WWW.LIT.I-DOCX.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - различные публикации
 

Pages:     | 1 ||

«МАРТ АПРЕЛЬ Содержание СТАТЬИ Турилов А.А. (Москва). Митрополит Киприан и русская культура его времени (новые аспекты проблемы – факты и гипотезы) Журова Л.И. (Новосибирск). ...»

-- [ Страница 2 ] --

Однако спустя несколько лет, 3 июня (24 мая) 1667 г. шляхтич греческого происхождения был лишен Черной Каменки за переход «под поганскую протекцию» вместе с другими изменниками. Имения их были переданы верному Польше бывшему правобережному гетману Павлу Тетере [2. С. 401–403] .

Измена Астаматия могла означать только одно – его переход под знамена турецкого вассала – правобережного гетмана П.Д. Дорошенко, которому знания и дипломатический опыт грека пришлись весьма кстати .

И действительно, благодаря исследователю Д. Дорошенко, обратившему внимание на информацию румынского историка Н. Йорги, мы знаем, что в мае 1669 г. султан (через каймакама Мустафу-пашу) выдал свой фирман представителю П.Д. Дорошенко греку Стамателло (Астаматию), позволявший казакам держать своего резидента при османском дворе [14. С. 261]. Однако о деятельности Астаматия в качестве резидента в 1669–1674 гг. ничего не известно. Возможно, его назначение изначально не подразумевало постоянного пребывания в Турции, либо деятельность резидентуры прерывалась на значительное время по каким-то причинам, хотя известны и другие представители Дорошенко в Стамбуле в указанное время (1669 и 1674 гг.) [1. С. 9]. В то же время русский резидент в Речи Посполитой в 1673–1677 гг. В.М. Тяпкин свидетельствовал, что грек «есть великой верной друг Дорошенку, от него ж на дворе турском тот Стоматенко и резидентом был чрез сколко лет». «И я ево добре знаю, – добавлял резидент в своей отписке в Посольский приказ 3 марта 1677 г., – от тех мест, когда я был в Воложской земле в Ясах у господаря Ильи Александровича, а тот Стоматенко придан мне был от господаря в приставех»

[6. Ф. 79. Оп. 1. Кн. 182. Л. 92]7. Ильяш Александрович был молдавским госпоВ опубликованных источниках он упоминается как посол Выговского в Порту годом раньше, т.е. в начале 1658 г. (cм. [10. С. 283]). Учитывая то, что в составленном А.Г. Бульвинским перечне эта миссия не фигурирует [9. С. 133], не исключено, что в посольство зимы 1659 г. Герман был «зачислен» украинским исследователем ошибочно. Кроме того, уже упоминавшееся письмо Потоцкого от 4 августа (25 июля) 1659 г. с упоминанием «Hеmmatego» (издатели ПКК ошибочно отождествили его с Германом, cм. [10. С. 363, 459]) Бульвинский необоснованно считает подтверждением направления в Стамбул посольства «Германа и Стоматенко». При этом при описании двух миссий украинский историк ссылается в том числе и на архивные данные (материалы Института рукописей Национальной библиотеки Украины), однако это либо не дает в наше распоряжение новых фактов (как в случае с возвращением Астаматия в апреле), либо не вносит ясности в события казацко-османских отношений первой половины 1659 г. Точка в этом «расследовании» может быть поставлена лишь перепроверкой архивных источников, использованных Бульвинским .

Информация из польской посольской книги № 182, касающаяся Ю. Хмельницкого и Астаматия, приводимая здесь и далее, любезно указана Б.Н. Флорей .

inslav дарем в 1666–1668 гг. и, видимо, в 1660-е годы дипломатическую деятельность от имени казацкого гетмана Астаматий, как и ранее, совмещал со службой при молдавском дворе .

По сведениям Ф. Пулаского, издателя актов по польско-турецким отношениям 1677–1678 гг., Астаматий после начала польско-турецкой войны 1672– 1676 гг. и захвата турками Подолии в 1672 г. получил во владение от османов Шаргород. Ян Собеский, освобождая подольские города от османской оккупации после успешной битвы под Хотином (1673 г.), пожаловал новые имения перебежчикам, чтобы заручиться их лояльностью польской власти. В частности, Астаматий королевским привилеем от 23 (13) ноября 1674 г. получил деревню Каришков (Karyszkow; также в Подолии). При этом своему эконому, назначенному в Шаргород, король писал, чтобы «Astamatego i rodzicielk8 jego z domem i wszystkim dobytkiem uwolni od wszelkich agrawacyi, kontrybucyi i opat»





(«Астаматия и родительницу его со всем домом и всеми пожитками избавить от всех повинностей, контрибуций и выплат») [4. S. 465, 486] .

Однако усилия Яна Собеского пошли прахом. Астаматий вновь выехал в Турцию как резидент П.Д. Дорошенко. Выходцы из татарского плена сообщали в Москве, что в августе 1674 г. полковники Дорошенко – Г. Гамалея и О. Гоголь, а также «шаргородский сотник» Астаматий были «при войске турском», призывая украинские города и местечки перейти под власть султана. В ноябре Астаматий от лица Дорошенко просил у визиря помощи против русских и поляков, однако безуспешно («везирь ему сказал, что мы не можем никакова совету дать, вы лутче знаете как поступать») [6. Ф. 79. Оп. 1. Кн. 166. Л .

545об., 591об.]. Известно письмо нежинского полкового судьи Федора Завадского, сообщавшего левобережному гетману И. Самойловичу, что от его лазутчика, посланного в лагерь П.Д. Дорошенко под Корсунь, стало известно о прибытии 28 мая 1675 г. в Канев Астаматия, который был в Порте «на резыденции». Там он встретился с П.Д. Дорошенко, заявив, что ему на помощь идет крупное турецкое войско, расположившееся на правом берегу Буга, под Комаргородом на Брацлавщине. Турки якобы намеревались двигаться на Киев [15. Т. 12. Стб. 115–116]. И. Крипьякевич с доверием отнесся к этому известию, хотя и отмечал, что османское войско в итоге не поддержало Дорошенко, занявшись разорением Побужья [1. С. 9]. Действительно, в ходе военной кампании 1675 г. турецкая армия сосредоточилась не на помощи украинскому вассалу султана, а на укреплении своих позиций в Подолии и смежных с ней Галичине и частично Волыни, где и развернулись основные военные действия [16. S. 157–202]. В этом свете заявление Астаматия представляется всего лишь сомнительным слухом, рассчитанным на устрашение русского правительства и левобережного гетмана Самойловича с целью заставить их воздержаться от активных боевых действий на правобережье Днепра. Если целью дипломатической миссии грека было получение для своего патрона турецкой военной помощи, то следует констатировать, что она закончилась полной неудачей .

В июне 1675 г. по поручению гетмана Астаматий в  составе казацкой делегации был направлен для участия в  мирных польско-турецко-крымских переговорах в Маначине (Подолия). Однако представители Дорошенко Вряд ли здесь речь идет о матери Е. Астаматия, возможно имелся в виду взрослый сын грека и его мать, жена Астаматия-старшего .

inslav не были к ним допущены, будучи вынуждены довольствоваться информацией, которую сообщал им ханский визирь .

В 1676 г. Дорошенко вновь направил Астаматия к османскому двору, где тот сумел добиться аудиенции султана [1. С. 9–10]. О данных греку поручениях мы можем судить лишь на основе королевского универсала, изданного в июне 1676 г. В нем провозглашалось, что правобережный гетман пытается добиться подтверждения султанской «протекции», оправдывая свою сдачу «Москве» тем, что не получил вовремя османской помощи. Дорошенко просил политической и военной поддержки, обещая привести под власть Стамбула и Заднепровскую Украину [17. S. 292]9 .

К тому времени стало очевидно, что дни гетманства П.Д. Дорошенко сочтены. На Правобережье появились царские войска и, в конце концов, потерявший поддержку казачества Дорошенко отрекся от булавы в пользу левобережного гетмана Самойловича. Понимая это, Астаматий, по всей видимости, заранее начал хлопотать при османском дворе, чтобы турки передали булаву ему. В июле 1676 г. ходили слухи, что греку удалось заручиться согласием Порты на назначение его гетманом, в знак чего он даже был пожалован серебряным кафтаном [1. С. 9–10] .

По Журавненскому миру 1676 г., завершившему четырехлетнюю польскотурецкую войну, Украина, за исключением Паволочи и Белой Церкви, отходила вассальным султану казакам, при этом Немиров и Кальник оставались в польских руках до возвращения из Стамбула великого посла Речи Посполитой, который подтвердит мирный договор. В договоре отмечалось, что если султан пожелает оставить за собой эти города, полякам необходимо будет вывести из них гарнизоны [19. S. 72] .

Были ли слухи о назначении Астаматия гетманом преувеличенными или же Порта просто поменяла свое решение, но в начале 1677 г. булаву получил Юрий Хмельницкий. Резидент В.М. Тяпкин писал в своей депеше от 3 марта: «Салтан турской приказал святейшему патриарху константинополскому ростричь и разрешити от иноческа предприятия Юраска Хмелницкого, потом же учинил ево гетманом запорожским и господарем над всею Украиною, и дал ему булову и бунчюк гетманской, и посылает ево з двемя пашами и с войски своими под Чигирин для того, чтоб чигиринцы и прочие все украинские народы, памятучи и любя отца ево, Юраскова, Богдана Хмелницкого, приняли ево, Юраска, себе за гетмана и были в верном подданстве у турскго салтана». Однако в действительности власть нового правителя османам еще только предстояло утвердить военно-дипломатическими методами. Тем не менее Москве было отчего тревожится. Как сообщал в той же отписке Тяпкин: «И ныне тот Юраска и прочие зело великие готовости войск турецких стоят по берегу над Дунаем, и не мешкав, Юраско под Чигирин, а иные паши с войском под Киев пойдут, прочих же войск на Дон, и  под Астарахнь от Азова чаять походу»

[6. Ф. 79. Оп. 1. Кн. 182. Л. 90–91]. На пути османов стояла не только Россия, не собиравшаяся уступать гетманскую столицу – Чигирин, но и Речь Посполитая, направившая в 1677 г. в Стамбул посольство хелминского воеводы Яна Гнинского в надежде пересмотреть условия Журавненского мира 1676 г .

Следует согласиться с И. Крипьякевичем, что Евстафий Астаматий стал правой рукой и главным советником Юрия Хмельницкого [1. С. 10], который На эту информацию обратили внимание украинские исследователи В. Смолий и В. Степанков [18. С. 592] .

inslav никогда не был самостоятельной политической фигурой. Осведомленный информатор – Федор Яковенко, переяславский казак, сопровождавший русского гонца в Турцию Афанасия Поросукова, в 1678 г. утверждал, что гетманство Хмельницкого «началось от Стаматенка» [15. Т. 13. Стб. 603]. По свидетельству секретаря французского посольства в Стамбуле, Ф. де ла Круа, турки воспользовались услугами Астаматия (Stamatello) для оповещения населения Правобережной Украины о  назначении гетманом Ю. Хмельницкого. Грек выехал туда, снабженный копиями текста универсала нового, протурецкого гетмана, фактически дававшего ему полномочия наместника. Помимо этого, Астаматий имел секретные поручения по сбору информации о политике России и, что интересно, должен был поощрять восстановление земледелия (очевидно, что в ходе непрекращающихся войн посевные площади на Правобережной Украине должны были сильно сократиться) среди местного населения, чтобы наступающая османская армия могла пополнить запасы фуража и провианта. Миссия Астаматия должна была подготовить выезд в земли «княжества» самого Хмельницкого [20. P. 114–115]. Согласно отписке В.М. Тяпкина от 3 марта «салтан же турской послал от себя в Украину старшину и всех казаков многими волностьми и дарователными обетницами увещевати и бунтовать против государства московского нарочнаго и ведомого во всей Украине врага и шалбера грека родом, именем Стоматенка, ему же бутто и булаву полную на казацкое гетманство салтан велел дать и назначил ему место жити в Украине в городе Немирове» [6. Ф. 79. Оп. 1. Кн. 182. Л. 91об.– 92]. Таким образом, по согласованному мнению разных источников, миссия Астаматия была частью османских планов по подчинению Украины, при том, что именно по решению Порты он был фактически назначен «польным»

гетманом, т.е. заместителем Ю. Хмельницкого. В.М. Тяпкин в упомянутом донесении дал Астаматию любопытную характеристику: «великой и страшной вор и пребеглец во всех народах, и языки всякие в достат(к)ах разумеет» .

«И в Украине ево не токмо старшина, но и посполство все знают и имя ево ведают», – добавлял резидент, полагая, что «потреба бы прилежно такого вора в Украине разумными способы и тайными и всякими промыслы поимать» .

Тяпкин предполагал, что одна из целей Астаматия – установить контакт с его давним патроном П.Д. Дорошенко («а чаять ево подлинно быти у Дорошенка»), и что «хитрые действа […] о Юраске Хмелницком и о Стоматенке», т.е .

турецкие планы в отношении Украины – «походят в турские уши от двора полского и францужского, чтоб всячески казаков до бунтов привесть» [6. Ф .

79. Оп. 1. Кн. 182. Л. 92–93] .

12 марта 1677 г. Астаматий, прибыв в Яссы, отправил оттуда письмо немировскому подстаросте Степану Куницкому, подписавшись как «наместник малороссийский и региментарь войск украинных запорожских, пан на Шаргороде»

[6. Ф. 229. Оп. 2. Д. 46. Л. 286об.– 289]10. Этот интересный и важный для биографии нашего героя источник, до сих пор не опубликованный, был лишь в самых общих чертах охарактеризован Н.И. Костомаровым, который считал его одним из тех «универсалов», что Астаматий рассылал по Подолии [5 .

С. 550–551]. На самом же деле это письмо предназначено совершенно определенному адресату .

В составе книги Малороссийского приказа сохранился его современный перевод .

О присылке текста в Москву гетманом И. Самойловичем см. [15. Т. 13. Стб. 121, 143] .

inslav Астаматий сообщал Куницкому о своем возвращении в Яссы от султанского двора, освобождении из заключения («из вязенья») Юрия Хмельницкого, которого султан «после отца покойного Зиновья Богдана Хмелницкого учинил […] ясне освячоным князем Малыя Росии». Хмельницкий-младший, «имея в доброй памяти договоры, постановленныя с салтановым величеством и наяснейшим королем полским чрез хана и Ибраим пашу», по «именному указу»

везира Кара-Мустафы поручил греку «намесничество и совершенное правление над всем войском». В другом месте он называл себя на польский манер «региментарем», т.е. главнокомандующим .

В соответствии с данными ему полномочиями Астаматий требовал от Куницкого отказаться от власти над населением в районе Немирова («не вступайся в посторонния люди около Немирова»), которое принадлежит «к Украине, к булаве давных предков и гетманов Войска Запорожского». Наместник нового гетмана настаивал, чтобы немировский подстароста перестал собирать «индукту» – пошлину на товары, ввозимые из-за границы, на которую имеет право только гетман («к тому никто не належит, токмо булава»). Впрочем, грек соглашался, что бы за немировскими властями остался некий сбор, который «издавна» брался «от купцов» .

Астаматий настаивал, чтобы появившийся в  Брацлавском полку некий самозваный полковник, «буде какой человек доброй», прибыл к нему для утверждения на своей должности. Грек считал, что, видимо, Куницкий имеет возможность заставить его сделать это. Узнав о задержании в Немирове неких «сторонних людей», наместник Хмельницкого увещевал подстаросту не запрещать им «ездить хто куды похочет на свои места и на старые попелища, ведая о том, что весна одинова в году». Речь шла о пытавшихся возвратиться с наступлением весны в свои села и хутора земледельцах, которых Куницкий хотел насильно расселить в Немировском старостве. Астаматий же гарантировал им безопасность «от наездов татарских», несмотря на то, что «великие войска полями пойдут на Тягин под Чигирин». По его словам, султан и визир как раз послали его «наперед […] для защищения подданных руского князя», чтобы они без опасения «в работах своих трудились». Он обещал, что таким земледельцам «обиды б никакой не было, как и не будет». Здесь можно видеть прямое указание на готовность грека выполнить те османские поручения, о которых писал Ф. де ла Круа .

Астаматий выражал протест по поводу намерения Куницкого привести в Немиров «войсковых осадных людей», т.е. воинский гарнизон для обороны города, что, по его мнению, противоречило польско-турецким договорам (Журавненскому миру). Он интересовался, правда ли то, что в Кальницком полку и в «Немировщине», вверх по Южному Бугу, татары-липки захватили себе «маетности». Грек сообщал, что имеет указ везира, запрещающий липкам «вступатца в княжение Малоросийское», которое «к булаве и Войска Запорожского как издавна належало, и ныне належит» .

В конце письма Астаматий жаловался на некоего Скородниченко, который разорял его имения: Шаргород, Каришков, Краснянщину: «моих людей грабит, ставы разоряет, пасеки выбирает, людей бьет». Подобные претензии высказывались и в адрес самого Куницкого, которого грек просил сообщить о прибытии Скородниченко в Немиров. Под конец письма Астаматий патетически восклицал, что вступает на Украину «не таким обычаем, чтоб утеснять войсками своими людей», как это принято согласно «польскому inslav обычаю», и просил Куницкого присылать ему новости из Киева, Чигирина и с Левобережной Украины [6. Ф. 229. Оп. 2. Д. 46. Л. 286об. – 289] .

Казак Василий Новак, побывавший как лазутчик в Яссах и на Дунае в конце марта – начале апреля 1677 г., сообщал о прибытии Астаматия в г. Сороку с намерением добиться от польских властей вывода войск из тех украинских городов, где они еще оставались. Грек вновь писал к Куницкому, теперь уже с требованием очистить Немиров, но тот ответил отказом [15. Т. 13. Стб. 124–125]. Ф .

де ла Круа отмечает, что «вояж» Астаматия был коротким, поскольку местное население с недоверием встретило его пропаганду (универсал Хмельницкого казаки считали ненастоящим, считая, что сам он погиб в «Тартарии»), хотя на словах и выражали готовность подчиниться новому лидеру [20. P. 115]. После этого грек вместе с молдавским господарем выехал навстречу Ю. Хмельницкому и сопровождавшему его турецкому войску [15. Т. 13. Стб. 139] .

Однако вскоре Астаматию пришлось оставить административную деятельность и вернуться к дипломатической. 14 мая из Варшавы двинулся в турецкую землю польский дипломат Ян Гнинский для ратификации мирного договора с Портой .

Инструкция Гнинскому содержала требования от совершенно неисполнимого возвращения Польше Подолии и Украины до более умеренной претензии на сохранение части Украины, на север от линии Трехтемиров – Рашков (в крайнем случае – Белой Церкви, Паволочи, Кальника, Немирова и Брацлава), а также части Подолии с Язловцом, Баром, Межибожем и Черным Островом. Кроме того, Порта должна была запретить Ю. Хмельницкому использовать титул «князя Малой России и Сарматии» [19. S. 111–116; 21. S. 86–87] .

Понимая, что от польско-турецких переговоров зависит дальнейшая судьба, и в первую очередь границы вассального украинского «княжества» Порты, Астаматий принял деятельное участие в дипломатических интригах вокруг посольства. Автор официальных дневников польского посольства не раз признавал, сколь вредила деятельность грека реализации задач, поставленных перед Гнинским. Впрочем, влияние Астаматия на принимаемые Портой решения не стоит преувеличивать, а мнение Гнинского необходимо рассматривать с учетом того, что посольство окончилось неудачей и польскому дипломату нужно было особенно подчеркнуть невероятную трудность порученной ему задачи и препятствия, стоявшие на пути ее выполнения .

Первая встреча Астаматия и  дипломатов Речи Посполитой произошла в конце июня в Яссах. Польские послы отмечали, что в городе проживает немало армян, греков и евреев, которые не только дают необходимую туркам информацию о Подолии и Украине, но и поддерживают укрепление ее власти над этими территориями. Первым среди них назван Астаматий, который «po Ory i Dymir Ukrain opisa, obadwa Konstantynowy w t lini woy, po Ostrg zakroi i wielk cz Woynia wciga» («по Горынь и Дымер Украину описал, оба Константинова включив в этот рубеж, по Острог отмежевал и большую часть Волыни туда втянул»), чем вызвал нарекания даже со стороны греческой общины. Более того, Астаматий настаивал на передаче Порте Немирова, где намеревался устроить свою резиденцию, тогда как Ю. Хмельницкий должен был сидеть в Чигирине. «Z nikogo tedy wiksza nie bdzie przeszkoda do traktatw jakо z tego zego czowieka» («Ни от кого не будет большего вреда для переговоров, как с этого злого человека»), – писал о Астаматии автор польского диариуша .

При выезде посольства из Ясс, грек вновь требовал от Речи Посполитой уступки Порте Немирова, наиболее обустроенного города на Правобережной Украине, как отмечали послы. Взгляды Астаматия несколько поменялись, теперь inslav он собирался посадить там Юрия Хмельницкого, признавая, что разоренный и сожженный Чигирин не годится на роль политического центра [4. S. 10, 12] .

Выехав из Ясс, через неделю (в  начале июля) посольство встретило огромное турецкое войско, двигавшееся на Чигирин. В турецком лагере был Ю. Хмельницкий, однако Астаматия не было, он, по свидетельству послов, выехал из Ясс на Берлад, направляясь в Стамбул, куда уже насильно («invitum»), видимо, в качестве заложника для обеспечения верности отца, по распоряжению османских властей был отправлен его сын [4. S. 19]. Это, по всей видимости, более достоверные сведения, чем те, которые содержались в письме немировского подстаросты С. Куницкого киево-печерскому архимандриту Иннокентия Гизелю, написанному в конце июля 1677 г. Куницкий сообщал о движении турецкой армии от Днестра к Чигирину, при которой и Ю. Хмельницкий с шестьюдесятью казаками,– «ведет его Коваленко калницкой да Остаматенко, которого хотели послать за послом великим полским для разделения Украины» [15. Т. 13. Стб. 227] .

Политическая программа и гетмана Юрия, и стоявшего за ним Астаматия, и других старшин была гораздо более широкой, чем просто требование территориальных уступок от польской стороны. Так, в начале июля С. Куницкий узнал через ездившего в Яссы еврея-купца, который водил знакомство с находившимся там в тот момент сыном Астаматия (видимо, еще до отъезда в Турцию), что Хмельницкий домогается от турок не только Немирова, но чтобы «по самую Случь реку, яко договоры со умершим отцом его постановили с королевским величеством, славной памяти Казимером, ограничение было» .

С этой целью Юрий послал в Стамбул, как выражался Куницкий, «Июду предателя Астаматия и те договоры с печатию королевскою и с подписью рук сенаторских, уговариваяся пред салтаном турским о том с полским послом» [15 .

T. 13. Стб. 210] .

Подтверждает это известие и одновременно дает более конкретное представление о порученной греку миссии ранее не известная историкам латиноязычная инструкция, данная Евстафию Гиновскому-Астаматию от «правителя и  князя Малой России и  Украинского Войска Запорожского» «в лагере под Бендерами, что на Днестре». Она сохранилась в  копии в  архивном собрании Замойских [22. S. 532–535]. Первооткрывателем документа следует считать польского историка Я. Волиньского, в архиве которого сохранилась его рукописная копия (см. [23. K. 51–53vol.]) .

Одним из центральных пунктов инструкции (статья 3) была задача прозондировать у  Порты ее отношение к  условиям Зборовского (1649 г.) и  Гадячского (1658 г.) трактатов, по которым Гетманщина («Малая Россия») получала достаточно широкие автономные права. Сама по себе ссылка на эти соглашения двадцати-тридцатилетней давности должна была послужить обоснованием определенной устойчивости и легитимности многолетней традиции автономного существования украинских земель. С этой целью казацкая элита стремилась почеркнуть, что, согласно Гадячскому соглашению, Гетманщина как отдельный политический субъект («Великое княжество Русское») получала полноправное представительство в сенате Речи Посполитой. Кроме того, ее очевидным образом волновала свобода православия под властью иноверного правителя – султана [22. S. 533]. Принимая во внимание известие Куницкого, можно предположить, что предъявление Порте условий Зборовского и  Гадячского договоров имело целью обратить ее внимание и на существовавшие по ним политические границы Гетманщины (Киевское, inslav Черниговское, Брацлавское воеводства), которые Юрий Хмельницкий и стоявшие за ним старшины намеревались не только восстановить с опорой на турок, но и, как это будет видно далее, расширить за счет Подолии .

Конкретные же намерения укрепления самостоятельности Малороссийского княжества со стороны Хмельницкого и правобережной старшины раскрывались в следующих статьях .

Наибольшая часть инструкции посвящена границам будущего княжества Малой России, расширения которых Хмельницкий и его советники планировали добиваться как за счет украинских земель, оставшихся за Польшей, за счет Подолии, которая перешла под прямое турецкое управление и даже за счет тех казацких земель, которые находились под властью России .

В статье  6 говорилось, что Астаматий должен был требовать выделения из Подольского эялета бывших территорий Подольского полка с  центром в Могилеве-Подольском и передачи их под власть гетмана с четким разграничением судебно-административной власти и, в частности, выдачи бежавших из-под власти Хмельницкого, в том числе преступников [22. S. 533] .

После захвата Каменца-Подольского, Порта, стремясь сохранить хорошие отношения с П.Д. Дорошенко, в январе 1673 г. передала Могилев-Подольский с окрестностями в пожизненное владение правобережному гетману. После его свержения Могилевский полк был возвращен в состав Каменецкого эялета [21 .

S. 67–68] .

Следующая, седьмая статья, также касалась земель турецкой Подолии. Речь шла о присоединении к «княжеству» владений Кальницкого полка – самого Кальника, Летичева, Сенявец, Нового Константинова и др. Вместе с Подолией они также попали под непосредственную турецкую власть и теперь Хмельницкий и его советники желали получить их под свое управление. Соответственно посол должен был настаивать, чтобы поляки ушли из Кальника, Немирова и других городов Украины, где оставались их гарнизоны по договоренностям 1676 г. (статья 10) .

Статьи 15–16 содержали претензии уже в отношении России. Как известно, к 1676 г. российскому войску совместно с отрядами левобережного гетмана И. Самойловича удалось добиться свержения Дорошенко и перехода территорий правобережных полков, в том числе каневского, черкасского, чигиринского под власть царя. Хмельницкий и его советники ожидали, что акт этот будет оформлен соответствующими русско-польскими договоренностями и потому стремились торпедировать возможное соглашение при посредстве османского правительства, которое должно было домогаться передачи этих полков князю Малой России. По сравнению с этим, желания правобережных старшин вернуть при помощи Порты под власть князя Юрия Левобережную Украину и Киев, которые также продолжали оставаться предметом дипломатических споров между Москвой и Варшавой, выглядели как совершенно нереалистичная программа-максимум .

Наконец, статья  12 демонстрировала стремление Хмельницкого подчинить при помощи турецкой военной силы Запорожскую Сечь, что, по мнению авторов инструкции, должно было избавить окрестные государства, в первую очередь Крым и Порту, от «непокорного войска» («insolens militia») и причиняемого им беспокойства .

Инструкция отчасти отражает и тенденции внутренней политики Хмельницкого, по крайней мере те из них, в которых он ожидал поддержки со стороны османских властей. Лидеры правобережного казачества рассчитывали, что Порта не будет препятствовать свободе православного вероисповедания, вводить новые inslav подати, в том числе устанавливать харадж, позволит чеканить собственную монету и предоставит Хмельницкому денежный займ на пополнение пустой казны (статьи 9, 13, 14, 18 и др.); разрешит пополнять население княжества за счет переселенцев из Каменца-Подольского и привлечения людей «любой религии»

из соседних стран, в первую очередь из Речи Посполитой, на вольное поселение без налогов (в слободы); пополнять ряды казацкой знати за счет наиболее достойных представителей христианского населения (статьи 8, 11 и 20); передаст под гетманское командование все те контингенты, которые находятся в Киевском и Брацлавском воеводствах, и одобрит право Хмельницкого содержать казацкие войска в необходимом ему количестве без всякого реестра (статьи 4 и 5), и т.д .

При этом Хмельницкий соглашался и даже сам просил о присылке знатного «аги», который получал не только права дипломатического резидента, но и фактически право соучастия в управлении «княжеством» (статья 17). Характерно при этом, что турецкий ставленник просил османские власти содержать и упомянутого «агу», и украинского резидента, который будет направлен в Стамбул (статья 21) [22. S. 533–535] .

К сожалению, нам ничего не известно о ходе непосредственных переговоров Астаматия с османской стороной. Однако отдельные известия об активном участии грека в польско-турецких дипломатических контактах сохранились в документах посольства Я. Гнинского. Демонстрируя свои дипломатические способности, Астаматий всячески пытался втереться в доверие к польским послам, снабжая их новостями о политике Порты вместе с другим представителем правобережной старшины, Сидором Коваленко. В октябре он жаловался польским послам, что «молодой» Хмельницкий не слушает его, убеждал польских послов в неискренности намерений России, которая вела с Речью Посполитой интенсивные дипломатические переговоры о союзе, одновременно информируя об этом Порту. Разоблачая в глазах польских представителей политику Москвы, грек подчеркивал ее претензии на все земли Речи Посполитой, населенные православными, где высятся православные кресты, по самый Люблин, включая и Подолию [4. S. 246–247, 252, 254]. Одновременно Астаматий всяческий пытался не допустить реализации намерения польской стороны хотя бы частичного возвратить территории Подолии и Украины. «Чумой» («pestis») переговоров называл его Гнинский в одном из своих октябрьских писем королю и коронному гетману С. Яблоновскому, подчеркивая, что именно грек всеми правдами и неправдами («per fas et nefas») добивается закрепления за султаном Бара, Меджибожа, Немирова и Кальника [4. S. 249]. «Astamaty z pieka rodem» («Астаматий с преисподней родом»), – восклицал Гнинский в другом письме, сообщая о получении им «декларации» от везира, что турки не уступят полякам указанные города [4. S. 261] .

27(17) октября 1677 г. Гнинский сообщал, что Астаматий отбывает в Сороку, получив кафтан от везира [4. S. 254] .

В феврале 1978 г. польские послы отмечали в своем дневнике, что вместо уехавшего на Украину Астаматия в Стамбуле остался его сын, который заботится не только о полученном его отцом Шаргороде, но и консультирует Порту, подобно отцу, в делах Подолии и Украины. По их свидетельству, старший Астаматий, вместе с находившимися в турецкой столице татарином-липкой Х. Муравским (перешел на османскую сторону и оказывал Порте дипломатические услуги), а также кальницким полковником С. Коваленко, немало навредили делу обсуждения польско-турецкой границы [4 .

S. 71] (о Х. Муравском и его деятельности в 1676–1680 гг. см. подробней [24]). И вновь именно грек стал здесь той персоной, деятельность которой особенно досаждала inslav польской стороне. «A nadto jako postpi i przemdz w argumentach cho wykrci co, utai albo ukrci…, – с горечью писал автор польского дневника 6 апреля (27 марта) 1678 г., – kedy tu in contrarium inaczej informuje Astamaty o Podolu i odkrywa jego granice» («А кроме того, как поступать и превозмочь в аргументах, и хотя бы исказить чего, утаить либо сократить, когда здесь совершенно иначе информирует Астаматий о Подолии и открывает ее границы») [4. S. 128] .

Польскому посольству в Стамбуле, несмотря на многомесячные дебаты, как известно, не удалось добиться от Порты каких-либо территориальных уступок в  отношении условий Журавненского мира 1676 г. В  апреле 1678 г .

польско-турецкий договор был заключен на старых территориальных условиях (подробней о переговорах Гнинского см. [19. S. 118–133; 21. S. 86–95]) .

22 (12) июня во Львове Ян Собеский издал распоряжения об эвакуации польских гарнизонов из Кальника, Немирова, Бара и Меджибожа. Окончательно войска были выведены в сентябре. При этом в ноябре турецкие власти запретили Хмельницкому использовать титул князя «Малой России и Сарматии» [21. S. 95– 96], который фигурировал в инструкции Астаматию. Содержащаяся в ней просьба об утверждении княжеского титула Хмельницкого особым декретом была таким образом отвергнута султанским правительством .

В конце мая 1678 г. польское посольство, возвращавшееся из Стамбула, прибыло в лагерь турецких войск, расположенный на Дунае недалеко от Базарджика. Османские войска готовились ко второму походу на Чигирин. Здесь послы последний раз увиделись со злым гением всей своей миссии, который вместе с Х. Муравским приходил к ним повидаться, сообщить новости и извиниться за то, что не мог увидиться с поляками перед выездом их из Стамбула [4. S. 159–160] .

Казацкая сторона в лице Хмельницкого и его советников, также как и польская, не сумела добиться большей части своих требований, и прежде всего территориальных. Упомянутые владения Кальницкого полка (Новый Константинов, Летичев, Сенявцы) в итоге вошли в Новоконстантиновский округ в составе Меджибожского санджака Каменецкого эялета. Осталась под непосредственной османской властью и территория Могилевского полка (в составе Каменецкого санджака) [21. S. 142, 144] (см. также карту эялета на первом форзаце книги). Единственное, что удалось осуществить в 1678 г., так это передачу под власть князя Малой России Немирова и Кальника, а также подчинения вооруженным путем правобережных городов – Чигирина, Канева, Черкасс и других в ходе ожесточенных сражений за бывшую гетманскую столицу с русско-украинской армией гетмана И. Самойловича и князя Г.Г. Ромодановского [25. S. 128–134]. Ю. Хмельницкий, впрочем, не успокоился на этом, продолжая осенью 1678 г. требовать от польской стороны Белой Церкви, Паволочи, Димера и Коростышева, которые сохранялись за Речью Посполитой по польско-турецкому договору [15. Т. 13. Стб. 708–709; 26 .

С. 143–144] .

Что касается Запорожской Сечи, то ко второй половине 1677 г. действительно можно отнести ряд достаточно активных шагов турецкой дипломатии по подчинению ее своему влиянию. Немалую роль в этом сыграл уже упоминавшийся Х. Муравский. Османы преследовали при этом собственные интересы, предлагая запорожцам покровительство султана, а кошевому Ивану Серко, возможно, даже и гетманство, нежели стремились расширять сферу влияния князя Малой России (cм. об этом подробней [24. С. 4–5, 12–13]) .

Порта в итоге отказалась признать Сечь владением России по итогам русскотурецких мирных переговоров 1681–1682 гг. Однако сам Юрий Хмельницкий к тому времени лишился булавы .

inslav Воплощение в жизнь всех тех блестящих перспектив казацкой государственности, которые рисовали себе Хмельницкий и его советники в инструкции Астаматию, оказалось невозможным в опустошенной войной Правобережной Украине. Порта также не стремилась содействовать устремлениям правобережной казацкой старшины, предпочитая иметь под своей властью слабого, а  не сильного вассала. Поэтому Хмельницкий не получил ни просимого кредита, не права чеканки монеты, а военная помощь сводилась к направлению в Немиров небольшого, численностью в несколько сотен, турецко-татарского отряда. Люди не хотели переселяться в разоренные войной владения князя Малой России, а его жестокости в сборе налогов и обычном вымогательстве отпугивали из Немирова и окрестностей последних подданных [25 .

S. 137–149]. Таким образом, провозглашенная в инструкции программа обширной колонизации правобережных украинских земель оказалась миражом без какой-либо надежды на воплощение .

Дальнейшая судьба оборотистого и, несомненно, талантливого дипломата – грека Евстафия Гиновского-Астаматия оказалась печальной, также как и политического организма того «княжества», которое он стремился выстроить под управлением сына основателя казацкой государственности, Богдана Хмельницкого .

После завершения польско-турецких переговоров грек вместе с османским войском двинулся под Чигирин. Согласно данным в конце июля 1678 г. в Москве показаниям казака, молдаванина родом, Александра Лукьянова, направленного с разведывательной миссией в турецкое войско, Астаматий и Коваленко заверяли турок, что царские ратные люди в Чигирине «бится с ними не будут, кой час они придут, тот час покиня Чигирин, побежат». Турки якобы пришли под Чигирин «по тем речам» [15. Т. 13. Стб. 638, 642] .

То, что именно Ю. Хмельницкий и его окружение поддерживали стремление османов взять Чигирин (что обрекало славную казацкую столицу на тотальное разорение), подтверждается и другими источниками. Так, по свидетельству Ф. де ла Круа еще весной 1677 г., после своей первой поездки на Правобережную Украину, Астаматий сообщал туркам о наличии якобы многочисленной армии «московитов» недалеко от р. Прут, которая должна двинуться на защиту Чигирина против возможного османского натиска [20. P. 115]. Таким образом грек «подсказывал»

туркам направление главного удара. А польская секретная реляция, отправленная в Москву примерно в тоже время (скорее всего, адресована находившемуся там резиденту Речи Посполитой П. Свидерскому), сообщает: «Chmielniczenko zdrajca zwabi tam jakiego Kozaka z Czeheryna przez drugiego, ktry by przy boku jego .

Ten skoro tylko u niego stan, zaraz go okowanego do cesarza wyprawi dla informatyej .

Jeli by si mieli obroci pod Czehery, to ten sobie obieraj szlak od Tehiny, gdzie most na Dniestrze mimo Czeczelnik, midzy Huma na Lebedyn las» («Хмельниченко, предатель, выманил одного казака из Чигирина через другого, который был при нем .

Как только тот к нему прибыл, сразу сковав его послали к султану для информации. Если бы турки повернули на Чигирин, то выбирали б себе шлях от Тегины, где мост на Днестре, мимо Чечельника, через Умань на Лебедин лес») [27. S. 453] .

Несомненно, в этих свидетельствах есть определенное преувеличение, и логично предположить, что окончательное слово касательно сроков и направления наступления оставалось все же за османским командованием .

Тем не менее, то, что грек был активным сторонником удара на Чигирин и в 1678 г., подтверждается свидетельством находившегося в османском лагере польского резидента Самуэля Проского. Он сообщает, что именно после настойчивых советов Астаматия и Ивана Яненко-Хмельницкого, 7 августа inslav (28 июля) 1678 г. город и замок Чигирина были подожжены зажигательными снарядами. Однако турки неохотно шли на штурм, больше смотрели на зарево .

Огонь полыхал до вечера, сгорели две церкви в городе, замок в двух местах был поврежден [4. S. 364, 370] .

К этому времени, видимо, подверглись дальнейшему обострению и отношения Гиновского со своим протеже, которые уже давно не были безоблачными .

В октябре 1677 г. грек жаловался Я. Гнинскому, что Ю. Хмельницкий не хочет его слушать [4. S. 252], а в конце 1677 – начале 1678 г. Астаматия, находившегося в Яссах, «бил […] за некоторую причину Хмелниченко зело крепко»

[15. Т. 13. Стб. 448]. Уже упоминавшийся А. Лукьянов сообщал, что Астаматий и Коваленко служат Хмельницкому «по неволе, что детца им негде» [15. T. 13 .

Стб. 642] .

4  ноября (24  октября) 1678 г. С. Проский сообщил Я. Гнинскому, что Ю. Хмельницкий, едва обосновавшись в  Немирове, после взятия турками Чигирина «we dwie godziny Astamеtego rk wasn na 40 sztuk rozsieka»

(«за два часа Астаматия собственной рукой на 40 частей рассек») [4. S. 187] .

Новые подробности касательно размолвки и убийства Хмельницким Астаматия дают нам ранее неизвестные русские источники, в частности полученное киевским воеводой М.А. Голицыным в октябре 1678 г. письмо польского коменданта Белой Церкви Э.О. Раппе с приложенным к нему текстом послания некоего Александра Висродского (из Белой Церкви) С. Куницкому [6. Ф. 229 .

Оп. 1. Д. 136. Л. 68–68об.] .

Комендант сообщал воеводе, что Ю. Хмельницкий, простившись 7 октября (27 сентября) с отступавшим из-под Чигирина везирем, двинулся в Немиров, «где в дороге, по давней недружбе на Астаматия […] не дождався челяди, чтоб ево срубили, сам, добыв сабли, срубил ево». Висродский добавлял к этому, что при расставании «Хмелницкому везирь сам отдавал булаву, подавая ему власть имянем салтановым и приказывая, чтоб ему салтану был верен и не давал бы себя оболщати. А тем, которые при нем будут и которые противны учинятца, тою булавою и мечем казнил бы, приказав при боку ево будучего Астаматия, чтоб и тому розбил голову. И Астаматий, мня себе за издевку, договаривался гетманства, и как Хмелницкой с людми ему приданными возвращался в Немиров, и в той дороге из Райгородка выехав, сам Хмельницкой во сте конях остався, Астаматию голову отсек, а тело на дороге покинутое не велел брать, и по упрошению на третей день приказал взять» [6. Ф. 229 .

Оп. 1. Д. 136. Л. 69–73]. Об убийстве Астаматия Хмельницким «по совету визиреву» сообщал и бежавший в середине ноября из Немирова на Левобережье казак [15. Т. 13. Стб. 709–710] .

Напоследок следует сказать несколько слов о личной жизни грека, сыгравшего столь заметную роль в  украинской истории. Она была не менее бурной, чем его политическая деятельность. Так, по сведению польских послов, проезжавших через Яссы в июне 1677 г., Астаматий бросил первую жену в столице Молдавского княжества и нашел себе другую, живя с ней в Измаиле и имея от нее «потомство» [4. S. 10]. Однако в конце 1677 – начале 1678 гг. грек вновь находился в Яссах с женой [15. Т. 13. Стб. 448], по-видимому с первой .

Именно от нее у Астаматия был уже взрослый сын, находившийся, как уже упоминалось, с ним вместе в Стамбуле, а также дочь, проживавшая с мужем в Немирове. Об этом мы узнаем также от польских дипломатов, которым грек в августе 1677 г. жаловался, что его зятя в Немирове уже несколько раз подстароста С. Куницкий ставил «под меч» [4. S. 247], видимо, требуя денежного inslav выкупа или иного имущества. Старший сын Астаматия, Ян Гиновский-Астаматий, пережил отца и принимал активное участие в колонизации украинских земель уже в правление молдавского господаря Георгия Дуки (1681–1683 гг.), получив 20 ноября 1681 г. от него универсал на владение местечком Лисянка [6. Ф. 124. Оп. 1. 1682 г. Д. 12. Л. 45–46] .

В приложении публикуется латинский текст инструкции Е. Гиновскому-Астаматию и его перевод на русский язык. Все сокращения раскрыты с применением квадратных скобок. При подготовке текста использовалась также уже упомянутая копия документа из архива Я. Волиньского. За консультацию и помощь при переводе латинского текста приношу благодарность Е.Ю. Капрановой .

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Крип’якевич І. Остафій Астаматій (Остаматенко), український посол в  Туреччині 1670-их рр. // Україна. Науковий двухмісячник українознавства. Київ, 1928. Кн. 6 .

2. Руська (Волиньска) метрика. Книга за 1652–1673 рр. // Памятники истории Восточной Европы. Источники XV–XVII вв. Острог; Варшава; М., 1999. Т. 5. Острог .

3. Крип’якевич І.П. Богдан Хмельницький. Львів, 1990 .

4. rda do poselstwa Jana Gniskiego, wojewody chemiskiego do Turcji w latach 1677–1679 / Wyd .

F. Puaski // Biblioteka Ordynacji Krasiskich. Muzeum Konstantego widziskiego. Warszawa,

1907. T. 20–22 .

5. Костомаров Н.И. Руина // Исторические монографии и исследования. СПб., 1882. Т. 15 .

6. Российский государственный архив древних актов .

7. Заборовский Л.В. Экономические связи России с Балканами в первой половине XVII в. // Связи России с народами Балканского полуострова (первая половина XVII в.). М., 1990 .

8. Kroll P. Od ugody Hadziackiej do Cudnowa. Kozaczyzna midzy Rzeczpospolit a Moskw w latach 1658–1660. Warzawa, 2008 .

9. Бульвінський А.Г. Дипломатичні зносини України в період гетьманування Івана Виговського (серпень 1657 – серпень 1659 рр.) // Український історичний журнал. 2005. № 1 .

10. Памятники, изданные Киевской комиссией для разбора древних актов. Киев, 1898. Т. 3 .

11. Стрельчевский С. К вопросу о сношениях Польши с козаками в 1657–1659 годах. (Перевод современного акта с польского). Б.м. Б.г. (Отдельный оттиск из Киевских университетских известий за 1873 г. подаренный автором Д.И. Иловайскому и находящийся в собрании Государственной публичной исторической библиотеки в Москве) .

12. Грушевський М.С. Історія України-Руси. Київ, 1998. Т. 10 .

13. Бабулин И.Б. Борьба за Украину и битва под Конотопом (1658–1659 гг.). М., 2015 .

14. Дорошенко Д. Гетьман Петро Дорошенко. Огляд його життя і політичної діяльности. НьюЙорк, 1985 .

15. Акты Южной и Западной России, собранные и изданные Археографической комиссией .

СПб., 1882. Т. 12. 1675–1676; СПб., 1884. Т. 13. 1677–1678 .

16. Wagner M. Wojna polsko-turecka w latach 1672–1676. Zabrze, 2009. T. 2 .

17. Woliski J. Materiay do dziejw wojny polsko-tureckiej 1672–1676 // Studia i materiay do historii wojskowoci. Warszawa, 1970. T. 16. Cz. 1 .

18. Смолій В., Степанков В. Петро Дорошенко. Політичний портрет. Київ, 2011 .

19. Wjcik Z. Rzeczpospolita wobec Turcji i  Rosji. 1674–1679. Studium z dziejw polskiej polityki zagranicznej. Wrocaw; Warszawa; Krakw; Gdask, 1976 .

20. De la Croix F. Guerres des Turcs avec la Pologne, la Moscovie et la Hongrie. Paris, 1689 .

21. Koodziejczyk D. Podole pod panowaniem tureckim. Ejalet Kamieniecki. 1672–1699. Warszawa, 1994 .

22. Archiwun Gwne Akt Dawnych. Archiwum Zamojskich. Rps. 3037 .

23. Archiwum PAN w Warszawie. Teki Janusza Woliskiego. Teka 66 .

24. Кочегаров К.А. Отношения Запорожской Сечи с  Речью Посполитой, Портой и  Крымом в последние годы жизни кошевого атамана Ивана Серко // Славяноведение. 2011. № 2 .

25. Rawita-Gawroski F. Ostatni Chmelniczenko (zarys monograficzny). 1640–1679. Pozna, 1919 .

26. Чухіб Т.В. Український князь з козацького роду. Юрiй Хмельницький. 1676–1681 // Чухіб Т.В .

Гетьмани Правобережної України в історії Центрально-Східной Європи (1663–1713). Київ, 2004 .

27. «Z Jaworowa 31 maji [1677] przecyfrowana na stolice przysana Relatia pokoju z Turkami». Archiwum Pastwowe w Krakowie. Oddzia na Wawelu. Archiwum Sanguszkw. Rkopisy. Rps 67 .

inslav ПРИЛОЖЕНИЕ 1677 г. июля 17. Инструкция гетмана Юрия Хмельницкого послу в Османскую империю Евстафию Астаматию-Гиновскому .

(S. 532) Instructio g[ene]roso d[omi]no Eustachio Ginowski Astamatio vices gerenti nostras et legato ad Excelsam Portam Ottomannam a nobis, principe ac duce Minoris Russiae, et Ukrainensis Exerci[tus]

Zaporoviensis commissaa:

Ut quam primum Constantinopolim // (S. 533) venerit, salutemq[ue] supremo vezirio, cunctisque Excelsae Portae ministris cum officiorum meorum commendatione

reddiderit haec peragat:

1. Pro insigniis, hoc est pro vexillo et clava Potentissimi Sultani, quae ex manibus Imbraim passae serdarij accepi debet gratias agere .

2. Ut supremo vezirio meum affectum et sinceritatem erga se et Excelsam Portam rep[raes]entet .

3. Sicut olim superstite parente n[ost]ro b in Ukraina variisque tractatibus cum Serenissimo Rege Poloniae Ioanne Casimiro etiam praesente ipso Hano Crimensi in expeditione ad Zborow et Hadziacz sub iuramento confirmatum fiut, quin ducatus noster Minoris Russiae senatorio in Republica totiusque etiam status spiritualis privilegio gauderet, ut Excelso Porta eidem rei assontiatur postulare debet .

4. Petet ab Excelsa Porta, ut palatinatus Kiioviensis et Braslaviensis in ducatu Ukrainensi existentis officia id e[st] palatinatus praesidia et reliqua pro libitu et ordinatione ducis committi possint, uti aliis temporibus fiebat .

5. Postulabit quo ad exercitum intertenendum in ducatu nostro, ut cum consensu soltani nobis liberum maneat, habere militem cuiuscunque nationis et numerum sine regestro extradendo, in quantum libuerit et proventus importabunt .

6. Sollicitabit, ut legio Podoliae, nominatim Mohilovia usque ad Uszyсam fluvium, sicut olim ad clavam nostram pertinebat, denuo restituatur. Hoc vero eget singulari privilegio soltani, ne passa Camenecensis in hanc partem Podolia se ingerat;

nihilominus cum in confinibus saepius perversi homines et seditiosi inveniantur, si quis aut insolentiam committat aut ex dominio nostro Camenecum confugiat, praedictus passa, data notitia ejusmodi delinquents vel extradere vel pro merito punire tеnеatur .

7. Instabit, ne a legione Calnicensi civitates eo pertinentes, uti Leticzow, Sieniawzi, Nowy Constantinow et aliea quamvis hoc belli tempore separatae fuerint, ab alienentur .

8. Meminerit, quoniam in ducatu nostro propagines nobilium familiarum propter malignitatem pessimae plebis rusticanae durante bello defecerunt // (S. 534), ut facultas detur adsciscendi homines nobilis, imo nobilitandi eos, qui id merentur ob bene gesta, ne cogamur improbis et indoctis officia conferre, sed potius per timoratos ex lege Christiana, et doctos praevertere seditiones rusticantium .

9. Conabitur impetrare, ne amplius tributum exigatur tam a virginibus et adolescentibus quam viris et faeminis, ita ex multis legionibus, oppidis et villis nobis supplicatum est .

10. Invigilabit, si Poloni cederent ex Kalnik, Niemierow et aliis munitionibus ab antiquo ad ducatum nostrum spectantibus, tunc oportet petere, ut illa omnia nostrae iurisdictioni reddantur .

a На полях помета: «Od Jurka Chmelnickiego» .

b Слова подчеркнуты карандашом, напротив, на полях, помета: «Chmielnicki?». Речь идет о гетмане Б. Хмельницком .

inslav

11. Videbit, ut fiat licentia posse in Ukraina cuiuscunque religiones homines locari in slobodiis, quo magis Sultano multiplicentur subditi, prout jam sub Regibus Poloniae admissum fuit .

12. Singulariter curabit, ut Zaporovia totis viribus recuperetur et potestati nostrae subjiciatur, ne amplius ibidem insolens militia locum habeat, qui inter monarchas differentias causent, sed occasio levetur dominium Crimense, Imperium Turcicum et ducatum nostrum damnificandi .

13. Petit a supremo visirio, quandoquidem per tot annorum bella ducatus noster pecuniis exhaustus est, ut possimus libere monetam cudere .

14. Incumbet, ut pro nobis titulus ducisc per decretum Excelsae Portae confirmetur et in scriptis obtineat privilegium promissum nempe pro libertate et ecclesiis, ut sine ullo tributo aut haracz maneamus .

15. Supplicabit Excelsam Portam, postquam Poloni cum Moscis seu per tractatus seu ferro rem fini[v]erint, ut omnia ex hac parte Boristenis oppida et rura ad legiones Czeherinensem, Czerkasiensem nec-non Konioviensem pertinentia ad nostram iurisdictionem redeant et uti in vita parentis nostri fuit, iisdem legionariis restituantur .

16. Quando Poloni a Moschis Kiioviam reciperent sicut audivim[us], quod Moschi omnem ulteriorem Ukrainam cedere velint, tali casu procurabit, si foret, ut legiones partium trans Boristenem deditionem facerent quo modo contigit sub parente nostro, ut Excelsa Porta easdem in suam protectionem recipere velit et nostrae iurisdictioni committere, maxime // (S. 535) cum ad praedictam Kiioviam tanquam haeres et successor ius habeamus .

17. Desiderabit a supremo vesirio unum agam autoritativum, qui sciat scribere turcice et latine et tanquam testis nostrae fidelitatis assistat, in consiliis secreta cognosсad, cum iudicibus nostris dividicet et quae agun[tur], Excelsae Portae notificet, sed tamen sustentationum et expensas a sultano habere debeat .

18. Rogabit supremum vesirium, ut ex gratia sua impetrare possimus vel Constantinopoli ex thesauro sultani vel ab Ibrahimo passa aliquot decades marsupiorum cum pecuniis pro nostra necessitata, cum magnae expensae in militiam modo fieri debeant, cum hac quidem pollicitatione, quod rebus tandem (Deo annuente) compositis in ducatu nostro cuncta refundere velim[iis] .

19. Effectuabit apud eundem vesirium, ut ad p[a]ces n[ost]ras ecclesiam in Sakozae erigi patiatur; in hoc puncto vel maxime cancellarium Excelsae Portae sollicitabit, ut intercessionem faciat, et etiam consilif sit in omnibus, quae in commisione sunt .

20. Sedulo curabit, ut reliquiae civium camenecensium ad ducatum nostru mittantur, pro augmentо subditorum Excelsae Portae in his locis ratione belli, multum dishabitatis .

21. Exponet Excelsae Portae, ut residenti nostro cum suis hominibus commodum hospitium providentur, censusque detur, qui residentibus Doroszenkovianis dabatur, imo auctior propter majorem suam munificentiam et in nos benevolentiam, quod petendum obnixe quidem sed non moleste volumus .

22. Procurabit, ut a vesirio quanto citius expediatх[ur] et ad nos remittatur nullibi immorando .

Scriptum in castris extra Bender ad Niestrum, 15 julii 1677

–  –  –

Как только прибудет в Константинополь и поприветствует великого визиря и всех министров Высокой Порты, свидетельствуя им мое почтение, пусть сделает следующее:

1. За инсигнии, то есть за хоругвь и булаву, которые я получил из рук Ибрагима паши сердара, Могущественнейшего Султана должен поблагодарить .

2. Великому визирю пусть передаст мою приязнь и  искренность, [лично] к нему и к Высокой Порте .

3. Так как ранее, при жизни нашего родителя, на Украине различными договорами со светлейшим королем Польши Иоанном Казимиром, даже в присутствии Крымского хана, во время походов на Зборов и Гадяч было утверждено присягой, что княжество наше Малороссия будет представлено в сенате Речи Посполитой и будет обладать полной свободой вероисповедания, – должен потребовать, чтобы Высокая Порта с этим согласилась .

4. Будет просить у Высокой Порты, чтобы служилые люди в воеводствах Киевском и Брацлавском княжества Украинского, то есть воеводств этих гарнизоны и прочие, по желанию и распоряжению князя вверены быть могли [кому угодно], как в иные времена бывало .

5. Будет добиваться, чтобы для содержания войска в княжестве нашем, нам с согласия султана можно было принимать воинов любого народа и в любом количестве, не предъявляя реестра, сколько нам будет угодно и в зависимости от удачи [в этом деле] .

6. Будет убеждать, чтобы полк Подольский, называющийся также Могилевским, аж до реки Ушицы, который некогда к булаве нашей принадлежал, был возвращен нам обратно. Но это нужно сделать только по отдельному султанскому привилею, чтобы каменецкий паша в эту часть Подолии не вторгался; вместе с тем, поскольку в окрестностях [Каменца] часто встречаются дурные люди и мятежники, то если кто или учинит беззаконие, или из-под власти нашей сбежит в Каменец, чтобы паша, будучи извещен [об этом], таких преступников либо выдавал, либо подвергал заслуженному наказанию .

7. Будет настаивать, чтобы владения Кальницкого полка, такие, как Летичев, Сенявцы, Новый Константинов и другие, которые хотя в результате этой войны временно отделены оказались, были возвращены обратно .

8. Напомнит, что поскольку в княжестве нашем потомки знатных фамилий вследствие злобы наихудших из сельской черни были истреблены в результате длительной войны, пусть [нам] дадут возможность привлечения знатных людей или даже нобилитации тех, кто заслужит это добрыми делами; дабы не пришлось нам брать на службу недостойных и неотесанных, но предотвращать мятеж простонародья с помощью благочестивых христиан и ученых людей .

inslav

9. Постарается вымолить, чтобы больше не взимали подать с  девушек и подростков наравне с женщинами и мужчинами – об этом нас умоляют множество полков, городов и деревень .

10. Если поляки уйдут из Кальника, Немирова и других крепостей, издавна к  княжеству нашему относящихся, постарается использовать момент и испросить возврата всего этого под нашу власть .

11. Позаботится, чтобы было дано право селить на Украине в слободы людей любой религии; это тем скорее приумножит подданных султана, что разрешалось уже при польских королях .

12. Будет особенно заботиться, чтобы все Запорожье было всеми силами освобождено и нашей власти подчинено, чтобы не было там больше непокорного войска, которое сеет раздоры между государями, и таким образом исчезла бы возможность [для запорожцев] вредить государству крымскому, империи турецкой и нашему княжеству .

13. Просить великого везира, что поскольку из-за столь многолетней войны казна княжества нашего крайне истощена, чтобы позволено было свободно чеканить монету .

14. Стараться, чтобы наш княжеский титул был утвержден декретом Высокой Порты и выдана обещанная грамота с привилегиями о вольностях и церквях без упоминания о каком-либо налоге или харадже .

15. Будет просить Высокую Порту, чтобы после того, как поляки с  московитами решат [между собой] дело либо посредством договора, либо оружием, чтобы все города и села по эту сторону Борисфена, относящиеся к Чигиринскому, Черкасскому, а также к Каневскому полкам, вернулись под нашу власть, и как при жизни родителя нашего эти полки были бы восстановлены .

16. Поскольку московиты, как мы слышали, вроде бы возвратили полякам Киев, то на случай, если московиты захотят уступить им и всю тогобочную Украинуg, необходимо позаботиться о том, чтобы полки из земель, находящихся за Борисфеном, которые подчинялись родителю нашему, Высокая Порта соизволила принять под свою протекцию и передала под нашу власть, главным образом потому, что на упомянутый Киев мы как наследник и преемник имеем все права .

17. Попросит у  великого везира одного надежного агу, который умеет писать по-турецки и по-латыни, чтобы он состоял при нас как свидетель нашей верности, знал бы тайны всех совещаний, вершил бы суд с нашими судьями и о происходящем Высокой Порте доносил, но, однако, его содержание и расходы должен обеспечивать султан .

18. Будет ходатайствовать перед великим везирем, что по милости его мы смогли бы получить либо в Константинополе из султанской казны, либо у Ибрагима паши несколько десятков мешков с  деньгами для наших ну ж д, так как нам предстоят большие военные расходы, с тем обещанием, что когда дела в княжестве нашем наконец (Бог даст) придут в порядок, мы все в целости возвратили .

19. Будет добиваться у того же везира, чтобы по мольбам нашим, было позволено церковь в Сакозе возвести; по этому вопросу, пожалуй, он будет просить g То есть Левобережную Украину .

inslav канцлера Высокой Порты о посредничестве и совете во всех порученных делах .

20. Особо позаботится о том, чтобы уцелевших горожан каменецких отослали в княжество наше для пополнения числа подданных Высокой Порты в этих краях, из-за войны сильно обезлюдевших .

21. Разъяснит Высокой Порте, что резиденту нашему с его людьми следует оказывать надлежащее гостеприимство и давать содержание – такое же, какое давалось резидентам Дорошенко, и даже большее, из-за большей ее [Порты] щедрости и благосклонности к нам; этого мы добиваемся настойчиво, но не назойливо .

22. Будет стараться, чтобы везирем был как можно скорее принят и к нам отослан, нигде не будучи задержан .

Писано в лагере под Бендерами, что на Днестре, 15 июля 1677 г .

–  –  –

ИЗ НАБЛЮДЕНИЙ НАД ТЕРМИНОМ СНОХА

В  ДРЕВНЕРУССКИХ ТЕКСТАХ

Статья посвящена исследованию семантики и бытования слова сноха в древнерусских источниках различного типа. Особое внимание уделено его употреблению в древнейших русских летописях – Лаврентьевской, Ипатьевской и  Новгородской Первой летописи. Данные, полученные на летописном материале, сопоставляются с показаниями текстов, составленных по горячим следам отразившихся в них событий, – граффити, завещание и т.д. Продемонстрировано различное и  общее в  использовании терминов кровного родства и свойства в соответствующих текстах .

The article investigates the semantics and pragmatics of the word snokha («daughterin-law») in medieval Russian sources of different types. Particular attention is given to its use in the oldest chronicles: Laurentian, Hypatian and the First Novgorodian Chronicle. Data from those three chronicles is compared with the readings of other texts: graffiti, testament, etc. We try to show common and different features in the usage of affinity and consanguinity terms in various spheres of medieval written culture .

Ключевые слова: Древняя Русь, династические браки, термины свойства, термины родства, политические союзы, летописная традиция .

Keywords: Medieval Russia (Rus’), dynastic marriages, affinity and consanguinity terms, political unions, medieval chronicles .

Интерес к терминологии свойства для лингвиста традиционно связан с тем, что этот пласт лексики является одним из древнейших, в нем можно отыскать элементы общеславянского или праиндоевропейского фонда, обнаружить весьма ранние заимствования из других языков. На этом фоне обычно представляется полезным собрать воедино все значения того или иного термина во всех славянских литературных языках и  диалектах, где только удастся его обнаружить, рассмотрев их вместе со всеми сколько-нибудь значимыми случаями появления этих слов в древних текстах. Такой синтетический путь позволяет сформировать перспективу, достаточно широкую и в то же Литвина Анна Феликсовна – канд. филол. наук, ведущий научный сотрудник лаборатории лингвосемиотических исследований Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» .

Успенский Федор Борисович – чл.-корр. РАН, заместитель директора Института славяноведения РАН .

В данной научной работе использованы результаты проекта «“Центры” и “периферии” в средневековой Европе», выполненного в рамках Программы фундаментальных исследований НИУ ВШЭ в 2017 г .

inslav время объемную, именно он дает надежду добраться до глубокой архаики в бытовании слова .

Однако, объединяя все и вся в поисках этой архаики, мы рискуем упустить те тонкие, но довольно существенные различия в значениях термина свойства, каковые существуют в двух близкородственных языках или постепенно возникают в рамках одного и того же языка на протяжении нескольких столетий. Почему, к  примеру, древнейшие русские летописи не знают слова невестка? кого в домонгольской Руси могли называть ятровью? чем отличается древнерусское употребление слова зять от его функционирования в различных восточнославянских говорах новейшего времени? какое лицо может быть поименовано снохой в том или ином древнем тексте?

Для того чтобы ответить на все эти вопросы, нужны совсем иные, дифференцирующие, подходы к семантике и узусу терминов свойства, в первую очередь тех, что с течением веков никуда не делись, но зачастую претерпели существенные сдвиги в своем смысловом наполнении. Точное понимание значения этих слов в конкретную эпоху и в конкретном типе источников имеет ценность не только лингвистическую – зачастую исключительно на основании присутствия термина тесть или сноха в тексте приходится реконструировать существование обширных семейно-политических союзов или выстраивать хронологию тех или иных событий. Очевидно, в частности, что в представлениях о мире человека Древней Руси родовые связи играют огромную роль, а терминология родства наделяется целым спектром как прямых, так и переносных значений. Как отделить здесь символику и метафорику от непосредственного указания на тот или иной тип родственных отношений? Всегда ли такое разделение оправданно при анализе древнерусских текстов?

Кто и при каких обстоятельствах мог именоваться снохой в ранней летописной традиции?

Если мы обратимся к  древнейшему летописанию, то увидим, что термин сноха появляется здесь заметно реже, чем большинство из терминов, обозначающих свойственников-мужчин (таких, например, как тесть, зять или сват), но при этом слово сноха – отнюдь не раритет для летописи. Можно даже составить некий условно-обобщенный портрет женщины, которая в Ипатьевской, Лаврентьевской и в Новгородской Первой летописях именуется снохой .

Прежде всего это княгиня. Такого рода социальная ограниченность характеризует, впрочем, не столько функционирование термина как такового, сколько специфику этого типа нарратива, который сосредоточен в первую очередь на родовой истории князей Рюриковичей .

Отношения свойства, как и отношения кровного родства, естественным образом носят двунаправленный характер, и если некий персонаж именуется чьим-то зятем, то для его контрагента существует соответствующий парный термин тесть или шурин.

Казалось бы, то же самое должно происходить и со снохой, однако в древнейшем летописании мы вовсе не обнаружим парного ей термина свёкр, а свекровь встречается лишь единожды, во вводной части «Повести временных лет», где речь идет не о конкретных лицах, а о должном и недолжном в семейном обиходе целых народов:

inslav Полне бо своихъ ць бычаи имху. тихъ и кротококъ. и стыдньє къ снохамъ своимъ. и къ сестрамъ и къ матеремъ своим(ъ). и снохы къ свекровамъ своимъ. и къ дверемъ велико стыдньє имущє. и брачныи обычаи имаху. не хожаше женихъ по невсту. но привожаху вечеръ. а заоутра приношаху что на неи вдадуче. а Деревлни живху зврьскымъ бразомъ .

жівуще скотьскы. и оубиваху другъ друга. "дуще все неч(и)сто. и брачень" в нихъ не быша. но оумыкаху оу воды дв ца. а Радимичи и Втичи. и Северо .

динъ быча и имху. живху в лс "ко же вскыи звр. "дуще все неч(и)сто. и срамословьє в нихъ предъ оци и пред(ъ) снохами [1. Т. II. Стлб. 10] .

Разумеется, это вовсе не означает, будто древнерусский узус вовсе не знаком со словом свёкр – в нормативных или дидактических текстах оно встречается достаточно регулярно, причем часто сноха и свёкр фигурируют в рамках одной правовой синтагмы, что только подчеркивает перманентную двунаправленность отношений свойства; ср., например:

Аще свекорь съ снохою блоудить, митрополит м гривен, а питем(и)ю прїимоут по закон [2. С. 88] .

Летописца же, коль скоро он повествует о  конкретных событиях, повидимому, просто не интересуют ситуации, где в  качестве точки отсчета выступает младшая женщина. Вообще говоря, своеобразный фокус родовой терминологии, как правило, сосредоточен на мужчине, отсчет родовых отношений ведется именно от него1. Так, если мы встречаем термин зять, то обычно речь идет о  м у ж е д о ч е р и, с е с т р ы или п л е м я н н и ц ы некоего князя, а не княгини или княжны.

Однако если уж мы заговорили о своеобразной точке отсчета – о лице, по отношению к которому исчисляется родство, то здесь термин сноха скорее выделяется из общего ряда благодаря некоторой своей смещенности в сторону женской перспективы; рассказчик может употреблять слово сноха не только в таких ситуациях, когда речь идет о ж е н е с ы н а какого-либо князя, но и в тех случаях, когда центром повествования является княгиня, фигурирующие же здесь снохи – это именно ее с н о х и:

–  –  –

Можно ли утверждать, что в летописи сноха – это всегда и исключительно ж е н а с ы н а? Едва ли, потому что оба элемента этой характеристики нуждаются в оговорках .

Не случайно в древнейших летописях за пределами все того же фрагмента из вводной части «Повести временных лет» (см. выше) нигде не встречается и термин деверь. Применяется он к мужчине (прежде всего, к б р а т у м у ж а), однако точкой отсчета в этих отношениях свойства, очевидным образом, всегда выступает женщина. Напротив, его зеркальный коррелят, термин шурин (б р а т ж е н ы), в изобилии присутствует в летописном нарративе .

inslav Во-первых, хотя и  редко, но снохой может именоваться не жена сына, а ж е н а м л а д ш е г о б р а т а:

…и реч(е) Изславъ брату своему. Володимеру брате Бъ ти помози. же с еси потрудилъ мое" дл ч(е)сти и свое" но зд пакъ моеи снос. а твоеи жен оудолжилос [1. Т. II. Стлб. 407] .

Существенно, что это происходит в  такой ситуации, когда отца обоих братьев уже нет в живых, разница в возрасте между ними весьма значительна и старший брат явно выполняет по отношению к младшему по крайней мере часть отцовских функций, обустраивая, например, его женитьбу. С  другой стороны, нельзя не отметить, что этот старший брат никогда в летописи не именуется *отцом брата младшего, хотя переносное использование термина отец по отношению к  прочим родственникам и  свойственникам для этого типа источника – явление вполне обычное .

Во-вторых, термин сноха (и в данном отношении он далеко не исключение среди других обозначений свойства) может употребляться упреждающим образом, еще прежде, чем женщина стала чьей-либо женой; точно так же функционируют в летописи слова тесть2, зять3, сват4 или мачеха5. Однако временные рамки подобного использования всех этих слов здесь далеко не безграничны. Русские князья могли именоваться свойственниками друг друга не ранее того момента, как был заключен договор о браке, по всей видимости накладывающий на обе стороны немалые обязательства [3]. Примеры подобного рода упреждающего именования, которые мы обнаруживаем в летописном тексте, говорят о том, что промежуток между договором о браке и самим браком едва ли мог быть слишком долгим, во всяком случае упреждающее употребление такой терминологии едва ли могло растягиваться на несколько лет .

Небезграничен, разумеется, и самый перечень родственников, чьи жены могли именоваться снохами .

В летописи мы не знаем случаев, чтобы так была названа, к примеру, ж е н а п л е м я н н и к а, в н у к а или д в о ю р о д н о г о б р а т а, не говоря уже о женах старших родичей. Это утверждение не столь тривиально, как может показаться на первый взгляд, потому что некоторые другие термины свойства, Князю Изяславу Давыдовичу удалось договориться о браке племянника, Святослава Владимировича Вщижского, с дочерью Андрея Боголюбского. Прежде чем отправлять свою дочь к Святославу, Андрей высылает к нему военную помощь, причем летописец уже именует его тестем Святослава: «И посла [Андрей Боголюбский] к нему [Святославу Вщижскому] сна своего Изслава. съ всимъ полком(ъ) своимъ. и Муромьска" помочь. с нимъ зане пришли бху Рускии кнзи на Ст ослава на Володимирича. и ступили бху въ Вщижи бь"шеть же с ними из города. жида" Изслава стръ" своего с помочью. и тъ цте своего Андр"» [1. Т. II .

Стлб. 508–509] .

В рассказе о злоключениях Владимира Ярославича Галицкого его племянник, Святослав Игоревич, которому только предстоит жениться на дочери Рюрика Ростиславича, именуется зятем Рюрика: «…и на третьєє лто [Игорь Новгород-Северский] введе и [Владимира Ярославича Галицкого] в любовь. со цм ь єго [Ярославом Осмосмыслом]. и посла с нимъ (с нимъ) сна своєго. зт Рюрикова Ст ослава» [1. Т. II. Стлб. 634] .

Вячеслав Владимирович соглашается на мирные предложения, переданные ему Владимиром Володаревичем Галицким, а тот именуется сватом Вячеслава, хотя Вячеславовой племяннице еще только предстоит выйти замуж за Ярослава Осмомысла, сына Владимира Галицкого: «кнзь же Вчеславъ послуша брата своего и свата. Володимира. приемъ въ с(е) рдци слова его. потъкнус к рду и к любви. бшеть бо кнзь Вчеславъ незлобивъ с(е)рдцемъ»

[1. Т. I/2. Стлб. 340] .

Мстислав Изяславич отправляется встречать будущую жену своего отца, дабы привезти ее в Киев, где еще только предстоит совершиться свадьбе: «На ту же сень посла и ць с вои .

противу мачес. с Володимеромъ съ Андрєвичем(ъ). и с Беренди. и ходиша до лешь". и не бртше є възвратишас пт(ь)» [1. Т. I/2. Стлб. 340] .

inslav обозначающие женщин, обладают здесь куда более широкой сферой референции .

Так, слово ятровь может быть применено к ж е н е р о д н о г о, д в о ю р о д н о г о или т р о ю р о д н о г о б р а т а, а также к с у п р у г е д в о ю р о д н о г о д я д и6 .

При этом п л е м я н н и к князя может именоваться его сыном (ср., например, [1. Т. II. Стлб. 418]), а вот ж е н а этого п л е м я н н и к а снохой, как уже говорилось, отнюдь не называется .

Сохраняется ли за женщиной именование снохи после того, как одно из действующих лиц, некогда вовлеченное в данные отношения свойства, ушло из жизни?

Если говорить о трех древнейших русских летописях и их описаниях событий домонгольского времени, то свойство здесь терминологизируется лишь в таких положениях, когда все участники ситуации – женщина, ее муж и хотя бы кто-то из его родителей – живы. Отношения свойства значимы, как будто, только в некотором «актуальном настоящем». Ради контраста следует отметить, что термины кровного родства в летописном узусе (как, впрочем, и в узусе современном) функционируют совсем иначе. Человек достаточно регулярно именуется сыном, дочерью, внуком или даже правнуком какого-либо лица, не только если это лицо живо, но и в тех случаях, когда его уже давно нет на свете. Соответственно, актуальными остаются по отношению к умершим родственникам и именования отец, дед, прадед. Более того, при имени недавно скончавшегося князя весьма нередко указываются имена его давно скончавшихся отца и деда .

Иными словами, прямое кровное родство ни в коей мере не утрачивает своей актуальности для летописца, если кого-то из участников этих родственных отношений уже нет в живых и даже в тех случаях, когда на свете никого из них не остается. Связь же по свойству может актуализироваться с помощью специального термина сноха лишь начиная с того момента, как состоялась договоренность о ее будущем браке, и только в ту пору, пока все участники ситуации живы .

Так обстоит дело в древнейших русских летописях. Однако за пределами сугубо летописного узуса родовой обиход подразумевает, по-видимому, и другие возможности использования термина сноха – более широкие, чем в летописном нарративе, и, с другой стороны, по-видимому, более сложные, чем в современной языковой практике .

Некоторые особенности функционирования слова сноха в нелетописных текстах Первые приметы подобной широты в использовании слова сноха заметны уже благодаря включенному в состав Лаврентьевской летописи несобственно летописному тексту – письму Владимира Мономаха князю Олегу Святославичу. Пытаясь преодолеть междукняжеский конфликт, приведший к гибели Мономахова сына Приведем примеры употребления слова ятровь по отношению к ж е н е р о д н о г о б р а т а и к ж е н е б р а т а т р о ю р о д н о г о. О князе Святославе Ольговиче сообщается, что он вместе со своей семьей увез и жену своего плененного родного брата Игоря Ольговича: «и тако побже Ст ославъ из Новагорода Корачев дроужина же его ни по нем идоша. а дроузии сташа его .

и жена дти с нимъ и "тровъ свою Игоревоую по" со собою» [1. Т. II. Стлб. 334–335]. Вдова Романа Мстиславича Галицкого неоднократно именуется ятровью венгерского короля Андраша II, которому ее покойный супруг приходился троюродным братом (через их общего прадеда Мстислава Великого): «Приде король в Галичь. и приведе тровь свою. великоую кнгиню Романовоую. и боре Володимерьскъи Инъгваръ приде из Лоуч(ь)ска инии кнзи свтъ створи со тровью своею. и с бо"ръ Володимерьскъми. реч(е) Володи(меръ.)славъ кнжитс. а тровь мою въгналъ. "тоу же бъвшю Володиславоу» [1. Т. II. Стлб. 727–728]. Примеры употребления этого термина по отношению к ж е н е д в о ю р о д н о г о б р а т а и   д в о ю р о д н о г о д я д и см. ниже .

inslav Изяслава в битве с Олегом, который, помимо всего прочего, приходился убитому не только двоюродным дядей, но и крестным отцом, Владимир Всеволодич просит отпустить к нему молодую вдову, столь недавно сочетавшуюся браком с Изяславом Владимировичем.

Мономах называет ее именно снохой, хотя ее мужа уже нет в живых:

А сноху мою послати ко мн. зане нс(ть) в неи ни зла ни добра. да бъх буимъ. плакалъ мужа є". и нъ сватбъ ю. въ пснии мс(то). не видхъ бо єю первє радости. ни внчань" ю за грхъ сво" а Ба дл пусти ю ко мн. вборз с первъм(ъ) словомь да не с нею кончавъ слезъ. посажю на мст и сдет(ь) акъ горлица. на сус древ желючи [1. Т. I/1. Стлб. 253] .

Как кажется, из этого поэтичного фрагмента можно заключить, что молодая княгиня так или иначе останется на попечении отца своего покойного мужа, но какова была обычная практика в таких случаях и с этим ли намерением принять на себя заботу об участи молодой вдовы связан тот факт, что Владимир продолжает именовать ее снохою, судить достаточно трудно. Характерно, впрочем, что подобное словоупотребление не вызывает ни малейшего отторжения у современного читателя летописи. То обстоятельство, что некто именует столь недавно овдовевшую ж е н у с в о е г о с ы н а собственной снохой, кажется совершенно естественным, как естественно было бы подобное словоупотребление в данной ситуации и в устах третьих лиц .

Однако в  нашем распоряжении есть и  более выразительные казусы, демонстрирующие, насколько далеко за хронологические рамки брака мог простираться термин сноха в древнерусских нелетописных текстах. Здесь можно упомянуть два примера, отделенные друг от друга почти тремя с половиной сотнями лет, почерпнутые из источников разного типа, но при этом обладающие неким внутренним единством. Термин сноха употреблен здесь для описания таких отношений между старшим и младшим свойственником, которые распространяются далеко за пределы земной жизни одного из участников ситуации .

Тот факт, что княгиня приходилась снохой некоему князю, оказывается актуален не только в ту пору, когда уже не было в живых ее мужа, но и если самый брак ее был заключен после кончины мужниного отца. При жизни же они не успели, что называется, побыть снохой и свёкром, а быть может даже никогда и не видели друг друга.

Именно такая ситуация фиксируется, по-видимому, в надписи из Киевского Софийского собора, где сообщается следующее:

ВОЛОДИМИР [С]Є БЫЛА МНОГОПЄЧЛНА[?] А[Н]ДРЄВА СНОХА ОЛЬГОВА С Є[С]ТРА И ИГОРВА И ВСЕВ[О] ЛОЖ НАПСАЛЪ [В]АНИК О ПОПЪ ЧЛВЄКО ВЛДК[И] [Р]АБАТЪБ – – [4. С. 25] Согласно убедительной версии С.А. Высоцкого, исходившего, по преимуществу, из генеалогических данных, Володимеряя – это не кто иная, как в д о в а Владимира Андреевича Дорогобужского, а Андрей, снохой которого она именуется, – это Андрей Добрый, один из младших сыновей Владимира Мономаха .

inslav Если такая реконструкция верна, то оказывается, что актуальность ее свойства с Андреем Добрым не утрачивается и годы спустя после кончины последнего. В том, что надпись появилась не при жизни Андрея Владимировича, у нас нет никаких сомнений: он умер относительно молодым в 1141 г., задолго до того, как Игорь и Всеволод, братья его предполагаемой снохи – центральной фигуры этого текста, появились на свет7 .

Весьма вероятно, что и мужа этой княгини уже не было в живых к моменту составления данного текста. Во всяком случае, эпитет многопечальная как нельзя лучше соответствует тем злоключениям, которые, согласно летописи, выпали на ее долю в 1170 г., после кончины супруга, князя Владимира Дорогобужского. Едва он успел умереть, как его вдова оказалась в  эпицентре междинастического конфликта, и хотя два князя, Владимир Мстиславич и Давыд Ростиславич, именуют ее своей ятровью 8 и всячески проявляют показную заботу об ее интересах, один из них изгоняет ее из города, а другой отказывается дать приличествующий случаю отряд провожатых, так что овдовевшая княгиня в течение трех недель не может довезти тело своего мужа до Киева, где ему надлежало быть похороненным [1. Т. II. Стлб. 546–548] .

Однако даже если надпись была составлена при жизни княгининого мужа, то едва ли его отец, Андрей Добрый, успел организовать для своего сына этот брак с дочерью Святослава Ольговича. Во всяком случае, все без исключения известные нам дети Святослава достигли брачного возраста много позже кончины Андрея9. Таким образом, «многопечальная Володимеряя», скорее всего, как уже говорилось, попросту не успела при жизни Андрея Доброго побыть его снохой, и тем не менее автор граффити – коль скоро она состояла в браке с Андреевым сыном – счел нужным охарактеризовать ее именно так .

Ситуативные рамки функционирования термина свойства здесь существенно раздвинуты по сравнению с тем, что мы наблюдаем в летописи. Более того, они шире того, что мы можем представить в узусе современном. В самом деле, если муж некой женщины умер, можно продолжать именовать ее снохой его отца. Даже если и самого этого отца нет в живых, его невестка может быть охарактеризована как сноха N. N., однако для этого необходимо все же, чтобы брак данной женщины и сына N. N. был заключен при жизни самого N.N. Если Игорь Святославич родился в 1151 г. [1. Т. II. Стлб. 422], точная дата рождения Всеволода неизвестна, но он был, со всей очевидностью, младшим братом Игоря .

Владимир Мстиславич приходился ее мужу д в о ю р о д н ы м б р а т о м, а Давыд Ростиславич – д в о ю р о д н ы м п л е м я н н и к о м .

Так, самый старший из сыновей Святослава Ольговича, Олег, женился в 1150 г. [1. Т. II .

Стлб. 394], а его сестра (старшая из известных нам по летописям дочерей Святослава) – в 1149 г .

[1. Т. II. Стлб. 368] .

inslav человек осиротеет ребенком или подростком, то едва ли ту, с которой ему много лет спустя случится вступить в брак, кому-либо придет в голову именовать снохой его покойного отца – никакого языкового запрета здесь, пожалуй, не наблюдается, но на практике такое словоупотребление будет выглядеть искусственным (в лучшем случае, можно представить, что к ней будет применена некая описательная конструкция, вроде жена сына N. N.) .

Между тем для Древней Руси такое применение термина сноха, связывающее старших членов рода со свойственниками, которых они не застали при жизни, оказывается вполне естественным и не случайным. Мы можем убедиться в этом, взглянув на ситуацию, подобную той, что мы наблюдали в киевском граффити, как бы с другой стороны, на этот раз используя текст, составленный от лица старшей свойственницы .

Этот второй пример принадлежит самому началу XVI ст. Речь идет о завещании вдовствующей волоцкой княгини Ульянии. В этом документе упоминаются некие две княгинины с н о х и, и  оба этих упоминания несут в  себе определенную загадку. В  первом случае эта загадка связана с  окончательной идентификацией лица, которое упомянуто в  завещании в качестве жены княгининого сына Федора Борисовича.

Во втором же случае (и именно он нас будет сейчас интересовать) подобная идентификация оказывается принципиально невозможной, так как слово сноха появляется здесь в составе следующей формулировки:

А дасть Б(о)гъ, с(ы)нъ мои Iван женитца, и "з бл(а)гославлю снох свою, Iванову жону, трои серги, двои хонты, а трет(ь)и лалы… [5. С. 349. № 87] .

Быть может, перед нами такой же пример упреждающего употребления термина свойства, с какими мы сталкивались в древнейших летописных сводах? Полностью исключить такой возможности нельзя, однако, на наш взгляд, здесь мы имеем дело с упреждением существенно иного рода .

В самом деле, древнейшие летописи иной раз именуют сватами, зятьями и  снохами людей, чьи отношения свойства еще не получили твердого основания в виде уже состоявшегося брака. Однако речь всегда здесь идет о вполне конкретных лицах, вовлеченных во вполне конкретные договоренности о свадьбе, и свадьба эта, так сказать, не за горами. Княгиня же Ульяния в своей духовной грамоте не называет никакого конкретного имени, идея женитьбы сформулирована здесь предельно общо и безадресно. Ни слова о том, что у молодого князя, очень ненадолго пережившего свою мать, была сговоренная невеста10, мы не находим и в житии Иосифа Волоцкого, где обстоятельства кончины Ивана Рузского изложены весьма подробно [9. С. 31– 33]. Никаких данных о готовившейся свадьбе мы не обнаружим и в завещательном распоряжении самого Ивана Борисовича [5. С. 351–353. № 88] .

Одним словом, все сохранившиеся свидетельства о жизни и кончине этого князя недвусмысленно говорят о том, что к моменту составления завещания его матери невесты у него попросту не было, а княгиня-мать имела в виду В летописях сообщается, что Иван Борисович заболел на свадьбе своего старшего брата Федора и скоропостижно умер в монастыре своего крестного отца Иосифа Волоцкого; о Федоре же Борисовиче в летописи говорится, что он женился (со всей очевидностью, вторым браком) после кончины матери [1. Т. VI. С. 49; Т. XXVIII. С. 337]. Исследователи предполагают, что два этих события – кончина княгини Ульянии и свадьба ее сына Федора – имели место в течение одного месяца, в ноябре 1503 г. [6; 7. С. 373–374; 8]. Так или иначе, младший брат Федора, Иван, между кончиной матери и столь злополучной для него свадьбой брата сам заведомо женой не обзавелся .

inslav не какое-то определенное лицо, а лишь ту женщину, которой некогда предстояло заполнить соответствующую ячейку в родовой схеме свойства. Княгиня могла не знать ее вовсе, однако не только завещала ей некую часть своего имущества, но и наперед почитала своей близкой свойственницей. Отношения свойства в этой клаузуле завещания, в сущности, уравниваются с отношениями кровного родства – подобно тому, как потомки того или иного лица будут именоваться его внуками, даже если дед или бабка не застали их при жизни, так и неведомая будущая жена получает именование снохи .

Не будь в нашем распоряжении Софийского граффити XII в., опирайся мы только на сопоставление источника начала XVI в. с рассказами древнейших русских летописей о домонгольском времени, можно было бы заподозрить, что разнице в функционировании слова сноха мы обязаны некой культурно-языковой динамике, эволюции осмысления свойства и, соответственно, эволюции словоупотребления, совершавшихся на протяжении нескольких столетий. Однако, хотя некоторая эволюция такого рода и имела место, в данном случае дело, по-видимому, не в ней .

Определяющим здесь оказывается, скорее, тип источника и биографический контекст. Для летописного нарратива кровное родство – это своеобразная стратегическая ось, соединяющая прошлое и будущее, тогда как свойство в большей мере элемент тактики, скоротечного и актуального настоящего, который есть смысл специально оговаривать преимущественно лишь в тех случаях, когда из него проистекает прямая и непосредственная польза или угроза .

Однако и в летописи можно заметить следы более фундаментального значения княжеского свойства, снова и снова объединяющего невероятно разросшийся и разошедшийся род Рюриковичей. Словоупотребление же в граффити делает эту функцию свойства наглядной и очевидной – княгиня приезжает в Киев, где покоятся предки ее мужа, а, по-видимому, уже погребен и он сам. Именно к их роду она стала принадлежать по браку, живы они или умерли, что и зафиксировано в надписи. Однако другая часть текста вовлекает в эту семейную связь и ее собственных живых кровных родственников. Недаром здесь упомянут не о т е ц княгини (по всей видимости, уже покойный), а ее родные б р а т ь я, новгород-северские князья Олег, Игорь и Всеволод, которые в течение многих лет надеялись на помощь Киева в отстаивании своих родовых прав. Детей мужского пола у многопечальной супруги Владимира Дорогобужского, судя по всему, не оставалось, она, таким образом, лишь носитель неких отношений свойства, а не продолжательница рода, семейная линия Андрея Доброго на ее муже пресеклась .

В перспективе княгини Ульянии, у которой есть бездетный старший сын и неженатый младший, именно восприятие свойства как чего-то вневременного и незыблемого позволяет конструировать будущее семьи волоцких князей, создает некое условное пространство, где у нее еще могут быть внуки мужского пола. Пространству этому, как известно, не суждено было воплотиться: младший сын княгини так и не успел обзавестись женой, а старший – потомством. Возможно, таким образом, что в обоих этих случаях значимость свойства проявляется столь рельефно именно потому, что оно ни для кого не перешло в кровное родство, т.е. не дало того следующего поколения, для которого с н о х а сделается м а т е р ь ю, а р о д и т е л и е е м у ж а  – д е д о м и б а б к о й .

Завещание и граффити, выполненные духовным лицом, в сущности, являются последней попыткой обеспечить связь семейного настоящего в одном случае с прошлым, а в другом – с будущим .

inslav Попытки эти, помимо всего прочего, не чужды известного символизма в восприятии родовой жизни. Ярче всего такой символизм проступает в самом раннем из известных нам случаев употребления термина сноха в оригинальном древнерусском сочинении. Речь идет о похвальной части «Слова о законе и благодати» митрополита Илариона, произнесенной в середине XI ст .

Иларион строит третью (заключительную) часть своего «Слова» как панегирик правящему роду. Центральной фигурой, своеобразной точкой отсчета, здесь становится креститель Руси, покойный князь Владимир Святой, отец здравствующего и обладающего всей полнотой княжеской власти Ярослава Мудрого.

Замечательно при этом, что Иларион в своем прославлении вспоминает и некрещеных предков Владимира, князей Игоря и Святослава, указывая, что Владимир одному из них приходится в н у к о м, а другому – с ы н о м:

Похвалимъ же и мы. по сил нашеи. малыими похвалами. великаа и дивнаа сътворьшааго. нашего оучител и наставника. великааго кагана нашеа земли володимера. вънка старааго игор. сна же славнааго свтослава [10. С. 91] .

Разумеется, особое место в панегирике Илариона уделено и Ярославу Мудрому, а также его сыновьям и внукам, но, показательным образом, охарактеризованы они как в н у к и и п р а в н у к и Владимира. Соответственно, ж е н а

Ярослава Мудрого напрямую названа снохой Владимира Святославича:

Да видиши. како т чьсти г ь тамо съподобивъ. и на земли не беспамтна ставилъ сномъ твоимъ. въстани виждь чадо свое гергїа11. виждь оутроб свою. виждь милааго своего. виждь его же г ь изведе чреслъ твоихъ .

виждь красащааго столъ земли твоеи. и  възрадуис и  възвеселис. къ сем же виждь и блговрню снох твою ерин. виждь въноукы твоа и правноукы. како живть. како храними соуть гд емь. како блговрїе держать .

по прда"нїю твоем [10. С. 98] .

Точная дата брака Ярослава и дочери шведского конунга Олава, Ингигерд (Ирины), в  источниках не указывается. Обычно исследователи относят его к 1019 г.12, Владимир же скончался, напомним, в 1015 г. Таким образом, при жизни он скорее всего не встречался с этой женой своего сына и едва ли мог знать (во всяком случае, знать наверняка), что этот брак вообще когда-либо состоится. Любопытно при этом, что данный пример употребления термина свойства и похож, и одновременно не похож на историю княгини Ульянии или на эпизод с Андреем Добрым .

В самом деле, Иларион прибегает к приему, который столетия спустя будет еще неоднократно использоваться в русской гомилетической традиции, когда проповедник обращается к покойному как к живому, всячески подчеркивает его способность видеть живых, участвовать в их делах и наслаждаться их процветанием. Коль скоро Владимир репрезентируется в проповеди как живой и в то же время наиболее значимый член семьи, нет ничего удивительного в том, что это представление отражается и в терминах свойства и ж е н а с ы н а называется его снохой .

Существенно при этом, что здесь мы сталкиваемся с весьма характерным и для последующей истории княжеской династии слиянием христианских Георгий – имя Ярослава Мудрого, полученное при крещении .

Обзор различных точек зрения на датировку брака Ярослава и Ингигерд см. в работе [11 .

С. 336–337]. Сама исследовательница (на наш взгляд, обоснованно) считает, что брак имел место в 1019 г .

inslav и  родовых представлений. С  одной стороны, Иларион подчеркивает, что кончина Владимира – не смерть, а лишь краткий сон, предшествующий воскресению, и что именно благодаря принятому крещению он столь близко соприкасается со своими живыми потомками13. С другой стороны, однако, и его некрещеные предки тоже не исключены из цепи семейной преемственности. В определенном смысле все умершие родичи, принадлежащие по крайней мере к  трем ближайшим поколениям, присутствуют в  жизни живых, и в случае надобности это присутствие может быть актуализировано. В летописи мы сталкиваемся с этой актуализацией по преимуществу на уровне кровного родства: умершие предки князя присутствует не только в его генеалогической характеристике – они, к примеру, даже не будучи причислены к лику святых, могут и на том свете возносить особые молитвы о его спасении или победе (ср. [12–13]). В некоторых же нелетописных памятниках это присутствие умерших в жизни рода может актуализироваться и на уровне свойства – родства, приобретаемого благодаря браку .

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Полное собрание русских летописей. СПб. (Пг./Л.); М., 1841–2004. Т. І–ХLIІІ .

2. Древнерусские княжеские уставы XI–XV вв. / Подгот. Я.Н. Щапов. М., 1976 .

3. Литвина А.Ф., Успенский Ф.Б. Внутридинастические браки между троюродными братьями и сестрами в домонгольской Руси // Древняя Русь: Вопросы медиевистики. 2012. № 3 (49):

Сентябрь; Литвина А.Ф., Успенский Ф.Б. К уточнению семантики древнерусского «свататися» / «сватитися» и «сват(ь)ство» // Die Welt der Slaven. 2013. Bd. LVIII; Литвина А.Ф., Успенский Ф.Б. Случалось ли князьям домонгольского времени брать в жены близких свойственниц? Политические выгоды, церковные запреты, прецедент // Факты и знаки: Исследования по семиотике истории. Вып. 3 / Под ред. Б.А. Успенского и Ф.Б. Успенского. М.; СПб., 2014 .

4. Высоцкий С.А. Киевские граффити XI–XVII вв. Киев, 1985 .

5. Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. / Подгот. к печати Л.В. Черепнин; отв. ред. С.В. Бахрушин. М.; Л., 1950 .

6. Зимин А.А. Княжеские духовные грамоты начала XVI века // Исторические записки. 1948 .

Т. XXVII .

7. Николаева Т.В. О некоторых волоколамских древностях // Древнерусское искусство: Художественная культура Москвы и прилежащих к ней княжеств. XIV–XVI вв. / Отв. ред. О.И. Подобедова. М., 1970 .

8. Казаков А.А. К предыстории конфликта князя Федора Борисовича Волоколамского с Иосифо-Волоцким монастырем: источниковедческий аспект // Вестник Московского университета. М., 2015. Сер. 8: История. № 5–6 .

9. Ж итие преподобного Иосифа Волоколамского, составленное Саввою, епископом Крутицким / Подгот. К.И. Невоструев // Чтения в Обществе любителей духовного просвещения. 1865. Кн. II .

10. Молдован А.М. Слово о законе и благодати Илариона. Киев, 1984 .

11. Джаксон Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе: тексты, перевод, комментарий. М., 2012 .

12. Комарович В.Л. Культ рода и земли в княжеской среде XI–XIII вв. // Труды Отдела древнерусской литературы. 1960. Т. XVI .

13. Сазонов С.В. «Молитва мертвых за живых» в русском летописании XII–XV вв. // Россия в X– XVIII вв. Проблемы истории и источниковедения. Тезисы докладов и сообщений вторых чтений, посвященных памяти А.А. Зимина. М., 1995 .

«…въстани честнаа главо. гроба твоего. въстани. трси сонъ. нси бо оумерлъ нъ спиши. до бьшааго всмъ въстанїа. въстани. нси оумерлъ. нс бо ти лп оумрти. вровавш въ хса живота всемоу мироу. трси сонъ. възведи чи. да видиши» [10. С. 98] .

inslav

ИЗ ИСТОРИИ СЛАВИСТИКИ

–  –  –

«МОЛОДЫЕ СЛАВЯНОФИЛЫ» НА ПУТИ

К  «СЛАВЯНСКОМУ БРАТСТВУ»:

БАЛКАНСКИЕ ПУТЕШЕСТВИЯ 1840-х ГОДОВ Сочетание «братья-славяне» входит в широкий публичный дискурс в эпоху Великих реформ. Однако освоение этой метафоры относится к более раннему периоду – к первой половине 1840-х годов. Именно тогда формируется более зрелая романтическая традиция восприятия балканских славян. В частности, она вдохновляла путешествия «молодых славянофилов». В их путевых описаниях метафора «славянского братства» становится центральной. Просеянная сквозь смягчившуюся цензуру и неоднозначный жизненный опыт ее создателей «братская» риторика пережила второе рождение около 1861 г .

«Brothers Slavs» as an idiomatic construction became a part of public discourse in the era of Alexander II’s Great Reforms in Russia. However, the metaphor had been widely used in the earlier period, especially in the first half of 1840s. It was also the period, when traditional romantic perception of the Balkan Slavs was in making .

Among others, it was inspiring the «Young Slavophiles» to travel. The metaphor of «Slavic brotherhood» was central for their itineraries. This rhetoric survived in spite of censorship and ambiguous life experience of the authors and went through a rebirth around 1861 .

Ключевые слова: молодые славянофилы, балканские путешествия, «братьяславяне», К.С. Аксаков, В.А. Панов, А.Н. Попов, Ф.В. Чижов, В.А. Елагин, Н.А. Ригельман .

Keywords: young Slavophiles, travels in the Balkan, «Brother Slavs», Konstantin Aksakov, Vasily Panov, Aleksandr Popov, Fedor Chizhov, Vasily Yelagin, Nikolay Riegelman .

Публикуя в  1998 г. новаторскую по интерпретации материала статью под вызывающе кратким заголовком «Панславизм», О.В.

Павленко обратила внимание на двойной стандарт в описании имперских идеологий и практик:

«Если британский, французский, североамериканский, германский экспансионизм рассматриваются в  историографии как явление закономерное и необходимое (да, но кому? – М.Б.), то [почему] аналогичная тенденция в российской внешней политике, одной из форм отражения которой и был “имперский панславизм”, вызывает столь негативное восприятие. […] Изучать это явление необходимо, – продолжает автор статьи, – и не только для того, чтобы сделать выводы о его роли во внешней политике России, но и потому, Белов Михаил Валерьевич – д-р ист. наук, заведующий кафедрой Новой и новейшей истории Нижегородского государственного университета им. Н.И. Лобачевского .

inslav что его эволюция иллюстрирует одну из граней сложного процесса самопознания российского общества, попыток его самоопределения в общей европейской (можно добавить и мировой. – М.Б.) системе» [1. С. 55–56]. Не связаны ли упомянутые затруднения и двойные стандарты со спецификой того самого затянувшегося самоопределения, бесконечными и часто невразумительными дебатами о России и Западе1, равно как и с идеологическими дефицитами в оправдании текущей политики?

Павленко предприняла попытку оценочной ревизии и относительной нейтрализации термина «панславизм», рассмотрев варианты его ситуационного употребления и изменчивого содержательного наполнения, а также указала на мифологический слой в каждом из них. Вопреки традиции, она сблизила «панславизм»

со смежными терминологическими образованиями («славянская взаимность»2, «славянская идея»), поскольку настаивала на плавающем семантическом и прагматическом статусе его бытования .

Эти и другие методологические новации вызвали остро критическую реакцию на круглом столе «Теоретические аспекты национальной идеологии славянских народов»3. В течение последующих лет их восприятие оставалось неоднозначным, если не игнорировалось вовсе. В частности, Е.П. Аксенова в заметках о соотношении «славянской и национальной идеи», опубликованных в 2002 г., упоминает лишь о «фантоме панславизма» в «западноевропейской политике» в связи с известным Славянским съездом в Москве в 1867 г. [3. С. 419]4 .

Другая модель трактовки «славянской идеи» («взаимности» и/или «панславизма») в конструкционистской перспективе использована для анализа колларовской образности, поэтических интуиций и ученых умозаключений у Т. Гланца. Автор заходит настолько далеко, что ставит под сомнение даже «родство» славянских языков, которые, по его словам, всего лишь «имеют некоторые общие черты», поскольку нормализация национальных литературных языков сама явилась результатом кодифицирующей деятельности «будителей», при этом они руководствовались воображаемым тождеством языка и «души» народа [5. С. 11] .

Гланц связывает конструирование «славянской идеи» с пучком интеллектуальных стратегий постпросветительской эпохи (включай схемы и представления, заимствованные из естествознания) и с «контекстуальными заданиями»

по выработке «проектов будущего», но исключает из своего анализа разъяснение этих контекстов. В результате некоторая часть статьи сводится к рациональной критике элементов, составляющих колларовскую «теорию взаимности»

и восходящих к известной главе из «Идей к философии истории человечества»

И.Г. Гердера [5. С. 12–15] (ср. [1. С. 49–50]) .

Важнейшей стратегией конструирования будущего (и присвоения прошлого), как вполне справедливо считает Гланц, было славянское путешествие, которое О семантических парадоксах, механизмах воспроизводства и социальной функциональности мифологемы «особого пути» см. [2] .

В частности, она приписала создателю доктрины «взаимности» Я. Коллару панславизм в «чистом виде», имея в виду «отстраненность [ее] автора от политики и его профессиональную скрупулезность», т.е. непричастность к спекулятивным манипуляциям какого-либо рода [1. С. 49] .

Информация о нем опубликована в том же номере «Славяноведения», что и статья Павленко [1. C. 108–110] .

Замечу, конечно же, в XIX в. не существовало еще общеевропейской внешней политики, и речь идет, скорее, о политическом дискурсе, родившемся в публицистике и проникавшем в сознание государственных мужей и дипломатов. Об этой публицистической конструкции см .

давнюю, но влиятельную статью: [4] .

inslav основывалось «на поэтике и риторике художественных текстов. Именно в них артикулируются проповедуемые идеи, насыщенные личным опытом (потрясениями, волнениями, радостью, страхом и т.д.) романтического героя, который является их создателем» [5. С. 15–16]. Но поскольку за основу анализа берется крайне ограниченный круг текстов с разработанной поэтической структурой, за бортом оказываются нестыковки и зияния между литературными ожиданиями, опытом путешественника и не всегда умелыми попытками примирить их в исходных текстах (дневниках, записных книжках и путевых письмах). Это в свою очередь ведет к преумноженной риторической редукции живого опыта (когнитивных диссонансов, эмоциональных эффектов, спонтанных реакций и т.д.) и упрощениям в реконструкции последующих процедур по созданию публичных текстов, где задействовались рационализация и/или поэтизация .

Неудивительно, что в итоге автор сводит национализм (славизм) к интеллектуальному проекту «группы исключительно одаренных авторов, который (точнее его часть) только постепенно стал(а) неоспоримой социальной действительностью» [5. С. 19]. Причины такой избирательности опять же не обсуждаются. Да и как бы сложилась историческая судьба, если бы авторы «национальной (славянской) идеи» оказались не столь одаренными? Как ни странно, конструкционизму не чуж ды реликты представлений о  «романтическом гении» .

Сопоставление двух крайностей в  интерпретации «славянской идеи»

заставляет усомниться в том, что суть трудностей в ее понимании заключается всего лишь в застоявшейся «памяти понятий», т.е. сводится к «трудностям перевода» [6. С. 13; 7. С. 52–53]5. Тот или иной понятийный аппарат всегда репрезентируют более глубокий, парадигмальный уровень научных представлений, хотя степень методологической проработки на этом уровне может отличаться у разных авторов .

Показательным примером здесь может служить полемика между авторами книги очерков «“Славянская взаимность”: модель и топика» и В.А. Кошелевым [8–9]. Думается, что помимо квазиполитических разночтений в этой полемике обнаружилось и несовпадение методологических подходов. Отнюдь не формальный характер имеет следующее замечание Кошелева: «В книге Л.Ф. Кациса и М.П. Одесского, впрочем, рассматривается не историческое бытие идеи, а лишь движение той идеологической “модели”, которая (авторы прямо это указывают на с. 12) далеко не исчерпывает “славянскую идею” как таковую.

Подзаголовок же “очерки” позволяет еще и  сузить предмет:

в  книге представлены лишь отдельные эпизоды, часто далеко не главные для “славянской взаимности”» [8] .

Действительно, позиция Кациса и Одесского далека от фундаментализма в понимании «славянского единства», который столь близок Кошелеву .

И отнюдь не случайно их внимание сосредоточено на определенной идеологической «модели» и ее речевой «топике», что соответствует как конструктивистской парадигме «изобретения», так и постструктуралистской теории «дискурсивных режимов», равно и свойственной ей стратегии смещения М.В. Лескинен, не поминая впрямую предложения Павленко, возвращается к различению «взаимности» и «панславизма», «генезис которых происходил в разные исторические эпохи, а [их отождествление] обусловлено четко сформулированным взглядом на них с функциональной и модернистской позиции, и с точки зрения современного политически ангажированного прочтения» [7. С. 55]. Это замечание относится к научным спорам, о которых речь пойдет ниже .

inslav акцентов к  фрагментам и  маргиналиям (что можно назвать принципом предметной трансгрессии). Вместе с тем в предисловии к книге подчеркнута принципиальная недостаточность какого-то одного (политологического, исторического или филологического) подхода к рассматриваемому предмету, поэтому «модель “славянской взаимности” анализируется и как (1) историческая идеология, и как (2) регулярно воспроизводимая (в частности, в русской культуре) топика – система аргументов, исторических сюжетов, устойчивых метафор и символов, которые могли существовать вместе и порознь» [10. С. 17–18] .

Вероятно, методологическое напряжение возникает в процессе соединения этих двух уровней. С одной стороны, «авторы настоящих очерков, стрем[или]сь избегнуть смешения идеологии “славянской взаимности” с другими моделями “славянского единства”» [10. С.  17]. Однако в  другом месте, чуть ранее, они же оговариваются: «Диалектика общего и особенного здесь выражается в том, что каждая модель может замещать общее – “славянскую идею” – и свободно монтироваться с другими ее разновидностями, и в то же время каждая модель – в качестве особенной – может оказаться с ними во враждебном отношении (оппозиция “славянская федерация” vs. имперский панславизм)» .

Более того, «равно апеллируя к “славянскому единству”, участники конкретных событий (иногда сознательно играя, иногда добросовестно заблуждаясь) могли иметь в виду разные ее модели» [10. С. 11] .

В таком случае не приходится говорить об изолированных «моделях», которые существуют, скорее, как исследовательские утопии («идеальные типы») или же аналитические категории. И их не следует овеществлять, применяя к изменчивому мышлению идеологов «славянского единства», а тем более, к отдельным ситуативным высказываниям. Точно так же некоторые элементы этих «моделей» (топика) не являются ни единовременными «изобретениями», поскольку они могли переоткрываться и переизобретаться многократно, ни структурными элементами только одной идеологической «модели». Будучи пластичными образованиями, как и указывают Кацис и Одесский, они порой выступали под разными флагами .

Соотношение поэтики («литературной взаимности») и  политики («панславизма») в  этих идеологических приключениях, в  свою очередь, нельзя подвергать чрезмерно строгому стадиальному и типологическому разделению или радикальному противопоставлению. Опять же такое соотношение являлось динамичным и ситуативно обусловленным. В одном случае, по тем или иным причинам, даже очень робкие политические мотивы скрывались, в другом случае они, напротив, выпячивались и, что нередко, подменялись в расчете на нечто другое .

Известно, например, что ряд проектов по созданию славяно-сербского государства на Балканах при поддержке России выдвигался уже в период Наполеоновских войн, а некоторые и ранее. Они, хотя бы в случае просвещенного карловацкого митрополита Стефана Стратимировича, мотивировались (вероятно, не без влияния Гердера) культурно-языковым и  религиозным единством русских и  сербов [11. С.  153–187]. В  этом смысле «карловацкий круг» [12] Стратимировича принадлежал к ранним (но избирательным в своих предпочтениях) проводникам идеи «славянской взаимности» – еще до того, как она стала распространяться в изложении Коллара. И в какой-то момент, хотя и не надолго, их версия «культурного единства» под влиянием обстоятельств пережила актуальную политизацию .

inslav Сосредоточение на риторических фигурах (топике текстов) заслоняет от исследователей более важный вопрос о причинах их социальной востребованности, поскольку сводит объяснительную процедуру к эстетической магии или эффекту многократного повторения. Тем самым устраняются от обсуждения гораздо более сложные и менее заметные (в масштабе творческого акта) процессы реконфигурации социального, политического и культурного пространства, поиска соответствующих им форм воображения, созидания и оспаривания коллективных идентичностей .

В частности, в  литературе часто отмечалась слабая реакция русского общества на пропаганду «славянской идеи» вплоть до середины XIX  в .

Павленко считает, что начало большей заинтересованности публики славянским вопросом спровоцировала Крымская война [1. С. 56–58], но после 1861 г., как отметил разочарованный эпигон (Э.А. Мамонтов), «славянофилы вырастали за одну ночь, как грибы, вместе с патриотами самого подозрительного качества» (цит. по: [13. С. 47]) .

Именно в пореформенный период в широкий публичный дискурс входит сигнальное сочетание «братья-славяне», что очевидным образом связано с изменившимся социальным ландшафтом. Качественно иная мобильность общества и активизация публичной сцены формировали потребность в амбициозных и в то же время «естественных» (родственных), следовательно, привычных по мотивации идентичностях6. Наибольшие усилия к распространению «братской» мифологии приложили славянофилы (после смягчения цензуры в начале правления Александра II) и их наследники разных идейно-политических оттенков. Но тот же гордый девиз использовался и в публицистике радикальных демократов, которые, в лице А.И. Герцена, начали апроприацию и реинтерпретацию славянофильской проблематики еще в конце 1840-х годов. По-видимому, даже чуть ранее в  своих политических манифестах периода Европейской революции «братскую» риторику осваивал и М.А. Бакунин7. Возможность присвоения дискурса, в случае с «братьямиславянами», открывалась благодаря политической пустоте этого словосочетания, которую еще предстояло заполнить «своим» смыслом .

Метафора «братства» (иначе: семьи, или «модель расширенного родства») является одной из базовых для коммуникативных практик, универсальным средством самоидентификации, а также маркировки социального поля .

Она широко применяется и в повседневном общении, и в религиозной проповеди, и в политической агитации. Однако утверждение ее в качестве стереотипной модели по отношению к  большим группам (по  Б. Андерсону, к «воображаемым сообществам», нациям и классам8) является результатом длительного отбора и закрепления в массовом восприятии. Моделирование, рациональная, литературно-репрезентативная и эмоциональная проработка, «С другой стороны, широкое распространение, которое получили эти идеи в народных кругах в 1860–1880-е годы в России и среди южных славян, было связано с иной, “народной” – упрощенной и формально, и содержательно трактовкой славянской взаимности (большую роль в популяризации идей в это время играли не научные труды, а визуальные нарративы, газетная и журнальная публицистика, популярная литература)» [7. С. 60]. Характер этой упрощенной рецепции малоисследован .

Та же риторика оставалась актуальной и много позднее, несмотря на разногласия двух ранних вождей демократического лагеря: [14] .

Об ограничениях «имагологической» теории наций см. [11. С. 14–26] .

inslav а также внедрение в общественное сознание над- или мультинациональных «сообществ», конечно, не является более простой задачей .

«Славянское братство» не было очевидным для русских авторов, побывавших на Балканах, еще в начале XIX в. Если эта семейная метафора и употреблялась, она оставалась периферийной и не определяла общего отношения к описываемой действительности. Балканские славяне представлялись крайне противоречивыми субъектами в текстах русских наблюдателей, вступивших тогда с ними в контакт. С одной стороны, православное вероисповедание и связанные с церковью культурно-языковые практики были ключевыми мотивами, как и позднее для славянофилов, открывающими путь к отождествляющей процедуре. Однако, с другой стороны, глубокая архаика и ощутимое турецкое влияние блокировали этот путь, поддерживая ориенталистские клише, и в частности стереотип «варвара» в описании славяно-балканского мира [15] .

Преодоление этих препятствий потребовало времени. Камералистскую предвзятость бюрократов второй половины XVIII в. в начале следующего столетия стал теснить сентиментализм (образ «благородного дикаря») и неоклассические мечтания о славянской античности. Позднее ориенталистские стереотипы и шок от архаики излечивались романтической иронией и живописными стилизациями. Более того, вкус к архаике подпитывался квазируссоистскими поисками чистой традиции в рамках так называемого «народознания» [16–17] .

В результате где-то во второй половине XIX в. все затруднения были благополучно забыты. «Братская» риторика укрепилась в период подготовки и проведения Славянского съезда в Москве и во время Восточного кризиса 1875–1878 гг. Теперь она сделалась тривиальной и рассматривалась как «естественная», поэтому ее чаще осмеивали за навязчивость, воплотившуюся в идеологические заклинания (см., например, [18. С. 66–67]) .

Тем не менее, разработка этого дискурса, его эмпирическое и эмоциональное закрепление относится к более раннему периоду – к первой половине 1840-х годов. Впрочем, в то время это бережно культивируемое знание почти не выходило за пределы узкого круга молодых интеллектуалов и некоторых их старших товарищей. Но именно тогда начала формироваться более зрелая (по сравнению с предшествующими опытами) романтическая традиция восприятия балканских славян. Она практически одновременно осваивалась в ученых путешествиях первого поколения университетских славистов9 и в параллельных поездках «молодых славянофилов». В балканских описаниях последних метафора «славянского братства» становится центральной10 .

Термин «молодые славянофилы» был использован редактором «Московских сборников» середины 1840-х годов В.А. Пановым (в письме И.И. Срезневскому), он причислил к ним Ю.Ф. Самарина, М.Н. Каткова, А.П. Ефремова, С.М. Соловьева, В.А. Елагина и  К.С. Аксакова [24. С.  15. Прим. 9; 25]11 .

Доктрина романтического славяноведения в духе «взаимности» выражена в первых университетских лекциях О.М. Бодянского и И.И. Срезневского [19–20]. К концу 40-х годов Срезневский дистанцировался от романтического славянолюбия, склоняясь к научному эмпиризму .

См. его письмо от 1 февраля 1848 г. [21. С. 1061; 22. С. 34–35]. Общую оценку вовлеченности первых университетских славистов в «теорию взаимности» см. в [23. С. 139] .

Поездки большинства из них захватывали славянские земли под властью Австрийской империи, которые включались в картографию «братских» территорий, и все-таки ареал распространения православия был приоритетным .

В письме А.Н. Попова Е. А. Свербеевой, написанном, по-видимому, на Пасху 1846 г. (в нем упомянут приезд Ф.В. Чижова, а также недавняя смерть Д.А. Валуева) применена иная автохарактеристика: «Мы, новые люди, как-то сильно дорожим воспоминанием и привязаны к нему inslav Этот список можно продолжить, добавив имена Д.А. Валуева, А.Н. Попова, Н.А. Ригельмана, Ф.В. Чижова12, раннего К.Д. Кавелина, перешедшего в лагерь западников после переезда в Петербург в 1842 г. Среди «старших славянофилов»

живейший интерес к зарубежным славянам разделяли с ними А.С. Хомяков и П.В. Киреевский. Вопреки распространенному убеждению о случайности наименования «славянофилы» и маргинальности для главных их идеологов собственно «славянского вопроса»13, все они воспринимали его как «внешнюю сферу»

(выражение В.И. Кулешова) по отношению к вопросу о судьбе России .

Генетически и типологически «братская» идеология «молодых славянофилов»

восходит к опыту выделения «славянского мира» (стихии или начала) русскими шеллингианцами середины 1820-х годов. Этому кругу в то время были близки М.П. Погодин и А.С. Хомяков, которые затем выступили главными наставниками новой генерации. Противопоставление славян германскому миру выходило за рамки немецкой классической философии и принадлежало скорее Гердеру как предтече романтиков. Воздействие его идей на круг Д.В. Веневитинова и А.И. Одоевского редко отмечается исследователями «любомудров», но, что характерно, с ними прямо или опосредованно был знаком Погодин. При этом «Московский вестник» под его редакцией настойчиво пропагандировал гердеровские идеи [31. С. 201–203]14 .

Многих из перечисленных представителей следующего поколения он относил к своим ученикам, воспитанным в стенах Московского университета [33. С. 248– 249]. Воззрения Погодина на русскую историю, сложившиеся под сильным влиянием гердеровских представлений о «славянском характере», вполне определились к началу 1830-х годов и отлились в книге «Исторические афоризмы» (1836). Однако в середине 40-х, ассоциируемая теперь с официальным подавлением всякого свободомыслия и неконтролируемой правительством общественной активности, погодинская концепция исконного «смирения и покорности» славянских племен могла вызывать протест внутри славянофильского лагеря15 .

Кроме того, определенное воздействие на славянские интересы «молодых славянофилов» оказали подвижническая деятельность и, возможно, в меньшей более, чем к настоящему» [26. Ф. 472. Оп. 1. № 642. Л. 26–27]. Подчеркнутое отличие «новых [русских] людей» – ориентация на живую традицию в противоположность занятым быстротекущей современностью русским европейцам второй половины XVIII – начала XIX в .

Ф.В. Чижов родился раньше (в 1811 г.), но примкнул к славянофилам лишь в середине 40-х годов .

См., например, авторитетное исследование, где предпринята попытка проведения строгой разграничительной линии между «славянофилами-славянолюбами» и «истинным славянофильством»: [22. С. 5–55]. Критика этой позиции вслед за Т. Ивантышыновой: [27]. Однако и ранее в литературе отмечалась значимость зарубежных славян или «украинского вопроса»

для славянофилов: [28; 29. С. 106–130; 30. С. 31–65] .

Выдвижение Гердера как главной фигуры для творцов «русской идеи», начиная с «любомудров», предложено в [32] .

См. о полемике М.П. Погодина и П.В. Киреевского на страницах «Московитянина» в тот момент, когда журналом руководил его брат Иван, а также о концепции «славянского характера»

в целом, ее рецепции в России в [34. С. 132–136]. (О попытке сделать «Москвитянин» рупором славянофильства в [35. С. 24–41]). Вызывали возмущение «молодых славянофилов» и личные качества их учителя: «Я глубоко соболезную разъединению сил, но Погодин никогда не хотел и, вероятно, не мог их соединять. В два года я мог узнать об этом. Он презирает молодежь даже и ту, которая постоянно его уважала и в сознании и на деле разделяла его лучшие убеждения. Никогда и никого к себе он не привлек» [36. Ф. 850. № 427]. В.А. Панов – С.П. Шевыреву, 20 декабря [1845 г.]. Год указан, исходя из содержания: речь идет о «разделении сил» после возвращения «Москвитянина» под редакцию Погодина и о подготовке «Московского сборника»

под редакцией Панова; Шевырев пытался выступить посредником в конкурентной ситуации между этими изданиями .

inslav степени идеи Ю.И. Венелина, который, кстати сказать, являлся одним из наставников К.С. Аксакова, еще до его поступления в университет. Значимость венелинского наследства обсуждалась в переписке А.Н. Попова и А.П. Елагиной. И он был одним из самых ценимых авторов для Д.А. Валуева, похороненного по предложению его близкого друга В.А. Панова рядом с могилой Венелина на кладбище Данилова монастыря. Некоторые идеи Венелина, равно как и первых зарубежных славистов, находившихся под впечатлением от гердеровской фаворитизации славян, получили развитие в историософских трудах Хомякова [37] и отразились в составленной им вместе с Валуевым статье «Вместо введения» к  «Сборнику исторических и  статистических сведений о России и о народах ей единовременных и единоплеменных» (1845). То же следует сказать о предисловии самого Валуева к этому сборнику, которое современные издатели его наследия назвали «манифестом славянофильства»

[38. С. 486–493; 39. С. 18–41; 40. С. 213–233] .

К.С. Аксаков после ранней смерти Валуева выдвинулся в ряд главных идеологов «москвичей» из славянофильской молодежи. Хотя сам Аксаков не совершил славянского путешествия и ограничился во время пребывания за границей посещением Германии16, он часто получал письма от своих друзей, отправившихся в подобные паломничества (А.Н. Попов, В.А. Панов) с описаниями их впечатлений, а его фольклористические интересы включали и народную поэзию зарубежных славян [41]. Вообще следует предположить, что «славянские» письма В.А. Панова, А.Н. Попова, а также В.А. Елагина предназначались для чтения в дружеском кругу, являлись своего рода «журнальными» корреспонденциями, публичными путевыми дневниками, пускай и доступными в ограниченной аудитории .

Наставляя А. Н. Попова перед заграничным вояжем в 1842 г., К.С. Аксаков писал: «Средь шумного тревожного движенья / Вас не обманет жизни ложный вид, / Не увлечет вас сила разрушенья / Пусть часто там, на стороне чужой, / Мечтаются Вам образы родные». Но действительность превзошла опасения Аксакова: Попова увлекли не «германский дух» и «тревожное движенье», а черногорская архаика17 .

Аксаков скорректировал свою позицию: «Как важно, что вы нашли постановления Р[усской] П[равды] в Черногории. Я с вами согласен, что для нас очень важно изучение славян, оно объяснит нам нас самих при изучении нашей истории, законодательстве и прочем. Но не иначе как в России и через Россию понимаю я славян, пускай они примкнут к ней как единственной славянской державе, пускай внесут в нее свои [особенности], подчинив их русскому духу. В России для всех Болезненный Д.А. Валуев тоже не сумел во время заграничного путешествия посетить славянские земли, но завидовал друзьям: «Я Вам [Е.А. Свербеевой] только что писал, что не знаю ничего о Попове, и вдруг весьма неожиданно узнал. Мать Панова дала мне письма сына и из них узнал, что оба в Берлине и неразлучны, скоро отправляются вместе в земли Слав[янские] путешествовать пешком. Вообразите, я им позавидовал, я, ни к чему не завидливый и особливо к чужекрайним поездкам. Впрочем, тут отозвалось родное; не все чужое, где дело до славян и славянских убеждений, которых Панов тоже ревностный поборник. Буду писать к нему. Он уже был в Праге и подружился со всеми учеными и неучеными чехами» [26. Ф. 472. Оп. 1. № 624 .

Л. 8–8об.] .

Как сообщает другой «молодой славянофил» В.А. Панов, когда 29 сентября (11 октября) 1842 г. он прибыл в Котор, то встретил там своего приятеля Попова, который возвратился из поездки в Черногорию, где находился почти две недели. Узнав, что Панов отправляется туда же, Попов решил еще раз посетить эту страну вместе с ним. Вторичный визит длился еще две недели с 30 сентября (12 октября) по 14 (26) октября [24. С. 61–67]. Трудночитаемые письма Попова об этой поездке, адресованные А.П. Елагиной: [42. Ф. 99. П. 9. № 58. Л. 12–15об.]. Позднее была опубликована книга: [43] .

inslav довольно места» [44. Ф. 3. Оп. 8. № 15. Л. 1]. Своего рода славянский империализм Аксакова отразился уже в этой сентенции .

В так и не опубликованной, но, очевидно, рассчитанной на печать статье «Отголоски о новом происхождении имени славян и славянофилов» (вторая половина 1840-х годов), Аксаков рассуждал о причинах происхождения этой иронической «клички», распространенной в русской печати. Он пришел к выводу: подражатели Запада обиделись на тех людей, которые попытались разобраться в сущности русского человека. Назвать их «русскими» они не могли и придумали «частное видовое значение», которое превратили в общее. «Кто смеется над какими-то славянофилами или славянолюбцами, тот, конечно, сам славян ненавидит, а кто ненавидит род, ненавидит и вид, кто ненавидит славян, ненавидит и русских». Аксаков перечислил признаки русской партии в следующей последовательности: православие, сочувствие допетровской Руси, признание превосходства русского народа (в его смирении, семейных добродетелях), любовь к Москве и, наконец, сочувствие «племенам славянским, с ним единоверным» и другими, соединенными с русскими языком и культурой. По-видимому, находясь под впечатлением разъяснений С.С. Уварова по славянскому вопросу, сделанных после разгрома Кирилло-Мефодиевского братства в 1847 г., Аксаков оговорился, что при этом они отклоняют «все возможные мечты о политическом соединении славян» – это «страшилище»

панславизма из немецких газет [26. Ф. 10. Оп. 4. № 12. Л. 2–3об.] .

Революция 1848–1849 гг. стала сигналом обострения антизападнических настроений, при этом письма Аксакова Попову этого периода выглядят как откровенный конспект сохранившейся в  архиве публицистики18 (то  же следует сказать и  о  письмах, относящихся ко времени Крымской войны). Наблюдая ход «весны народов», переходящую в  осень на закате революционных выступлений, Аксаков пришел к выводу, что европейцы опозорили «великое начало национальности, народности». К «искусственной, сочиненной, натянутой» народности они привили революционный дух, а на деле она – «антиреволюционное начало, начало консервативное» .

Все потому, что на Западе уже не осталось патриархального крестьянства:

«Фрак может быть революционным, а  зипун никогда. Россия, по-моему, должна скинуть фрак и надеть зипун и внутренним и внешним образом»

[44. Ф. 3. Оп. 8. № 15. Л. 15об.–16] .

Закономерным образом поворот 1848 г. привел К.С. Аксакова в  начале войны с коалицией западных стран и Турцией к идее «священной славянской войны». Его письмо Попову этого периода [44. Ф. 3. Оп. 8. № 15 .

Л. 18–19об.] является, по сути, черновиком статьи «Россия и Запад», датированной 6 февраля 1854 г.19 Статья Аксакова – это вершина его славянского В письме, одобряющем царский манифест от 14 марта 1848 г., Аксаков восклицал: «Да когда же разорвем мы связи с Западом. Кажется, теперь настало время, когда мы видим всю жестокость подражательности нашей и  обезьянства. Зачем нам терпеть, здоровым, от его болезней, которые наша публика до сих пор себе прививала. История у нас другая – путь у нас свой. Православная и Святая Русь – не Запад» [44. Ф. 3. Оп. 8. № 15. Л. 10–11об.]. К.С. Аксаков – А.Н. Попову, [1848 г.]. Продолжение темы – в другом письме того же года [44. Ф. 3. Оп. 8. № 15 .

Л. 12–13об.]. См. подробнее о реакции на манифест, подготовленном по этому случаю письме К.С. Аксакова Николаю I, его публицистике данного периода и в целом об отношении к европейской революции: [45; 22. С. 154–163] .

История включения этого текста в научный оборот любопытна. Первым на него обратил внимание С.А. Никитин. Однако, книга, подготовленная на основе его докторской диссертации (1947), была рассыпана. Какие-то ее части (но не анализ текста Аксакова) публиковались затем inslav империализма(см. о ней [46], далее она цитируется по списку, хранящемуся в РГАЛИ; подчеркивания везде принадлежат Аксакову) .

Война обнажила ненависть Запада к России, и она непримирима, поскольку «основана на противоположности начал славянского и  западного мира»

[26. Ф. 10. Оп. 1. № 219. Л. 2]. Запад – это апофеоз горделивых страстей, «щегольство самолюбий», культ наслаждений, эгоизм, прикрывающийся любовью к человечеству в учении коммунистов от Руссо до Жорж Санд. Это направление существовало изначально и развилось теперь до крайних пределов .

Чувство аристократического превосходства Запада вело к презрению к другим народам. «Но особенное презрение возбуждало в них племя славянское, проникнутое духом противоположным, духом кротости и мира, духом самопожертвования личностью в делах общих. Вера православная (она была в начале уделом почти всех славянских народов) положила еще более разности между ними и Западной Европой» [26. Ф. 10. Оп. 1. № 219. Л. 2об.]. Польша соблазнена Западом, увязла в католицизме и изменила славянству. Другая часть попала под власть турок. «Все славяне были унижены и порабощены». И тут Запад натолкнулся на один славянский народ, который уцелел и выстоял. Россия – «чистейший представитель славянства, несущий изначальный дух, благодаря православию и  независимости, «больше чем все его соплеменные братья»

[26. Ф. 10. Оп. 1. № 219. Л. 3–3об.]. После неудач военного покорения, битва продолжилась в общественной жизни и на ниве образования: «Много яду было влито в Россию с помощью моды». Однако «крестьянин, взятый от сохи, продолжал бить западного воина». Если же убрать западноевропейскую тину с чистого славянского источника, то он забьет еще сильнее .

«Вопрос поставлен решительно». Независимость Турции только предлог. Постыдный мир неприемлем, и  бой неизбежен. Поле битвы – «границы двух миров европейских»: романо-германского и  славянского. «Много славянских народов, постоянно устремляющих взоры свои на Россию, помнящих свой кровный союз с  нею, полных надежды на избавление силой ее руки». Нападение Запада освобождает от всех прежних обязательств. Россия выступит «заступницей Веры, заступницей угнетенных православных и единокровных братьев» [26. Ф. 10. Оп. 1. № 219. Л. 4]. Настал час освобождения от четырехстолетнего турецкого рабства. «Представительница славянского и православного мира, Россия не отвернется от своего православия и своего славного славянского рода, не отвернется от страдальцев, ее умоляющих о спасении и готовых все силы свои слить с ее силами» [26. Ф. 10. Оп. 1. № 219 .

Л. 4об.]. Пусть попробует Европа победить «с ее винтовками [и] пароходами, молящийся и верующий народ». «Медлить нельзя. Уже [?] Европа поняла, что славянский мир находится и за пределами России, поняла, что сочувствие к России есть могущественная сила, – и старается отвлечь это сочувствие, старается отвратить от нас славянские племена. Европа шлет туда извергов в виде статей или в других книгах историка [46]. Оригинал записки находится в Пушкинском доме [44. Ф. 3. Оп. 7. № 22]. Копия выполнена рукой А.Ф. Аксаковой (Тютчевой), с которой работал Никитин [26. Ф. 10. Оп. 1. № 219]. Здесь статья озаглавлена иначе: «О Восточном вопросе». Вопреки мнению М.Ю. Досталь, которая противопоставила активно распространявшему свои записки М.П. Погодину не претендовавшего на публичность Аксакова (и в полном согласии с мнением Никитина), эта статья ходила в списках, а содержавшиеся в ней идеи Аксаков, как мог, пропагандировал. В частности, один экземпляр списка хранится в фонде И.В. Помяловского, но, в силу схожести содержания с более известными записками Погодина, этот текст приписан ему [36. Ф. 608. Оп. 1. № 4345]. В свою очередь список известной погодинской записки «К Графине Блудовой о начавшейся войне» в другом архиве был приписан Аксакову [26. Ф. 10. Оп. 4. Д. 9] .

inslav всех земель, бездушных выходцев. Кто знает, какие клеветы и козни вымышляют они, чтобы достичь своей коварной цели» [26. Ф. 10. Оп. 1. № 219. Л. 5] .

Необходимо чтобы Россия «торжественно высказала» сочувствие славянам .

«Она должна провозгласить независимость всех славян и  всех православных в Турции […] Европа встанет на нас всем своим миром: пусть будет так!

И мы встанем целым миром славянским» [26. Ф. 10. Оп. 1. № 219. Л. 5об.] .

В Турции будут созданы славянские княжества под покровительством России по образцу Сербии. Это откроет новую эпоху истории и еще неизвестно, «как широко раздвигнется Россия». Азиаты тоже ей симпатизируют [26. Ф. 10 .

Оп. 1. № 219. Л. 6]. «Константинополь, кажется, тоже, кроме нас, никто удержать не может». В результате, Австрия распадется, и Россия получит Галицию [26. Ф. 10. Оп. 1. № 219. Л. 6об.] .

Эти надежды быстро отцвели после вывода русских войск с Балканского полуострова, остались только воспоминания о том, как болгарские братья встречали их хлебом и солью в начале войны [44. Ф. 3. Оп. 8. № 15. Л. 20–23об.] .

Однако военное поражение не отменяло кристаллизировавшуюся доктрину .

Опыт «славянизации» политического мышления Аксакова был чисто теоретическим, но он, конечно, подготовлен в общении с его товарищами, побывавшими в славянских паломничествах, которые стали способом обретения и укрепления их веры. Бежавший из Рима от любовного увлечения, не одобренного Н.В. Гоголем, В.А. Панов находился в смятении 20, однако по пути в Берлин он успел заметить связь истории с географией, а их вместе – с величием: «Как увеличивается занимательность истории славян, когда видишь ужасную обширность этого племени, видишь сильные отпечатки его, не только там, где оно еще живет, хотя и не самостоятельно, но даже и там, где оно, по-видимому, совершенно уже исчезло. Это племя было всегда обширнее немецкого»

[44. Ф. 3. Оп. 9. № 61. Л. 1об. 25  мая / 6  июня 1841 г.]. Лекции по истории философии не утолили жажды познания: «Во мне происходит теперь сильное брожение, из которого не знаю, вы[й]дет ли что-нибудь»,  – признавался он К.С. Аксакову [44. Ф. 3. Оп. 9. № 61. Л. 3–4об. 24–28 июня / 6–10 июля 1841 г.]. В  более позднем берлинском письме, под впечатлением занятий у  К. Риттера, Панов задался вопросом, в  котором угадываются имперские нотки: «Думали ли Вы когда-нибудь о  значении Востока для России или о значении России в отношении Востока? Этот вопрос между прочим меня сильно занимает» [48. Ф. 178. № 35. Л. 95. 26 мая / 7 июня 1842 г.] .

Рассказ об обретенных на Балканах славянских братьях стал ключевым и для Ф.В. Чижова в его последующих рефлексиях. Публикуя в 1857 г. «Заметки путешественника по славянским землям» в славянофильской «Русской беседе», он с удовольствием констатировал: «Между сербами всех возможных названий, т.е. между собственно сербами, босняками, герцеговинцами и далматинцами, все живет одним чувством, одною мыслию, в которой сосредоточены надежды всех, которая питает мечты каждого, и даже до того проникает в жизнь, что каждый старается слить с нею и личные свои выгоды; это мысль о внутреннем, душевном, славянском братстве» [49. Кн. I (V) .

Панов поступил в Московский университет в 1835 г. и окончил его в качестве кандидата .

В 1840 г. он отправился за границу, сопровождая Гоголя, с которым познакомился у Аксаковых, ради чего пожертвовал намерением сдать экзамен на магистра. Письма Панова к К.С. Аксакову с информацией об итальянской поездке опубликованы с купюрами в [47. С. 590–594, 596–598, 602–604] .

inslav Смесь. С. 17–18]21. Чижов свидетельствовал: побывав в землях южных славян, он впервые столкнулся с братскими чувствами воочию, что подразумевает наличие убежденности в их существовании (теоретически) еще до поездки .

В самом деле, сценарий этого «открытия» сложился лет на десять ранее. Он зафиксирован в ответах на вопросы III отделения в 1847 г., когда Чижов был арестован по подозрению в причастности к Кирилло-Мефодиевскому братству, в частности, о целях его путешествий заграницу. Первая поездка на Балканы в Истрию в 1843 г., по признанию Чижова, была случайной. Но именно здесь, в маленькой греческой церкви, расположенной недалеко от Пулы, Чижов открыл для себя «братьев-славян». То же проявление братских чувств обнаружилось затем в Фиуме и Далмации: «[Местный] народ любит русских за веру и за то, что у нас есть очень много общего в простоте нравов. Черногорье было последним местом, которое совершенно привязало меня к славянам и заставило невольно всем моим взглядам сосредоточиться на этом вопросе, о котором до этого мне не приходило и в голову.

Все, кого я ни встречал из народа, первым словом приветствовали меня:

ты брате русс, второе, страстною преданностию к белому царю Николе» [51. Ф. 109 .

I эксп. 1847. Д. 81. Ч. 15. Л. 46об.–47]22 .

Впрочем, обращение к тексту дневника 1843 г. рисует несколько иную картину .

Бежавший из душной атмосферы николаевского царствования в Италию для изучения истории искусств бывший профессор математики действительно пережил духовный перелом в маленькой православной церкви в Перое (Истрия), где жил «осколок черногорского племени». Здесь он испытал острый приступ ностальгии и переоткрыл для себя… Россию: «Сегодня мы сделали маленькое путешествие [в Перой], и я им остался совершенно доволен […] Священник с бородою и длинными волосами, я подхожу к нему к благословлению, он препорядочно говорит по-русски […] Странно как во мне русский дух преобладает над всем, над образованностью… С каким наслаждением слушал я русскую обедню, и слеза повернулась невольно».

Когда священник помянул имя русского царя, Чижов понял:

«Я русский, я готов любить все… русское […] Сказал Карраре, чтоб быть русским, надобно им родиться» [42. Ф. 332. П. 2. № 1. Л. 43(85). 23 июля 1843 г.]. Что действительно потрясло: «Как все они [перойские черногорцы] рады, что видят русского;

и в каком у них уважении все русские!» [42. Ф. 332. П. 2. № 1. Л. 44об. (88). 30 июля 1843 г.]. Именно эта расширенная за пределы России «русскость», сопряженная с ностальгическими чувствами (вкупе с ненавистью к немцам, как русским, так и австрийским), и стала основой новообретенного «славянского» мировоззрения .

Оно складывалось постепенно. На Чижова повлияло общение сначала с Н.М. Языковым в Риме, а затем с «молодыми славянофилами» (В.А. Елагиным и А.Н. Поповым), а также дискуссии с А. Мицкевичем в Париже летом 1844 г .

[53. С. 110–112, 124–126]. В августе–сентябре 1844 г. Чижов вторично посетил Истрию, чтобы присутствовать при доставке в перойскую церковь утвари и богослужебных книг, которые закупил его знакомый по Костроме московский Сохранился список неопубликованной статьи из этого цикла, две из которого вышли в первых номерах журнала за 1857 г. Судя по содержанию – статья повествует о поездке по Далмации и в Черногорию в августе 1843 г., – она должна была бы располагаться между двумя опубликованными. Черногорские зарисовки в ней выглядят несколько отстраненными, а славянолюбие поблекшим [48. Ф. 83. Оп. 2. № 4] (текст приписан М.П. Погодину). Ранее фрагменты дневника за этот период публиковались в [50] .

О специфике этого источника, недооцениваемой историками, см. [52]. Чижов дозировал и порой имитировал свою откровенность, приспосабливая ответы к ожиданиям Л.В. Дубельта, но не во вред себе и своим товарищам .

inslav купец и благотворитель П.В. Голубков.

Чижова порой посещали сомнения:

«Я себя не умею вести, я не разговорчив, и потому кажуся гордым, удаленным от поселян. Вообще всему этому можно было бы дать другой вид, более братский .

[…] Досадно, что я вел себя не так, как надобно. У меня никогда не достает уменья быть на виду. Как было бы мне кстати дать обед, но не было у меня средств, и боялся я навлечь на перойцев негодование правительства. Когда нас бывало немного, я поодиночке со всяким обходился братски; разумеется, это передается. Главное братство мое во мне самом еще слишком, слишком внешнее; как я  ни брат всякому, а  все на деле выходит, что старший брат, большею же частью на деле звук последнего слова пропадает, так сильно произносится первое. Нет, истинное братство – дело нешуточное» [42. Ф. 332. П. 1 .

№ 5. Л. 797]. В этой напряженной дневниковой записи уже заложено зерно антимоний всех поздних проповедей славянофильского братолюбия .

Однако, возвратившись в Венецию, Чижов с гордостью писал своему товарищу юности: «Оно [убеждение в надобности славянского ума в истории] дало мне сотни братьев, братьев юных душою, крепких телом, полных веры и смирения сердечного, оно представило мне в лучшем свете моих законных родных братьев и еще больше побратало меня с вами, моим старинным братом по душе» [54. С. 679–683] .

Помимо расширенного родства, новая вера дарила возвращенную молодость. Кроме того, здесь можно усмотреть и компенсаторную подоплеку. По свидетельству И.С. Аксакова, «покойный мой брат [Константин] […] бывало, угнетался самим обликом р[усского] мужика, именно отсутствием в нем определенной животной породистости» [55. С. 67]. В таком случае на выручку угнетенному, забитому и ослабленному русскому мужику приходили «породистые» братья-славяне – смелые, сильные, гордые воины-коллективисты .

Третья поездка в славянские земли, осуществленная в 1845 г., была наиболее подготовленной. Чижов обратился за рекомендациями по составлению плана путешествия к В.А. Елагину. Тот написал для него «краткое pro memoria»

[42. Ф. 332. П. 29. № 5], где указал некоторые имена чехов и словаков; необходимость встретиться с последними подчеркнута особо, как и молодость еще не виданных братьев – студентов университета Галле: «Это самый замечательный народ и любопытнее чехов. Адрес: Neumarkt Wall-Strasse № 1124. Имен не нужно. Русский профессор приезжает к славянским юношам: и довольно чтобы узнать их». С подачи Елагина В. А. Панов взялся дать рекомендации о Сербии и Славонии 23. Кроме того, Чижов состоял в переписке с Н.А. Ригельманом, выехавшим в Сербию ранее в сопровождении В.С. Караджича .

Ригельман способствовал поездке туда своего товарища24 .

Акцентированный мотив молодости опять же абсорбировал надежды на лучшее, на обновление и преображение России, а вместе с нею и «старой» Европы. В нем можно усмотреть и претензию на участие, а возможно, и лидерство в движении «Молодых славян». Опознаваемая в непосредственных контактах, эта общность моделировалась по образу и подобию национально-демократических течений тогдашней Европы 25. Чижов намереО «грамотках» Елагина и Панова упоминает Языков в майских письмах 1845 г. [53. С. 136– 137]. В фонде Чижова рекомендации Панова не обнаружены .

На эти документы (кроме письма Панова) обратила внимание составитель сборника [24. С. 15. Прим. 10–11], однако в указаниях на номера единиц хранения здесь допущены ошибки .

В архиве И.И. Срезневского отложилась программа чтений в обществе «Молодая Сербия»

от 5 апреля 1842 г. См. [26. Ф. 436. Оп. 1. № 679] .

inslav вался по результатам путешествия 1845 г. составить книгу «Наши южные братья – славяне» .

Между тем, его дневник за этот год изобилует душевными терзаниями .

Они были вызваны столкновением славянофильской религиозной утопии с балканскими реалиями, с одной стороны, и багажом европейского образования, с другой [15. С. 330–331]. Впрочем, еще в первой поездке (по Черногории) Чижову пришлось столкнуться с обескураживающей прямотой и брутальной силой архаики. Спустя пятнадцать лет один ужасающий эпизод был пересказан на иронической дистанции (в публикацию отрывков из дневника в «Москвитянине» (1845) он, разумеется, не вошел): «Сошелся я там с одним довольно пожилым князем26 […] На третий день моего пребывания в Цетинье он спрашивает: “А что, Васильич, ты не убил ни одного турка”? Я говорю: “нет”. “Ни одного шваба?” Я тоже говорю “нет”». Черногорцу стало так жаль русского путешественника, что он предложил той же ночью напасть на погонщика овец и обещал устроить так, что Чижов сможет его убить. Отказ мог быть воспринят как оскорбление, поэтому наш герой обратился за помощью в разрешении коллизии к митрополиту Петру II Негошу, и тот заявил черногорцам, что русский должен задержаться при нем. Таким образом был найден благовидный предлог для отказа от «охоты на человека», о котором, конечно, очень сожалел черногорский кнез [48. Ф. 83. Оп. 2. № 4. Л. 107] .

Другим отличием этой поздней версии путевых записок от опубликованных в «Москвитянине» отрывков является острая критика Петра II Негоша:

«Австрийцы успели его соблазнить самым страшным искушением – внешним образованием». Любимая книга митрополита, находящаяся всегда на виду, как знак его светской ориентации – песни Беранже. Когда митрополит начал рассуждать о  геологии, «… я  с  горестию слушал уроки австрийского недоучка, успевшего поколебать в нем простоту и чистоту верования и не заменившего ее даже сколько-нибудь основательными сведениями» [48. Ф. 83 .

Оп. 2. № 4. Л. 104]27. Очевидно, в 1843 г. Чижов был более благосклонен к этим проискам просвещения в манерах митрополита; они обрели зловещий смысл по мере укрепления русского путешественника в  православной традиции и усиления его «славянской» экзальтации .

Встретившийся в Цетинье с Чижовым В. А. Елагин (он следовал по стопам своего близкого друга Панова, побывавшего здесь годом ранее) умеренно пользовался «братской» терминологией. И все-таки в письме матери (5–8 августа 1843 г.), отправленном из Котора, как и его случайный спутник, испытавший нечто подобное в Перое, он описывал родственно-русское переживание: «Черногорская жизнь повеяла на меня таким чистым воздухом родины, так приблизила меня к Вам, то казалось я ближе к Вам, когда я был южнее Рима, под горячим небом, среди благовонных южных трав: бывало после прогулки по долине с владыкою узкою толпою, все закурят трубки и молчат; небо мало-помалу темнеет; возвращаются с гор стада; пастухи, проходя мимо, подходят под благословение, потом начинается разговор между ними и владыкою, как между равными; сюда собираются к нему со всех границ вестники – там-то отбили столько-то овец, а между тем уже проглядывают звезды, и какие звезды! Здесь можно полюбить астрономию. Вечер становится холоднее, и все поднимаются, чтобы идти пить восточный черный кофе и говорить до 11-ти часов о Черной Горе и войне. В эти дни мне было так Правильнее: кнезом, местным старейшиной .

Эти сомнения высказаны в дневнике 1844 г. (запись от 30 августа) и увязаны с посещением Петром II Негошем Триеста [42. Ф. 332. П. 1. № 5. Л. 783–784]. В отредактированной и сильно сглаженной форме см. [49. Кн. II (VI). Смесь. С. 21] .

inslav легко и свежо, казалось иногда, что свидание с Вами очень близко, и только ночи были грустные иногда». В таком же восторге Елагин был и от владыки: «Надобно видеть, какими крепкими узами связан он с народом; какой он сам черногорец (здесь и далее подчеркнуто Елагиным. – М.Б.); как сживается истинное высокое Просвещение с Варварством неиспорченным» [42. Ф. 99. П. 4. № 59. Л. 16–17об.] .

Думается, надежда на сохранение равновесия между ними была ключевым звеном в производстве славянофильского братолюбия, и, тем не менее, этот баланс в сознании путешественников, как показывают сомнения Чижова, постоянно колебался .

Так и один из главных проповедников идеи «славянской взаимности» в России, друг Чижова, Н.А. Ригельман в письме с рекомендациями ему о маршруте большого путешествия 1845 г. выражал крайне осторожный оптимизм, задумываясь о том, как она приживется на родине. При этом он пользовался садоводческой терминологией, в духе Гердера; впрочем, она симметрична терминам родства и сопряжена с ними: «Вы понимаете, что обо мне уже давно воздыхают мои родные, и признаюсь самому, чувствуется потребность воротиться – счастлив буду, если ворочусь каплей лучше, нежели уехал, и эта капля пригодится на пользу ближнего, соотечественника. Славянство пустило прочные корни, но как растение после суровой зимы – едва пустило на поверхность слабый стебель, скудно лиственно и долго не дает цвета. Боюсь, нам не дожить до него и не видеть этого дерева в полной красе, обремененного плодами. Но святая обязанность – возделывать вокруг землю – будем подражать старцам, которые садят деревья для внуков» [42. Ф. 332. П. 50. № 3. Л. 4–5] .

Действительно, братолюбивые хождения «молодых славянофилов» в земли южных и западных славян, в частности, на Балканы были предприятием, имевшим ярко выраженную поколенческую локацию. Его осуществили представители последней генерации русских романтиков, родившиеся около 1820 г. и формировавшиеся в 1830-х (Ф.В. Чижов, как уже указывалось, принадлежал к промежуточной когорте – между поколением «любомудров» и «молодых славянофилов») .

Их бегство в Европу и открытие «братьев-славян» являлось эрзацем социальной активности (Чижов примеривал на себя роль консула в Белграде), практически невозможной под гнетом цензуры и полицейского надзора внутри России. Вопреки сказанному, в предощущении неизбежности поворота, конструировалась идентичность «новых [русских] людей» (А.Н. Попов), граждан, которые поддерживают связь с прошлым, но ожидают великое будущее, спроецированное на европейскую сцену – в «славянский мир». Сдержанные надежды на обновление России (освобождение народа) рифмовались в их сознании с импульсами национальной эмансипации за ее рубежами. В воображении рисовалась роль вождей альтернативной «Молодой Европы». Иллюзорность этих надежд, подавляемых хорошо известными препятствиями и множеством сомнений на тонком пути между Сциллой прогресса и Харибдой архаики, компенсировалась высоким градусом переживания новооткрытого «родства» во внешнем (славянском) круге и внутреннем – в кругу единомышленников. Эмоциональная связь с ними питала энергией сконструированный «братский» дискурс и обеспечила ему теплоту подлинности .

Шансы реализовать грандиозные планы в ужесточившихся к концу 1840-х условиях интеллектуальной жизни России были невелики. В частности, после ареста Чижова в 1847 г. поставлен крест на идее превращения «Русского вестника» в постоянно действующий печатный орган славянофилов, который бы мог координировать и направлять культурные акции зарубежных славян [35. С. 88–100] .

inslav Кто-то рано ушел из жизни (вслед за Д.А. Валуевым – В.А. Панов), другие профессионализировались на иных поприщах, занялись хозяйством, умерили пыл… Просеянная сквозь смягчившуюся цензуру и неоднозначный жизненный опыт ее создателей «братская» риторика пережила второе рождение около 1861 г .

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Славяноведение. 1998. № 6 .

2. Дубин Б. Мифология «особого пути» в  общественном мнении современной России // Идеология «особого пути» в России и Германии: истоки, содержание, последствия. М., 2010 .

3. Аксенова Е. П. Соотношение славянской и национальной идей в общественной мысли и освободительном движении славянских народов // Проблемы славяноведения. Сб. научных статей и материалов. Брянск, 2002. Вып. 4 .

4. Волков В. К. К вопросу о происхождении терминов «пангерманизм» и «панславизм» // Славяно-германские культурные связи и отношения. М., 1969 .

5. Гланц Т. Изобретение Славии. О  роли путешествия для формирования «славянской идеи» // Inventing Slavia. Изобретение Славии / Сб. материалов заседания, организованного Славянской библиотекой (Прага, 12 ноября 2004 г.) / T. Glanc, H. Meyer, Е. Вельмезова (eds.) .

Prague, 2005. С. 11–44 .

6. Рокина Г. В. Теория и практика славянской взаимности в истории словацко-русских связей XIX века. Казань, 2005 .

7. Лескинен М. В. Славянское единство: от лингво-культурной классификации к политической мифологизации // Славяноведение. 2013. № 6 .

8. Кошелев В. А. [Рец.:] Кацис Л. Ф., Одесский М. П. «Славянская взаимность»: модель и топика:

Очерки // Новое литературное обозрение. 2012. № 113. Режим доступа: http://magazines.russ .

ru/nlo/2012/113/k47.html .

9. Кацис Л. Ф., Одесский М. П. Когда коллеги, распри позабыв… (Письмо в редакцию) // Новое литературное обозрение. 2012. № 115. Режим доступа: http://magazines.russ.ru/nlo/2012/115/ k51.html .

10. Кацис Л. Ф., Одесский М. П. «Славянская взаимность»: модель и топика: Очерки. М., 2011 .

11. Белов М. В. У  истоков сербской национальной идеологии: механизмы формирования и специфика развития (конец XVIII – середина 30-х гг. XIX века). СПб., 2007 .

12. Петровић Т. «Карловачки круг» Стефана Стратимировића // Петровић Т. Из историjе српске књижевности. Нови Сад, 1974 .

13. Дьяков В. А. Славянский вопрос в общественной жизни дореволюционной России. М. 1993 .

14. Бакунин и Герцен в полемике по славянскому вопросу / Ст. и публ. С.Д. Линцер // Литературное наследство. М., 1985. Т. 96 .

15. Белов М. В. Варвары или братья? Балканские славяне глазами русских наблюдателей первой половины XIX века // Цивилизация и варварство: парадоксы победы цивилизации над варварством. М., 2013. Вып. 2 .

16. Базанов В. Г. Русские революционные демократы и народознание. Л., 1974 .

17. Соколова В. Ф. Народознание и русская литература XIX века. М., 2009 .

18. Аксенова Е. П. Русская демократическая печать о славянских съездах 1848 и 1867 гг. // Славянское движение XIX–XX веков: съезды, конгрессы, совещания, манифесты. М., 1998 .

19. Срезневский В. И. Вступительная лекция И.И. Срезневского в Харьковском университете 16 октября 1842 г. // Журнал Министерства народного просвещения. 1893. Ч. 287. № 5 .

20. Досталь М. Ю. Первая лекция О.М. Бодянского в Московском университете (24 сентября 1842 г.) // Историография и источниковедение стран Центральной и Юго-Восточной Европы. М., 1986 .

21. Письма Вячеславу Ганке из славянских земель / Изд. В.А. Францев. Варшава, 1905 .

22. Цимбаев Н. И. Славянофильство. Из истории русской общественно-политической мысли XIX века. М., 1986 .

23. Славяноведение в дореволюционной России. Изучение южных и западных славян. М., 1988 .

24. Встреча с Европой. Письма В. А. Панова матери М.А. Пановой из Центральной и Юго-Восточной Европы (1841–1843). Братислава, 1996 .

25. Ивантышынова Т. Россия и Центральная Европа во взглядах славянофилов // Балканские исследования. Вып. 16. Российское общество и зарубежные славяне XVIII – начало XX века .

М., 1992 .

26. Российский государственный архив литературы и искусства .

27. Досталь М. Ю. Славянский мир и славянская идея в философских построениях и «практике»

ранних славянофилов // Славянский альманах 2000. М., 2001 .

28. Дудзинская Е. А. Русские славянофилы и  зарубежное славянство // Методологические проблемы истории славистики. М., 1978 .

29. Янковский Ю. Патриархально-дворянская утопия. Страница русской общественно-литературной мысли 1840–1850 годов. М., 1981 .

inslav

30. Ровнякова Л. И. Борьба южных славян за свободу и русская периодическая печать (50–70-е годы XIX века). Очерки. Л., 1986 .

31. Данилевский Р. Ю. И.Г. Гердер и сравнительное изучение литератур в России // Русская культура XVIII века и западноевропейские литературы. Сб. статей. Л., 1980 .

32. Мартынов В. А. Золотой век «русской идеи». М., 2015 .

33. Биографический словарь профессоров и преподавателей Московского университета. М.,

1855. Ч. 2 .

34. Белов М. В. «Славянский характер»: русские публицисты, литературные критики и путешественники первой половины XIX века в поисках «народности» // Диалог со временем. 2012 .

Вып. 39 .

35. Пирожкова Т. Ф. Славянофильская журналистика. М., 1997 .

36. Отдел рукописей Российской национальной библиотеки .

37. Досталь М. Ю. Славянство в историософии и политических воззрениях А.С. Хомякова // А.С. Хомяков – мыслитель, поэт, публицист. Сб. ст. по материалам международной научной конференции, состоявшейся 14–17 апреля 2004 года в г. Москве в Литературном ин-те им. А.М. Горького. М., 2007 .

38. Хомяков А. С. Соч. в 2-х т. М., 1994. Т. 1. Работы по историософии / Вступ. статья, сост. и подгот. текста В.А. Кошелева .

39. Валуев Д. А. Начала славянофильства / Сост., предисл. и комм. Ю.В. Климакова. М., 2010 .

40. Славянофильство: pro et contra. 2-е изд. / Сост., вступ. ст., коммент., библиогр. В.А. Фатеева .

СПб., 2009 .

41. Анненкова Е. И. К.С. Аксаков – фольклорист. Автореф. дисс. … к.ф.н. Л., 1974 .

42. Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки .

43. Попов А. Путешествие в Черногорию. СПб., 1847 .

44. Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинского дома) .

45. Цимбаев Н. И. Из истории славянофильской политической мысли. К.С. Аксаков в 1848 году // Вестник МГУ. Сер. История. 1976. № 5 .

46. Чуркина И. В. Неизданная книга С.А. Никитина // Славяне и Россия. К 110-летию С.А. Никитина. М., 2013 .

47. Гоголь в неизданной переписке современников (1833–1853) / Публ. и комм. Л. Ланского // Литературное наследство. М., 1952. Т. 58 .

48. Отдел письменных источников Государственного исторического музея .

49. Чижов Ф. В. Заметки путешественника по славянским землям // Русская беседа. 1857 .

Кн. I (V). Смесь. С. 1–37. Кн. II (VI). Смесь. С. 1–37 .

50. Чижов Ф. Отрывки из дневных записок во время путешествия по Далмации в 1843 году // Москвитянин. 1845. Ч. IV. № 7–8. I-е отд .

51. Государственный архив Российской федерации .

52. Белов М. В. Славянофил на допросе: Ответы Федора Чижова III отделению // Родина. 2013 .

№ 6 .

53. Н.М. Языков и Ф.В. Чижов. Переписка 1843–1845 гг. / Публ. И. Розанова // Литературное наследство. М., 1935. Т. 19–21 .

54. Из архива А.В. Никитенко // Русская старина. 1904. № 9. С. 668–687 .

55. Цамутали А. Н. Борьба течений в русской историографии во второй половине XIX века .

Л., 1977 .

–  –  –

M. POPOVI. Mara Brankovi. Eine Frau zwischen dem christlichen und dem islamischen Kulturkreis im 15. Jahrhundert. Ruhpolding, 2010 .

234 S .

М. ПОПОВИЧ. Мара Бранкович: женщина между христианским и исламским культурными мирами в XV веке Исследование австрийского византи- небольшой двор и вести достойное сущениста сербского происхождения Михайло ствование вплоть до ее смерти 14 сентябПоповича было подготовлено и защище- ря 1487 г. В эти годы «царица Мара» (так но в качестве диссертации в Венском уни- ее называли сербские источники) развила верситете в 2005 г. На основе диссерта- активную деятельность: выступала поции в 2010 г. на немецком языке была из- средницей в  дипломатических сношедана книга, в 2014 г. последовало сербское ниях с  соседними государствами, вела издание (Попови М. Ст. Мара Бранковић, широкую благотворительную деятельжена између хришћанског и  исламског ность, при этом особенно тесными были културног круга у 15 веку. Нови Сад, 2014). связи Мары с афонскими монастырями .

Героиня книги Мара (Мария) роди- В историю православной культуры Мара лась около 1418 г. в  семье сербского Бранкович вошла благодаря знаменитым деспота Георгия Бранковича. В  1436 г. «дарам волхвов»: по легенде именно она пеона была выдана замуж за турецкого редала их монастырю св. Павла на Афоне .

султана Мурада II  – это был классиче- Незаурядная судьба Мары Бранкоский династический брак, с помощью ко- вич неоднократно привлекала как литорого правитель Сербии пытался лавиро- тераторов, так и исследователей, прежвать среди своих более сильных и опасных де всего сербских. М. Попович поставил соседей. В гареме Мурада Маре удалось перед собой задачу написать новую биограустановить дружеские отношения со сво- фию Мары, учитывающую все доступные им пасынком Мехмедом, будущим поко- источники и отвечающую современным рителем Константинополя. После смер- научным требованиям .

ти султана Мурада в 1451 г. Мара Бранко- Мара Бранкович жила и действовала вич вернулась в  Сербию ко двору отца. на стыке двух культурных миров – хриВопреки обычаям своего времени, она стианского и  исламского. Может быть, не ушла в монастырь и не вышла снова за- следовало бы даже говорить о  трех мимуж (отклонив предложение последне- рах – исламском, православном и катого византийского императора Константи- лическом, поскольку Мара поддерживала на XI). Далее ее судьба приняла неожидан- активные контакты с Венецией и Рагузой ный оборот: в результате междоусобной (Дубровником). Благодаря этому сведения борьбы в Сербии Маре пришлось в 1457 г. о Маре Бранкович отразились в широком бежать в  Османскую империю. Сул- к ру г е ис т оч н и ков, ра зно о бра зн ы х тан Мехмед II Завоеватель принял свою по своему языку и происхождению. В своприемную мать «с честью» и наделил вла- ей работе Поповичу пришлось обращаться дениями, которые позволяли ей содержать к  сербским, византийским и  турецким inslav хроникам, житийной литературе, письмам Богородицы. Безусловно, это легенда – (в  том числе и  письмам самой Мары но легенда, приобретающая новый оттенок на сербском языке, адресованным сена- в рассматриваемом контексте. На взгляд ту Рагузы), турецким делопроизводствен- автора данных строк, гендерный аспект исным документам, запискам итальянских следования Михайло Поповича выдержидипломатов и путешественников и т.д. Ав- вает сравнение с классической работой Натор достойно справляется с этой сложной тали Земон Дэвис «Женщины на обочине» .

и кропотливой работой и как мозаику вос- Нельзя не отметить раздел книги, посвясоздает образ Мары Бранкович. Следует щенный владениям Мары Бранкович в Осотметить введение автором в научный обо- манской империи. В этой части исследоварот новых источников по теме исследова- ния чувствуется опытная рука сотрудника ния, в частности, комплекса документов проекта «Tabula Imperii Byzantini» (произ Государственного архива Венеции (раз- ект реализуется Австрийской Академией дел IV). наук и предусматривает подробное истоВ формулировке цели исследования рико-географическое описание различавтор делает акцент на гендерной про- ных регионов Византийской империи), блематике. Гендерные исследования дос- прекрасного знатока исторической геотаточно популярны в современной исто- графии Южной Македонии. Автор с люрической науке. Однако очень часто «ген- бовью реконструирует владения Мары дер в  истории» ограничивается просто в городке Ежево и его окрестностях, восфактом обращения к  «женскому сюже- станавливает на основе турецких дефтету» или эмоционально окрашенной кон- ров (описей) направления ее хозяйственстатацией «активной роли» женщины ной деятельности, приводит результав ту или иную историческую эпоху. Ра- ты личного осмотра мест и сооружений, бота М. Поповича выгодно отличается некоторые из которых до сих пор связыот многих подобных исследований. Во вве- ваются местными жителями с  именем дении к своей книге он вновь поднимает «царицы Мары». В этом разделе читатевопрос: что такое гендерное исследование лю не хватает последнего штриха – отв византинистике и каковы его перспек- вета на вопрос о месте погребения Мары тивы? Действительно, история Византии Бранкович. Хочется надеяться, что автор богата яркими личностями женщин, еще вернется к этой проблеме и даст ответ сыгравших свою роль в политике, лите- на этот вопрос .

ратуре, культуре и т.д. Свою задачу ав- Чрезвычайно интересно структурное тор видит в том, чтобы ответить на во- построение книги и методика работы авпрос не «что» (сама по себе событийная тора. Медиевистические исследования канва жизни героини), а «как»: как виде- неразрывно связаны с анализом источнили Мару современные ей исторические ков. Нередко это приводит к сложности источники, какие роли ей отводили, ка- восприятия текста: исследователю прихокими словами характеризовали ее поло- дится уходить от основной линии повестжение в обществе? Рассматриваемая в ра- вования и обращаться к анализу источниботе гендерная проблематика раскрывает- ков, проблемам перевода и разночтений, ся через анализ системы социальных ролей полемике с оппонентами и т.д. В рассмати их изменение) Мары Бранкович: дочь риваемой книге Михайло Попович придеспота, жена и вдова султана, покрови- меняет прием, кажущийся нам достойным тельница монастырей, сначала посредни- внимания. В начале каждого из содержаца, а затем и активная участница дипло- тельных разделов книги (II и III) следует матических контактов между Османской краткое резюме (до двух страниц) их содеримперией, Сербией, Рагузой и Венецией. жания и рассматриваемых вопросов. Такой Таким образом автору удается нарисовать подход позволяет читателю увидеть общее образ Мары Бранкович в динамике: от пас- направление мысли автора, а затем следить сивного объекта династического торга за системой его аргументации. В специальдо влиятельной дамы, «приемной матери ный раздел вынесен значительный блок султана», оказывающей протекцию вене- документов из Государственного архива цианским послам и ведущей тайную пере- Венецианской республики (с. 164–189), писку с сенатом Рагузы. Как своеобразный которые Попович ввел в научный оборот, апофеоз активной роли Мары выступает что позволяет читателю проверить вывоэпизод с «дарами волхвов», когда она лич- ды автора .

но хотела ступить на запретную для жен- Книга написана сдержанным, простым щин территорию горы Афон и была оста- и ясным языком. Автор стремится к точновлена лишь предостерегающим гласом ности формулировок и  корректному inslav обоснованию своих аргументов, специ- возможность взглянуть на прижизненный портрет героини повествования. Речь идет ально оговаривает дискуссионные и доо дарственной грамоте Георгия Бранковича пускающие разные толкования вопросы .

одному из афонских монастырей от 11 сенКнига снабжена необходимыми сопровотября 1429 г., на которой изображено семейдительными материалами: картами, генеаство деспота, в том числе и его дочь Мара .

логической схемой, фотографиями мест На читателя книги смотрит строгая теми объектов, связанных с жизнью героини ноглазая девочка в богатом златотканом («башня Мары» в Ежево, современном гоодеянии. «На этой миниатюре одиннароде Дафни в Греции). Отдельно необходцатилетняя Мара окончательно выходит димо отметить схему, визуализирующую из анонимности», – пишет автор. Эти слосоциальные контакты Мары: семья, духова можно с полным основанием отнести венство, дипломатические контакты и т.д .

ко всей к ниге Ми хай ло Попови ча, (схема подготовлена д-ром Йоханнесом которому удалось нарисовать портрет незаПрайзер-Капеллером, коллегой Михайло урядной женщины на фоне сложной и инПоповича по работе в  Институте средтересной эпохи .

невековы х исследова н и й А вст ри йской Академии наук). Автору (и  читателю) необычайно повезло – у нас есть © 2017 г. А.В. Мартынюк

–  –  –

Г. ЛАПАЦIН. Варвара Грэцкая як з’ява беларускай народнай культуры. Гомель, 2015. 248 с .

Г. ЛОПАТИН. Варвара Грецкая как явление белорусской народной культуры .

–  –  –

С 19 по 20 сентября 2016 г. в университете им. Николая Коперника (г. Торунь, Польша) прошла конференция «Старообрядцы в зарубежье III. История, религия, язык, культура». Первая подобная конференция состоялась в 2008 г., ее целью было создать пространство для обмена результатами исследований, посвященных различным аспектам жизни старообрядцев вне России и за пределами юрисдикции Русской православной церкви, а также общим теоретическим вопросам русского старообрядчества в рамках разных научных дисциплин. Актуальность подобной идеи подтвердила вторая конференция, состоявшаяся в 2012 г. Нынешняя конференция стала третьей по счету. Программа включала 37 выступлений, отдельным пунктом значилось проведение заседания Комиссии по исследованию старообрядчества при Международном комитете славистов .

Пленарное заседание, открывавшее конференцию, было посвящено 90-летнему юбилею выдающегося исследователя Л.Л. Касаткина, среди научных интересов которого находились и старообрядческие говоры. В своем выступлении «Слово о Леониде Леонидовиче Касаткине» С. Гжибовский (Торунь), один из организаторов конференции, рассказал о научном наследии Л.Л. Касаткина и созданной им научной школе, а также значении его работ и интереса к современной ситуации старообрядцев Августовского и Сувальско-Сейненского районов Польши для возобновления в Торуни исследований на эту тему .

Выступление В.В. Керова (Москва) «Старообрядцы в Российской Империи: политическая лояльность или революционная активность?» было построено на полемике с бытующим в дореволюционной, советской и современной историографии мнением о  революционности старообрядцев, якобы финансировавших большевиков .

Подробно проанализировав ряд данных, Керов показал, что многие из источников являются сомнительными и противоречат другим. Очевидная правая политическая ориентация старообрядцев во время революций, их массовое участие в гражданской войне на стороне белогвардейцев, жесткие репрессии коммунистических властей после непродолжительного мирного сосуществования указывают на то, что утверждение о революционности старообрядцев является несостоятельным .

Третий пленарный доклад «О  лексическом богатстве говоров старообрядцев Латгалии (лексикографический аспект)» был сделан Е.Е. Королевой (Даугавпилс) .

В Даугавпилсском университете накоплен значительный лексический материал по говору местных старообрядцев. В настоящий момент Е.Е. Королева составляет дифференциальный словарь, в котором стремится также отразить ценности носителей говора (особые коннотации некоторых общелитературных слов в старообрядческой среде, например у слова «праздник», которое фигурирует в выражении «праздник – время работы души»), а также значимость отдельных лексем для описания той или иной эпохи (слово «тайком» часто употребляется при описании старообрядческих практик в советское время). В докладе также был представлен собранный в спонтанной речи фразеологический материал, связанный с религиозным аспектом жизни старообрядцев .

Далее работа конференции разделилась на две секции – «историческую» и «филологическую» (названия условны, поскольку обе секции включали доклады, выходящие за указанные рамки). В филологической секции первый доклад был сделан Д. Пасько-Конечняк (Торунь) – «Правила акцентуации слов, заимствованных из польского языка, в  русском говоре старообрядцев, проживающих в  Польше». На материале inslav существительных и глаголов были показаны процессы адаптации заимствованных польских слов в говоре с точки зрения акцентуации. Большинство заимствованных существительных получает ударение, соответствующее принципам морфематизма русского языка, однако некоторые заимствуются с польским ударением на предпоследнем слоге, при этом принцип пенультиматизма может сохраняться и в словоизменении. В глаголах сохраняется принцип ударности суффикса -ирова-, приставки вы- (есть исключения) и безударности суффиксов -ыва-, -ива- .

Т.С. Ганенкова (Москва) рассказала о первичных результатах полевого исследования в Даугавпилсском крае в мае 2016 г. В докладе было показано, как фонетические, лексические, морфологические, синтаксические диалектные особенности распределяются в зависимости от возраста, образования и места проживания информантов, как влияет на речь молодого поколения активное введение латышского языка в систему среднего и высшего образования в Латвии после 1991 г .

Продолжил тему говора старообрядцев Польши А. Яскульский (Торунь) в докладе «Ассимиляционная мягкость согласных [], [], [], [ ] в говоре старообрядцев, проживающих в Польше» по данным из Августовского и Сувальско-Сейненского районов .

Хотя произношение [s’], [z’], [t’], [d’] перед мягкими встречается в  речи некоторых информантов, происходит это редко и нерегулярно. В основном же в позиции перед мягкими конкурируют непалатальные [s], [z], [t], [d] (например, отсюда [атщюда]) и палатальные среднеязычные [], [], [], [ ] (например, отсюда [ачщюда]). В докладе была рассмотрена их конкуренция в разных позициях .

Выступление Е. Потехиной (Ольштын) было посвящено проблемам лингвистического описания старообрядческих текстов Нового времени, в частности текстов из Свято-Троицкого монастыря в Войнове. Эти тексты Е. Потехина разделила на несколько типов в зависимости от шрифта и языка памятника. Для каждого типа были продемонстрированы примеры, сопровождающиеся данными, помогающими определить место и время их издания/написания .

В следующих трех докладах вновь была продолжена тема старообрядцев, проживающих в Польше. М. Група (Торунь) сделала доклад «Фразеологические кальки и полукальки в речи среднего поколения старообрядцев Сувальско-Августовского района» .

Анализ полевого материала показал, что 40% фразеологизмов, встреченных в речи среднего поколения (1950–1990 годов рождения) составляют фразеологические кальки, 5% – полукальки структур польского языка .

С. Гжибовский (Торунь) рассказал о специфических инновациях в русском говоре старообрядцев в Польше под влиянием польского языка. В докладе была дана краткая характеристика лексического состава исследуемого говора, многие единицы которого восходят к среднерусским говорам западной зоны и зачастую к русским говорам Прибалтики. Некоторые лексемы не зафиксированы в современных словарях русских диалектов, но имеют аналоги в исторических памятниках. В говоре присутствует и большое число непосредственных заимствований из польского языка. С польским влиянием также может быть связано возникновение интересных лексических образований, не имеющих аналогов в вышедших словарях русских диалектов и не являющихся прямыми заимствованиями из польского или кальками (например кизилёнычык ‘жеребенок’ от польс. kiziak ‘жеребенок’) .

М. Зёлковская-Мувка представила данные о русских именах старообрядцев, проживающих в Сувальском районе. Имя в официальных документах может быть транслитерацией церковного имени, его польским соответствием или не иметь ничего с ним общего. В докладе были представлены механизмы выбора имени и его формы при обращении к конкретному человеку .

Доклад Г.В. Любимовой (Новосибирск) был посвящен теме технической модернизации земледельческого труда в культуре сибирских старообрядцев: религиозные установки и повседневные хозяйственные практики. Основываясь на полевых материалах, собранных у староверов-часовенных, компактно проживающих в верховьях Малого Енисея (Каа-Хемский район Республики Тыва), а также на данных архивных материалов, Г.В. Любимова пришла к выводу, что традиционно в этом регионе старообрядцы крайне негативно относились к использованию любых орудий и механизмов, облегчающих труд земледельца, поскольку таким образом нарушается библейская заповедь о том, что человек должен трудиться в поте лица своего. Тяжелый физический труд inslav был одним из способов искупления греха, поэтому принятие нововведений часто сопровождалось мотивом вины .

Тема староверов, проживающих в Польше, была продолжена в докладе А. Павлячик (Торунь). А. Павлячик проанализировала поэтические произведения староверки старшего поколения из Августовского района, выделила и  проиллюстрировала основные темы ее творчества. Особое внимание было уделено теме изменений, происходящих в жизни старообрядцев (раньше староверы верили в Бога, исполняли все обряды, выбирали имена только по святцам, вступали в брак только со староверами, были дружны, а сейчас вера забыта, царствует грех, староверы вступают в браки с католиками, разобщены) .

В докладе «Реэмиграция старообрядцев-часовенных из Южной Америки в Россию (2008–2015 гг.): причины, проблемы, перспективы» О.Г. Ровнова (Москва) рассказала о случаях реэмиграции нескольких староверских семей в Россию в 2008 г. из Уругвая, в 2010 г. и 2015 г. из Боливии. Были проанализированы причины переезда и проблемы, с которыми сталкиваются реэмигранты (коррупция, отсутствие обещанной правительством земли). Поскольку нет перспектив решения проблем, мешающих нормализации жизни репатриантов, был сделан вывод о том, что вероятность массового переселения в ближайшем будущем старообрядцев из Южной Америки в Россию крайне мала .

Работа второй секции была посвящена в  основном истории. Первым выступил С. Пастушевский (Быдгощ) с докладом «Польское вмешательство в отношения Москва – Брэила в середине XX в.», в котором проанализировал роль Игнация Высочаньского в отношениях между московскими и румынскими общинами старообрядцев (в румынской общине он был посвящен в епископы, однако московская община считала это посвящение недействительным). В докладе «Единоверцы в Королевстве Польском в документах Православной церкви» З. Ярошевич-Переславцевой (Ольштын) были представлены неизвестные до сих пор документы, освещающие миссию Православной церкви среди староверов Августовской и Люблинской губерний. К. Снарский (Сувалки) рассказал о  старообрядческих хрониках Вацлава Федотова и  их роли в формировании культурной идентичности старообрядцев. Основной темой хроник является старообрядческая община в Войнове (Мазуры, Польша). В них содержится множество фактов из жизни членов общины, описывается, а  иногда создается и мифологизируется образ старообрядцев. И.В. Починская (Екатеринбург) выступила с докладом «Новый источник об обращение в единоверие старообрядцев слободы Добрянки Черниговской губернии», в котором представила неизвестный ранее документ из фондов лаборатории археографических исследований УрФУ, свидетельствующий о насильственном обращении в единоверие в Стародубье, что противоречит данным из записок миссионера Т.А. Верховского о мирном переходе в единоверие .

М.-Л. Паавер (Таллин) и Г. Поташенко (Вильнюс) рассказали об иконном наследии Ивана Михайлова в  старообрядческом Свято-Покровском храме в  Вильнюсе, проанализировав, к какому периоду творчества относятся разные иконы, и дав им искусствоведческую оценку. Е.С.

Данилко (Москва) в выступлении «Аркадий Беловодский: множественность биографий» сравнила две биографии Аркадия Беловодского:

одну, основанную на исторических данных, и вторую, являющуюся своеобразным народным житием. В докладе были проанализированы механизмы создания идеального образа. А.И. Иванов (Рига) рассказал о Музее истории староверия, открытом в 2015 г. в Рижской Гребенщиковской старообрядческой общине, его концепции и перспективе. В докладе «Старообрядческие соборы в Литве в XIX в.: Рымковский собор 1857 г.» Н. Морозова (Вильнюс) представила данные о неизвестном в историографии Рымковском соборе, в  котором участвовали 13 наставников из приходов Литвы и Динабургского уезда, а также почетный гость и инициатор собора игумен Войновского монастыря Павел Прусский. Н. Морозова подробно осветила содержание соборных статей. Р.А. Майоров (Москва) выступил с  докладом «К  вопросу об истории старообрядцев-поповцев в Варшаве в начале ХХ в.», основанном на ранее не публиковавшихся архивных материалах и данных из периодики. Р.А. Майоров представил данные о жизни белокриницких старообрядческих общин и молитвенных зданиях Варшавы начала ХХ столетия. В сообщении «О сохранении культурно-духовного наследия рижских староверов» А.А. Лотко (Рига) рассказал о работе по духовному образованию и развитию, а также по сохранению материального наследия в Рижской Гребенщиковской старообрядческой общине .

inslav На второй день конференции секции были объединены. Первым выступил М. Глушковский (Торунь). В своем докладе «Как польский лук влияет на демографию Причудья»

он рассказал, что потеря российского рынка сбыта после 1991 г. отрицательно повлияла на экономическую ситуацию жителей Причудья (Эстония). М. Глушковский связал ухудшение демографической ситуации Причудья с вытеснением эстонского лука более дешевым польским. В докладе также были представлены нарративы информантов на эту тему. Выступление И. Шурмеле (Рига) было посвящено издательско-просветительской деятельности Рижской Гребенщиковской старообрядческой общины в 1990–2015 гг. Далее З. Ольчак (Варшава) рассказал о своих впечатлениях от археографической экспедиции к старообрядцам Красноярского края в рамках сотрудничества между Библиотекой Варшавского университета и ГПНТБ СО РАН (Новосибирск) .

З. Ольчак также представил полученные данные о некоторых книгах из семейных коллекций старообрядцев и высоко оценил перспективность сотрудничества. Впечатлениями о поездке в село Тарбагатай (Бурятия) поделилась И. Панасюк (Варшава), сообщив также о некоторых хранящихся там книгах, изданных в Польше в XVIII в .

Содержание доклада А. Вонсевской (Ольштын) «Брак в системе ценностей мазурских старообрядцев» кратко пересказала ее научный руководитель Е. Потехина, поскольку докладчица не смогла приехать. Доклад основывается на анализе книги «Сборник сочинений о браках разных ревностных мужей. Часть первая» Павла Прусского (1860 г.), в которой Павел Прусский защищал святость брака и выступал против радикальной позиции федосеевцев, относящихся к браку отрицательно. А.В. Черных (Пермь) рассказал о традиционном костюме в культуре старообрядцев-часовенных Урала, его видах и распространении в различных районах. Выступление сопровождалось многочисленными фотографиями. Кроме того, были даны существующие диалектные названия как отдельных предметов одежды, так и их деталей. И. Ожеховская (Ольштын) выступила с докладом «Невербальные ритуалы и знаки в похоронном обряде старообрядцев (на основе текстов из коллекций Войновского монастыря)», где проанализировала запреты и предписания на те или иные действия в текстах Понахидника, Синодика, Чина погребения, канонов за умерших и канона св. мученику Уару из Войновского монастыря .

На заключительном пленарном заседании польская писательница Катажина Энерлих представила свой новый роман «Люди особой реки», основными действующими лицами которого являются староверы области Мазур в Польше. Е. Иванец (Лодзь) выступил с докладом «О моих контактах с выдающимися представителями московского старообрядчества» .

Исключительно интересные и живые дискуссии стали наглядным доказательством ценности конференции. Организаторы конференции планируют издание сборника статей .

–  –  –

Работа выполнена при поддержке гранта РНФ 16-18-02080 «Русский язык как основа сохранения идентичности старообрядцев Центральной и Юго-Восточной Европы» .

inslav

CONTENTS

ARTICLES Turilov A.A. (Moscow). Metropolitan Cyprian and Russian culture of his time (new aspects – new facts and hypotheses)

Zhurova L.I. (Novosibirsk). Metropolitan Daniil and Maximus the Greek: paradigm of work

Kalugin V.V. (Moscow). Books of Prophets in the Bible of Matthew Desiatyi, 1502–1507............ 26

Verner I.V. (Moscow). On the history of Maximus the Greek’s translation of Psalter in 1522–1552:

chronology, textology and methodology

Floria B.N. (Moscow). Marcin Bielski on the ancient history of Slavs in Poland

Kochegarov K.A. (Moscow). Eustathius Ginovsky-Astamaty and the Ottoman power over the Right-bank Ukraine in 1677–1678

Litvina A.F., Uspensky F.B. (Moscow). Some observations concerning the term snokha in ancient Russian texts

–  –  –

SCHOLARLY LIFE

Ganenkova T.S. Scholarly conference «The Old-Believers abroad III. History, religion, language, culture»

inslav Сдано в набор 30.11.2016 Подписано в печать 02.02.2017 Дата выхода в свет 23.03.2017 Формат 70 1001/16 Цифровая печать Усл.печ.л. 10,4 Усл.кр.-отт. 1,7 тыс. Уч.-изд.л. 12,0 Бум.л. 4,0 Тираж 157 экз. Зак. 21 Цена свободная Учредители: Российская академия наук, Институт славяноведения РАН

Pages:     | 1 ||



Похожие работы:

«Всероссийская олимпиада школьников по истории. 2018–2019 уч. г. Школьный этап. 8 класс Критерии оценивания выполнения олимпиадных заданий В заданиях 1–3 дайте один верный ответ. Ответ внесите в таблицу.1. Имя какого монарха пропущено в историческом источнике? "В лета 7116 году, при державе великаго государя царя и великаго к...»

«Ленин В. Две тактики социал-демократии в демократической революции filosoff.org Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке http://filosoff.org/ Приятного чтения! Ленин В. Две тактики социал-демократии в демократической революции Предисловие В одиннадц...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РФ Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования "ПЕНЗЕНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" Историко-филологический факультет Кафедра "Всеобщая история, историограПИ им. В. Г. Белинского фия и археология" Напра...»

«Задания заключительного Олимпиады школьников Санкт-Петербургского государственного университета по истории в 2013-2014 учебном году ВАРИАНТ 3 Хорошо известно, что существует целый ряд так называемых вспомогательных I. исторических дисципли...»

«Вестник ПСТГУ I: Богословие. Философия 2013. Вып. 2 (46). С. 55-69 ПАРМЕНИД У ИСТОКОВ ФИЛОСОФИИ РЕЛИГИИ В АНТИЧНОСТИ И. С. ВЕВЮРКО Статья посвящена истории зарождения в античном мире такого значимого направления науки как философия религии. Автор показывает единственно эффективный метод определения фи...»

«Добычина Анастасия Сергеевна СТАНОВЛЕНИЕ ВТОРОГО БОЛГАРСКОГО ЦАРСТВА (1185–1204): ВЛАСТЬ И ЕЕ ЛЕГИТИМАЦИЯ Специальность 07.00.03 — Всеобщая история (Средние века) Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук Научный руководитель: кандидат исторических наук, доцент Лукин Павел Евгеньевич Москва — 2016...»

«Лаврентий БЕРИЯ К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье. Доклад на Тифлисском партактиве 21-22 июля 1935 г. 1 Содержание Предисловие автора I. К истории зарождения и оформления больш...»

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК НАУЧНЫЙ СОВЕТ РАН ПО КЛАССИЧЕСКОЙ ФИЛОЛОГИИ, СРАВНИТЕЛЬНОМУ ИЗУЧЕНИЮ ЯЗЫКОВ И ЛИТЕРАТУР ИНСТИТУТ ЛИНГВИСТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ ГРЕЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ ФИЛОЛОГИЧЕСКОГО ФАКУЛЬТЕТА САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА РОСС...»

«Дегустационный журнал апрель 2018 www.wine-academia.ru ГРАППА СИБОНА РИЗЕРВА ТЕННЕСИ ВУД ФИНИШ, 44%, 0.5л. Sibona Grappa Riserva Botti Da Tennessee Whiskey Италия Граппа – символ Италии. Это древнейший дистиллят Европы, она изготавливается из виноградного жмыха, оставшегося после производства вина. Лучшие итальянские гр...»

«Вольфганг Акунов Барон Йорг Ланц фон Либенфельз и его "Орден новых тамплиеров" В 1900 г. бывший монах Цистерцианского Ордена (под патронажем которого в Средневековье был основан исторический "Орден бедных рыцарей Христа и Храма Соломонова", в простореч...»

«Глава 7 ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ КАМПАНИИ ВОЕННОГО И ПОСЛЕВОЕННОГО ВРЕМЕНИ 1. Московские историки в военное и послевоенное время Великая Отечественная война невольно стала заметным этапом в истории советской историографии. С одной стороны, война не повлия...»

«Сухарев Александр Константинович ПРОЦЕСС О ВАКХАНАЛИЯХ В РИМЕ: СОЦИАЛЬНОПОЛИТИЧЕСКИЕ, ПРАВОВЫЕ И РЕЛИГИОЗНЫЕ АСПЕКТЫ специальность 07.00.03 – Всеобщая история (древний мир) Автореферат диссертации на соискание ученой...»

«А.П. Скорик. Костюм “советских казаков” на Дону в 1930-х годах 63 ЭО, 2009 г., № 5 © А.П. Скорик КОСТЮМ “СОВЕТСКИХ КАЗАКОВ” НА ДОНУ В 1930-х годах* Ключевые слова: блузка, казакин (мундир), казачий костюм, казачья форма, кожух, косынка, кофта, кубанка, лампасы, папаха, платок, синий картуз (фуражка), стеганка, шашка, юбка Третье...»

«К 100-летию архивной службы России Такая у нас профессия.! Нет неувлекательных специальностей. Есть лишь пассивные люди, не способные увлечься тем, что перед ними. Берг А. Историческая наука существенно зависит от работы людей, которые стараются обеспечить сохранение исторических документов....»

«Моему любимому сыну Саше, Сашуне, научившему меня видеть истинную красоту жизни, и его замечательному отцу, безвременно ушедшему от нас * * * Вся наша жизнь, я думаю, была бы совершенно другой, если бы с момента рождения сына рядом с нами не была наша большая, дружная, преданная семья, принявшая нашу боль как свою и в течение сорока лет ни...»

«506 ЮБИЛЕЙ РЕВОЛЮЦИИ 1917 ГОДА В РОССИИ В ОТОБРАЖЕНИИ БРИТАНСКИХ СРЕДСТВ МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ (ПРОЕКТ "РЕВОЛЮЦИЯ-100" РУССКОЙ СЛУЖБЫ BBC) Г.Е. Смирнова (Москва, Россия) В современном мире СМИ являются одним из главных источников информации. Материалы, предоставляемые различными интернет-порталами, не просто отображают действительность, фиксир...»

«ЛЕВ ГУМИЛЕВ ОТКРЫТИЕ ХАЗАРИИ АЙРИС ПРЕСС МОСКВА ".Как ни странно, некоторые события, пережитые нами в XX веке, находят себе объяснение в далекой истории, где заблуждения причудливо переплетаются с истиной, но истина их превозмогает". Л. Гумилев УДК 94(47) ББК 63.5(2) Г94 Подбор иллюстраций, составление указателей: Е. М. Гончарова Оформлени...»

«Суханова Наталья Исто и~ Япон кои Православно И _ ер ~~е~ автономии к путь •.••.•.•.•.•.•• БОГООЛОВОКАЯ И ЦбРКОВНО-ИОТОРИЧвОКАЯ БИБЛИОТЕКА ИСТОРИЧЕСКАЯ КНИГА "Врата радости Господней". Иллюстрация из журнала "Нихон сэйкёкайхо". Февраль 1968. Т. 1,№ 3. С. 11.РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ИНСТИТУТ ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ Наталья Суханова История Японской т Православной Це...»

«Министерство культуры Российской Федерации Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования Северо-Кавказский государственный институт искусств Исполнительский факультет Кафедра истории и теории музыки Рабочая программа дисциплины "История народно-песенного исполнительс...»

«МАУ ДО "Детская школа искусств №7" г.Перми Научная конференция магистрантов по итогам исследовательской деятельности "Музыкальное искусство, педагогика, исполнительство, менеджмент (история, современность)" Тема: Концертмейстер в музыкальном исполнительстве и образовании (из истории вопроса) Концертмейст...»

«Продолжительность (в годах) Среднее значение Египетская Китайская Античная Западная культура культура культура культура Период Сущность периода Цивилиз. 1 "Господство денег 125 200 230 120 168,75 (“демократии”)" Цивилиз. 2 "Восхождение цезаризма. 222 200 276 200 224,5 Цивилизация Победа политики силы над деньгами" Цивилиз....»

«Караулова Ю.А. Роберт Енгибарян о личности как краеугольном камне цивилизации / Ю.А. Караулова // Независимая газета . 15.11.2012. Ю.А. Караулова Данная статья представляет собой рецензию на роман "О, Мари", написанный известным правоведом...»

«УДК 551.24 Л.А. САВОСТИН, Д.Г. БАТУРИН СЕЙСМОСТРАТИГРАФИЯ И КАЙНОЗОЙСКАЯ ИСТОРИЯ КОНТИНЕНТАЛЬНОЙ ОКРАИНЫ ГРЕНЛАНДСКОГО МОРЯ В РАЙОНЕ ЮЖНОГО ОКОНЧАНИЯ АРХИПЕЛАГА ШПИЦБЕРГЕН Континентальная окраина Гренландского моря относится к окраинам пассивного типа и те...»

«опубл.: // Вестник Тверского гос. ун-та. Серия: История. 2007. Вып. 3. № 25 (53). С. 24–48.МАССОВОЕ СОЗНАНИЕ ДОНЦОВ XVII – НАЧАЛА XVIII ВЕКА: "СУБИДЕОЛОГИЯ" О. Г. Усенко* Объектом исследования является массовое сознание жителей Дона в период...»

«Энн Эпплбаум ГУЛАГ Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=12193711 ГУЛАГ: CORPUS; Москва; 2015 ISBN 978-5-17-085229-1 Аннотация Книга Энн Эпплбаум – это не только полная, основанная на архивных документах и воспоминаниях очевидцев, история советской лагерной системы в...»







 
2018 www.lit.i-docx.ru - «Бесплатная электронная библиотека - различные публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.