалей .

Приехал отец, брат его Боря с тетушкой Лялей, мать моя Ия, кузина Танька, ну и я, конечно, была. Вот это было счастье! Кстати, к погоде в детстве у меня не было претензий вообще — типа, жарко или холодно. Погода была прекрасна и в солнце, и в пасмур. Сейчас вспоминаются прекрасноснежные зимы без каких-то диких климатических особенностей .

Была, правда, одна зима в семидесятых, когда на вновь распустившихся зеленых листьях сирени в декабре лег снег. Да и лета тоже были подходящие. Капризы мои, а не погоды, начались гораздо позже. А пока каждый день с утра после завтрака были лыжи в количестве трех-четырех часов .

Я до сих пор помню рельеф местности вокруг деревни Поповка. Более того, когда я во сне вижу синюю пронзительную лыжню, круто уходящую в заснеженный ельник, я сразу вспоминаю, где этот поворот по отношению к родному корпусу (за десять лет пребывания он правда стал родным). Это ощущение свободы, когда, став на лыжи, скользишь по грани между землей и небом со скоростью и легкостью полета птицы, мало с чем сравнимо. К тому же прел восхищенным взором развертывается дивная зимняя графика, которой ты можешь посвятить неограниченное количество времени (чем хороши беговые лыжи в отличие от горных). Да, как говорят адепты коньков, лыжи — это индивидуализм. В общении с природой, возражу им я, коллективизм плохо уместен. Нет, конечно, никто особо по одному в лес не ходил, тем более в нежном возрасте, но лыжня всегда позволяй притормозить и выпасть из движения и времени. Коллективизм проявлялся в другом — когда надо было утаптывать снег на сказочной белой поляне, разжигать костер из одной спички, чистить мандарины, разливать по глотку крепкий сладкий чай из термоса, делить бутерброды на всех поровну .

Отец, по крайней мере при нас, при детях, был сторонником активного бега на лыжне .

Тогда впервые мы увидали от него, что такое коньковый ход Да и в классическом стиле угнаться за ним было невозможно. Благо чаще всего лыжня вела к излюбленным склонам для спусков. Как легко мы ездили по ним! Отец заканчивал спуск с лихим виражом и разворотом на 180 градусов. Я же чаще вообще не доезжала до низа, так как со страху цеплялась палками за снег, тормозила и вываливалась из траектории полета вбок. Посмотрев как-то на мои муки, он предложил мне очень простое решение — кататься с гор без палок. Я поначалу усомнилась в возможности этого, попробовала съехать сидя на корточках. Пару раз получилось. А потом так раззадорилась и навострилась, что без проблем каталась с довольно крутых склонов, хотя, конечно, до нынешних горнолыжных трасс им было далеко. Но нам хватало и скоростей, и адреналина, и ветра в лицо. Помню постоянное ощущение умытости от зимнего воздуха и неприлично яркий румянец на щеках Ходить с отцом на лыжах в лес было большим удовольствием. На полях снежный покров выравнивался ветром, ближе к весне затвердевал наст и отражал небо. А в лесу на мягком снегу были видны следы зимней активной жизни. Когда мы шли по лыжне, казалось, что лес вымер, редкий звук (типа вороньего грая) раздавался далеко окрест. На белом же листе снега видны были и бисерные пробежки мышек, и торопливый фокстрот, и небрежные цветки заячьих следов. Иногда встречались тетеревиные лежки со следами от ударов крыльев .

Видали лосиные и волчьи следы, кабаньи борозды, пропаханные брюхом по глубокому снегу. Медведя, врать не буду, не видала, но прекрасно представляю себе антураж из «Сиротской зимы». Конечно, всю эту снегопись отец объяснял и комментировал с глубоким знанием повадок зверей и особенностей погоды .

Однажды по целине преодолевали довольно глубокий овраг, хотели нарвать рдеющей под снегом калины. Путь нам пересекали следы зайца и, поверх них, лисы. Вдруг отец и дядя Боря, идущие впереди, с диким криком «Хватай ее! Держи!» — понеслись вперед. Дядюшка обернулся на ходу и сказал: «Лиса!» Мы с народом дунули со страшной скоростью за ними .

Через десять минут бешеной гонки подуставшие взрослые затормозили. Папаня сказал:

«Ушла! Я чуть было не схватил ее за хвост. Вот видишь, ее шерстинка у меня в руке. Ну тыто хоть видела ее?» Я не могла признаться, что нет, и сказала, что что-то рыжее мелькнуло где-то впереди, но я не поняла, что это. Отец покивал головой и сказал: «Умная, зараза!

Старая, наверное. А ты не стесняйся, рассказывай всем, что видела лису в лесу». Когда мы вернулись и я рассказала обо всем взахлеб мамане, она, конечно, выругала папаню за беготню на морозе, а насчет лисы сказала: «Хорошо, что не догнали, а то что бы мы с ней делали ?» Только долгое время спустя я догадалась допросить дядюшку, ион признался, что это был всего лишь розыгрыш, а лисы-то и не было. Сначала я, как водится, обиделась на папаню. А потом подумала: но лиса-то была, ведь неизвестно, когда прошла она за тем зайцем, и это ее пушинка, застряв на кусте калины, оказалась в руке у отца. А вдруг бы и впрямь догнали? Побегать в охотничьем азарте по хрустящему морозу — здорово, одно слово!

Приехав к обеду в дом отдыха, очистив лыжи от ледяной корки (никто нам, мелким, в этом деле спуску не давал), добредя до номеров и содрав с себя заскорузлую одежку, мы валились без задних ног. Довольно часто после обеда у нас бывал тихий час, когда по крайней мере валялись и читали книжки. А отец часто, особенно по весне, когда уже долгие дни, уходил опять на лыжню, уже со взрослыми. После ужина вновь постепенно закипала жизнь. Чего только не делали мы по вечерам! Настольный теннис! Тоже научена играть папашей, и немало подростковых носов было мною утерто за теннисным столом! Сауна, кино, танцы. На Святках гадали всенепременно — на книге (Гомер иль Шекспир), по газете, топили воск, обручальным кольцом звенели о стекло... Асы из маминых подруг гадали на кофейной гуще и по руке. Проводились живописно-графические мастер-классы, так как все дети были гениальны, а все родители хотели это подтвердить .

Самое же большое вечернее удовольствие было — одеться и незадолго до сна пойти на источник серебряной воды со стеклянным казенным кувшином. От наших ворот дорога сбегала круто вниз, в деревню, и внизу оказывались избушки с теплыми огоньками, снежные поля и темные леса. А прямо перед глазами развертывалось немыслимо прекрасное зимнее небо, где были и мой Лев, и всякие Кассиопеи, и, конечно же, гордый Орион. Выйдешь за ворота, глянешь на небо и оробеешь на невыразимо долгое мгновение. Как вдруг сзади уже набегают с хохотом и улюлюканьем с огромными деревенскими санками, и в изумлении пропускаешь их или сама валишься туда же в кучу малу с хохотом и — только снежная пыль из-под полозьев! А потом — брык! — и на боку посреди блистающей под светом звезд накатанной дороги .

К сожалению, детство быстро пролетело, и времена изменились, и нравы. Но как выйдешь зимой за дверь, так и увидишь: или закат цвета утиной крови, или снежуру с листобоем. И вспомнишь, что даже за облаками на нас строго глядит вечный небесный охотник — Орион .

–  –  –

Душа моя оказалась настроена на воспарение духа, некое отрешение от суеты, от текущих забот и настроений. Даже от прошедших конкретных эпизодов. Книга Жития Юры мне не по силам .

Душа бессмертна еще и потому, что способна перелетать не из одного тела в новое тело, а прямо в души других людей. Так сказать, чистый метемпсихоз безо всякой плоти. Правда, если речь идет, конечно, только о хороших и талантливых персонах. Плохонькие души вообще никому не нужны: « никчемных», как свидетельствовал великий Данте, держат даже в «преддверии ада». И это справедливо. Ад, оказывается, тоже надо заслужить — грехом. Но кто не знает греха, тот либо ангел, либо святой. Мы же все — грешные, хотя добрые и даже праведные. На мой взгляд, этого достаточно, чтобы рассчитывать на лучшую долю .

К этому классу нормальных людей относится и мой брат Юра. Вот почему каким-то странным и почти волшебным образом герои и персонажи его творчества удобно расселяются в живых душах читателей и зрителей и тем продолжают свою жизнь. А значит, и их творец тоже. Разница времен и миров как бы стирается. Придуманный мир, пакибытие и действительность образуют общее пространство. В. И. Вернадский, Тейяр де Шарден и некоторые другие мыслители XX века именовали его ноосферой. Я с их мнением согласен .

Юра тоже. Эта одухотворенная человеком зона рождается на земле, но постепенно распространяется вверх, сближаясь с высшим надмирным эоном. Сближаясь, но не сливаясь, так и хотелось бы представлять мне нынешнее местопребывание Юры, моих родителей, бабы Саши и всех других добрых и любимых людей. Их уже нет здесь, но они все же где-то есть, а главное — реально живут в наших сердцах и памяти, в чувствах и мечтах, в наших фантазиях, то есть во всей текущей жизни. Слава Богу, что Он одарил людей такой великой привилегией — удерживать в себе мистическую связь с теми, кого любили и любим, кто нас любил и, может быть даже продолжает любить, хотя и на иной, неведомый нам, манер небесного агапе. Чаще всего мы ощущаем этот контакт интуитивно и молча, так сказать, про себя. Выразить интимное чувство словами трудно .

Возьмем Васю Куролесова, Рашпиля или нашего с Юрой дорогого учителя Владимира Николаевича Протопопова. Они вместе с сотней других художественных и реальных персонажей Юриного таланта обладают для нас полным бытием. Энергия их создателя не ослабевает со временем, а даже, напротив, усиливается .

В Древнем Риме считали, что исключить из жизни дружбу и любовь все равно что лишить мир солнечного света. Юра всем своим творчеством и поведением защищал именно такую нравственную позицию. Разумеется, он не был ангелом, совершал глупости и ошибки, иногда даже допускал неблаговидности, как и всякий живой человек. И тем не менее в душе и мыслях был привержен только добру. Зло, в каком бы обличье оно ни существовало, претило складу его характера, вызывало чувство брезгливости и решительного протеста. Его герои всегда заряжены на свет и радость, на взаимопомощь и симпатию, на искренность и порядочность. В общем, для меня лично Юра был и остается человеком ярким, добрым и озорным. Такого брата я не могу не любить .

В надежде на ваше доверие, позвольте теперь откровенно поведать о самом недавнем душевном контакте с братом. Дело было так.. .

Недели две назад рано утром, когда я еще спал, в комнату моей сельской обители, которую мы с Юрой пятьдесят лет назад помогали строить отцу, влетел маленький купидон. Я почувствовал его появление каким-то полусонным подсознанием. Он бесшумно подлетел клипу и тоненьким голосочком прошептал: «Открой глаза». Я выполнил его приказ и обнаружил прямо перед носом трепещущее прозрачными крылышками, как у стрекозы, нежное маленькое существо с детским личиком в кудряшках. Конечно, это был купидон, а не ангел, хотя их часто путают. Можно сказать, Амур — посланец богини Венеры. Даже, скорее семейный лар. Так римляне называли доброго духа — охранителя дома .

— Борис, пора вставать, — сказал он. — К тебе прибыли гости .

—Кто прибыл? Оттуда?

— Сам увидишь. Меня послали, чтобы только разбудить тебя. Поскольку на даче нет ни компьютера, ни телефона, пришлось лететь самому. Теперь встречай гостей .

Нежный курьер улыбнулся и тут же грациозно упорхнул, помахивая на прощанье крылышками... Через минуту я вышел на террасу, где уже сидели гости. Удивительно, но собаки (у меня их две — у Юры в одной из баллад фигурирует пятнадцать псов) вели себя спокойно и на пришельцев не обращали никакого внимания. Как будто их и не было. Позже я понял, что четвероногие охранники даже ничего и не почуяли, ибо явились странники исключительно ко мне, причем в абсолютно не плотском, а духовном образе. Это были души, а не тела .

Я подошел ближе и увидел, что за столом в этот предрассветный час, как бывало прежде, сидели мои дорогие родители, брат Юра и баба Саша. Все они уже отошли в мир иной, но нисколько не отдалились, даже стали ближе. Прежде каждый из нас был занят своими делами, хотя жили мы дружно. Теперь же связь очистилась от суеты, стала более доверительной и теплой. Поэтому я нисколько не удивился, что они в очередной раз навестили нас. Может быть, подумал я, поживут на даче денек-другой. Такие задушевные встречи случались неоднократно, но как-то внезапно и скоротечно. Хотелось бы спокойно посидеть, поболтать, обменяться впечатлениями о житье-бытье, о политике, наконец. Ну, в общем, обо всем .

— Привет! — с улыбкой обратился я сразу ко всем. — Утро какое сегодня чудесное. Давно не было такого красивого и нежного восхода. Я уже соскучился и счастлив всех повидать вновь .

— Да, в нашем мире Аврора выглядит совсем иначе, — задумчиво сказал отец. — Спокойно чайку попить не удается. Поэтому мы и решили собраться на даче, чтобы посмотреть, как же ты теперь живешь .

—Да, Боренька, — промолвила мама. — Годы бегут. Давненько мы здесь не были. Я рада, что вы с Лялей (так зовут домашние и друзья мою жену) теперь постоянно, и летом, и зимой, живете за городом. Значит, не зря мы строили этот домик и сажали яблони. Какже здесь хорошо, — вздохнула она и смахнула слезу .

—Да что ты, мам, расстраиваешься, — заметил брат. — Радоваться надо, что Боря еще здесь, а не с нами. Придет час, и он придет. По мне, так лучше всего быть вместе душой, а где — вопрос второстепенный .

—Верно, Юр, говоришь. Очень верно, — поддержал я его мысль. — Мы и в самом деле неразлучны. Вон твои книги на полке, мы их перечитываем с удовольствием. И картины твои висят. И скульптуры. И песенки поем. Даже соблазнительные «нюшечки», которых ты когдато писал акварелью на газетных листах, нашли приют в моем чердачном кабинете. Сейчас они временно висят в мастерской Коли Си-лиса. Скоро вернутся на чердак —Это, Борь, поверь, согревает мою душу, тем более что в наших краях весьма прохладно .

Когда я вспоминаю о всех, с кем расстался уже двенадцать лет назад, становится как-то теплее. Печаль уходит, уступая место покою. Здесь мы тоже общаемся между собой, но совсем не так, как прежде, в земной жизни. Не хватает обычных плотских чувств, живости, куража. Недавно мы с Лемпортом хотели было заняться резьбой, да не нашли хорошего дерева. Взяли гитару, но аккорды многие позабыли. В общем, как ни крути, что-то не заладилось. Ну ничего, все образуется. А ты-то как? Чем занимаешься? Что сумел сделать за эти годы?

— Да, да, — поддержали его родители, — нам очень интересно узнать обо всем, что творится теперь в России. Здесь информации о земных делах крайне мало, ибо вновь прибывающие почти сразу же теряют память и толком ни о чем рассказать не могут. Недаром этот мир зовется «страной забвения» .

— Да и мы здесь тоже многое, даже самое хорошее, забываем, как будто его и не было, — вмешался я в разговор. — Упомнить все вообще невозможно, но мы вас любим и потому навсегда сохраним в сердце .

Мы еще немного поговорили на эту тему, а потом я кратко рассказал о своей работе, обрисовал обстановку в стране, поведал кое-что о жизни общих друзей и знакомых .

О пакибытии расспрашивать постеснялся. То ли почувствовал, что родным будет как-то неприятно, то ли просто стушевался, не зная, что и спросить .

— Борь, а может, прокатимся на велосипедах по знакомым местам? — предложил Юрка .

Я тут же согласился, и мы вышли из-за стола. В сарае стояли старые велосипеды, но оказалось, что у одного задняя шина спущена. Насоса, конечно, не нашлось. Мы пошли пешком. Что может быть лучше и приятнее прогулки на рассвете? Только вечернее чаепитие у костерка, чем мы регулярно занимались в прежние времена .

Мы медленно шли по лесу, подошли к реке, посидели на берегу недалеко от церкви. Туман плыл по пойме, превращая кусты в огромных таинственных великанов. Дух пробуждающейся земли окутывал нас своим вечно юным теплом. Я чувствовал, как радовался Юра, вновь оказавшись в объятиях любимой им природы. Он подходил к деревьям, нюхал листочки, обнимал стволы. Нагибался к цветам и прислушивался к щебетанью пробуждающихся птиц. Юра любил природу, одушевляя ее, как самый настоящий язычник. Можно сказать, что весь его талант был природным в прямом и переносном смысле слова. Мы говорили о чем-то или сидели молча, прислушиваясь к своему внутреннему голосу. И вновь становились мальчишками с самодельными удочками и куском черняшки в карманах. Здесь, на реке Клязьме, когда-то мы ловили пескарей, ходили на стадион «Спартак», где играли вторые составы столичных футбольных команд (это станция Тарасовка Ярославской железной дороги) .

— Смотри, Борь, — встрепенулся вдруг Юра. — Видишь над колокольней светлую ауру?

— Нет, не вижу. Где она?

—Смотри внимательнее. Надо сосредоточить взгляд на какой-то одной точке, скажем, на левом куполе. И тогда через некоторое время боковым зрением фиксируется несколько смещенная в сторону и вверх белая аура — светлая тень, точно повторяющая всю архитектонику храма. Это, Борь, есть удивительное отражение той божественной и человеческой энергии, которые сливаются вместе. Снизу видеть эту красоту удается не всем, а вот сверху она обозначается четко и ярко. Теперь видишь?

Я стал пристально смотреть на левый купол, и постепенно светлая аура возникла на небе вокруг всей церкви. Я как зачарованный смотрел на это чудо. Был бы Юра теперь здесь, он бы, конечно, сумел лучше рассказать об этом. Я хотел о чем-то его спросить, повернулся к нему лицом, но никого не увидел. Образ брата тихо растаял в тумане. Мне стало грустно, и я медленно побрел к дому. На террасе тоже уже никого не было.. .

Вчера я опять пошел к тому месту, где мы с Юрой повидались в последний раз, и долго стоял, наблюдая за появлением и рассеянием волшебной ауры, в которой, как мне чудилось, светлели образы дорогого брата, родителей, бабы Саши и других близких людей .

Значит, миры каким-то образом сообщаются. Может, все это мне просто пригрезилось? Но нет, на старой даче всего пару недель назад пили чай мои родители, баба Саша и Юра .

Многие люди испытывают подобное чувство, поэтому оно никак не может быть галлюцинацией и выдумкой. Значит, все это правда.. .

С этой мыслью я вновь задремал И вдруг опять отчетливо услышал тоненький голосок маленького купидона-лара:

— Боря, я вернулся, чтобы попрощаться с тобой. Обнять тебя, увы, я не способен, поэтому Юра просил, чтобы я просто потрепетал немного крылышками у твоего уха и передал привет от брата .

Я сказал:

— Потрепещи, пожалуйста. Очень тебя об этом прошу. Я лежал с закрытыми глазами и вслушивался в печальную и вместе с тем прощальную песнь маленького посланца. На душе стало мирно и легко. Незаметно я заснул крепко и глубоко .

Сон оказался коротким. Когда пробудился, все шло своим чередом. Собаки лаяли на прохожих. Жена на кухне готовила завтрак. Пора было собираться на работу. Утро оставалось таким же солнечным. Настроение — приподнятым. Душа — просветленной. Вот, собственно говоря, и вся история моей последней встречи с Юрой. Что это было?

Метемпсихоз? Греза? Мистика? Память? Иллюзия? Не суть важно. Важно, что хорошая и дружная семья никогда не теряет своего душевного единства, где бы ни находились ее члены .

И последнее. Когда я вдруг вижу стрекозу, а это теперь бывает редко, я всегда останавливаюсь, закрываю глаза и слушаю трепетание прозрачных крылышек. Это звучит привет от брата и всех хороших людей .

Искренне желаю, чтобы и вам посчастливилось услышать эту тихую небесную музыку — музыку вечной жизни, то есть любви .

–  –  –

Иных видишь сидящими, едящими или большей частью лежащими, а Гусик напоминал неугомонную птицу, вроде стрижа, который, кажется, только и делает, что носится над землей .

Ранней весной в середине шестидесятых он влек меня от Красных ворот на Абельмановку .

Точно было солнце и капель .

Путь усложнялся, поскольку Гусика притягивали все ближайшие газетные ларьки .

В тени высотки на Каланчевке напротив Лермонтова — может, того еще и не было? — он распахнул свежий номер «Огонька». На ослепительно-глянцевой странице протянулась узенькая черная колонка, некая струйка утекающей зимы — «метели летели, метели мели...»

Он быстро пробежал глазами первое свое стихотворение, напечатанное в таком большом журнале: «Конечно, могли бы побуйствовать и на целый разворот», — усмехнулся вслед скоро уставшим метелям и превратил журнал в подзорную трубу, куда, пожалуй, уже стремились другие ветры, вроде осеннего листобоя, и мерещился поблизости то ли памятник Михаилу Юрьевичу, почти ровеснику, то ли сам небесный охотник Орион, взиравший с небес на беглых недопёсков .

«Должен сказать, — заметил Гусик, — что я просто радуюсь и удивляюсь тому, что научился когда-то читать и писать. Горжусь про себя этим умением, чего и тебе желаю. Нука, почитай, что я задавал! Выучил, отрок?»

«Трусоват был Ваня бедный, — сообщил я. — Раз он позднею порой, весь в поту, от страха бледный, чрез кладбище шел домой...»

И когда дошел до конца, где выяснялось, что это не вурдалак на могиле, а собака, счастья сразу прибыло тем весенним днем .

Словом, к Пушкину Гусик подвел меня не с парадного, а как-то сбоку, представив сразу увлекательным, так что погодя и «мой дядя самый честных правил» не заставлял скучать .

В полуподвале на Абельмановке было полутемно, и, казалось, в кухонном углу кто-то кость ворча грызет. Гусик набрал чайник, цыкнув на кран, и тот примолк .

Заманчиво пахло маслом в тюбиках и скипидаром. Картины на стене были ярче окна. На одной раскраснелся давно, видно, кипевший чайник. Другую занимала огромная крона дерева с двумя невиданными плодами .

«Портрет Анны Ахматовой. Величайшая!» — пояснил Гусик И с тех пор всякая настоящая поэтесса представлялась мне именно такой — мощной, как старая, дивно и обильно плодоносящая антоновка .

Составленными им колерами в баночках я рисовал на бумаге каких-то зверей, от бегемота и жирафа до козла в огороде, и Гусик выставлял оценки, низшей из которых была гуманная четверка .

Рядом с домом в Хоромном тупике, где он родился и жил тогда, находилось первое в Москве стеклянное кафе «Чудесница». Нередко мы заходили туда и поедали сосиски с кукурузой или зеленым горошком. Вкуснее ничего, кажется, не было .

«Жаль только, что сосиски без костей, — сказал как-то Гусик — Поглодать хорошую кость, особенно рыбью, вот наслаждение!»

Он всегда почтительно относился к рыбе. А приготовление ухи из пойманных самолично вологодских горбатых окуней вкупе с поеданием оборачивалось чистым шаманством .

«На твоем месте я бы уже заготавливал сахарные косточки и читал кинологическую литературу, — продолжал он на улице. — Вчера повстречал на птичьем рынке милейшего разговорчивого сеттера, который изъявил желание пойти к тебе на службу — к Александру, говорит, с превеликим удовольствием. Думаю, он прав. Ты уже созрел для собаки. Кстати, когда Пушкину исполнилось пятнадцать, его стали называть полным именем. Вот и я буду звать тебя Александром. А ты, просьба нижайшая, не кличь меня принародно Гусиком .

Знаешь ли, у посторонних людей возникает слишком много вопросов — мудрено разъяснять!»

Это птичье имя выпорхнуло когда-то совсем случайно. В подмосковном саду Юра писал бревенчатый дом и плодовые деревья, а я вертелся позади, легко отыскивая различия с натурой .

— Ну ты и гусик! — обернулся он в конце концов .

— Сам гусик! — откликнулся я .

— Очень может быть! — рассеянно кивнул он. С тех пор имя и прилипло к нему — лет на пять .

О, счастливые годы! С Гусиком я ощущал себя приголубленным щенком и готов был бежать за ним куда угодно, внимающий каждому слову и незаметно для себя дрессируемый .

Я был вполне пустым сосудом и, кажется, дырявым. И Гусик от собственной избыточности наполнял меня всем, что под руку подворачивалось, — стихами, живописью, названиями трав, луговых цветов, созвездий и собачьих пород.. .

В Вологодской области, куда ездили на рыбалку, показывал, как ловчее тащить чуткого язя, убегая наперевес с удилищем от берега. Учил разбираться в грибах, ягодах и литературе .

Он вливал в меня Олешу, Бабеля, Зощенко и Платонова, Мелвилла, Джойса и Фолкнера, Юрия Казакова, Георгия Семенова и Андрея Битова. Кое-что оставалось .

Мой первый литературный опыт под названием «Рыба и луна», который он посчитал достойным, сразу пристроил в журнал «Рыбоводство и рыболовство» .

А я-то ему чего мог дать? Да ничего, пожалуй, кроме преданности и дружеской любви .

Немудрено, что и в первой моей книжке сквозили Юрины интонации. Ведь он и правил своей рукой мои миниатюры, склоняя их ко все большей краткости. Но чаще охватывал какой-нибудь абзац дугой и помечал на полях: «Переписать, разыграть, ничего не потерять, но приобрести».. .

«Смотри на машинописную страницу как художник, — говорил он. — Она должна быть графически изящна, архитектурна, а не забита буквами сверху донизу, как мешок картошкой .

Оставляй воздух для дыхания!»

С переменой имен наступили новые времена. Иной раз Юра бывал так строг, что хотелось немедленно пожечь разруганный им рассказ или этюд.

Впрочем, он же и останавливал:

«Может, ошибаюсь. Кажется, есть пара точных слов, а в том уголке — проблески живописи .

Отложи подальше, потом сам разберешься...»

Вскоре после того, как я окончил школу, Юра договорился с друзьями, чтобы те взяли меня в археологическую экспедицию на черноморский остров .

«Знаешь, Саня, как раз в твоем возрасте я поехал в Геленджик зимой, жил там один и только и делал, что писал и рисовал. Привез двадцать этюдов темперой на бумаге — они мне и сейчас нравятся, — наставлял он перед поездкой. — Остров для тебя должен быть этапом .

Как Таити для Гогена. Вот лозунг. Уже в поезде записывай, как представляешь остров. Рисуй и пиши постоянно, ничему не отдавая предпочтения, но ни в коем случае не простаивай!

Кроме этюдов на больших листах, ты должен привезти очерк Для себя и для меня. Очерк, который можно будет отдать в журнал „Вокруг света". Ничто на острове не должно ускользнуть от тебя: и работа археологов, и пейзаж, и то, что под ногами, в море и над головой. Ежедневная нацеленность: накапливай строчки и образы, не позволяй себе распускаться, чего-то не записать, — накачивал он меня, как резиновую лодку перед сплавом по горной реке. — Если кажется, что нечего записывать, — все равно надо записывать .

Хорошо запомни — это только кажется, что ничего нет! Ну, еще не пей вина, а выпив, не купайся в море. Покрывай голову и не сгори в первые дни. Не лезь в грязные истории. Дни и деньги трать бережливо...»

Вероятно, таким образом он и сам заодно настраивался на работу, что у него здорово получалось — коли не писал, так рисовал. Или рубил деревянную скульптуру, или же разучивал на гитаре пятый этюд Джулиани. Да и самое обычное выпивание вина обставлялось как-то любовно-художественно — с распахнутой душой и застольновеличальными песнями .

Юра был для меня не только учителем, но и, так сказать, путеводителем. Узнав, что я собираюсь поступать в геодезический институт, крайне удивился: «Что я слышу? Стыдись!

Это совсем не твое дело! Иди в реставрацию. Я уже поговорил о тебе с одним монументальным императором... »

«В каком смысле император?» — не понял я .

«В прямом смысле. Стал бы я общаться с проконсулом! На прошлой неделе мылся с ним в Тетеринских банях. После парилки он так царственно запахнулся простыней с клеймом „ТБ" на пузе, что сомнений не оставалось — император Тиберий...»

Так очутился я под державным крылом Тиберия, побывав с ним во многих уголках нашей угасавшей уже империи, где то и дело требовалось что-либо реставрировать .

Понятно, что с Юрой мы виделись реже. Зато от него приходили письма — из Крыма в Белоруссию, из Переделкино в Самарканд.. .

«Дорогой мой племянник, сын и брат Александр!Пишу тебе письмо на обороте черновика рукописи „Монахов". Во-первых, экономлю бумагу, во-вторых — это романтично .

Спасибо тебеза„Приму"ирезиновые шлепанцы. Поверь, что я немедленно одел эти шлепанцы и сунул в зубы „Приму". Все оказалось весьма кстати, потому что за день до получения посылки я натер на ноге огромнейший волдырь и ничего не мог напялить на ногу, прибинтовывая оную к тапочку. А как получил твои шлепанцы, дело пошло на лад, хотя этот проклятый волдырь до сих пор не пускает меня в море. Так что не купаюсь уже три дня, но бледный, худой, с молодым животиком, в рваной тельняшке, никому не нужный, но одухотворенный, печатаю на машинке, суша бычков. Ем черешню .

Здесь не так уж плохо, хотя и плоховато. Под окном комнаты бегают дети. Они кричат и иногда отвратительно какают. Тем не менее мне жаль, что ты не приехал сюда .

Мы бы с тобой плавали на лодке в море ловить бычков, которых пропасть. Все время вспоминаю наш разговор в электричке насчет книжки „Сорок сороков". Мне кажется, это стоящее дело. Готов помочь тебе, как угодно, вплоть до соавторства. Обнимаю тебя, мой дорогой. Надеюсь, что ты встретишь весьма соскучившегося по тебе твоего дядьку, сидящего в данный момент под акацией. В заключение скажу, что я тобой премного доволен. Будь здоров. 30 июня 76 года. Юра» .

На обратной стороне листа правленный вдоль и поперек машинописный текст как раз рассказывал о посещении Тетеринских бань героями «Пяти похищенных монахов» .

«Они шли медленно и величаво, у каждого в руке березовый веник, а в другой портфель .

Высокий битый молниями тополь с черными узловатыми ветвями склонился над входом в переулок», — было вписано каким-то лиственным, растительно-летним, убедительным почерком .

«Конечно, насочинять можно с три короба, — говаривал, бывало, Юра, — но все это вряд ли удержится без точных образных деталей, которые надо узреть собственными глазами... »

«Здравствуй, Саня, мой дорогой, друг и любимый товарищ! Вряд ли ты видел солнечное затмение? Проворонил, наверное. Я вчера смотрел это затмение и простудился, надуло мне зуб. Болит, ревет и стогне. Стараюсь работать и в рот не беру спиртного. Пишу „Монахов" и „Размышления о своей „литературной молодости" по заказу Интернациональной библиотеки в Мюнхене. Пишу и думаю, не старость ли это — размышлять о „литературной молодости"? Обнимаю и посылаю 20 рублей, как средство от землетрясений. Не вздумай на них мне ничего покупать — гуляй. Помню, я в твои годы скакал на бешеном коне, рубал шашкой, строчил из пулемета, а теперь вставляю себе зубы, печалюсь о былом, глажу кошку. Нет, все это уже не то. И сердце в груди дает свои перебои. И все-таки мы еще, Саня, мы все-таки еще имеем кое-что, а не только печаль о прошлом. А имеем мы, между прочим, плечи, и хотя не сияют на них золотые погоны и ордена, что обидно, зато под простою рубашкой в них бьется горячая кровь. И вы, дорогой наш товарищ на эти кровавые, изрубленные бытом плечи, можете опираться, как вам надо. Но мы не подставим эти плечи всякому шкуре и говну, а вам, дорогой товарищ мы их подставляем и говорим: „Нате вам эти плечи. Обопритесь на них, отдохните от грубого быта". Итак, дорогой товарищ мы дарим вам эти плечи, кроме книг, которые припасены. Номы отнимем от вас эти плечи и даже начнем ими пихаться, если вы не будете выполнять наши заветы. И первый завет: не быть болваном и простодырой и не давать обводить себя вокруг пальца. А второй: не отчаиваться и не терять надежды, хотя это и к нам относится. Третий: любить родных и не терять друзей, что довольно-таки порой и трудно. Четвертый: оставаться самим собой, что у вас получается пока неплохо. И только лишь надо это углубить. Пятый: не жениться раньше времени. Шестой:

писать и рисовать, не ленясь и не стесняясь, и пускай свирепствует вьюга или гложет голову жара. Есть, наверное, и еще заветы, да что-то не можем пока их припомнить .

Твой, между прочим, отчасти дядька и детский писатель — ЮрКоваль» .

В журнале «Юный художник» Юра прочитал мой очерк о самаркандском медресе Регистан, где, в частности, отмечалось, насколько величаво звучит это имя. «Да уж, действительно гордо, точно гимн Советского Союза!» — припомнил он соавтора государственных стихов Гарольда Эль-Регистана .

Юра любил и знал этот мир, даже если иной раз чего-то недопонимал и недолюбливал. Не слишком углублялся в социально-общественное устройство и метафизику, наслаждаясь всеми доступными положительными чувствами, которые особенно блаженствовали вдали от Москвы .

« Собираюсь много сейчас ездить, жить в Москве тяжко и неприятно», — вздыхал он .

Само понятие «дача», особенно подмосковная, приводило его в сдержанное уныние. А в глухих деревнях, среди лесов, озер и рек он расцветал. Легко сходился с местными мужиками, от которых порой неизвестно чего можно было ожидать. Умудрялся найти общий язык и мирно разойтись с совсем уже темными личностями, сдерживая притом мои глуповатые порывы помериться силой и постоять за некую отвлеченную правду .

Единственное, чего он опасался, так это стада коров. Не понимал их коллективнопечального глубокого взгляда и на всякий случай сторонился .

Пожалуй, Юра стремился к первобытной простоте, не отвергая, впрочем, достижений цивилизации, вроде домов творчества или телескопической удочки, которые тоже принимал как своеобразные явления природы .

«О жареный пупок!» — воздевал он, как авгур, руки к летящим в небе весенним гусям. И огорчался, если не находил в окружающих созвучного восторга .

У него было множество знакомых, пребывающих в большинстве своем на зыбкой грани между друзьями и приятелями .

В те годы к мужской дружбе вообще относились куда серьезнее, ответственнее, вкладывая в нее хемингуэевский смысл товарищества по оружию .

Незначительная осечка в поведении могла привести к долгому разрыву отношений — друг переходил в разряд приятеля, а приятеля вообще списывали с корабля. Так пострадал император Тиберий, свергнутый в одночасье за поверхностные рассуждения о живописи и за высокомерное пристрастие к краскам на основе полудрагоценных камней — тертых малахита и лазурита. «Сик транзит», — побледнел он, покидая мастерскую в Серебряническом переулке. «Пригляди за ним, — попросил меня Юра, — кабы в Яузу не бросился...»

У меня-то, наверное, таких осечек было предостаточно, но Юра прощал как непутевого юнгу. Только удивленно приподнимал бровь — мол, не понимаю, в чем дело, что с тобой такое, офонарел?« Скажу тебе своим юношеским стихом — мне неприятны презервативы за то, что они некрасивы. Но встречается, увы, поведение, живо напоминающее это примитивное превентивное средство...»

Как-то, заприметив мою безответную влюбленность в некую барышню, он сказал между прочим: «Еду вчера в трамвае с одной роскошной отчасти знакомой дамой. Вдруг в районе Покровки она склоняется ко мне и говорит: поцелуй меня. Не колеблясь, как истинный схимник, отвечаю: три рубля! Ну и схлопотал, конечно, по уху. Да, брат, женщина — чудо .

Однако мало ли в мире чудес? Все тлен, прах и к тому же суета сует. Давным-давно ведь сказано — не сотвори себе кумира!»

Со временем, случалось, и я уже не взирал на него, как прежде, бесконечно-счастливощенячьими глазами. Но уж коли он брал гитару, прежнее блаженство немедленно возвращалось .

«Вот вывихнул палец, — пожаловался однажды Юра, тронув струны. — Представь, покалечился, надевая носок. Только никому не говори о моем позоре...»

И я честно молчал. Недавно сообразил — как здорово, если ничего позорнее не припомнить .

Когда в день Ильи Пророка он расставался с этим миром, в холоде его застывшего лба ощущалась усталость метелей, а на лице замерли удивление и сожаление. Верно, опечалился, не в силах рассказать о том, что теперь видит и слышит .

Но и по сию пору, как откроешь его книги или подумаешь о нем, так наполняешься радостью, любовью и простым знанием — это только кажется, что его нет .

Увы, далеко не все Юрины заветы я в точности исполнял, зато этот хорошо запомнил, как он и просил лет сорок назад .

Сентябрь 2007 года Вадим Чернышев

Россия Юрия Коваля С осени 1967 года, когда Соколов-Микитов переехал из Ленинграда в Москву, я стал бывать у Ивана Сергеевича еженедельно, а то и почаще. Однажды — думаю, что это было в начале семидесятых, — я, как обычно, приехал к нему на проспект Мира, 118а. Иван Сергеевич был один и пребывал в благодушном настроении, что случалось с ним не так уж часто. Щеки у него порозовели, и сидел он не в своем излюбленном глубоком кресле, а за небольшим овальным столиком, где чаще всего принимал гостей. В комнате ощутимо витал запах хорошего коньяка .

— Ах, жаль, немножко вы опоздали, не застали моего гостя. У меня был молодой писатель Юрий Коваль, приезжал брать по заданию «Воплей» — журнала «Вопросы литературы» — интервью о состоянии русского языка. Хороший парень, да и писатель, по-видимому, неплохой. Он мне почитал кое-что из своего и оставил книжку, — показал он на другой стол, где лежал сборник рассказов Юрия Коваля. — Посидели за рюмочкой, познакомились .

Предложил, как интервьюер, называть его просто «Интервьюра». Остроумный... Сказал, что охотится, любит рыбалку. Я ему о вас сказал, он взял ваш телефон, обещал позвонить.. .

Юра действительно вскоре позвонил, мы условились о встрече. Так, с легкой руки Ивана Сергеевича Соколова-Микитова, началась наша долгая и близкая, домами, дружба с Юрой Ковалем. Я побывал у него в Сокольниках — из его окна виднелась знаменитая пожарная каланча, которую он не раз рисовал, — на Уральской по Щелковскому шоссе, а потом и в Измайлове, где он получил квартиру неподалеку от парка .

Но чаще он бывал у нас. В течение ряда лет мы вместе встречали каждый Новый год Традиционные подарки при этом он извлекал из мешка в образе Снегурочки — но Снегурочки такого, прости господи, сомнительного поведения, что это вызывало всеобщий хохот. Ну а его подруге Беате, пожизненно ставшей близкой подругой и нашей семьи, оставалась роль Деда Мороза .

Выяснилось, что мы с Юрой близко соседствуем и в летнее время: мои родители жили тогда по Ярославской дороге в Клязьме, а дача Ковалей находилась на Челюскинской, между нами была лишь платформа Тарасовская, полчаса пешего хода. И мы стали время от времени похаживать друг к другу, чаще к нам Юра, потому что в Клязьме была речка, купание .

Судьба по-своему сблизила нас и одинаково тяжким горем: девятого декабря у меня скоропостижно скончалась мама, а у Юры десятого так же внезапно умер отец от сердечного приступа в метро. Юра после этого метро избегал и старался поймать такси .

Но кое-что нас, конечно, и разнило. Например, детство. Оно у нас было разным. У меня — деревенское, усадебное, а Юра рос сугубо городским ребенком. Известно, как много понятий и впечатлений дает первый десяток лет жизни .

Когда мы с ним забирались в российскую глубинку, в полуопустевшие деревни, для меня это было возвращением к привычному, для Юры же каждый ухват от русской печи, самоварная конфорка или угольный утюг, рубель для стирки белья на мостках были предметами старой экзотики, которые годились для украшения мастерской, чтобы показать их друзьям, знакомым художникам или литераторам, таким же прирожденным горожанам .

Когда мы ездили осенью 1979 года двумя машинами в Карелию, Юра подобрал брошенное тележное, с металлической шиной колесо и водрузил его на крышу своего «жигуля», вызывая такой «запаской» удивление встречных — Гм, — насмешливо хмыкнул мой приятель Володя, когда мы заехали к нему в Кондопогу, внимательно оглядев принайтованное на машине колесо. — Значит, полторы тысячи километров будете тащить его до Москвы, чтобы подивить там городских — вот, мол, на каких колесах ездит темнота деревенская!

Это было прямое попадание в «яблочко». Человек от природы очень сметливый, с цепким взглядом, Володя обнажил Юрину задумку. Интерес к ней пропал. Юра отвязал колесо и оставил его во дворе, где оно, вероятно, валяется и сейчас, как память о чудачестве московских гостей .

Конечным пунктом нашей поездки было Заонежье, деревенька в три дома на берегу обширной губы Онего-озера. Другой мой давний приятель, лесник Миша, по случаю нашего приезда выловил в Онего палью — громадную красавицу-рыбину с зелеными боками и спиной, с ярко-оранжевым брюхом. Миша пошел на грех: промысел лососевых был запрещен. Но слово «гость» на Севере имеет магическое значение, для ублаготворения гостя все можно! И у Миши на случай объяснения с рыбнадзором были, как он считал, оправдательные обстоятельства. Такая живописная редкая рыбина просилась на холст, и Юра тотчас извлек ящичек с масляными красками, Витя Усков защелкал фотоаппаратом, а я сделал рисунок цветными карандашами. Натюрморт с выловленной пальей пополнил галерею Юриных картин в его мастерской, а рисунок остался Мише .

Еще по дороге в Карелию мы пытались рыбачить — не торопились «пожирать»

пространство, любовались живописной дорогой, разбивали стан у приглянувшегося озера, забрасывали удочки, но почти всегда неудачно: видимо, рыбалка не такое дурацкое занятие, чтобы походя пускать в дело снасть и тут же начать таскать рыбу .

Отвели душеньку уже на месте, в Заонежье, на Хрылях, глухом, редкостной красоты озере километрах в восьми от дома. Исходивший охотой заонежские угодья, теперь я угощал Юру и Витю достопримечательностями полуострова. Рыбаки умостились на выступах высокой, обросшей мхом и лишайниками скалы, передвинули повыше поплавки (озеро было глубоким), закинули удочки — и началась веселая рыбацкая потеха! Стоявшие в бездне темной, неподвижной воды непуганые окуни жадно набрасывались на червей-навозников. За настырный нрав окуней заонежские рыбаки зовут их «урядниками». Черные и страшные, будто из преисподней, «урядники» один за другим шлепались на пружинистый мох Рыбак от случая к случаю, всегда предпочитавший удочке ружье, я только снимал «урядников» с крючков. Мне больше нравилось глядеть на ловлю со стороны. Когда клев идет бойко, смотреть на рыбаков также интересно, как ловить самому, — недаром на городских набережных за спинами удачливых удильщиков всегда набирается кучка деликатно помалкивающих болельщиков-зевак На удочках было по паре крючков, окуни частенько заглатывали одновременно оба .

— Звездный час, Ви-итя! — восклицал Юра, выхватывая такой очередной «дубль». — Вот он, наш звездный час!

Ранние осенние сумерки вынудили рыбаков смотать удочки, дорога-то к дому была неблизкой.. .

Но вот наметился день прощания с Заонежьем. Стоял октябрь, нас могло накрыть затяжное северное ненастье. В канун отъезда состоялась, как водится, «отвальная». Был приготовлен роскошный, трудно вообразимый московскими жителями рыбно-дичной стол, украшением которого были «онежские помидоры», как называл Миша,—ярко-оранжевые ломтики свежепосольной нежнейшей пальи. Юра, конечно же, и в Карелию взял с собой гитару. Музицированное застолье перевалило далеко за полночь. Дошло дело до частушек и «топотухи». Миша в своих корузлых кирзачах дробил так, что позванивали оконные стекла и в лампешке подпрыгивало, подкапчивало пламя.

Он был неиссякаем в импровизации частушек, где обычно фигурировала его жена Шура:

Стрелил лося, он залег, Посередь болота лег, Развалился, будто Шурочка На горячей на печурочке!.. .

В паузах Юра вторил ему одним и тем же «сельскохозяйственным» куплетом:

Эх, жать хорошо И сажать хорошо, А картошку копать — так это ж просто... —... продолжить дальше текст я не решаюсь .

Взглянули на часы — около пяти утра. Можно ли было после такой «отвальной» садиться за руль?! Выехали только на следующее утро .

Юра неплохо и стрелял. В поездку по Карелии он ружье не брал. Когда мы однажды проходили рябчиными местами, я дал ему свое. Ни в одном наставлении по охоте на рябчиков не существует указаний, как стрелять их на вылетку, — в них подробно описывается, как разглядеть севшую на дерево, мастерски спрятавшуюся птицу, как подойти к ней на выстрел. Но Юра либо не читал подобных брошюр, либо пренебрег их советами .

Поднялся, загремел рябец, мелькнул над тропкой, и Юра, не дав ему сесть, навскидку выстрелил вдогон. «Соскучился по стрельбе, решил испробовать ружье», — подумалось мне .

Но рябчик упал. И Пыж, моя западносибирская лайка, кинулся к нему, указал место его падения .

Юра любил вальдшнепиную тягу, ждал весну, чтобы провести апрельский вечер в лесу с ружьем в руках. Тяга — единственная из охот, доступная москвичу, связанному городскими делами. Не раз мы с Юрой выезжали вместе так, чтобы за полночь вернуться домой .

Подмосковный настеганный вальдшнеп тянет поздно, стрельба по нему не так-то проста, но без добычи Юра бывал редко .

Доводилось охотиться с Юрой и на его Вологодчине. Стоял сентябрь, из окон его избы на Цыпиной Горе открывались завораживающие дали разноцветных, в «багрец и золото»

одетых лесов. Иногда мы бродили с ним вместе, но чаще расходились: у него были свои постоянные, излюбленные места, мне же в новых краях хотелось познакомиться с округой пошире. Под вечер собирались в избе, обменивались впечатлениями, сравнивали трофеи. Это было великолепное время бодрой ходьбы по тихим, роняющим наряд лесам, посвежевшего осеннего воздуха, высветлившейся перед скорым ледоставом воды, скромных вечерних застолий и чаепитий под гитару — как всегда, мастерски игравший Юра не расставался с нею. Время уединенного мужского братства: художники Лева Лебедев и Витя Усков, один ювелир, другой фотограф, Юра Коваль и автор этих строк... В дневнике Юры оно измерялось особыми, не календарными днями: День серой утки, День косача, День четырех рябчиков, День пустого ягдташа.. .

Мы объезжали окрестные, знакомые по Юриным книжкам деревни на вездеходике-луазике, «фантомасике», купленном на паях Юрой и Лёвой. По дороге в деревеньку Чистый Дор (так называлась одна из книжек Коваля) нам встретилась непроезжая разбитая гать. С одной ее стороны стоял бензовоз, с другой кузовной ЗИЛ — они ждали затребованный трактор, который должен был перетянуть их через трясину. А у нас ведь все-таки был вседорожник!

Решили испытать его вездеходные качества. Лева, классный шофер, сел за руль, а мы подняли голенища болотников, чтобы подталкивать сзади. Но «фантомасик» обдал нас грязью и, к удивлению шоферов, коротавших время ожидания трактора у костра, преспокойно одолел месиво.. .

Юра любил свою Вологодчину, Ферапонтов монастырь с его удивительными фресками, соседствующий с Цыпиной Горой, затерянные среди лесов деревеньки, где он нашел и любовно выписал своих героев — старушек Пантелевну и Орехьевну, дядюшку Зуя, первоклашку Нюрку, мальчишек братьев Моховых... В качестве главных персонажей его рассказов действуют и животные: «картофельная» собака Тузик, пограничный пес Алый, подросток-песец Недопёсок, клест Капитан Клюквин, кошка Шамайка, выжловка Найда, лайка Кукла... Писатель Коваль был душевно расположен к ним, как к своим друзьям. Не только в литературе — друзей у него было много и в жизни. Больше, чем он мог предположить, потому что читатели, полюбившие добрые и светлые, веселые книжки писателя, тоже становились его заочными друзьями .

Книги Юрия Коваля адресованы в основном детям. Он сам считал себя детским писателем и этим гордился Потому, наверное, что очень серьезно относился к своему писательскому делу и к детской литературе вообще. Но эта серьезность не чувствуется, когда читаешь его книжки: кажется, что написаны они легко, в один присест, играючи. Такое ощущение невымученности и непринужденности — верный признак талантливости любого произведения подлинного искусства .

Однако прозу Коваля с удовольствием читают и взрослые. То, что книга равно захватывает и малого, и старого, — еще одно несомненное подтверждение ее талантливости. Читателям всех возрастов нравится мягкий юмор его прозы, ее образный язык, вложенное в нее авторское чувство .

Творчество любого писателя особенно интересно, если оно, наряду с его художественными достоинствами, отражает время, характер, язык, умонастроения и обычаи современников, дает представление о земле, где живут эти люди и где живет сам писатель. Он видел свою страну не из окна поезда или иллюминатора самолета, имея в кармане удостоверение Союза писателей на творческую командировку, — подобного рода поездки мало прельщали Юру .

Он был непоседлив, часто покидал Москву, но для того, чтобы побродяжить с ружьем и удочками, пожить на своей Цыпиной Горе или на берегу Нерли неподалеку от старинного волжского городка Калягина, навестить друзей в тверской деревеньке Глебцево или приятелей-художников под Переславлем, забраться в таежную избушку на приполярном Урале, порыбачить там на северных речках Вишера и Велс и даже побывать наложной границе страны, откуда после знакомства с буднями горной заставы он привез повесть «Алый» .

Пример жизни и творчества Юрия Коваля позволяет утверждать, как благодатно сказываются на художнической деятельности такие увлечения, как охота и рыбалка, понастоящему сближающие творческого человека с природой и близкими к ней людьми. Его охотничья и рыбацкая страсть не была всепоглощающей, диктующей, как жить, — ее отпущено ему судьбой столько, сколько нужно было, чтобы мир обрел краски и запахи, которые отразились в его творчестве. И не только писательском — Юра рисовал, профессионально владел кистью, резал по дереву, лепил, обжигал эмали... Он был Художником по природе, в самом широком значении этого слова .

В его путешествиях выстраивался образ России — с ее соловьиными зорями, чистыми речками, где он плавал на своей «самой легкой лодке в мире», байдарке-самоделке «Одуванчике», с ее тихими деревеньками и живущими в них простодушными, порой чудаковатыми людьми.. .

Его ранний, очень ранний, неожиданный уход из жизни болью отозвался в сердцах читателей, полюбивших его книги, и особенно, конечно, в сердцах друзей, долгие годы деливших с ним радости, огорчения и многие километры совместных путешествий. Терять друзей тяжело — с их уходом невозвратимо обрывается, останавливается время дружбы, лучшее из того, чем награждает нас жизнь .

Как писатель и художник он многое мог бы еще сделать — и в литературе, и в искусстве .

Он был полон творческих замыслов. Но многое и сделано. Остались его книги. И им уготована долгая жизнь .

Ноябрь 2007 года Инна Скороходова

Твой ли след заносит снегом поднебесным.. .

Юрий Коваль принес рассказ «Алый» в дошкольную редакцию «Деттиза», помнится, летом, году в шестьдесят четвертом. Мы были еще на третьем этаже — в комнате с полукруглым окном, с видом на памятник Дзержинскому .

В тот день я была дежурная. Автор, дотоле незнакомый, отдал мне рукопись, попросил почитать, недолго поговорил и ушел. Примерно через час я позвонила ему в полном восторге. И мы начали работать.. .

Так оно и было, как в сказке .

В действительности все шло своим чередом. Книгу вставили в план, экземпляр рукописи сдали на иллюстрацию художнику. Определили редактора для работы над текстом .

Великий Лещинский (главный по хозяйственной части в Детгизе) говорил:

— Младший редактор — хозяйка редакции. Отвечает за все: за бланки, за рукописи и за каждый карандаш .

Вот такой достался Ковалю редактор, мощный. Но это была дошкольная редакция — Счастливый остров! Нас было четверо: заведующая Леокадия Яковлевна Либет, редакторы Карл Арон и Надя Терехова и я, младший редактор .

Каким-то непостижимым образом все были друзья, сябры, кунаки. Ведь издавали поэтов и прозаиков со всех концов страны. И нашу классику, и мировую — в прекрасных переводах .

Мы были вольнодумцы. Издавали Новеллу Матвееву, Хармса, Введенского .

Карл Арон собирал автографы. Кто-то (Токмаков или Заходер) написал ему на подаренной книжке: «Бывают хуже времена, смотри налево из окна». Карл сидел за своим письменным столом левым боком к тому самому полукруглому, во всю стену, окну .

Леокадия Яковлевна (мы ее звали Леля) была замечательной заведующей. Она руководила умно, весело. Всегда находила верный тон в разговоре с любым собеседником. Бережно относилась к творческим людям, писателям, художникам. И еще. Она позволяла себе (в то время!) иметь собственное независимое мнение и защищать его — на всех уровнях .

Да что говорить, Лёля это Лёля! Это она приняла к изданию «Алого» и провела Коваля через все решета и драги. А в тот раз доверила работу над рукописью новичку, то есть мне .

Я думала, что «Алый» — первый рассказ Коваля, и сразу такой талантливый, безупречный .

В нем уже была особенная интонация, какой не было ни у кого другого .

Мысленный диалог Алого и Кошкина поразил .

Кошкин кричит:

— Апорт!

«Алый так рассуждает:... Если бы ты мне бросил кость или хотя бы кусок колбасы — понятно, я бы побежал А так, елки-палки, я лучше полежу». «Кошкин уговаривает

Алого:

— Цветочек мой аленький, лоботрясик ты мой! Принесешь, елки-палки, палку или нет?!»

Не только интонация, но и слова у Коваля особенные, необычные. А если и обычные, то сияли они неведомым новым смыслом .

Он чувствовал слово на вкус, на цвет, на запах, на звук .

« Чоп-чоп-чоп-чоп — Алый бежит по оттаявшей вязкой земле .

Фру-фру-фру-фру — теперь он ломал ледяную корку» .

Застава в горах. Всего несколькими словами изображены изумительные горные пейзажи .

«Вода раскалывается о камень, грохочет, разлетается пеной, брызгами. Прозрачные космы закручиваются, свистят, и медленно-медленно под напором воды сползают камни, подталкивают друг друга скользкими плечами» .

В работе Юра немного поправил только эпизод встречи с медведем и момент задержания диверсанта. Ускорил темп, добавил яркие подробности. Мы говорили о концовке, об одном образе: абрикосе, нагретом солнцем. Не слишком ли натуралистично? Но Юра все-таки оставил сравнение, из-за его точности. Финал написан с величайшим тактом. Трагизм гибели Алого и любовь Кошкина, который не верит, что это конец .

Повесть «Алый» вышла в 1968 году, с рисунками Вениамина Лосина (с которым они и ездили на границу). Сдержанные, лаконичные рисунки. На обложке большеглазый новобранец: тонкая шея, ушанка, лихо надвинутая на бритую макушку. Рядом — Алый, уши торчком, застыл во всем великолепии. И в конце книжки — застава, утонувшая в снегу .

Очень красивый рисунок. Малюсенькие фигурки все различимы. Например, солдаты, раздевшись, бегут, вдвоем тащат тяжелый бак .

Кажется, на следующий год мы с друзьями, двумя семьями, поехали отдыхать на Украину .

Хутор Становой, дома прямо в лесу. И вот утром выхожу на улицу и слышу: — Алий! Алий!

Невдалеке соседский дом. На крыльце девочка, беленькая, худенькая. И собачка на ее зов прибежала маленькая, беленькая .

Неслучайный случай. Надо же было именно мне приехать на этот хутор и услышать имя Алого, произнесенное детским голоском по-украински мягко. По приезде в Москву, я, конечно, рассказала Юре о читательнице с хутора Становой .

Самуил Миронович Алянский любил нашу редакцию. Он работал с ленинградскими художниками Лебедевым, Чарушиным, Конашевичем. В соседней с нами «шестой комнате»

устраивались выставки: ленинградцы привозили свои рисунки, в больших паспарту, и все приходили смотреть. Так Самуил Миронович принимал работу, он был консультантом по художественному оформлению. Иллюстрации к книгам Коваля «Недопёсок» и «Пять похищенных монахов» он поручил молодому художнику Геннадию Калиновскому. А это означало признание таланта и высокого мастерства — и писателя, и художника .

«Алый», каквспышка, отличался от других рассказов, которые Коваль написал после командировки на границу .

Может быть, какие-то сюжеты он привозил из путешествий. А уж портреты, речь героев, картины природы, юмор (иногда грустный) — все это получалось у Юры само собой, в мгновение ока. Точно оно только дожидалось своей очереди. Надо лишь записать .

Впечатления от Вологодской стороны привели в «Чистый Дор». Северный край, заповедные леса, дальние селения. И язык другой, северный, деревенский. Как будто деревня со всеми жителями, весь Чистый Дор в одночасье всплыл, как из озера, явился перед Ковалем .

В интонациях «Чистого Дора» сквозит симпатия ко всем жителям, доброе внимание к любой мелочи их жизненного уклада .

Нюрка, внучка дяди Зуя, пошла в первый класс .

«Пришла Маня Клеткина в возрасте пяти лет. Принесла Нюрке фартук белый, школьный. На фартуке вышито в уголке маленькими буковками „Нюри"» .

Вот деталь: крупинка-золотинка .

Пантелевна на вопрос, где же лесовик деньги берет, чтобы сахар покупать, отвечала:

«Хитит». Мне это слово очень понравилось. Но пришлось заменить: «Сам делает, — ответила старушка». Тоже, конечно, неплохо .

«Чистодорские жители все ходят за рыжиками босиком, ногами ищут». (Самый мелкий рыжик, «для прелести посола») «Зуюшко ногой строчит, как швейная машинка „Зингер"» .

Указание: название «Зингер» исключить! Так и сделали мы с Юрой. А потом, в подписной корректуре, вернули «Зингер» на место. Никто и не заметил .

Если было сомнение в чем-то, я всегда Юре об этом говорила. Однако правки всюду сделаны самим автором и теперь при чтении мне незаметны. Было доверие и понимание. Дар судьбы .

К тому времени мы переехали на четвертый этаж. Наша комната помещалась в конце длинного коридора. Там было окно, которое выходило на Большой Черкасский, стояли журнальный столик и два кресла в стиле «колченогий модерн». Все это называлось «КарловыВары», в честь Карла. Здесь смотрели рисунки, правили гранки, обсуждали идеи и замыслы. Если собиралось более двух человек, из редакции выносили стулья .

Как-то пришел Владислав Крапивин, в полном индейском облачении, с убором из перьев на голове. Наверное, переоделся внизу, в каптерке у лифтерши. Он сидел и ждал, должно быть, своего редактора из соседней редакции .

Здесь Юра рассказывал мне про похищенных монахов, героев своей будущей книги. Он мечтал написать Бову-королевича. Это было бы чудо.. .

Каждую новую книгу Коваля хочется назвать самой лучшей. «Самую легкую лодку в мире» я читала в рукописи. Фраза «Опасайтесь лысых и усатых» теперь на обложке книги 1993 года. Но тогда об этом и подумать было нельзя .

На стадии подготовки рукописи возникали сложности — «непроходимые» места. Мы говорили с Юрой о старике Карасеве из повести «Недопёсок».

В книге глава называется:

«Колеса, которые видит старик Карасев» .

Разговор старика Карасева с соседкой Нефедовой рассеял все сомнения в том, что колеса действительно существуют. Главное, у Нефедовой колесо всего сантиметра на четыре, притом коричневое. Что безусловно обидно. А вокруг Лешки Серпокрылова «радуга васильковая с розовым разводом». При объяснении необъяснимых вещей такие серьезные понятия, как аура, чакры, астрал, не применялись .

«Приключения Васи Куролесова». «А книжка-то какая длинная получилась!» — написал автор на последней странице. И правда, сколько в ней людей, событий, острых моментов, неожиданных поворотов, опасностей. И собака разыскная есть — Матрос .

Целый город, фантастический и в то же время реальный. Поначалу это были Мытищи. Но Мытищи, оказывается, нельзя упоминать, из-за какого-то «неупоминаемого» производства .

Нужен вымышленный город, Вся редакция в задумчивости. Название придумал Карл. Очень удачное — город Карманов. «Кармановский колхозный рынок» — это же звучит! Художник Лев Дурасов нарисовал на форзацах «Город Карманов и окрестности». Очень красиво. И рынок на территории монастыря.. .

Вася не сразу стал таким уверенным и по-милицейски категоричным: «Лебедь должен быть белым». И не сразу сложилась, закружилась детективная история. Основная работа как раз с этим была связана. Но очень быстро Коваль стал совершенно свободно управляться с «водопроводчиками», с «темными лошадками», с мусорной урной как орудием чудовищной силы. А в пчелиных вопросах Вася разобрался, пожалуй что, лучше самого знатока Емельяныча .

С удивлением обнаружила такую странность. В повести всего один раз «звучит» жаргон .

Рашпиль кричит Курочкину: «Стой, Курица! Стой, дешевая повидла!» Если не считать признания Батона: «А сейчас сижу по глупости. Одному пинджаку рога посшибал». Правда, это, строго говоря, не совсем жаргон .

Юмор у Коваля — пружина, краска, инструмент, особой, превосходной степени точности .

«Вот это фамилия! — подумал Вася — Болдырев!

Как будто самовар в воду упал» .

« Телевизор тюкнулся об пол, как сотня сырых яиц» .

В милицейском «газике»

«Матрос глядел в окно, задумавшись, как пионер, возвращающийся из лагеря домой» .

У нас было присловье: «Талант уводит в младший возраст». Соседняя редакция решила издать для младших школьников все, написанное Ковалем. Мы сидели в «Карловых Барах», толковали о сборнике. Названия пока не было. И тут Коваль говорит: « Плачу пять рублей за каждую букву». Не помню, кто еще был. Все молчали.

Что-то сработало — бряк! И у меня выскочило:

— Кепка с карасями! — трель из четырнадцати букв. Название понравилось Юре и всем. В нем было что-то собирательное, как в «Корзине с еловыми шишками». В рассказе «Караси»

дядя Зуй шел, спотыкаясь, по лесу и нес в кепке карасей, гостинец от кума. Во втором издании сборника этот рассказ тоже стал называться « Кепка с карасями» .

Дядя Зуй простодушный, он весь как на ладони. Отдает свою долю клеенки до последнего сантиметра. Край клеенки «был открыт взглядам и горел ясно, будто кусок неба, увиденный со дна колодца». Жаль, что светлый рассказ «Клеенка» не вошел в книжку «Чистый Дор» .

«Вода с закрытыми глазами» — диалог ребенка и взрослого. На самой высокой ноте немыслимой чистоты .

«Сладкой подводной травой и ольховым корнем, осенним ветром и рассыпчатым песком пахла вода из ручья...Я глотнул еще раз и почувствовал запах совсем уже близкой зимы — времени, когда вода закрывает глаза» .

Сейчас этот рассказ невозможно читать. Словно в нем предчувствие .

Природа открывала Ковалю свои детские секреты .

«В тот год в садах пахло грибами, а в лесах яблоками». «Надо мной в верхушках деревьев кто-то зашуршал, отпрянул, и не скоро я понял, что это шевелится и прячется листобой» .

И один пример записи из жанра «Кратких словариков»:

«Шилишпер. Рыба, которая любит хлопать хвостом по воде. Если б автору предложили стать рыбой, он, конечно бы, стал шилишпером» .

Коваль — неохватный! Живопись, графика, скульптура, кино. Эти области искусства Юра считал для себя главными. Но и талант детского писателя уникален не менее, а может быть, и более (реже встречается среди взрослых) .

Мне кажется, Ковалю было легко в дошкольном пространстве. Думаю, имею право сказать, что для него это — отрадный остров среди других, безумно важных в его жизни. Может быть, не случайно Юрий Коваль создал гениальный образ — дошкольника Серпокрылова, свободного человека. Он бежал на Северный полюс, сопровождая неукротимого Наполеона Третьего («Что ему в клетке сидеть?»). За один день непрерывных боевых действий дошкольник в офицерской фуражке и с винтовкой из водопроводного железа прошел путь от рядового до высшего воинского звания. «Победные флаги трепетали над головой генерала Серпокрылова» .

«Приключения Васи Куролесова» — последняя из книг Коваля, которую я официально редактировала. Хотя нет... Мне достался третий экземпляр рукописи «Промах гражданина Лошакова», еще не изданной. Я вернулась. И старалась смотреть на вещи так, как посмотрел бы Юра. Книга вышла в издательстве «Самовар» в 2000 году. Название другое — «Куролесов и Матрос подключаются». Художник Виктор Чижиков. Замечательно живые, веселые рисунки. Оказывается, и огурцы есть можно с улыбкой .

В 2001 году мне поручили составить сборник рассказов Коваля. В него вошли и рассказыминиатюры, написанные Ковалем к готовым рисункам Т. А Мавриной. Книги из этой уникальной серии были изданы один раз и до сих пор не переиздавались. Самое удивительное, что назвали новый сборник рассказов Коваля... «Алый» .

Вася Куролесов планировал из Матроса сделать себе друга на всю жизнь. Многие книги Юра дарил мне с надписью: «Другу» .

Закончим на веселой ноте .

Коваль знал то, о чем писал, до мельчайших подробностей. Птичий рынок, где взрослые становятся восхищенными детьми. О валлиснерии! О данио рерио и барбус суматра-нус!

Юра в этом волшебном мире чувствовал себя, как рыба в воде .

Обаяние Коваля? В военных терминах оно — безоговорочно. В «капустной пьесе» к юбилею Л. Либет была ремарка: «Входит Коваль, весь в вельвете, полный отпад» .

Чаще он ходил в хемингуэистом свитере. Но всегда был неотразим. Это свойство личности .

Рассказ «Капитан Клюквин» сначала назывался «Пятый этюд Джулиани ». Джулиани, Сеговия, Мария Луиза Анидо. В этих именах отзвук времени, когда царила гитара .

Юра прекрасно играл на гитаре. И пел... Для концовки я выбрала не «Сундук» для маленьких жучков, не «Прекрасную Маринэт». Песню, которую слышала один раз.

Ее, из-за словарного, так сказать, состава можно назвать «радость филолога»:

Квартирьеры, квартирьеры, фейерверкера, Квартирьеры, каптенармуса.. .

–  –  –

Человек-праздник Если пытаться изобразить одной фразой Юрин характер, то можно было бы сказать, что это человек постоянно праздничной души. Вне зависимости от того, везло ему в этот момент или не везло, переживал ли он за что-то, — все равно после разговора с ним, после общения оставалось ощущение радости, праздника .

В моем городе Санкт-Петербурге Юру чтят и любят настолько, что, скажем, в Государственном университете культуры и искусства, где существует кафедра детской литературы, каждый год десяток студентов и студенток пишут по творчеству писателя Юрия Коваля курсовые и дипломные работы. Преподает там рыжеволосая красавица, колоссальный энтузиаст детской литературы. Так вот, она однажды попросила, чтобы я ей дал координаты Юры, когда она поехала в Москву. Это было приблизительно за полгода до его кончины Она побывала в мастерской, как раз в часы, когда он вел семинар с молодыми, и настолько оказалась влюбленной в него за один этот вечер, что немедленно стала писать работу под таким несколько витиеватым названием: «Духовный космос и проблемы личностной эстетики Юрия Коваля в контексте литературного процесса второй половины двадцатого века» .

Мне посчастливилось быть одним из первопечатников Юры. Это была первая половина 70х годов, ленинградский детский журнал «Костер», я как раз стал заведовать там прозой. Этот период, кстати, описан у Сергея Довлатова. Поразительное дело, в первые же дни в стопке отказов нашел письмо приблизительно такого содержания: «Уважаемый Юрий Иосифович .

Благодарим вас за внимание к нашему журналу, но, к сожалению, вашу повесть „Недопёсок" мы опубликовать не можем, потому что нам нужны произведения на школьнопионерскую тему». Вместе с еще не отправленным, к счастью, письмом я обнаружил и саму повесть.

Передо мной прозой заведовала дама, как раз у Довлатова описанная, она и говорит:

«Вы что же, мне не доверяете, раз вы хотите эту повесть публиковать ?» А я говорю: «Но это же замечательная литература». А она: «Так вот в том-то и дело, что это замечательнаялитература».Я говорю: «Ну тогда почему вы не хотите ее печатать?» — «Потому что она привлечет внимание всех, а там есть такие аллюзии!..» Пришлось мне немедленно залезать в словарь и смотреть, что такое аллюзии, потому что слово это я прежде не слышал .

Тут надо обязательно сказать, что у главного редактора, Святослава Владимировича Сахарнова, который как раз меня и позвал, сам только начав работу на этом месте, было отличное чутье на хорошую прозу, и повесть, которую боялись издавать в Москве, была напечатана у нас в «Костре» .

Потом мы издали «Пять похищенных монахов», рассказ «Клеенка». Кстати, когда печатали повесть «Пять похищенных монахов», цензура ее в самый последний момент остановила, и та же самая дама мне сказала: «Вот видите, вы поставили журнал под удар. Я же вам говорила, что нельзя печатать Юрия Коваля. Идите, разбирайтесь сами». По своей должности именно она как раз и должна была «разбираться». Но пришлось мне общаться с Горлитом, жутко трепеща за судьбу повести: журнал должен выходить, а номер остановили .

Цензор мне говорит: «А вот у вас тут в повести Коваля написано, что в таком-то городе делают алмазы». А я ему: «Так это же все сочинено». — «Мало ли что сочинено. А у нас есть пункт, запрещающий упоминать подобные города. А тут назван город Карманов, и там делают бриллианты». Я говорю: «Если в этом дело, то давайте как-нибудь выйдем из положения. Давайте я вам напишу расписку, что такого города не существует, и бриллиантов не существует, и пятерых монахов тоже на свете нет, а существует только один автор, и я за это отвечаю». Она как-то вдруг на меня взглянула с облегчением и говорит: «Пишите расписку». Ия ей накатал довольно забавную бумагу, что все описанное в повести придумано, кроме фамилии автора .

Правда, с этой же повестью произошла еще одна забавная заминка, причиной которой стал сам Юра. Повесть была уже набрана, находилась в стадии гранок. Оставалась вторая стадия — верстка, и вдруг Юра позвонил со словами, что он хочет ее переписать. Такое в практике подготовки рукописей, пожалуй, не происходило никогда: чтобы автор после всей редакционной, пусть и небольшой по объему работы сам желал переписать повесть, уже размеченную для номера. Понятное дело, что мне и тогда пришлось поволноваться: а ну как Юра не успеет и перепишет так, что она попросту не влезет в номер! Что тогда делать! Но Юра привез новый текст через неделю. В основном была заново написана глава с погоней, где герой на мотоцикле исчезает в одной луже и выныривает в другой .

У большинства людей, которые общались с Юрой, по моим ощущениям, оставалось чувство, что он был одним из самых близких друзей в их жизни. Так на самом деле и происходило. И у меня самого тоже осталось это ощущение — просто щедрость, богатство и талант его души были таковы, что при общении его хватало на нас на всех. Мы с ним дружили довольно долго.

Приезжая в Ленинград в 1980-е годы, он каждый раз бывал у нас дома, в феврале несколько лет подряд мы с ним съезжались в Ялте, и я, человек, никогда в жизни стихов не сочинявший, а писавший только детские книги, под воздействием его обаяния тоже начинал говорить примерно такими стихами:

Сегодня в Ялте расцветает На радость жителям миндаль .

Все оттого, что проживает Здесь на Судейском Ю. Коваль .

Судейский переулок — таким был адрес Дома творчества. И чувство, что Юра является лучшим близким другом, естественно заражало нас всех так же, как и его жизненная энергия .

То он уводил нас ранним февральским утром в горы, и мы втроем, вместе с Яковом Акимом преодолевали Крымский перевал. К счастью, все заканчивалось благополучно — в сумерках мы таки выходили к какому-то поселению, откуда часа три ехали на автобусе назад до Ялты В другой раз втроем с тем же Яковом Акимом мы не спали до половины пятого утра, чтобы, расставив на балконе дома творчества телескоп, который Юре прислали из ФРГ в качестве гонорара за изданную книгу, наблюдать за восходом Юпитера. А уже на другой день он брал планшет, и я отправлялся вместе с ним на этюды .

Юра щедро делился с нами и стихами. Я думаю, что у многих знакомых хранятся дома его стихи, о которых окружающие едва ли догадываются. Любил он и петь: для себя и друзей .

Помню 1984 год, когда Юра привез из Москвы песню, только что созданную Юлием Кимом, это была прекрасная «Не покидай меня, весна». Юра нам пел ее в Ялте каждый день, и она потом много лет звучала в нашей семье как сладостная музыка. А однажды Юра посвятил нашей немногочисленной семье стихотворение. Был 1982 год, февраль. Два примечания: мы с женой тогда ожидали нашего сына, она была на восьмом месяце. Но внешне это не очень проявлялось. А еще здесь упоминается Кирилл — это замечательный друг Юры, талантливейший художник.

Вот те стихи, точнее, песня, которую он нам подарил:

–  –  –

Ну и приписка:

«Валера, это черновик, прости меня, записал, что готово. С любовью к вам. Ю. Коваль» .

В песне, подаренной нам, очень хорошо изображена им самим полная энергии жизни, мятущаяся Юрина душа, которая всегда живет в нашей памяти .

–  –  –

С Юрой Ковалем я познакомилась летом 1978 года — совершенно случайно и весьма легкомысленно. Произошло это в кафе Дома литераторов — путем коллективного розыгрыша («кчерту подробности!»), на которые Юра был мастер. Началось с игры, а вышла дружба, серьезная и даже, я бы сказала, взаимопоучительная, дороже которой у меня мало что было и, уж конечно, не будет. Получился диалог на всю жизнь, которая у Юры оборвалась так неожиданно и так рано.. .

Был он гуляка праздный — и нелюдимый пустынник, крикун, весельчак, бузотер — и печальник, молчун, скрытник .

Условно говоря, Юра был мой учитель. Он научил меня различать поименно птиц («щур — это тебе не клест»), звезды и созвездия (подаренный им «Атлас звездного неба» храню как оберег), а также самые не заласканные вниманием полевые цветы и травы. Скромная моя книга «Снегирь» (1980) всей собою — включая название — обязана Ковалю.

Он, как вожатый, водил меня по заснеженным лугам и полям дальнего Подмосковья и вслух, как школьный преподаватель естествознания — занимаясь с двоечниками, распутывал следы:

ласки ли, крота, зайца, лисицы. Это были его личные иероглифы и его персональные охранные знаки .

«Со мной гулять — это тебе не Брема читать», — говаривал Юра, сугубых теоретиков природы недолюбливая .

Показал мне Юра и Вологодчину — город Кириллов, и знаменитый монастырь на берегу Белого озера, и Цыпину Гору, и — как ловить раков, вязать веники, стругать лучину, сидеть под северороссийским, густо-желудевым дубом, играя на гитаре песни Брассанса в собственном (нашем совместном) переводе, и как носить ватник и сапоги из местного сельпо с немотивированно щегольским достоинством .

Юрий Коваль — это на моем веку единственный человек, с полной ненатужной органикой соединивший городское и сельское начала, европейское и скифское, цивилизованное и корневое, Улисса и Садко .

«Б одну телегу впрячь сумел ты коня и трепетную дурь», — скажуятак, помня, что Юра всегда одобрял, когда при нем изъяснялись своими и чужими стихами .

В марте 1979 года Юра прислал мне очень длинное письмо — дневник нескольких дней — из Пицунды, где он работал над «Самой легкой лодкой в мире», и работа шла вдохновенно, однако со скрипом. То ли с вдохновенным скрипом, то ли со скрипучим вдохновением .

«Устал я и от усталости и по привычке выпил немного чачи, — записывает он ночью. — (Я не умею писать букву „Ч",у меня получается то „Г", то „Ч".) Получается вместо „чачи" — „гаги". Короче, я выпил немного коньков и вошел в ритм прежнего повествования» .

Пролетело несколько дней, и Юра пишет:

«С литературой моей неважно, топчусь. Конечно, я написал нечто, но мало, мало .

Впрочем, твой Петюшка (подразумевается Петюшка Собаковский, один из ведущих персонажей „Лодки", имя и общий колорит которого ненароком подарила Ковалю я, к слову рассказав об одном своем однокашнике по университету. — Т. Б.) нагло лезет в главные герои. Зато написал много свободных и очень красивых этюдов. Вся комната увешана этюдами, и десятки букетов стоят под этюдами. Этюды и букеты — вот чем я занимаюсь. Букеты вянут, этюды сохнут» .

А вот еще запись:

«Не поймавши кефали, пошли мы с Жорой (писателем Г. Семеновым. — Т. Б.) за бамбуком .

Пришли в бамбуковую рощу и резали бамбук. Это интересно. Он крепкий как куриная кость, и зеленый как трава. В первый раз я своим (тобой подаренным) ножом резал бамбук. Жора тоже впервые. С мордами, сияющими первым бамбуковым порезом, мы гуляли, и я рисовал» .

Очень важной, какой-то даже мистически ясной кажется мне последняя запись этого давнего дневникового письма:

«Приятно мне глядеть на море. И бывает, я сижу за столом и будто бы печатаю на машинке, а сам гляжу на море. А вдруг да дельфин вынырнет ? И они вправду выныривают, и я делаюсь счастлив. Видно мне, как солнце садится, а ночью прямо передо мною склоняется к морю Орион. Я даже написал какой-то странный этюд с Орионом и задумал еще и картину, где будут и Солнце, и Месяц, и Орион, а может, только он» .

Здесь — весь Коваль, мой незабвенный друг и любимый писатель. Повторяю, все Юрины книги я знаю если не наизусть, то насквозь. И вдруг, о радость, в конце девяносто девятого выходит книга совсем для меня свежая1. Я ее прочла не раз, и не два, и даже не три, а с начала до конца и с конца наоборот — дай, думаю, напишу про нее вслух, чтобы обратить всеобщее внимание .

Итак, вот что я сообщила о Юриной посмертной книге «АУЛ» через журнал «Новый мир», который Коваля то обижал, то привечал, но, безусловно, влек. Юра, слушай, как я о тебе расскажу посторонним гражданам и прогрессивным взрослым читателям!

Юрий Коваль (1938—1995) был человек особенный. «А кто не особенный?» — возразят мне и будут правы. Однако Юрий Коваль был особенным особенно, и особо, и обособленно, и особняком. Короче, как говорят теперь, — а он эту лексику не жаловал и сердито фыркал, — был он личностью, батюшки-светы, экстракреативной и ультраэксклюзивной. (Юра, прости!) Широкий читатель при жизни знал Ю. Коваля исключительно как детского писателя, а Коваль был «просто писателем» (как и художником, и керамистом, и певцом, и педагогом) мирового масштаба. Так с ним распорядилась цензура и автоцензура: сиди в детской нише, в «Мурзилке» и в «Детгизе», — и не рыпайся. Он сидел, но как еще рыпался — о чем ниже.. .

Интересно, что крестным отцом в прозе у Коваля был Юрий Иосифович (полные тезки) Домбровский, который в шестьдесят третьем году прочел рассказ двадцатипятилетнего автора, пришел в восторг и понес папку в тогдашний « Новый мир», где рассказ «ласково отклонили».

Этот недальновидный возврат глубоко и навеки ранил Коваля (урок « Новому миру» нынешнему) — он незадолго до смерти вспоминал:

— Я вдруг понял, что у меня не хватит сил. Если «Новый мир» даже после рекомендации Домбровского отклонил меня, за что я их до сих пор не хвалю... Я понял, что мне не пробиться никогда. Что бы я ни написал, как бы я ни написал, как бы совершенно я ни написал — не напечатают. Ни за что. — И дальше: — С этого моментая понял, что во взрослую литературу я просто не пойду. Там плохо. Там хамски. Там дерутся за место. Там врут. Там убивают. Там не уступят ни за что, не желая нового имени... Понимаешь? Там 1Коваль Юрий. АУА: Монохроники. Повесть. М.: Подкова, 1999 .

давят. — Как мы видим, у Коваля очень рано возникла мощная обида и фобия, и он сам себя сознательно сузил и укоротил: — Я решил скрыться в детскую литературу, уйти туда .

Грустно? Но это был талант такого сильного и неуправляемого самодвижения, что он — талант — решению Коваля-человека не подчинился: нишу раздвигал, берега размывал и пел, повествовал, рисовал не в рамках «детской секции», а по воле божьей. «На полях» детской прозы Коваль, как выяснил позже читатель, создал сказочно-фантастический роман «СуерВыер» и дневниково-мемуарные «монохроники» «АУА» — и то, и другое вышло посмертно .

Получается, что как блистательный детский писатель он более-менее процветал и славился;

как взрослый — таился и внешне робел. Это отражалось и на его характере — он был сильный и слабый, вспыльчивый и смиренный, капризный, и вольный, и несвободный, и очень щедрый. Мне опять же возразят: «А мало таких?» Да. Но он, как сказал бы сам Коваль, из таких — таковейший .

Однако возьмем наконец в руки новую книгу.

Что же такое «АУА»? Юрий Коваль отвечает:

«... Впервые, давным-давно, я услышал это слово от девочки, которая обожглась и вскрикнула внезапно:

— Ауа!

Размышляя об этом слове, я спросил у некоторого приятеля:

— Что такое АУА?

—Агентство Улетающих Арбузов, — ответил тот. Возможно, возможно... Возможно, в этом слове есть и крик заблудившегося, и ответ успокаивающий, и плач ребенка, и возглас боли, и даже Агентство Улетающих Арбузов. А может, нет ничего, так — белиберда, пустяк.... А что такое, на ваш взгляд, жизнь человека? По-моему, АУА — и привет!»

Эту книгу Юрия Коваля смонтировал из оставшихся в архиве записей, миниатюр, воспоминаний, стихотворений и авторских иллюстраций друг писателя — режиссер Юлий Файт. Он ориентировался на недовоплощенный при жизни замысел Коваля — создать домашнюю книгу новаторского жанра. Можно вспомнить и Розанова, и Пришвина, и Олешу, но книга Коваля получилась абсолютно самобытной. Возможно, истоки ее следует искать не в литературной традиции, а в законах разноцветной мозаики, которую Коваль чрезвычайно жаловал как художник — он ведь на ранних порах был и мозаичист тоже .

«Монохроники — это какой-то новый (для меня) жанр, — записал Коваль однажды. — Ясно, что это не дневник, ежедневные записи для меня невозможны, тогда пришлось бы бросить всю работу и писать и рисовать только монохроники. И все-таки кое-что есть в них и от дневника. Записи автобиографичны, хотя иногда я считаю возможным переиначить события, взглянуть на них глазами художника. Во многом монохроники — это случайный сбор. Захотелось что-то записать, нарисовать — „Монохроники"! Точной системы моей жизни в них нет, есть, наверное, какое-то общее движение» .

Итак, перед нами неполная и разрозненная, но хроника творческой жизни Юрия Коваля за несколько лет (70—80-е годы, рубеж). Здесь и путевые заметки (а Коваль с друзьями исколесил всю Россию, особенно же любил ее Север), и свои собственные «записки охотника», и размышленья о природе слова, и мемуары о Борисе Шергине, СоколовеМикитове, Корнее Чуковском, Овсее Дризе, и прозаический портрет с натуры Арсения Тарковского, и любовные переживания, и прочее, прочее, прочее. Читая этот глубоко неслучайный «случайный сбор» и разглядывая многочисленные рисунки, шаржи, этюды, наброски, пейзажи, натюрморты, — не устаешь изумляться изумлению, которое Ю. Коваль непрерывно и остро испытывал перед жизнью. Он брал на зуб каждое словцо, имя, название и по-ремизовски погружался в подпочву — тихо корнесловил, что ли. Вот бродит он по Вологодчине: «Полумертвая деревня — Палшумо... Нерусское слово, и все-таки я прикидываю, что кто-то когда-то делал здесь пал — палил лес, и был от этого пала немалый шум». Или идет он болотной дорогой сквозь ольшаник, и открывается ему медленная, дремучая, ласковая река Модлона — явь тут же отзывается в слове: «Модлона течет модлонно...»

Литературный стиль Юрия Коваля трудноуловим — здесь нет явственных метафор, кичливых неологизмов (как максимум снегодождь), самоцельного интеллектуального нажима. Но нейтральные слова так диковинно прислонены друг к другу, что возникает некое новое языковое качество, которое друзья и ученики писателя именовали «ковализ-мом» .

Уникален и матово-нежный, всегда чуть печальный юмор Коваля. «Его юмор — это правда, не требующая никаких доказательств», — сказал Фазиль Искандер .

Кстати, неуемной более чем любовью Коваля — ив жизни, и в художестве — пользовались лесные и полевые букеты цветов. Он, как я помню, обронил в нашем едва ли не последнем разговоре, что замышляет особую серию миниатюр — разные сухие букеты на подоконниках и чтобы сквозь букеты был виден (но ими преображен) город. Здесь таилась некая глубоко личная мифологема Коваля, но я в ответ промолчала и развивать сюжет не стала — Коваль резко не любил светской болтовни про символику, семантику и проблематику. Ежели ему что чужое нравилось (рисунок ли, сонет или самовязаный шарф), то он попросту, чуть шуткуя, причмокивал: «Элегантиссимус!» И лишь когда разговор заходил серьезный, непраздный, обязательный — например с учениками в литературной студии, которых мэтр ласково и старомодно называл «семинаристами», — Коваль проявлял себя как одухотворенный теоретик искусства. Порою ему казалось, что, двоясь между прозой и так называемым изобразительным искусством, он разбрасывается. Нет. Я-то помню редкую цельность этой ренессансной натуры .

«АУА» — победа писателя над навязанным амплуа. Уже в самом разгаре стихийной работы над «Монохрониками» (а, как вспоминает Юрина жена Наташа, он с особой страстью прятался в них, когда подпирала очередная поденка) Коваль с радостью записывает на своих клочках: «Это оказался удивительно емкий, совершенно неожиданный жанр». Заметим, что жанр не был для него вопросом исключительно техники... Все эти магические изменения (от лукаво-детективного «Недопёска» или подлинных стихотворений в прозе, выходивших вкупе с мавринскими иллюстрациями, — и до летяще сюрреалистической «Самой легкой лодки в мире») зрели и выверялись на поляне «АУА» .

Главное ощущение от этой книги — свежесть. В ней есть такой фрагмент: «Весь день — утро. С утра — солнечное и туманное, только намек на туман и свежесть. И днем — все то же утро. И даже к вечеру все еще утро. „Да что же это такое-то? — думал я. — Когда оно кончится?" Но оно не кончалось. А потом внезапно сразу превратилось в ночь». Это — пророчество о жизни Коваля. Ловил ли он язей на пареный горох, наблюдал ли, как «бабы бешено полоскали, а затем дико отжимали белье», толковал ли с приятелями о колдунах, размышлял ли о горестной судьбе сельских церквей, любовался ли пожарной каланчою или пил с большими литераторами в Доме творчества кальвадос, — взгляд его на вещи был утренним, то есть устремленным в перспективу и потому приязненным .

И в житье-бытье Коваля, и в прозе, и в живописи ощущалась тайнопись русской народной сказки с ее Иванушкой-дурачком, и Иваном-царевичем, и лежаньем на печи, и чертом в ступе, и щучьими веленьями, и, конечно, ковром-самолетом. Даже в минуты внутренней тьмы и смятения (они тоже отражены в «Монохрониках») здесь из всех щелей бил свет .

Помните, у Пастернака:

Пусть ветер, рябину занянчив, Пугает ее перед сном .

Порядок творенья обманчив, Как сказка с хорошим концом .

Конец, увы, наступил ранний, внезапный, скоропостижный. Утро сразу перешло в ночь.. .

Но состоялся творческий опыт такой силы и, повторяю, особости, что остается лишь повторить вслед за Юрием Ковалем: «АУА»!

–  –  –

В феврале2003 года Юре стукнуло бы шестьдесят пять лет — в марте журнал «Знамя»

открыл у себя в редакции выставку его картин, скульптур, эмалей и прочих изобразительных шедевров. Что называется — «Любимый писатель у мольберта» .

Увы, я была в отъезде и на вернисаж (то бишь торжественное открытие) не поспела.. .

Кстати, за словцо «вернисаж» я бы от Юры наверняка получила расписной ложкой по лбу, или, скорее, он бы его моментально переиначил на свой Ковалиный лад во что-либо вроде «Верни сажу!» или «Вернись, Яша...» (имея в виду своего лучшего друга и соратника по словесности Якова Акима). Так, придя в юности делать беседу с большим писателем для серьезного журнала, он представился ему как «интервьЮра». Но я отвлеклась .



Pages:   || 2 | 3 | 4 |



Похожие работы:

«КРАСОВСКАЯ Нелли Александровна ОРГАНИЗАЦИЯ И ФУНКЦИОНИРОВАНИЕ ДИАЛЕКТНЫХ АНТРОПОЦЕНТРИЧЕСКИХ ГЛАГОЛОВ (НА МАТЕРИАЛЕ ТУЛЬСКИХ ГОВОРОВ) 10.02.01 русский язык АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени доктора филологических наук 2 2 АВГ 2013 Курск-2013 Работа выполнена иа...»

«Краевой конкурс творческих работ учащихся "Прикладные и фундаментальные вопросы математики" Методические аспекты изучения математики Тела, заполняющие пространство с помощью движения Аликина Алла Сергеевна, 11 кл., МБОУ "Гимназия...»

«ВЫСШЕЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ УЧЕБНОЕ ЗАВЕДЕНИЕ УКРАИНЫ "УКРАИНСКАЯ МЕДИЦИНСКАЯ СТОМАТОЛОГИЧЕСКАЯ АКАДЕМИЯ" КАФЕДРА ДЕТСКОЙ ТЕРАПЕВТИЧЕСКОЙ СТОМАТОЛОГИИ С ПРОФИЛАКТИКОЙ СТОМАТОЛОГИЧЕСКИХ ЗАБОЛЕВАНИЙ ”ПРОФИЛАКТИКА ЗАБОЛЕВАНИЙ ПАРОДОНТА У ДЕТЕЙ” ЛЕКТОР ПРОФЕССОР КАСЬКОВА Л.Ф. ПОЛТАВА СТРОЕНИЕ И ФУНКЦИИ ПАРОДОНТА Пародонт – слож...»

«2018 УДК 821.161.1-31 ББК 84(2Рос-Рус)1-44 Т87 Серия "100 главных книг" Оформление Н. Ярусовой Серия "Pocket book" Оформление А. Саукова В оформлении обложки использован кадр из фильма "Отцы и дети", реж. Бергункер А., Рашевск...»

«ОРГАНИЗАЦИЯ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ПРИ ИЗУЧЕНИИ РУССКОЙ СЛОВЕСНОСТИ Знания раскрывают нам двери, но войти в них мы должны сами. Д.С.Лихачев. Исследовательская деятельность учащихся – необходимый компонент школьного образования. При сравнении с традиционным объяснительно-иллюстративным п...»

«Федеральное агентство по образованию ГОУ ВПО "Российский государственный профессионально-педагогический университет" Уральское отделение Российской академии образования Академия профессионального образования И.Г. Гончаренко АВТОРСКАЯ СУБЪЕКТИВНОСТЬ В НОВОЙ КОММУНИКАТИВНОЙ СИТУАЦИИ: ОПЫТ В.В. НАБОКОВА Е ка...»

«1. ЦЕЛИ ОСВОЕНИЯ ДИСЦИПЛИНЫ Учебная программа курса по выбору "Актуальные проблемы современного образования" составлена в соответствии с требованиями ФГОС ВО и учебным планом по направлению 44.03.05 –" Педагогическое образование" Курс по выбору "Актуальные проблемы современного образования" ("Школа и уни...»

«УДК 378 Глухов Дмитрий Николаевич аспирант. Владимирский государственный университет им. А.Г. и Н.Г. Столетовых 020083@mail.ru Кошутина Евгения Валерьевна студент. кафедра социальной педагогики и псих...»

«ОГЛАВЛЕНИЕ Вместо вступления Гармония женщины в зеркале известных образов ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Поучительные подсказки состоявшихся принцесс и королев. 13 Глава первая Великий секрет супружества Глава вторая Необы...»

«МУНИЦИПАЛЬНОЕ КАЗЕННОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ДОПОЛНИТЕЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ "УГЛОВСКАЯ ДЕТСКАЯ МУЗЫКАЛЬНАЯ ШКОЛА" ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ПРЕДПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ОБЩЕОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ПРОГРАММА В ОБЛАСТИ МУЗЫКАЛЬНОГО ИСКУССТВА "СТРУННО-С...»

«Департамент образования города Москвы Государственное автономное образовательное учреждение высшего образования города Москвы "Московский городской педагогический университет" Институт культуры и искусств РАБОЧАЯ ПРОГРАММА НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОЙ РАБОТЫ Модуль "Вокально-сценическая подготовка" К.М.04.04(Н...»

«САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ДОПОЛНИТЕЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ ДЕТЕЙ "САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ДЕТСКАЯ МУЗЫКАЛЬНАЯ ШКОЛА № 31" Дополнительная предпрофессиональная общеобразовательная программа в области музыкального искусства. "МУЗЫКАЛЬНОЕ ИСПОЛНИТЕЛЬСТВО СПЕЦИАЛЬНОСТЬ И ЧТЕНИЕ С ЛИСТА" ПО.01.УП.01 (ПО СПЕ...»

«ПРОИЗВЕДЕНО ООО НПП ОРИОН СПБ г. Санкт-Петербург Загребский бульвар, д. 33 Вымпел-64 ООО НПП ОРИОН СПБ Вымпел-66 ООО НПП ОРИОН СПБ Вымпел-68 ООО НПП ОРИОН СПБ АВТОНОМНОЕ ПУСКО-ЗАРЯДНОЕ УСТРОЙСТВО ДЛЯ АВТОМОБИЛЬНЫХ АККУМУЛЯТОРНЫХ БАТАРЕЙ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ВНИМАНИЕ! Недопустимо хранить прибор в...»

«Интернет-проект №7 от 24 августа 2010 года "Учительской газеты" КОРОЛЕВСКИЕ АНЕКДОТЫ Нина КОПТЮГ, кандидат филологических наук, лауреат 1 Всероссийского конкурса "Дистанционный учитель года РФ", победите...»

«ТРЕБОВАНИЯ к ГОСУДАРСТВЕННЫМ ЭКЗАМЕНАМ по специальности 070106 "ХОРОВОЕ ДИРИЖИРОВАНИЕ" специализации 070106.52 "ХОРОВОЕ ДИРИЖИРОВАНИЕ" Итоговая Государственная аттестация по специализации "Хоровое диржирование" включает в себя следующие Государственные экзамены:1. Исполнен...»

«Содержание ОТЧЕТ О ВИДЕННОМ, СЛЫШАННОМ И ПРОЧИТАННОМ.......................... 3 ДНЕВНИК ПИСАТЕЛЯ. 1873................ ..... 45 Вступление.............................. 47 Старые люди............................. 52 Среда................»

«УДК 821.161.1-32 ББК 84(2Рос=Рус)6-44 Л93 Оформление серии П. Петрова Любовь, или Пускай смеются дети : сборник Л93 рассказов / Дина Рубина, Людмила Петрушевская, Андрей Геласимов, Олег Рой, Мария Метлицкая, Маша Трауб и др....»

«Муниципальное бюджетная образовательное учреждение "Большесвечанская начальная школа-детский сад" городской округ город Шахунья Нижегородской области СОГЛАСОВАНО УТВЕРЖДАЮ: на педагогическом совете директор протокол № 1 МБОУ "Большесвечанская НШ-ДС" от "_30_" августа 2016 года Шихова М.А. приказ № _25_ от " 01 " сентя...»

«УДК 616.314-089.23:687.972 Оценка эффективности различных предметов гигиены у лиц с ортодонтической патологией Evaluation of the effectiveness of various hygiene items in individuals with orthodontic pathology Будный А. А., Клингер И.С., Кускова Е.А., Плодистая И.Д., Рис...»

«Андрей Шмаков МУЛЬТИВАРКА Лучшие рецепты моей кухни МУЛЬТИ Придать новый вкус привычным блюдам? Сделать из обычного необычное? Да, это возможно. Перед вами более 70 авторских рецептов, созданных и протестированных бренд-шефом ВАРКА гостиницы "Метрополь" Андреем Шмаковым. Андрей прошел практику в ресторане Noma, Копенгаген (2...»

«"Рассмотрено" "Согласовано" "Утверждаю" Руководитель МО Заместитель руководителя по УВР Директор МОУ "СОШ № 2 МОУ "СОШ № 2 городского округа городского округа ЗАТО Светлый ЗАТО Светлый Саратовской области Саратовской области " " _ Протокол № от При...»

«Статья "Рассказы М.М.Зощенко –библия труда" Автор статьи – Васильева Анастасия, ученица 11 класса МБОУ "Малобикшихская средняя общеобразовательная школа" Канашского района Чувашской Республики. Научный руководитель: учитель русского языка и литературы МБОУ "Малобикшихская СОШ" Иванова Зоя Алексеевна. 2017 год Нет, мне,...»

«Каменщикова Е.Н., к.п.н., педагог дополнительного образования МОУ ДО Дом детского творчества План – конспект занятия по теме "Полезные ископаемые Хабаровского края" Цель: сформировать представление о полезных ископаемых Хабаровского края Задачи: 1. Познакомиться с некотор...»







 
2018 www.lit.i-docx.ru - «Бесплатная электронная библиотека - различные публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.