WWW.LIT.I-DOCX.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - различные публикации
 

Pages:     | 1 || 3 |

«ГАЯ ВАЛЕРИЯ КАТУЛЛА АКАДЕМИЯ НАУК СССР Институт мировой литературы им. Л. М. Горького И. В. ШТАЛЬ ПОЭЗИЯ ГАЯ ВАЛЕРИЯ КАТУЛЛА Типология художественного мышления и образ человека ...»

-- [ Страница 2 ] --

Весь этот видимый приоритет личного момента в дру­ жеских посланиях героя поэзии Катулла дал повод иссле­ дователям настаивать на том, что дружба у Катулла — «везде... влечение сердца, ничего общего с политикой и государством не имеющее. Везде это личная, душевная склонность, дающая содержание жизни поэта» \ Однако едва ли дело обстоит именно так. Если при­ чина обостренного чувства внутренней приязни и кроет­ ся в специфике дружеских связей юношей Катулла и самом образе юноши (речь об этом будет ниже), то уси­ ленное нарочитое средоточие внимания именно на этой стороне отношений, именно на интимном чувстве как фундаменте дружбы, означает другое: молчаливую поле­ мику, возможно, не до конца осознанную реакцию на официально принятую этико-эстетическую концепцию дружбы с ее строго рациональным, сугубо общественным характером. Реальный адресат L послания известен — это Лициний Кальв, современник Катулла, поэт и оратор, человек строгой и безупречной жизни, аскет, носивший под платьем свинцовые вериги 8. Так что, очевидно, эро­ тический тон стихотворения был задан не реальным разгулом страстей, но намеренно преувеличенным чув­ ством дружеской симпатии, продиктованным дерзостным желанием не только противопоставить общепринятому нечто совершенно противоположное, но и подать это противоположное в наиболее острой, полемической форме. Новая система художественного мышления, новое ви­ дение мира, свойственное Катуллу, выдвигают нового героя, не гражданина, но человека, и — производное — основанием для дружеских связей внезапно становится как будто не сходство гражданских устремлений друзей, 124 Глава третья но нечто, по-видимому, совершенно противоположное — их личная приязнь .

И все-таки подчеркнуто полемическое утверждение личного момента в дружеских отношениях героев Катулла не может скрыть объединяющего их сходства во взгля­ дах, желаниях, стремлениях и, что особенно важно, сход­ ства в отношении к государству, к общественной жизни .

В этом смысле они единодушны (unanimi sodales, amici — Катулл, XXX, 1), что вполне согласуется с рассуж­ дением Цицерона («Лелий, о дружбе», XXV, 92): «... сила дружбы в том, чтобы из многих душ сделалась как буд­ то одна душа...»

Лирический герой Катулла устрашен и повергнут в отчаяние несправедливостью, царящей в мире, неуряди­ цей, завладевшей городом-государством. Терзаемый разо­ чарованием и болью, он пытается отмежеваться от обще­ ства, укрыться от общественных бурь за не всегда выдер­ жанным нейтралитетом, перенестись в сферу узко личных переживаний и чувств. И друзья лирического героя — люди общих с ним настроений или равнодушные к обще­ ственной жизни, или в силу обстоятельств этой жизнью неудовлетворенные. Среди них — Фабулл и Верапий, неудачливые спутники проконсула Пизопа (XXVIII) 9, с которыми Пизон, лицо официальное, обходился во вре­ мя поездки в Македонию и по прибытии в Рим (XLVII) так же скверно, как некогда и Меммий вел себя с Катуллом, сопровождавшим его в Вифинию (X) .

Как и сам лирический герой, его друзья резко проти­ вопоставлены поэтом «добродетельны^мужам», «добропо­ рядочным гражданам» Рима. Как и сам лирический ге­ рой, они «праздные юноши», иначе —с общепринятой точки зрения, влюбленные и беспутные бездельники, проводящие жизнь в пирах и наслаждениях, за вином, шуткой и любовью (L, VI, XIII, XXVII, XXXV и др.) .

Однако это исключительное, исходя из критериев рим­ ской эстетики и римской официальной морали легкомыс­ лие, шалопайство, даже порочность молодых людей с та­ кой готовностью выставляется ими напоказ, так явно и охотно афишируется, что не вызывает к себе безусловно­ го доверия. Подчеркнутая «испорченность» юношей КаПоэзия Катулла тулла несет на себе в рамках соответствующей этикоэстетической системы определенную смысловую нагруз­ ку: призвана направить внимание на единство жизневосприятия лирического героя и его друзей, противопоста­ вить их окружающему «добропорядочному» миру .





Правильность подобной трактовки образов подтвержда­ ется прежде всего собственными признаниями поэта (XVI):

Растяну вас и двину, негодяи!

Блудный Фурий и пащенок Аврелий!

По стихам моим, легким и нескромным, Вы мальчишкой сочли, меня бесстыдным .

Сердце чистым должно быть у поэта, Но стихи его могут быть иными .

Даже блеск и соленость придает им Легкой мысли нескромная усмешка .

Веселит она, нет, не лоботрясов, А мужей бородатых, долгой жизнью Утомленных и к страсти охладевших .

Вы же, счет потерявши поцелуям, Не хотите считать меня мужчиной?

Растяну вас и двину, негодяи!

В уточненном прочтении 5—6 строки стихотворения имеют несколько иной смысловой оттенок: «Следует, что­ бы был непорочен («целомудрен» — castus) и добродете­ лен («справедлив» — phis) поэт, а стихам в этом) нет надобности» .

Это сказано Катуллом о поэте и его стихах. Но в сти­ хах поэта Катулла живет лирический герой, от лица ко­ торого ведется повествование, тоже поэт и тоже Катулл .

И этому поэту, этому лирическому герою, следовательно, тоже можно и даже должно, сохраняя чистоту и нравст­ венную безупречность своей жизни, изображать ее в не­ сколько предосудительных тонах .

Кроме того, и это исключительно важно, при ином понимании сущности образов катулловых юношей ока­ жется невероятным и необъяснимым тот факт, что этих прожигателей жизни, объединенных казалось бы лишь неприятием окружающего их мира, связывает еще и 126 Глава третья святая святых — литература, поэзия (I, XIV, XVI, XXII, XXXV, XXXVI, XGV, CV и др.). И эта страсть, по­ глощающая их силы и время, эта творческая работа над словом, к которой они относятся сугубо серьезно и в ко­ торой не терпят дилетантизма, заставляет смотреть на легкомысленных, казалось бы, жизнелюбцев иными глаза­ ми, поверить, что дружба в понимании героев Катулла есть глубоко трагический союз интересных, содержатель­ ных и даровитых единомышленников, выброшенных из официального общества, чуждых коллективу города-го­ сударства, вынужденных и пытающихся, опираясь на дружбу, создать свое собственное подобие общества, по­ строенного на справедливости, дабы в нем найти выход созидательным творческим силам .

Среди стихотворений Катулла, помогающих опреде­ лить и понять, что ищут в дружбе лирический герой и его друзья, как они проявляют, в чем раскрывают себя на этом поприще и что они разумеют под понятием «дружба», наиболее важным оказывается XXX, как бы программное стихотворение:

Ты жесток, мой Алфен, жалости нет к сверстникам игр в тебе, К ним не памятлив ты, сердцем суров, другу неверный друг .

Предал друга шутя, мне изменил, весь — вероломство ты!

Помни, боги отмстят смертным за ложь! Зло ненавистно им .

Обо всем ты забыл. Вот одного бросил в беде меня .

Что же делать, скажи, людям теперь? Верить кому, скажи?

Сам же душу тебе вверить просил, в дружбу завлек меня .

Сам же верность во всем мне обещал, в сердце вселил любовь .

Все, что сделал, и все, что ты сказал,— вижу пустой туман .

Легкий ветер и дым. Ото всего нынче отрекся ты .

Пусть забыл ты, но знай, бог не забыл! Верность-богиня ждет!

Ей заплатишь за все! Сроки придут! И пожалеешь ты!

В силу особой важности лексики оригинала даем его прозаический подстрочный перевод: «Ллфен, ты беспамя­ тен и неверен (inmemor, falsus) друзьям, слившимся ду­ шой с тобой воедино (unanimi sodales). Нет теперь у тебя, жестокий (durus), жалости к твоему милому дру­ гу (amiculus)? Теперь ты, вероломный (perfidus), не Поэзия Катулла колеблясь, предаешь (prodere) и обманываешь (fallere) меня? Но небожителям противны несправедливые дела (inpia facta) лукавых людей (fallaces homines): ты же пренебрегаешь (этим) и покидаешь меня, бедного (miser), в несчастьях (in malis). Увы! Скажи, что делать людям, кому верить (habere fidem)? Ведь ты сам, отступник (iniquus, иначе — «неровный в проявлениях», а потому «несправедливый»), полюбив меня (inducere in amorem), так просил меня вверить тебе душу, как будто все для меня было надежно (tuta omnia mi forent). А теперь ты уклоняешься от выполнения законов истинной дружбы) и представляешь ветрам и летучим облакам развеивать все твои бесплодные слова и дела. Если ты забыл об обязанностях друга), то помнят боги, помнит Верность (Fides); она заставит тебя раскаяться потом в содеянном тобой» .

Согласно стихотворной лексике, употребимой для обо­ значения лиц, дружески связанных между собою, дружба в восприятии лирического героя Катулла есть некий до­ бровольный союз. В XXX стихотворении обманутый друг Алфена, а в XXXV стихотворении Цецилий и в IX, XLVII стихотворениях Вераний именуются вне зависи­ мости от констекста каждый попеременно то amicus (XXX, 2, 6; IX, 1), то sodalis (XXX, 1; XXXV, 1; XLVII, 6). Поэт Циына, к которому герой сердечно расположен и ласково обращается «мой Цинна» (VC, 1), означен как sodalis (VC, 9), некий Камерий — как amicus (LV, 7)^ .

Отсюда, по-видимому, возможен вывод о смысловой близости, если не тождественности, в употреблении этих двух терминов. Кроме того, поскольку sodalis помимо «друг», «товарищ», «приятель» значит еще и «соучаст­ ник», «член общества», «сообщник», то при отмеченном тождестве и слово amicus получает этот дополнительный оттенок .

Так что «дружба» и в этико-эстетической концепции Цицерона, и в представлениях лирического героя Катул­ ла имеет некий общий формальный момент: и там и тут в «дружбе» видят союз единомышленников .

Дружеский союз героев Катулла силен той системой взаимоотношений, которая лежит в его основе. Члены дружеского коллектива, друзья, обладают в полпом форГлава третья мальном соответствии с теорией Цицерона определенны­ ми правами и несут определенные обязанности. В права членов института «дружбы» входит возможность всегда рассчитывать на помощь, поддержку, защиту друга; в обязанности вменяется непременно эту помощь, поддерж­ ку, защиту оказывать .

Так, в XXX стихотворении лирический герой обви­ няет Алфсиа, своего друга, в вероломстве, обмане, преда­ тельстве, поскольку Алфен покинул его в несчастье (XXX, 5); а в LXVIII стихотворении дружба наряду с обязанностью гостеприимства выпуждает героя удовле­ творить несвоевременную и малопривлекательную для него просьбу друга (9—12, 150—151) .

Друг обязан, должен утешить в горе (XXXVIII):

Плохо стало Катуллу, Корнифиций, Плохо, небом клянусь, и тяжко стало, Что ни день, что ни час — то хуже, хуже.. .

Но утешил ли ты его хоть словом?

А ведь это легко, пустое дело!

Я сержусь на тебя... Ну где же дружба?

Но я все-таки жду, хоть два словечка, Пусть хоть грустных, как слезы Симонида .

–  –  –

Инталии (II —I вв. до н. э.)

7) Венера и Эрот {I в. до н. а.),

2) скелет с плодами в руках, пляшущий у амфоры (/ 6'. до н. э.) .

3) менада {италийская работа, II—1 вв. до н. а.) .

Портрет молодого человека (Катулл?) Фреска (I в. до н. э.) Фрагмент морской сцены Фрески (1 в. до н. э.) М у ж с к и е портреты (инталии, 1 и. до и. э

1) Юлий Цезарь,

2) Марк Юний Брут,

3) юноша с бородкой,

4) старик, 5-6) человек средних лет .

Поэзия Пату Ала 129 выражаются у Катулла одним всеобъемлющим понятием «справедливости» (pietas). В пределах художественной системы мироосмысления Катулла это понятие раскрыва­ ется главным образом с одной своей стороны: сводится к преданности, верности долгу, людям, обетам 10 .

В XXX стихотворении лирический герой определяет поведение своего недостойного друга как «несправедли­ вые, неправые дела» (4). Совершать их — значит прене­ брегать дружескими обязанностями: покидать друга в не­ счастьях (5), нарушать верность, предавать и обманывать (3) его. Друг, чьи поступки несправедливы, по праву может быть назван беспамятным, неверным (1), веролом­ ным (3), лживым (4), иными словами, не имеющим вер­ ности. Невыполнение обязанностей дружбы, нарушение верности влечет за собой разрыв дружеских отношений (LXXVII) и наказание: мистическое и реальное. Кальву, если он не откликнется на просьбы друга, грозит гнев богини Судьбы Немезиды (L, 20), вероломному Алфену — месть богини Верности (XXX, 11 — 12), а предате­ лю Руфу — общественный позор (LXXVII, 10) .

Таким образом, стать другом, «вступить в дружбу»

может лишь тот, кто обладает верностью, кто верный по своей природе .

Однако друг должен быть не только верным, но по­ стоянным (aequus — XXX, 7), надежным (constans — XCI, 3) и ни в коем случае не дерзким (audax — L, 18). Таким образом, для определения понятия «друг» ли­ рический герой Катулла пользуется терминами, номи­ нально тождественными тем, к которым прибегал Цице­ рон для характеристики своего «идеального гражда­ нина» .

Как и его номинальный двойник, друг Катулла про­ являет свои обязательные достоинства и добродетели в соответствующем поведении, на деле (per facta — С, 6) .

Лирический герой определяет такое поведение как «де­ лать добро» (fecisse benigne — LXXIII, 3). Но «делать добро», или, иначе сказать, «совершать подвиги», в пред­ ставлении юноши Катулла — значит не нарушать этиче­ ские нормы, существующие в дружеских связях.

Это значит не пренебрегать просьбами друга, иначе будешь дерзким:

5 И. В. Шталь 130 Глава третья Берегись же, и просьб моих не вздумай Осмеять, и не будь высокомерным, Чтоб тебе не отмстила Немезида!

б гневе грозна она! Не богохульствуй! — обращается поэт к другу Кальву (L, 18—21). «Высоко­ мерный» перевода — «дерзкий» (audax) латинского ори­ гинала .

Дерзость, или, иначе, горделивое презрение, спесь, по отношению к другу — проступок столь великий, что поэт едва смеет подозревать в нем друга (LV, 1—2, 14):

Если только я тебе не в тягость, То открой мне, прошу, куда ты скрылся .

Что молчишь? Откуда столько спеси?

«Делать добро» — значит не предавать друга, не бро­ сать его в несчастьях, иначе лишишься верности, доверия (XXX). Это значит держать свое слово, чувствовать от­ ветственность за свои поступки, иначе окажешься непо­ стоянным (iniquus — XXX, 7; противоположное к эпите­ ту идеала «ровный», «спокойный», «певозмутимый» — aequus). Наконец, «делать добро» — значит быть в друж­ бе надежным (constans), твердо следовать определенному нормативу и не затрагивать интересов друга. Так, лишен надежности Геллий, на чью верность напрасно полагался Катулл (XCI) .

Так, дружба в понимании юношей Катулла оказыва­ ется своего рода «общественно полезпой деятельностью»

(negotium). Друг совершает ради друга добро, хороший поступок, и за это получает благодарность, признание, хвалу, славу в веках. Лллий (Манлий), друг лирическо­ го героя, оказал ему немалую услугу, и за это благо­ дарный друг воздает Аллию хвалу, строками стихов за­ крепляет за ним славу в потомстве (LXVIII, 41—50):

Но не могу умолчать, о богиня, в чем Аллий мне подал

Помощь свою и о том, как я обязан ему:

Чтобы бегущая жизнь в приносящих забвенье столетьях Рвение это его тьмой не покрыла ночной .

Вам я поведаю, вы же поведайте тысячам многим, Поэзия Катулла Сделайте так, чтобы лист ветхий о нем говорил .

Чтобы посмертно обрел славу все большую он, Чтобы паук, в вышине паутину тонко свивая, Той паутиной покрыть Аллия имя не мог .

Друг Катулла и друг Цицерона изображены, «созда­ ны» по единой образной модели. Чтобы стать другом, герой должен иметь ряд определенных свойств и качеств, которые он выявляет на деле, в поступках, и поступки приносят ему при одобрении друзей славу в веках. Так что в изображении героя Катулла завуалированно про­ ходит все та же традиционная линия идеала: «добропо­ рядочный муж» — доблесть — подвиг — хвала — слава в веках. Изменилось содержание понятий — сущность ге­ роя, но остался неприкосновенным основной каркас образа .

Образ друга у Катулла противоречив; юноша — част­ ное лицо в обществе официальном и гражданин в обще­ стве неофициальном, в обществе «досужих юношей», дру­ зей поэта. Номинально качества «друга» у Катулла и «друга» у Цицерона совпадают, и тем самым друг, «добро­ порядочный муж» Катулла по чисто внешним признакам оказывается тождественным «другу», «добропорядочному мужу» Цицерона. Это особенно хорошо прослеживается на инвективах LXXVII против Руфа и XGI против Геллия, где созданный отрицательный образ лишен в одном случае верности, в другом — постоянства. И отсутствие этих качеств делает образ адресата инвективы антипо­ дом сразу двух общественных идеалов: vir bonus Ciceronis и vir bonus Calulli. Между тем и другим идеалом человека есть отличие, и отличие огромное, отличие по существу, по сути, по внутреннему содержанию. Все свойства «добропорядочного мужа» Цицерона раскрыва­ ются в сфере общественной государственной жизни, в то время как «добропорядочный муж», юноша Катулла со­ вершает свои подвиги, проявляет себя лишь в жизни внеобщественной, в жизни частной. Иными словами, дружба у Катулла — по-прежнему союз «добропорядочных му­ жей», но в восприятии лирического героя понятие «до­ бропорядочного мужа» имеет иное значение» чем у ЦицеГлава третья рона: из этого значения исключен официально-общест­ венный смысл .

С точки зрения «досужих юношей» Катулла, истин­ ная дружба возможпа лишь между ними самими, между «добропорядочными мужами» Катулла. Всем иным изна­ чально не дано сохранять верность, быть надежным дру­ гом. Поэтому вполне ясно горькое восклицание лириче­ ского героя, завершающее рассказ о дурном отношении к юношам у Меммия и Пизона (XXVIII, 13): «Вот тебе и знатные друзья!» Друзьями юношей временно стали люди, принадлежащие к официальному обществу или, как подчеркивает лирический герой, к знатным (nobiles) .

Естественно, что они оказались неверными друзьями, что они предали .

В дружбе, в дружеском союзе герои Катулла ищут спасения от превратностей судьбы, от жестокого и страш­ ного внешнего мира, от разбушевавшейся гражданской стихии. Достаточно ясное представление дают об этом 7— 8 строки уже цитированного XXX стихотворения со смы­ словым упором на ту полную безопасность, надежность, прочность (tuta omnia), которую пытаются обрести в друж­ бе юноши Катулла, лишенные в коллективе города-госу­ дарства и прочного положения, и душевного покоя .

Дружба юношей Катулла скрепляет некий особый мир, в котором досужие герои живут своей особой жизнью. Это мир неофициальный, и люди, его населяю­ щие,— не члены полисного коллектива, но частные ин­ дивиды, к официальному обществу отношения не имею­ щие. В этом замкнутом мире общество поглощено жизнью своих членов, по у этих последних пет иной жизни, кроме жизни личной, и потому события их частной*» лич­ ной жизни становятся общественным достоянием .

Именно этим объясняются бесконечные обращения лирического героя к друзьям с просьбой открыть ему тайпое тайпых личной жизни .

Расскажи же про радость мне и горе, И тебя, и любовь твою до неба Я прославлю крылатыми стихами,

–  –  –

— просит он Камерия (LV, 1—2, 15—22) .

Юноша Катулла не только стремится быть участни­ ком сугубо личных переживаний друга, но и сам ищет в друзьях доверенных лиц для излияния своих интимных чувств. Просит утешения в горестях любви у Корнифиция (XXXVIII), в отчаянных посланиях Целию (LVIII) и Катону (LVI) не колеблется раскрыть нравственное падение любимой им Лесбни .

Вступая в дружеское общение с «праздными юноша­ ми» Катулла, переносясь в идеальный, добрый мир, ли­ рический герой полностью растворяется в этом мире, пол­ ностью сливает свои интересы с интересами своих дру­ зей, вверяет им душу (tradere animum — XXX, 7) .

Общественные устремления лирического героя полу­ чают выражение в жизни для других, в жизни интере­ сами других людей. Личное становится общественным и общественное личным. Жизнь личная, частная в восприя­ тии героев Катулла оказывается вариантом истинно гражданской жизни. Перед нами как будто синкретизм в изображении лирического героя, но синкретизм, про­ тивоположный синкретизму эпическому; не обществен­ ное сплавляется с личным в единое, неделимое целое, но личное трансформируется в общественное, поднима­ ется до уровня обществеппого и сливается с ним. Для «праздного юноши», для друга Катулла нет жизни вне общества его друзей, и в то же время жизнь каждого из друзей — достояние всего этого общества. Однако,чтобы осуществить хотя бы на время подобное слияние ин­ дивида и общества, юноша Катулла оказался вынужден 134 Глава третья хотя бы в мечтах построить общество, антагонистичное существующему официально .

В соответствии с общей установкой образа лириче­ ский герой, «добропорядочный муж» Катулла, обладает особенностью, резко отличающей его от предшествующих литературных героев и «добропорядочного мужа» Цице­ рона. Абсолютное отсутствие «умеренности» возводится в некий принцип, подчеркивается полное торжество «ис­ ступленности», «жадности» к минуте, к мгновению .

Дружба лирического героя к Целию не просто друж­ ба, но дружба «исключительная», «единственная в своем роде» (amicitia unica — С, 6), Вераний и Кальв не просто друзья, по Вераппй для лирического героя дороже всех его остальных друзей (IX, 1—2), а Кальва, «самого ми­ лого», он любит «больше глаз своих» (XIV, 1—2) .

Прибытие друга из дальнего путешествия вызывает у лирического героя столь бурную реакцию, что застав­ ляет поверить в счастье (IX, 10—11):

Эй, слушайте, счастливцы!

Кто счастливей меня и кто богаче?

\ наибольшую муку юноша испытывает от самого близ­ кого друга, единого и единственного (unus et unicus ami­ cus - LXXIII, 6) .

И эта неумеренность в выражении чувств, и эта ка­ чественная и количественная исключительность в вос­ приятии и проявлении дружбы понятна, объяснима .

В ней — способ показать, что мир друзей — это особый мир, мир исключительный, отличный от серой унылой размеренности, однотонности мира официального и ему противопоставленный. И, помимо того, исступленность героя — исступленность перед гибелью. Это подчеркнуто острое восприятие всего, готового исчезнуть. Герои Ка­ тулла чувствуют, что фантомный мир, созданный их уси­ лиями, непрочен.

Грубый натиск реальной жизни, реаль­ ного внешнего мира и — рушится дружба, изменяет луч­ ший друг (LXXIII):

Нет, не надейся приязнь заслужить п признательность ЯРУ**»

благочестивой любви jiyq'ure в *й!фаДУ *те жди) Поэзия А,/улла Неблагодарность царит и добро не приносит с торицы, Только докуку оно с горькой обидой родит .

Так и со мною. Врагом моим злейшим и самым жестоким Сделался тот, кто родным, близким и другом мне был .

На первый взгляд кажется, что представление о друж­ бе у героев Катулла абсолютно самобытно и находится вне какой бы то ни было зависимости от традиций. Од­ нако при ближайшем рассмотрении выясняется, что ин­ ститут дружбы «праздных юношей» Катулла фактически построен по образной «схеме», художественной «модели», выдвинутой теорией Цицерона и практикой предшеству­ ющих художественных систем. Вместе с тем понятия, составляющие дружбу у Катулла, при всем их внешнем сходстве с соответствующими понятиями, бытующими у Цицерона, Плавта, Теренция, имеют свой самостоятель­ ный смысл, свое новое внутреннее содержание. И тем самым дружба юношей Катулла становится новым по своей сути явлением. Изменение во внутреннем содержа­ нии и во внешнем изображении дружбы героев тесно связано с изменением трактовки образа человека в систе­ ме художественного мышления Катулла и соответствует этому изменению и .

Поэзия. Согласно традиционным воззрениям, господст­ вующим в современном Катуллу Риме, запятие поэзией не являлось формой гражданской деятельности. Так, Цицерон в «Речи в защиту поэта Авла Лициния Архия», признаваясь в своем пристрастии к науке и литературе, в увлечении поэзией, спешит оговориться и оправдаться в возможных упреках (VI, 12): и наука и поэзия для него — отдых от напряженного труда, от занятий государ­ ственными делами, отдых, который стимулирует самопро­ явление Цицерона как гражданина полиса и государст­ венного мужа. Цицерон уделяет поэзии то время, которое другие граждане тратят (VI, 13) на зрелища, на удоволь­ ствия, на пцры, на игру в кости и т. д. Другими словами, занятие поэзией — досуг в противовес «общественно по­ лезному труду гражданина». Только исходя из такого тол­ кования акта поэтического творчества, Цицерон мог определить жизнь поэта Архия как досуг и литературные занятия (otium ас studium litterarum — II, 3). При этом 136 Глава третья ни досуг, ни его наполнение, в данном случае «литератур­ ные занятия», не служат проявлением доблести, иначе — потенциальной возможности, сущности гражданина .

У Цицерона эти понятия резко противопоставлены. По словам Цицерона, поэт Архий (III, 5) был принят у Лукуллов «не только вследствие способностей и литера­ турного дарования, но и благодаря натуре и добле­ сти» .

Таким образом, очевидно, в традиционных представ­ лениях гражданина Рима I в. до н. э., литературные за­ нятия не имели функциональной зависимости от доблести и не являлись подвигами, трудом гражданина, его актив­ ной характеристикой. Иначе обстоит дело в этико-эстетической системе, принятой Катуллом .

Лирический герой Катулла — поэт, а не государст­ венный муж, не воин и даже не просто горожанин. И эта форма его деятельности противоречит общепринятой так же, как его толкование любви и понимание дружбы .

На первый взгляд кажется, что к этой своей как бы профессии сам герой относится достаточно легкомыслен­ но.

Во всяком случае он вспоминает (L, 1—6):

Друг Лициний! Вчера в часы досуга Мы табличками долго забавлялись .

Превосходно и весело играли .

Мы шсали стихи поочередно .

Подбирали размеры и меняли .

Пили, шуткой на шутку отвечали 12 .

На основании этих строк следовало бы, очевидно, за­ ключить, что для молодых поэтов Катулла, в частности для лирического героя, творчество есть не что иное, как веселое времяпрепровождение, забава, игра ilusus). Сти­ хи рождаются где-то между шуткой и вином, да и не стихи вовсе (герой не удостаивает свою поэтическую про­ дукцию столь солидным названием), но стишки, стишата (versiculi) .

Однако вывод о легкомысленном отношении юношей Катулла к акту поэтического творчества и к результатам его на основании свидетельства одного лишь L стихотво­ рения был бы преждевременным. Перед нами тот случай, Поэзия Катулла когда факт быта, несомненно, в какой-то мере отражаю­ щий реальность (исторически засвидетельствовано по­ вальное увлечение римлян середины I в. до н. э. поэзией, достаточно свободная жизнь римской молодежи и т. д.), стал фактом литературным и стал им не случайно, но в связи с общей этико-эстетической направленностью твор­ чества Катулла. Поэт особо выделяет этот факт и ставит на нем особый смысловой акцепт. И втшо, и шутки, и игра в поэзию должны иллюстрировать досуг героев Ка­ тулла, утверждать представление о них как о досужих, праздных и тем самым содействовать противопоставлению юношей Катулла общепринятому идеалу человека-граж­ данина. Юноша Катулла, необычайный, непохожий на окружающих герой, проводит жизнь в досуге (otiumj, в то время как общество проводит ее в труде (negotium). Юноша развлекается и забавы ради сочиняет стишата, у него — «игра» (lusus); член общества трудится в поте лица, у него — «труд» (labor) .

С непосредственной оценкой героя Катулла его же собственной поэтической продукции, собственных произ­ ведений сталкиваемся еще дважды (стихотворения XIVе и I). XIVb— маленький фрагмент, незавершенная фраза, где поэт называет свои стихи «пустячками» (ineptiae;

«безделками» перевода):

Если кто моих безделок Став читателем, бесстрашно На меня возложит руки.. .

В I посвятительном стихотворении герой именует свои работы «безделками» (nugae — I, 4) .

Однако стихи поэта — «пустячки» и «безделки» лишь в том случае, если подходить к ним с общепринятой, традиционной точки зрения. Сам поэт вовсе пе считает их пустяками и претендует на внимание и доброе отно­ шение к CJBOHM «пустячкам». Посылая новую книжечку стихов Корнелию Непоту, он объясняет свой дар благо­ дарностью. Уже давно стихи поэта нашли у него призна­ ние.

Корнелий понял: в том, что принято считать «пустя­ ками», «безделками», есть «нечто», есть ценность, значи­ мость:

138 Глава третья

–  –  –

Как видим, поэт не только одаривает Нспота, но на­ граждает его комплиментами: Корпелий первый из ита­ лийцев 13 написал универсальный исторический труд и вместил свое сочипепие в три ученые и трудоемкие кни­ ги (explicare chartis doctis... et laboriosis, в переводе А. Пиотровского: три «объемистых и ученых тома»). Об­ ращает па себя внимание в прилагательпом «трудоем­ кие» (laboriosae), определяющем слово «книги» (chartae), суффикс os — показатель полноты качества или действия: книги Непота ученые и «преисполненные труда» .

Но «труд» (labor) — один из синонимов «обществен­ но полезной деятельности» (negotium). И Катулл это знает.

В XIV стихотворении лирический герой, которому друг прислал в подарок книжку стихов бездарных поэтов, полагая, что эти стихи друг в свою очередь получил как плату за адвокатскую деятельность, иронически воскли­ цает'(8—12):

Впрочем, нет. Если дар изящный этот Преподнес тебе Сулла, муж ученый, Так нимало не зол я. Нет, я счастлив, Что труды твои не пропали даром, Бог великий, чудовищная книга!

Адвокатские труды, занятие общественно полезной дея­ тельностью (negotium) обозначены словом labores .

Так что, если Катулл вводит слово «трудоемкий», «потребовавший много труда» для обозначения результа­ тов поэтического творчества, то это, видимо, находится в связи со взглядом героев Катулла на поэтическое Поэзия Катулла творчество как некую разновидность «общественно по­ лезного труда» .

К поэтическому труду друга, «ученым и трудоемким книгам» (I, 6—7) лирический герой подходит с той же мерой, что и к подвигу Геракла (labos Herculei — LV, 13): и то и другое — труд. Но подвиг Геракла в согла­ сии с эпическими традициями есть характеристика Ге­ ракла, мерило его ценности как члена общества. Отсюда и поэмы и стихи, труд поэтов, есть характеристика их созидателя, выражение творческих возможностей, поэти­ ческого потенциала автора, которые в конечном счете и определяют место героя Катулла в созданном им самим идеальном мире друзей, любовников, поэтов .

Если труд поэта, его «подвиги», или иначе — его сти­ хи, его книги, заслуживают одобрения (что в обществе, отвергнутом юношами Катулла, имеет название «хвала»), к поэту приходит gloria — слава в веках, признание потомков. Слава — смысл жизни героя Катулла как поэта. Именно о славе в веках молит Музу лирический герой, когда просит даровать многолетие его стихам (I, 9-10) .

Мысль о поэтическом труде как подвиге в негативной форме раскрывается в XIV стихотворении. Лирический герой получил от своего друга Кальва в подарок книгу плохих стихов, «ужасную и проклятую книжонку». Стихи эти — низкого качества, несправедливые, преступные, гнусные, губительные или попросту дрянные (inpia — XIV, 7). Подарок радости не принес, и возмездие не заставит себя ждать. Герой скупит в книжных лавках «всю отраву»

(XIV, 19), все скверные книги и отошлет их в свою очередь Кальву (XIV, 20) .

Итак, речь идет о плохих стихах, о неудовлетвори­ тельных результатах творческой поэтической работы. Од­ нако оценка труда, оценка произведений переносится на их авторов и создает им репутацию. «Ужасную и про­ клятую книжонку» написали дурные поэты (pessimi poetae — XIV, 23), а «всю отраву» — «всякие там цезии и аквины» (XIV, 18, пренебрежительный оттенок явствует из множественного числа, в котором поставлены имена авторов). Стихи, раздосадовавшие лирического героя,— неудачны; значит, поэтический труд их авторов — плох, 140 Глава третья подвиг получил дурную оценку, а сами поэты заслужили печальную известность, горькую славу; они — «несчастье века» (XIV, 23) .

«Несчастье века» — это слава дурного поэта, правда, слава негативная или, точнее, бесславие .

Таким образом, в представлении юношей Катулла по­ этическое творчество есть своего рода общественное слу­ жение, и жизненный путь поэта, героя Катулла, слагает­ ся номинально из тех же этапов, что и у «добропоря­ дочного гражданина» города-государства, «идеального мужа» Цицерона: сначала труд, который находит выраже­ ние в подвиге, потом одобрение, хвала, поощрение этого подвига и, наконец, признание, слава в веках. Остается только выяснить, каким представляет себе труд поэта ли­ рический герой и чья апробация сочинений поэта, его поэтического подвига способна доставить ему истинную славу .

В изображении Катулла, работа настоящего поэта — серьезный, тяжелый, исключительно трудоемкий процесс, в котором нет места спешке и дилетантизму. Трудоем­ кость процесса творчества подчеркивается особо, как скры­ тый полемический выпад против существующего и обще­ принятого несерьезного отношения к делу поэта, к поэ­ тическому мастерству. Легкость и быстрота в создании стихов указывает на недобросовестность автора. Позво­ лить себе писать быстро и много может лишь человек, который не заботится о том, какое впечатление произве­ дут его стихи на окружающих, не боится дискредитиро­ вать себя в глазах общества и тем самым игнорирует в итоге мнение коллектива .

Именно так ведет себя Суффен, о котором с иронией рассказывает лирический герой в XXII стихотворении .

Суффен, богатый и тщеславный дилетант, «пишет неве­ роятно много стихов» (3—5):

Вдобавок к остальному он стихи пишет .

По тысяче, по десять тысяч строк за день Кропает.. .

Стихи ужасны, они позорят автора (9—15). Однако Суффена это не смущает, чужое мнение для него не важПоэзия Катулла но. Суффен счастлив, когда пишет стихи, рад и гордится собой (15—17) .

Итак, поэтическое творчество — труд, труд упорный и кропотливый. И судить о результатах этого труда должен не сам поэт, но некое компетентное общество, конкрет­ нее — «праздные юноши», «добропорядочные мужи» Ка­ тулла, союз друзей, любовников, поэтов .

Действительно, подсмеиваясь над Суффеном за не­ брежение к мнению окружающих, за самоудовлетворен­ ность, лирический герой Катулла признает за собой право оценки чужого поэтического творчества. Он отдает дань уважения Корнелию Непоту (I, 5—7), издевается над Суф­ феном (XXII, XIV, 19), смеется над «несчастьем века», «цезиями и аквинами» (XIV, 18, 23), восхищен поэмой своего друга Цецилия (XXXV) .

Цецилий написал начало задуманной им поэмы о Ве­ ликой Матери Кибеле, и суждение о достоинствах этого произведения, приговор поэтическому труду выносят ли­ рический герой и возлюбленная Цецилия, «которая... по­ гибает теперь от безумной любви к нему: ведь с тех пор, как она прочла начатую поэму о владычице Диндимы, пламя пожирает мозг в костях несчастной. Я нахожу,— говорит лирический герой,— извиняющие обстоятельства для тебя, о дева, что ученее Сапфо: очень уж изящно у Цецилия начало поэмы о Великой Матери» 14 (XXXV, 11-18) .

«Изящное начало» (venuste est incohata — XXXV, 17—18) —в устах лирического героя — великая похвала (ср. Катулл, III, 2; XII, 5 и др.). Но лирический ге­ рой — поэт, друг Цецилия (XXXV, 1, 6), так что его уча­ стие в оценке произведения понятно. Вызывает удивление другое: почему важно, как воспринимает стихи Цецилия его возлюбленная. Важно же это потому, что возлюблен­ ная Цецилия причастна обществу «добропорядочных му­ жей» Катулла, и причастна не столько благодаря своему возлюбленному, сколько кругу своих собственных интере­ сов, своему внутреннему складу .

Возлюбленная Цецилия — ученая, эрудированная, про­ свещенная, глубоко образованная (docta) и даже не просто ученая, но «ученее сапфической Музы» (Sapphica Musa doctior — XXXV, IG—17), «образованнее Сапфо». Она обГлава третья ладает ученостью, тем несравненным достоинством, тем высокоценным качеством, которое юноша Катулла ищет в каждом настоящем поэте (ср. похвальный отзыв об «уче­ ных книгах» Корнелия Лепота — I, 6—7) и которым с из­ бытком наделен он сам (ср. хотя бы VII стихотворение, где герой, считая с возлюбленной поцелуи, щеголяет свои­ ми географическими познаниями) .

Итак, правильно понять и оценить подвиг члена не­ официального общества, «добропорядочного мужа» Катул­ ла, в частности его поэтический труд, способно лишь само общество, состоящее из тех же «добропорядочных мужей»

и близких им по духу людей. Тем самым акт оценки деятельности члена неофициального общества полностью совпадает с соответствующим актом общества официаль­ ного, где для «добропорядочного мужа» Цицерона дейст­ вительна хвала только однородных с ним. При этом впол­ не естественно, что деятельность, поведение одной и той же личности вызывает прямо противоположные оценки в этих двух коллективах, и мнение «добропорядочных му­ жей» Цицерона для «добропорядочных мужей» Катулла не только не служит авторитетом, но является явно и прямо враждебным. \ Для иллюстрации этого положения следует обратиться к XCV стихотворению Катулла* универсальному как по обширности затронутых в нем вопросов, так и по ясно­ сти ответа на них, к своего рода\трактату о поэте и поэ­ зии. Приводим это стихотворение целиком:

\ Цинна свой труд завершил, и заколчера «Смирна». Девятый Раз мы успели собрать жатву и встретить весну .

Наш же Гортензий пять тысяч стишков накропать умудрился В сутки. Но в сутки стишки будут забыты его .

«Смирну» молва донесет до подземных потоков Сатраха, «Смирна» в столетьях седых будет прославленной слыть .

Книжки Волюзия в Падуе, где родились и погибнут, Скумбрий на рынке купец будет завертывать в них .

Тоненькой книжкой — изящной поэзией друга горжусь я, Пусть рукоплещет толпа пышных словес кирпичам!

Все стихотворение построено на параллелизме и внут­ ренне разделено па три части, три ступени, из которых елаПоэзия Катулла гается жизненный путь любого члена римского республи­ канского общества, в частности неофициального общества «добропорядочных мужей» Катулла. Поэт Цинна, друг (9) лирического героя, «мой Цинна» (1), как тот его ласково называет, принадлежит к этому обществу, к кругу «до­ сужих юношей». Он выполняет требования этого коллек­ тива и к своему negotium, своему общественно полезному труду, к труду поэта подходит исключительно серьезно .

Цинна написал эпиллий «Смирна». Эпиллий невелик по объему, по Цттина работал пад пим девять лет, и резуль­ таты блестящи.

Самоотверженный подвиг поэта, трудный, тяжелый и великолепный, принесет автору известность:

эпиллий будут читать далеко за пределами Италии. «Смир­ на» станет monumentum Cinnae (XCV, 9), надгробным камнем, памятником его славы, памятью о нем в веках .

Л Гортензий не относится к поэзии как большому и сложному труду: так же, очевидно, поступал и Волюзпй (XCV. 7; ср.'также XXXVI, 1 9 - 2 0 ). Недобросовестный труд Волюзия не заслуживает признания. Он не уйдет дальше родного города, да п здесь скоро будет забыт, ста­ нет служить прекрасной, обширной (8) оберткой для рыбы .

Как видим, па памяти в веках, выпадающей на долю Цинны, и на забвении, непременно ожидающем Волюзия и ему подобных, делается особое ударение, сосредоточи­ вается пристальное внимание. Очевидно, оставить по себе память в потомстве имело для «добропорядочного мужа Катулла такое же колоссальное значение, такой же огром­ ный смысл, как и для «добропорядочного мужа» Цицеро­ на, который видел в славе конечную цель всей своей жизни .

Итак, истинные подвиги венчаются славой. Но между свершением жизненного подвига и наградой за него су­ ществует еще промежуточный этап: апробация подвига, похвала. Оценку подвига Цинны (его эпиллия) осуществ­ ляет общество «добропорядочных мужей» Катулла в лице своего члена, лирического героя (XCV, 9). И мнение лири­ ческого героя противопоставлено мнению народа (рориlus — XCV, 10, «толпы» перевода) .

Кто же составляет народ, чье мнение, явно некомпе­ тентное, можно не принимать в расчет? Согласно концеп­ ции Цицерона, для «добропорядочного гражданина», для 144 Глава третья «идеального мужа» важно не народное суждение, народ­ ная молва (fama popularis), но похвала добропорядочных (laus bonorum — «Тускуланские беседы», III, 3). При этом под термином «народный» (popularis) у Цицерона в данном случае разумеются все те, кто не входит в круг «добропорядочных мужей», не удовлетворяет требованиям, выдвигаемым Цицероном по отношению к «идеальному гражданину» государства .

Однако, как мы могли заметить, неофициальный мир героев Катулла воспроизводит структуру усовершенство­ ванного официального мира, а этапы жизненного пути «идеального мужа» Цицерона, гражданина города-госу­ дарства, служат как бы моделью «идеальному мужу» Ка­ тулла. Иными словами, для этико-эстетической системы взглядов Катулла осталась в силе в узловых своих пунк­ тах концепция Цицерона, хотя понятия, составляющие эту концепцию, и получили у Катулла новое содержание .

Л потому, по аналогии, народ (populus) XCV стихо­ творения Катулла, противостоящий «добропорядочному мужу» Катулла, «досужему юноше», поэту, вбирает всех тех, кто не принадлежит к обществу юношей, иначе — весь официальный мир города-государства, юношам враж­ дебный .

Итак, мир героев Катулла — это мир «добропорядоч­ ных граждан» своего «государства», которые строго сле­ дуют установленным в этом «государстве» канонам: заня­ ты «общественно полезным трудом», вершат подвиги, до­ биваются истинной хвалы, обретают славу и на деле осу­ ществляют слияние своей личной жизни с жизнью своего неофициального общества .

В дополнение к общему изображению героя Катулла следует привести и уже отмеченную ранее гипертрофи­ рованную силу чувств молодого поэта, именно тех чувств, которые он питает к творчеству своих литературных еди­ номышленников и противников .

Если сочинения последователей одного с ним «литера­ турного направления» поэт неумеренно восхваляет, то со­ чинения чуждого ему эстетического мироосмысления ста­ новятся предметом ожесточенных, переходящих всякие границы пристойности ругательств. Произведения Корне­ лия Непота, друга и литературного соратника — «учеПоэзия Катулла 145 ные и трудоемкие книги» (I, 6—7 — высшая оценка в устах неотерика), сочинение Цецилия, еще только нача­ тое, возбуждает неистовый восторг (XXXV), речь Кальг ва заслуживает похвалу (LIII) .

Но труды Волюзия, Суффена и подобных им вызывают у юноши поток брани. Это — «вся и всяческая!) отрава»

(XIV, 19), «грязное маранье» (XXXVI, 1, 20), «анналы, полные деревенской грубости и пошлости» (XXXVI, 19— 20), «холод» (XLIV, 20), «простуда» (XLIV, 13), «дур­ ная книга» (XLIV, 21), «ужасная и проклятая книжонка»

(XIV, 12), «безбожная, преступная писанина» (XLIV, 18), «речь, полная яда и чумы» (XLIV, 12) .

Лексика оскорблений позволяет соотнести выпады Ка­ тулла с явлениями античной литературной критики. Со­ временные исследователи15 склонны рассматривать эти выпады как акт литературной полемики, принявшей в ряде случаев предельно грубую форму .

В более чем резкой нетерпимости ко всем инакомы­ слящим в области искусства сказывается все то же стрем­ ление юноши Катулла укрепить свои позиции — на этот раз в эстетике, стремление, продиктованное прежде всего тем, что литература для героя Катулла не только люби­ мое занятие, но и смысл жизни .

Любовь — один из основных мотивов поэзии Катулла и вместе с тем область самовыявления его героев. О том, какое место отводилось этому сугубо личному чувству в римской литературе, предшествующей Катуллу, достаточ­ но известно .

Народный героический эпос, предполагающий полное слияние личного и общественного начал, не ставил своей задачей, да и не мог в силу характера и поэтической направленности изображать личные чувства человека, ко­ торого общественное сознание еще не отъединило от кол­ лектива, не выделило из него. Эпический герой видит в своей жене или невесте не столько женщину, сколько сочлена общества, облеченного известными обязанностями и правами. Проецируя в древнюю историю образы, воз­ никшие при тщательном изучении эпических мотивов, вошедших фрагментарно в более позднюю римскую лите­ ратуру, крупнейший русский ученый Ф. Е.

Корш пишет:

«В древнейшем Риме женщина пользовалась несомнен- .

146 Глава третья ным почетом, но только как мать семейства и домохозяй­ ка, а не сама по себе, не просто как носительница из­ вестных качеств, чуждых, но привлекательных мужчи­ не» 16 .

В отличие от эпоса римская комедия едва ли не впервые в римской литературе (оставляем в стороне тра­ гедию, для суждения о характере которой имеем слишком незначительные данные) избрала героями влюбленных и начала открыто и в полный голос обсуждать все возмож­ ные подробности чувства любви и все перипетии с ним связанные. Римская комедия квалифицировала любовь как явление внеобщественное, вносящее в жизнь человека раз­ лад, дисгармонию, но признала это зло неизбежным .

Более того, под влиянием все резче ощущающегося стремления человека выделиться из безликой общей мас­ сы полисного коллектива, утвердить свое «я» римская ко­ медия в лице своих знаменитых комедиографов Плавта и Тереиция пошла па компромисс и позволила любовному чувству стать наряду с материальным благосостоянием, благородством происхождения, чистотой и добропоря­ дочностью нравов одним из возможных оснований для брака .

Вместе с тем, позволяя молодым героям жениться по любви, и Плавт, и Теренций изымали из супружеской любви, да и из чувств молодых людей, готовых на брач­ ные узы, страсть, представляли любовь привычкой (сопsuetudo), готовой впоследствии легко перейти в долг и обя­ занность. В отличие от чувственной, страстной любви (libido) к гетерам любовь юноши к будущей законной супруге изображалась и расценивалась как привычка, долг, уважение. Между этими двумя чувствами существовал разрыв, и о слиянии их, об уважительной и вместе пыл­ кой любви к женщине римская литература заговорила значительно позднее, лишь в середине I в. до н. э., когда в римскую литературу пришел Катулл .

Представление о том, как разрешали те же вопросы литературные современники Катулла, римские авторы 60— 50-х годов до н. э., можно составить по сочинениям Цицерона и Лукреция. Цицерон, проводник строго офи­ циальной этико-эстетической линии, принятой республи­ канской «партией», неуклонно следуя взятым за образец Поэзия Катулла «древним нравам» и в полной солидарности с «добропо­ рядочными мужами» комедий Плавта и Теренция, считал страстную любовь к женщине чувством зазорным, по­ стыдным, унижающим гражданские добродетели. Порицая римскую трагедию и комедию за приверженность к лю­ бовной тематике, Цицерон пишет («Тускуланскпе беседы»,

IV, 32):

«И как презренны те, кто вне себя от радости, когда наслаждаются любовными утехами (Veneris voluptatibns), так гнусны и те, кто пылающей душой жаждет этих утех. Несомненно, все то, что обычно называется любовью (amor),— клянусь Геркулесом, мне в голову не приходит, каким другим словом можно это назвать,— столь легко­ весно, что я не вижу ничего, чему я полагал бы, следует содействовать .

О преславная поэтическая исправительница жизни, считающая, что нужно поместить любовь, виновницу гнус­ ности и легковесности, в совет богов. Я говорю о комедии, которая вовсе бы не существовала, если бы мы не отно­ сились с одобрением к этим постыдным делам. Что гово­ рит в трагедии первый среди аргонавтов? «Ты спасла меня скорее из чувства любви, чем из чувства чести». Каково?

Сколь великие пожары страстей вызвала эта любовь Ме­ деи. И в конце концов она осмеливается у поэта заяв­ лять отцу, что у нее есть «вот этот супруг, которого ей дал Амур и который больше ею уважаем и более ей до­ рог, чем отец» .

Итак, в понимании Цицерона, любовь — это «утехи Ве­ неры», т. е. чувственные радости, чувственные удоволь­ ствия. Любовь же как склонность к чувственным наслаж­ дениям есть нечто гнусное, позорное (flagitium) и легко­ весное (levitas — порицание из разряда наивысших, см., в частности, «Инвектива Гая Саллюстия Криспа против Марка Туллия Цицерона») 1Т. Поэтому отдавать предпо­ чтение любви перед долгом, перед авторитетом отца се­ мейства, прообразом государственной власти, могут лишь люди презренные и гнусные (turpes et flagitiosi). Такова точка зрения на любовь у Цицерона, точка зрения офи­ циальная и ортодоксальная .

По существу ту же позицию в этом вопросе занимает и современник Цицерона Лукреций, который в поэме 148 Глава третья «О природе вещей» расценивает любовную страсть как чувство, вредное для общества .

Влечение любви (при этом имеется в виду чувствен­ ная любовь, cupido —IV, 1115) приводит к тому, что «долг в небреженьи лежит, и расшатано доброе имя»

(IV, 1124) .

Однако, видимо, под влиянием общественного настрое­ ния, поставившего в центр внимания вопросы личной жиз­ ни индивида и его личных, интимных переживаний, Лук­ реций вслед за этим, вполне определенным суждением отводит в IV главе своей поэмы значительное место вы­ яснению природы чувственной любви и выискивает меры борьбы с ее пагубными последствиями. Отрицая необходи­ мость чувственной любви в браке, рассматривая брак как общественный институт, функции которого — продолже­ ние рода, Лукреций отстаивает традиционный идеал се­ мейной супружеской жизни (IV, 1278—1287) 18 .

Да и но воля богов, не Венерины стрелы причиной Служат того, что порой и дурнушка бывает любима .

Ибо порою ее иоведенье, приветливость нрава И чистоплотность ведут к тому, что легко приучает Женщина эта тебя проводить твою жизнь с нею вместе .

И в завершенье всего привычка любовь вызывает .

Ибо все то, что хотя и легко, но упорно долбится, Все ж уступает всегда и в конце концов подается, Разве не видишь того, как, падая капля за каплей, Точит каменья вода и насквозь, наконец, пробивает?

Итак, вступая в брак, не обязательно быть страстно влюбленным, и пылкая любовь в браке не нужна. Жен­ щина, не обладающая даром вызывать к себе эти чувства, может тем не менее со временем привязать к себе своего супруга .

13 этих целях она должна, в соответствии с тради­ ционным идеалом супруги, обладать специфическими жен­ скими гражданскими добродетелями: скромностью, покор­ ностью мужу (ср. слова Ллкмены о качествах примерной жены — Плавт. «Амфитрион», 839—842) — и применять их на деле, выявить их. Добропорядочность жены, ее женские, семейные «подвиги» рождают у супруга привычПоэзия Катулла ку к своей спутнице жизни, привычку, со временем пере­ ходящую в симпатию. Причем последнее чувство, хотя и обозначено у Лукреция термином amor, лишено элементов чувственной страсти, «стрел Венеры», и может быть рас­ шифровано как привычка и уважение, слитые воедино. .

Так что любовь, которую сулит в идеальном тради­ ционном браке Лукреций, есть то чувство благопристой­ ной привычной привязанности, с которым подчас вступали в брак юноши комедии. Но если для юношей комедии Плавта и Теренция доброе, уважительное отношение и приязнь супругов, были новостью и самоутверждения ради требовали борьбы со старыми представлениями и тради­ циями, то в эпоху Лукреции подобная трактовка любви стала анахронизмом .

Это чувствует уже сам Лукреций, и когда заменяет понятие «привычка» более обтекаемым, более общим тер­ мином «любовь», и когда вынужден сознаться, что даже любовь-привычка, т. е. довольство и согласие между супру­ гами в традиционном браке по расчету, возникает не всегда, но «иногда» и лишь «случается», что возникает .

Но и для того, чтобы это случилось, чтобы вызвать лю­ бовь-привычку, добродетельной супруге нужно приложить немало усилий, уподобившись в своих достоинствах «кап­ ле, долбящей камень» .

(у Исторически обусловленное изменение общественного настроения вело к пересмотру проблемы любви и брака вообще и литературной ее трактовки в частности. Прин­ ципиально новое понимание любви и брака, впитавшее предшествующие традиционные представления, но качест­ венно от них отличающееся, выявилось в поэзии Гая Ва­ лерия Катулла .

Первоначально это изменение удобнее проследить на материале, непосредственно не связанном с новым героем,, пришедшим в литературу лишь с поэзией Катулла. В про­ тивном случае рискуем новизной самого образа подменить, новизну решения проблемы. В качестве исходного мате­ риала могут быть использованы оба гименея, поэма «Ло­ кон Береники» и эпиллий «Свадьба Пелея и Фетиды». .

Ближе всего к старой традиции подходит изображение брака в LXII стихотворении, гименее Катулла. Брак рас­ ценивается как гражданский акт, направленный на благо 150 Глава третья Поэзия Катулла 151

Алтарь с изображением свадебного ритуала:

1) момент брачной церемонии: ритуальный жест соединения пра­ вых рук; 2) дети с принадлежностями для жертвоприношения;

3) танец менад, символизирующий радость свадебного торжества;

4) дети — участники свадебной процессии; у одного — зонт, укрывающий невесту на пути в дом жениха, у другого — корзина для священного ритуала и повязка .

'152 Глава третья общества, поэтому главную роль при его заключении играгот родители, родичи, мужи. Они заранее обдумали и об­ судили этот брак, и потому он — «обещанный» (desponsum conubium). В брак «обещанный» и «подходящий»

(par conubium), выбранный и одобренный родителями, девушка вступает своевременно, принося как обязатель­ ное приданое чистоту и непорочность. Целомудрие неве­ сты («непорочная дева» — casta puella) —одно из необ­ ходимейших условий традиционного брака. По выходе за­ муж дочери права на нее передаются зятю вместе с приданым. Цель брака — продолжение рода. Итак, брак по расчету, брак, который заключают ради пользы и се­ мейной и гражданской (что почти одно и то же) умудрен­ ные жизненным опытом родители для своих, исполненных необходимой добродетели детей .

Однако в эту традиционную интерпретацию брачного союза вплетается, пока еще довольно робко, мотив, по­ рожденный новым направлением общественной этико-эстетической мысли, мотив чувственной любви. В полном со­ ответствии с любовной терминологией комедиографов же­ них в гименее назван «пылающий», «пылкий», «пламенный», «страстный юноша» (ardens iuvenis — 23;

ср. также: Теренций. «Евнух», 72, и др.). И в связи с этим иной, далекий от соображений общественной пользы смысл приобретает оценка свадебного, брачного часа как самого счастливого и желанного в жизни человека (26-31):

Веспер! Какая звезда возвещает нам большее счастье?

Брачные светом своим ты смертных скрепляешь союзы,— Что порешили мужи, порешили родители раньше .

И заключают союз не прежде, чем ты загоришься .

В радостный час что желанней тебя даруют нам боги?

К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену .

«Радостный час» стихотворного перевода — «счастли­ вый час» латинского оригинала .

Более отчетливо элементы нового в представлениях о любви и браке выявляются во втором гименее, LXI сти­ хотворении Катулла, где традиционное понимание супру­ жества, общественно значимого союза, сталкивается с тенПоэзия Катулла денцией видеть в браке единение влюбленных. По-прежне­ му брак расценивается преимущественно как явление социальное. Он заключается с ведома родителей и по их воле. Прямая цель брака — дети, косвенная — слава рода IT польза отечества. Потомство, рожденное в достойном браке, воспреемники доблестных традиций рода, станут примерными гражданами страны, защитниками ее границ .

Девушке, вступающей в брак, надлежит быть добропоря­ дочной (virgo bona) и обладать рядом женских добродете­ лей, из которых наиважнейшая — целомудрие (integrae virgines). Целомудрие (integriias) до вступления в брак и стыдливость, скромность (pudicitia) в браке — вот те основные качества, которые обеспечивают и закрепляют почетное положение матери семейства, матроны, гаранти­ рующее женщине соблюдение ее прав, уважительного от­ ношения к ней и со стороны мужа, и со стороны окру­ жающих .

Однако стимулом вступления в брак для молодых лю­ дей во втором гименее Катулла становится не только об­ щественная необходимость, но и любовь. Жених и невеста красивы (это подчеркнуто) и испытывают друг к другу не только уважение, но и вполне земную страсть .

При этом чувство, их охватившее, передано теми сло­ вами, которые в пьесах Плавта и Теренция служат для характеристики отношения юношей к гетерам и стали едва ли не стереотипным словесным выражением чувственной любви .

Новобрачная «томится любовью» к молодому супругу (cupida —32; ср. Плавт. «Пуниец», 157; «Купец», 656— 657; Теренций.

«Свекровь», 141—142, и др.)? а что касает­ ся «молодого супруга», то (172—174):

Нет, не менее, чем в твоем, Тайно в сердце его горит Пламя — глубже горит оно!

Итак, целомудрие вызывает, или, лучше сказать, оп­ равдывает, уважение мужа к жене, красота рождает лю­ бовь.

Но если молодым людям противен брак без любви, то общество относится очень сурово к любви вне брака, любви без Гименея (61—65):

154 Глава третьи, Без тебя наслаждения, С доброй славой согласного, Дать не может Любовь — но даст, Коль захочешь! Какой же бог С этим богом сравнится?

Добрая слава (bona fama— «добрая молва»), не при­ емлющая внебрачной любви,— это суд сограждан, дейст­ вие общественного контроля .

Гименей, бог брака, во втором гимепее Катулла — «вождь Венеры благой, благих уз любви сочетатель» (44-— 45, dux bonae Veneris, boni coniugator amoris — «вожа­ тый доброй, добропорядочной Венеры, устроитель доброй, добропорядочной любви»). Иными словами, на его долю выпало ввести любовь в брак, соединив тем самым необ­ ходимое в браке уважение к жене, с земным чувствен­ ным влечением к ней. Потому-то Гименей — «сопрягатель», потому-то он—«строитель» не просто любви, но «любви добропорядочной», т. е. любви, освященной брач­ ными обетами и не идущей вразрез с общественной мо­ ралью; потому-то символ чувственной любви, богиня люб­ ви Венера, которую вводит в дом Гименей,— «добропо­ рядочная», «благая Венера» .

Любовь в браке, иначе — страсть, сопряженная с ува­ жением, не вызывает возражений со стороны общества, признаны им (192—201):

Но, супруг (мне свидетели Боги в том), ты не менее Сам прекрасен, Венерою Не забыт... Но уходит день.. .

Так не медли же боле!

И не долго промедлил ты,— Вот идешь! Да поможет вам Всеблагая Венера. Ты Взял открыто желанное И любви не скрываешь .

Следовательно, поощряемая обществом любовь — это явная, открытая супружеская любовь, соединяющая в себе чувственную страсть с уважением, с осознанием долга и обязанностей .

Поэзия Катулла 155 Так впервые в римской литературе оказались сопря­ женными два чувства к женщине: страсть и уважение .

Четко разграниченные в комедиях Плавта и Теренция, они впервые объединились в гименее Катулла, но объеди­ нились пока еще лишь под эгидой законного брака .

Дальнейшее развитие тема любви находит в небольшой поэме Катулла «Локон Береники» (LXVI). Только что вы­ шедшая замуж молодая египетская царица провожает на войну мужа и обещает в случае его благополучного воз­ вращения принести в дар богам прядь своих волос. Обет принят. Царь одерживает блистательную победу. Локон с алтаря чудесным образом возносится на небо и помещает­ ся среди созвездий, откуда ведет рассказ о царском браке и обете царицы. С «Локоном Береники» впервые в римской литературе любовь в браке стала темой поэтического про­ изведения. Правда, намек па возможность такой тематики в будущем дают уже комедии Плавта и Теренция, где любовь-привычка начала расцениваться как одно из воз­ можных, при всех прочих необходимых условиях, осно­ ваний для брака со свободнорожденной. Однако в комеди­ ях с заключением брака любовная линия обрывалась .

Жены или не упоминались вовсе или фигурировали как злые сварливые приданницы, отравляющие жизнь мужь­ ям. Любовь в браке не стала у комедиографов предметом изображения. Исключение представляет, пожалуй, коме­ дия Плавта «Амфитрион». Это единственная дошедшая до нас комедия паллиаты или, точнее, трагикомедия, где любовные речи влагаются в уста супругов .

Но и в этой комедии автора занимает не интимно-личная сторона чув­ ства, не любовь-страсть (хотя отдельные намеки на такое чувство есть), а любовь-долг. Амфитриона волнует в изме­ не жены не то, что ее чувство оказалось отданным комуто другому, не то, что у нее нет чувства к нему, Амфи­ триону, но то, что она преступила общепринятые нормы поведения, опозорила себя, а тем самым и своего закон­ ного супруга. Другими словами, Амфитриона волнует не столько поруганное чувство, сколько поколебленное об­ щественное положение .

Нечто иное находим у Катулла, где любовь в браке — это слившиеся воедино любовь-уваже.ние и любовь-страсть .

Причем п дюбтг-уважешт мужя к ж (что. хозяйке лома, 156 Глава третья матери семейства нет ничего необычного. Сам факт брака гарантирует женщине право на уважение и определенное положение в обществе. Береника еще до вступления в брак совершила блистательный подвиг («доброе деяние» — bonum facinus), доставивший трон ее будущему супругу .

За это к ней пришла хвала, признание и награда:

«царский брак» (regium coniugium — 27—28). Дева с ве­ ликой душой (virgo magnanima — 26) стала матроной, достойной любви-уважения своего супруга .

Изображение в браке чувственной любви мыслится теперь само собой разумеющимся, обычным, обязательным и приносящим людям радость (15—20):

Разве любовь не мила жене новобрачной? И разве, Плача у ложа утех между огней торжества, Дева не лживой слезой омрачает родителей радость?

Нет, я богами клянусь,— стоны неискренни дев:

В том убедили меня стенанья и пени царицы В час, как на гибельный бой шел ее муж молодой .

Любовь (venus — 15), непременно ожидающая невест по вступлении в брак,— чувственпая любовь, и изображе­ ние чувственной любви в идеальном, счастливом браке как явления обязательного пришло в римскую литературу лишь с поэзией Катулла.

Береника-матрона в счастливом браке испытывает к своему мужу страсть, которой могут позавидовать юноши и гетеры комедий Плавта и Теренция ( 2 1 - 2 6, 2 9 - 3 2 ) :

Разве ты слезы лила не о том, что покинуто ложе, Но лишь о том, что с тобой милый твой брат разлучен? * О, как до мозга костей тебя пронзила тревога, Бурным волненьем своим всю твою душу объяв!

Чувства утратив, ума ты едва не лишилась, а прежде, Знаю, с детства еще духом была ты тверда .

Сколько печальных речей при проводах ты говорила!

Боги! Печальной рукой сколько ты вытерла слез!

Кто из бессмертных тебя изменил? Иль с телом желанным В долгой разлуке бывать любящим так тяжело?

* Супругом Береники был ее двоюродный брат, Птоломей III Евергет .

Поэзия Катулла Более того, в самой поэме лексические одинотипные термины употребляются для обозначения чувств богини Селены к своему смертному возлюбленному и чувств цар­ ственных супругов Птолемея и Береники. Сладостна вне­ брачная любовь-страсть (dulcis amor — 6) Селены и Эндимиона, сладостно счастье Береники и Птолемея (dulcia vestigia — 13), сладостен для Береники супруг (dulcis coniunx — 33) .

Уважение-привычка, долг и чувственная любовьстрасть равно необходимы в браке. Вместе они образуют особое, желанное всем, но дарованное только немногим чувство (79—88). Это — постоянная любовь (amor adsiduus — 88), удел единодушных супругов (uuanimi coniunges — 80), которым был мил свет брачного факела, и жен­ щина, осиянная постоянной любовью,— непорочна (casta), чиста (рига), достойна (digna — 79—88). Практическим же приложением прочной, постоянной любви оказывает­ ся вечное согласие (semper concordia — 87) между супру­ гами, согласие у семейного очага (87—88) .

В эпиллии «Свадьба Пелея и Фетиды» (LXIV) сталки­ ваемся с изображением двух любовных историй: счастли­ вой — Пелея и Фетиды и трагической — Ариадны и Тезея .

Вместе с лучшими из аргивской молодежи Пелей на­ правился на первом греческом корабле (И) в Колхиду за золотым руном.

Посмотреть на чудо выплыли морские ним­ фы (16-21):

И увидали тогда впервые смертные очи В ясном свете дневном тела Нереид обнаженных, Вплоть до упругих сосцов выступавших из пены кипящей .

Тут и к Фетиде Пелей устремился, любовью зажженный, Тут и Фетида сама не презрела брака со смертным, Тут и отец всемогущий вручил Фетиду Пелею .

Итак, герой Полей и нимфа Фетида вступают в брак но Собственному желанию, а отец лишь «освящает» (21) этот брак, но не «обдумывает», не «замышляет» (ср .

LX1I, 28) его заранее. Тем самым брак признается част­ ным делом каждого, проявлением личной воли двух за­ интересованных сторон, а не сугубо гражданским актом, 158 Глава третья прежде всего предусматривающим благо общества. Пелей и Фетида соединяют свои жизни потому, что любят друг друга, одного этого уже достаточно. Любовь Пелея и Фе­ тиды, побуждающая их вступить в брак, подобно любви юноши к гетере у римских комедиографов, любовь чувст­ венная .

Фетида — прекраснейшая из нереид; сам Юпитер — несчастливый соперник Пелея. Отсюда понятно, почему Пелей «пламенеет любовью» (incensus amore — 19), поче­ му он — «томимый любовью супруг» (cupidus maritus — 374). Показательна лексика: для обозначения понятия «супруг» применительно к Пелею выбран термин, нося­ щий несомненный оттенок чувственности: maritus, но не нейтральное coniunx и не подчеркнуто гражданское vir .

Пелей и Фетида—«любящие» (amantes — 335), их лю­ бовь—«любовь желанная» (optatos amores — 372), лю­ бовь, к которой стремятся. И любовь эта взаимна (330— 332) .

Чувственная любовь жениха и невесты по вступлении в брак должна, естественно, соединиться с традицион­ ным взаимным уважением супругов, обязательным для благопристойного брака. Характерно, что уважение к мат­ роне в идеальном браке со стороны примерного мужа мыс­ лится столь очевидным, что в эпиллии и не оговаривает­ ся особо. И это слияние двух чувств приводит к сча­ стью в браке, к «счастливому союзу» (felici foedere — 373) .

Этот союз в эпиллии получаст название «согласия»

(concordia — 334—337):

Дом ни один никогда любви подобной не видел, Также любовь никогда не скреплялась подобным союзом Или согласьем таким, как царит у Фетиды с Лелеем .

Вейте бегущую нить, бегите кружась, веретена .

В отличие от гименеев Катулла, где сам жанр застав­ ляет поэта считаться с традиционной трактовкой понятий и содержания, а новое пробивается лишь в виде слабых отклонений от твердо установленной нормы, в поэме «Ло­ кон Береники» и эпиллии «Свадьба Пелея и Фетиды»

особое значение п браке придается чувственной любви»

Поэзия Катулла и делается это подчас столь решительно, что уважение — другая сторона идеального супружества — остается в тени .

Отходит на задний план традиционный сугубо общест­ венный смысл брака и утверждается личный, человече­ ский его смысл .

Поэт уделяет исключительное внимание чувственной любви в браке вовсе пе потому, что его понимание люб­ ви действительно ограничено узко личными чувственны­ ми радостями. Ниспровергая устоявшуюся литературную тенденцию оценивать брак лишь как общественный инсти­ тут, поэт противопоставляет ей нечто диаметрально про­ тивоположное — брак как личное счастье, радость только двух людей, что должно именно в силу своей полной противоположности подорвать, пошатнуть, уничтожить тенденцию, враждебную поэту. Катуллу необходимо раз­ венчать официально апробированное представление об единственном общественном смысле любви, чтобы очис­ тить понятие от старого содержания и вложить в него новое .

%? Другая любовная история эпиллия, история Тезея и Ариадны, позволяет проследить, как решаются в поэзии Катулла по крайней мере два вопроса, именно — какое место в идеальной любви отведено чувству уважения, со­ знанию долга и обязанностей и какое место в жизни че­ ловека позволительно занимать любви .

Тезей, греческий герой, прибыл на Крит, чтобы сра­ зиться с быком Минотавром и освободить Афины от по­ зорной дани. Царская дочь Ариадна полюбила Тезея, по­ могла ему убить Минотавра, брата Ариадны по матери, выбраться из Лабиринта и бежала вместе с ним. По пути домой Тезей покинул Ариадну на пустынном острове .

Ариадна предстает в эпиллии как царская дочь и «царственная дева» (virgo regia — 86—87), как «непороч­ ная дева» (virgo casta, lectulus castus Ариадны — 87—88) .

Эти качества Ариадны подчеркиваются в произведении, утверждая и акцентируя мысль: и по своему положению и по своим устоям Ариадна «ровня» (par) Тезею-герою и ее брак с ним «подходящий», «соответствующий брак»

(par conubium, ср. LXII, 57). Со стороны «этико-социальной» препятствий для брака, таким образом, как 160 Рлава третья будто нет, и Ариадна достойна занять почетное положение матроны .

Основанием для брака Тезея и Ариадны служит их взаимная любовь, причем любовь чувственная, любовьстрасть (84—93):

Так на блестящем своем корабле, при ветре попутном, Он к горделивым дворцам, к Миносу великому прибыл .

Тотчас на гостя глядит желанья исполненным взором Царская дочь, что жила в объятиях матери нежных, Средь благовонных пелен своей непорочной постели,— Миртам подобна она, над струями Эврота возросшим, Или же ярким цветам, под дыханьем весны запестревшим .

Девушка пламенный взор оторвать не успела от гостя, Как уже чувствует: зной разливается жгучий по телу, Вглубь, до мозга костей проникает пылающий пламень .

Симптомы охватившей Ариадну страстной любви: ис­ полненный желания взор (cupido lumine — 86); пламенный взор (flagrantia lumina — 91—92); любовное пламя (flamma — 92, «жгучий зной» перевода), которое жжет, прони­ кает до мозга костей (imis exarsit tota medullis — 93),— в общем характерны и традиционны для творчества Катулла и прежде всего для произведений, только что рас­ смотренных (ср. LXIV, 374; LXVI, 23; LXI, 32; 172-174, и др.) .

Ариадна и Тезей вступили в брак. И хотя этот брак не был освящен официально, Тезей фактически связал себя с Ариадной брачными узами: клятвенно (148) обе­ щал ей гименей (139—142). Тезей — супруг (123—182) Ариадны, и Ариадна вправе претендовать на «верную супружескую любовь» (fidus amor coniugis — 182), вклю­ чающую верность супружескому долгу, признание за жен­ щиной определенных прав и своих обязательств перед ней. В этом лексико-контекстуальном сочетании «вер­ ность» (fides) приобретает значение, тождественное «люб­ ви-уважению», «любви-привычке» римских комедий и поэмы Лукреция .

Однако клятвы Тезея были ложны. Он не видел в Ариадне жены (158—160) и не желал соблюдать по отно­ шению к ней верность. Тезей — беспамятный юноша (inПоэзия Катулла memor iuvenis — 58, 135); вероломный (perfidus — 132, 133, 174) и лукавый (fallax — 151). Лишенная долгауважения (fides) любовь Тезея к Ариадне была голой и постыдной страстью (libido — 147), не больше как чувст­ вом юноши комедий к гетере. Страсть быстротечна (147) .

Именно краткосрочностью страсти и отсутствием верности в любви объясняется предательство Тезея. Так что идеаль­ ная «верная супружеская любовь» (fidus amor coniugis) — это слияние двух чувств: страсти и уважения к правам жены, верности человеку, обетам, долгу. Если в браке вер­ ность (fides), иначе — привычка (consuetudo), вне чувст­ венной страсти не приносит удовлетворения и радости, то любовь без верности есть только страсть, чувство само по себе низменное .

Остается выяснить, как поэзия Катулла в той своей части, которая наибольшим образом зависима от традиций, определяет место идеальной верной любви в жизни чело­ века. В этом случае опять-таки важна для нас история Ариадны и Тезея. Двое нарушили верность: Ариадна — семье, отечеству, Тезей — Ариадне. Ариадна расторгла узы крови и гражданства, Тезей — узы любви. Ариадна прене­ брегла родными (116—120), родиной ради пришельца и врага, Тезей ради отца пренебрег Ариадной (159). Суд вершит Юпитер, и он не на стороне Тезея. Тезей несет за свое предательство (190) испрошенную Ариадной «ве­ ликую кару» (190): лишается отца и становится сам кос­ венным виновником его гибели. Как видим, решение во­ проса о соотношении личного и общественного в эпиллии Катулла прямо противоположно тому, какое было некогда найдено народным героическим эпосом. Времена измени­ лись. Теперь боги карают Горация, убившего Куриация, врага отечества, но жениха сестры!

Узы любви для Катулла оказываются дороже, значи­ тельнее, крепче уз родства, для ранней античности — уз гражданских. Личные связи поставлены выше обществен­ ных. Отсюда — лишь шаг к тому, чтобы герой мог, отме­ жевавшись от официального общества, найти в любви удовлетворение своих личных и общественных инте­ ресов .

В этом отношении показательно XLV стихотворение, рассказывающее о любви Акмы и Септимия:

6 И. В. Шталь 1G2 Глава третья

–  –  –

Игриво иронический тон повествования, на котором на­ стаивают иные исследователи19, не мешает, на наш взгляд, видеть в этом произведении изложение сущности мироосознания героев Катулла едва ли не во всей ее полноте .

Страстно влюбленный («жалкий, «несчастный от любви» — misellus, 21, в переводе опущено) Септимий любит Акму отчаянно, свыше всякой меры (perdite — 3, «крепко» пере­ вода) и клянется впредь любить, как любит лишь тот, кто в состоянии погибнуть, «истаять от любви» (perire, «как пропащие любят и безумцы»—^). «Несчастный», «отчаянно», «гибнуть от любви» — лексемы, обычные в обозначении чувственной любви и у комедиографов, и у Катулла. Однако в тяготении Септимия к Акме — не го­ лая чувственность, не одна лишь низкая страсть, хотя Поэзия Катулла бы потому, что чувство это не быстротечно, но постоян­ но. Септимий клянется, что «готов и впредь любить по­ стоянно (amere adsidue) все годы» (4—5); «Если крепко в тебя я не влюбился. // Если вечно любить тебя не буду...» стихотворного перевода), и клятву его подтверж­ дает Амур (8—9). Идея постоянства («любить постоян­ но») нагнетается, лексически усиливается словами «впредь», «все годы», и любовь Септимия предстает иде­ альной любовью супруга .

У Акмы, по ее словам, «сильнее и жарче», чем у Септимия, «пылает пламя в мягком мозге костей» (multo mihi maior acriorque // Ignis mollibus ardet in medullis — 15—16). Термины, передающие ощущения Акмы, для римской эротики стабильны и указывают опять-таки на чувственный оттенок любви. Но вместе с тем Акма, по­ добно целомудренной супруге, верна (fidelis — 3) одно­ му Септимию и с ним одним делит нежность и страсть (delicias libidinesque — 24) .

Поэтому взаимное чувство Акмы и Септимия тождест­ венно идеальной супружеской любви и расшифровывает­ ся как постоянство, верность, уважение и страсть .

Акма и Септимий взаимно любят и любимы. И это исключительное единство чувств, полнота восприятия жиз­ ни, открывающаяся в любви, дает им небывалое, исклю­ чительное счастье (20—26). Акма и Септимий в своем замкнутом мирке обрели то, чего лишен и чего безуслов­ но ищет мятущийся вокруг них большой мир,— внутрен­ нюю гармонию.

И это дает влюбленным иллюзорное пра­ во противопоставить интересы, волнующие официальное общество, страну, своим узко личным интересам и расце­ нивать последние как более важные (21—22): «Страстно влюбленному Септимию его единственная Акма желан­ нее Сирии и Британии» или — в переводе стихотворном и лексически менее точном:

Все сокровища Сирии и Бриттов Не возьмет sa свою Септимий Акму .

–  –  –

ной общественной мысли проблемой первейшей важности, когда поход Цезаря в Британию изумил Рим, то можно вновь говорить о пассивной, но достаточно глубокой оппо­ зиции «праздного юноши» Катулла государству и об­ ществу .

Любовь -к-женщине, -тенденциозно поставленная рим­ лянином выше интересов своей страны, объективно сви­ детельствует не только о его неприятии общества, офи­ циально существующего, но и о стремлении утвердить право на личную жизнь вне этого общества; упрочить значимость и ценность человеческих чувств и тем са­ мым, в противовес гражданству и государству, вознести человека как такового .

Исстрадавшемуся от дисгармонии большого мира юно­ ше Катулла, которому любовь внезапно открыла строгую согласованность чувств, внутреннюю тишину и удовлетво­ ренность, «постоянная любовь» представляется едва ли не единственным смыслом жизни. «О, жизнь моя, Септимий,— говорит Септимию Акма,— давай до конца слу­ жить лишь одному этому владыке» (Амуру.— И. Ш.) .

Амур подтверждает правоту ее слов счастливым предзна­ менованием—чихом (13—18). И с тех пор, сообразуясь с божественным знаком, понимая жизнь как любовь, счаст­ ливы Акма и Септимий (19—20, 25—26) .

Все представления «праздного юноши» Катулла о со­ держании любви, о роли любви в человеческой жизни, о смысле жизни, как бы конспективно изложенные в XLV стихотворении, ярко, глубоко, четко и подробно вы­ рисовываются в перипетиях любви основного лирического героя поэзии Катулла, alter ego автора, поэта, друга, лю­ бовника .

Лирический герой недаром с таким сочувствием вел рассказ о любви Акмы и Септимия. Его собственная лю­ бовная история в первой своей половине очень близка к ней. Как и Септимий, Катулл бросил вызов официально­ му обществу выбором предмета любви. Возлюбленной Сеп­ тимия была женщина, стоявшая или поставившая себя вне общества. Любимой Катулла оказалась вступившая в пре­ любодеяние матрона. Тем самым Катулл перешел все гра­ ницы благопристойности, грубо и дерзко нарушил этиче­ ские нормы общества и, с точки зрения ортодоксального Поэзия Катулла римлянина, потерял право слыть добропорядочным (Плавт .

«Проделки парасита», 23—38) .

Как Септимий и Акма, Катулл и изменившая мужу Лесбия любят друг друга, и в их любви нет недостатка в земной чувственной страсти. В описании чувств влюб­ ленных вновь сталкиваемся со специфической лексикой римской античной эротики. Лесбия испытывает боль люб­ ви (dolor — II, 7, ср. Плавт. «Шкатулка», 59—60 и др.), тяжелое пламя (gravis ardor — II, 8) сжигает ее, любов­ ные заботы (сигае — II, 10) отягчают печальную душу (tristis animus — II, 10). Катулл — ТОМЯЩИЙСЯ любовью (cupidus — CVII, 1, 4, 5; LXX, 3), страстно влюбленный (miser — LI, 5, LXXVI, 12); его любовь жалкая, страст­ ная, превышающая всякую меру, отчаянная (CIV, 3;

XCI, 2). При виде возлюбленной у юноши «немеет язык, тонкое пламя» струится по суставам, шумит в ушах, мгла заволакивает глаза (LI, 9—12) .

Иначе, чувства молодого человека к любимой, изъятые из поэтического контекста, мало чем отличаются от тяго­ тения юношей Плавта и Теренция к гетерам, а хорошо знакомая Катуллу богиня, «которая подмешивает к любов­ ным страстям сладкую горечь» (LXVIII, 17—18), споспе­ шествовала еще гетерам римских комедиографов (Плавт .

«Шкатулка», 69—73) .

Однако чувство «праздного юноши» к Лесбии не изме­ ряется только сладкой горечью чувственных наслаждений .

В CIX стихотворении Катулл говорит:

Жизнь моя! Будет счастливой любовь наша, как ты сказала, Будем друг другу верны и не узнаем разлук!

Боги великие! Сделайте так, чтоб она не солгала!

Пусть ее слово идет чистым от чистой души!

Пусть поживем мы в веселье спокойные, долгие годы, Дружбы взаимной союз ненарушимо храня .

Или то же в уточненном прозаическом подстрочном пере­ воде: «Жизнь моя, ты обещаешь мне, что эта наша взаим­ ная любовь будет радостной и постоянной. Боги великие, сделайте, чтобы она обещала правдиво и говорила это искренне и от души, чтобы можно было нам в течение всей жизни хранить союз священной дружбы» .

166 Глава третья Любовь, которую сулит Катуллу Лесбия и о которой мечтает Катулл,— «любовь — радостная и постоянная»

(amor iocundus perpetuusque). Первое определение — iocundus («доставляющий удовольствие», «радующий») —под­ черкивает вполне земной характер чувства, второе — per­ petuus («непрерывный» «постоянный») — приводит к со­ поставлению любви Лесбии и Катулла с эталоном идеальпой супружеской любви, выявленным нами ранее в других произведениях поэта, в частности с amor adsiduus. Идея постояпства любви усиливается мольбой к богам сохранить. |эту любовь «в течение всей жизни» .

\ I Причем в обращении к богам любовь молодых людей N получает повое обозначение — «этот последовательный вечный союз священной дружбы» (alternum hoc sanctae foedus amicitiae) 20. Но в основе дружбы, как ее пони­ мают «праздные юноши» Катулла, лежит верность, соблю­ дение прав и обязанностей друга в соединении с добрым отношением к нему. В свою очередь именно верность вхо­ дит компонентом в «любовь добропорядочную», в «верную супружескую любовь». Таким образом, Лесбию и ее воз­ любленного связывает пе что иное, как добрая, «добропо­ рядочная любовь», любовь идеального супружества.УЕди­ нение страсти и уважения позволяет топоше Катулла обре­ сти в любви к женщине удовлетворение потребности в личном счастье и одновремеппо потребности в деятельпой жизни ради другого человека, в трансформированной об­ щественной деятельности, когда сама эта деятельность по­ нимается специфически как жизнь для другого и в дру­ гом .

В LVIIT стихотворении юноша называет Лесбию той, «которую, одну единственную, оп любит больше себя само­ го и всех своих» (2—3). Само по себе это выражептте должно, очевидно, означать силу чувств юноши (ср .

LXXIX, 1 - 2 ), но обтактивно оно проливает свет на не­ что большее, па повое качество в любви Катулла, па сущность его любви .

Катулл любил Лесбию «больше самого себя», чего не случалось пи с одним из его * непосредственных литера­ турных предшественников, ни с одним из юношей рим­ ских комедий. Для всех пих любовь была своего рода бо­ лезнью, неизбежным, хотя и не лишсппым приятности Поэзия Катулла злом молодости. Юноши Плавта и Теренция оставались в любви «потребителями», думали лишь о собственной «поль­ зе», собственной «выгоде» и когда добровольно делили милости своих возлюбленных с соперниками (ср. Теренций. «Евнух»), и когда, заключив неугодный отцу брак, прятались, оставляя беззащитную жену на попечении раба (Теренций. «Формион»). В сфере моральной юноши коме­ диографов лишь обогащались за счет чувства своих люби­ мых, духовно ничего не давая им взамен. В отличие от героев комедий герои Катулла не только «берут», но и «дают», вкладывают в свое чувство все духовные силы, в частности и те, что у их предшественников были об­ ращены на государство и общество. С этой точки зрения показательно, что Катулл любил Лесбию не только больше самого себя, но и «больше всех своих». Если сопоставить LVIII стихотворение с LXXIX, где при почти полном со­ впадении смыслового контекста, синтаксического строя и лексики (ср. «которого Лесбия желает больше, чем тебя, Катулл, со всем твоим родом» — quern Lesbia malit / Quam te cum tota gente, Catulle, tua — 1—2) «всех своих»

LVIII стихотворения заменено на «со всем твоим родом», то смысл «всех своих» становится как будто ясен и рас­ шифровывается как весь род Катулла. Катулл уверяет, что в чувстве к Лесбии он поставил на карту не только свои интересы, но и интересы своего рода .

Что такое род (gens) и какую роль играло это поня­ тие в духовной жизни римского гражданина, общеизвест­ но. Род — не только совокупность близких по крови, но и общественная категория, как бы микрогосударство. Вспом­ ним, что и староримская семья и римская республика имеет общую первоначальную систему моделирования, по­ строена как бы по одному и тому же образцу-основе .

Так что «добропорядочная любовь» позволила женщине занять в жизни юноши Катулла не только то место, кото­ рое у молодых людей комедии было отведено возлюблен­ ной, т. е. интересам личным, но и то, какое у римского гражданина было отдано государству, обществу, коллекти­ ву. Любовь к Лесбии становится для Катулла «общест­ венно полезным трудом» (negotium), в котором раскрыва­ ется его доблесть (virtus) и осуществляются подвиги (res gestae) .

168 Глава третья О том, как и какие подвиги совершает влюбленный юноша Катулла, рассказывает LXXVI стихотворение, ри­ сующее идеальный, с точки зрения Катулла, образ чело­ века, образ «добропорядочного мужа», которому в его бла­ гочестии уготовано расположение богов .

Герой благочестив (pius — 2), верен (fidus — 3) дому, людям, обетам, так как «не нарушил священную вер­ ность и ни в одном союзе не пользовался божественным величием с тем, чтобы обмануть людей» (3—4). Герой це­ ломудрен, чист (si puriter egi...— 19). Целомудрие моло­ дых героев Катулла, свойство, столь важное для создания образа «добропорядочного мужа», внушает исследовате­ лям 2 1 некоторое сомнение; последнее, однако, на наш взгляд, имеет силу лишь в том случае, если подходить к оценке поведения юноши Катулла с точки зрения этикоэстетических норм, завещанных Плавтом (Плавт. «Про­ делки парасита», 23—38). На деле целомудрие (purus, castus) юноши Катулла означает лишь то, что юноша не pathicus et cinaedus (XVI). Вместе с тем требование быть целомудренным тесно связано в этике Катулла с по­ нятием «добропорядочности». В LXIV стихотворении дома героев, живших в далеком прошлом,— целомудрен­ ные, незапятнанные дома (384), а сами герои— «добро­ порядочное потомство матерей» (bona matrum progenies — 23—23b), иначе — viri boni .

Все эти качества, формирующие его доблесть, юноша выявляет на деле, раскрывает в любви к Лесбии (LXXVI, 1-6):

Если о детстве, о юности память, о радостях чистых Сладостна смертным,— когда ясною видит он жизнь, Знает, что не был неверным, что клятвою лживой не клялся, Имя святое богов не призывал на обман, Знай, если так, то наверное в жизни счастливой и долгой Ждет еще радость тебя, преданный подло Катулл!

или лексически уточнешю: «Если человеку, припоминаю­ щему свои прежние добрые поступки, приятно думать, что он добродетелен и не нарушил священную верность и ни в одном союзе не пользовался божественным вели­ чием, чтобы обмануть людей, то много радости надолго Поэзия Катулла 169 осталось тебе от этой неблагодарной любви. Ведь то хоро­ шее, что люди могут кому-нибудь сказать или сделать, тобой сказано и сделано. И все это погибло, вверенное неблагодарной душе» .

Для Лесбии и ради Лесбии лирический герой совершил добрые^добропорядочные поступки (benefacta), воспоми­ нание о которых дает ему радость на многие годы. Для Лесбии и ради Лесбии он сделал и сказал все то хоро­ шее, что только может сделать и сказать один человек другому, иначе — чувство к Лесбии потребовало концент­ рации и проявления всей его духовной энергии. Так что добрые слова (bene dicere) ir добрые дела (bene facere) юноши, на которые побудила героя любовь (7—8), нель­ зя назвать иначе, как подвигами, по своему внутреннему смыслу, по своей сущности тождественными общественно полезной деятельности «добропорядочного мужа» Цицерона на поприще государственном. И там и тут полная отда­ ча внутренних сил, полное осуществление идеи служения .

Как и «идеальный гражданин» Цицерона юноша Ка­ тулла ожидает за свои подвиги награду, ожидает общест­ венного признания заслуг, традиционную хвалу. Но для юноши Катулла хвала выступает прежде всего как ми­ лость, благодарность (gratia, ср. LXXVI, 6, 9) его люби­ мой, поскольку сама любимая в какой-то мере заменяет и олицетворяет для него общество, поскольку на любимую обращены те душевные силы, которые могли и должны были быть отданы обществу. Вместе с тем подвиги юно­ ши в его добропорядочной идеальпой любви проходят еще оценку и у его друзей. И если поведение Катулла в отношениях с Лесбией не было бы для них приемлемо, если бы оно как-то противоречило их этике, едва ли лири­ ческий герой мог рассчитывать на их сочувствие и их поддержку в дни его любовных испытаний (LVIII) .

Для молодого героя поэзии Катулла благая любовь (amor bonus) — это слияние личного чувства с потребно­ стью в общественной деятельности. В сфере любовной ге­ рой ведет себя как «идеальный муж», «добропорядочный гражданин»: совершает подвиги, претендует на хвалу и превращает свою любовь из любви-жизни для себя (вспом­ ним юношей комедии) в любовь-жизнь для другого челобека и во имя другого человека. И в этой любви, в жизГлава третья ни для другого, юноша Катулла находит нужную ему точку опоры, обретает, пусть краткосрочное, равновесие во враждебном ему обществе и мире, познает смысл и цель бытия .

В своей идеальной любви «праздный юноша» временно достигает той нерасторжимой спаянности личного и обще­ ственного, которая была характерной для его далеких тгредщественников, героев народного эпоса. Разница за­ ключается лишь в том, что эпический синкретизм, пред­ усматривая единение частных и общественных интересов личности, направляет силы этой личности на служение обществу, общине, коллективу, государству, тогда как вы­ вернутый наизнанку синкретизм «досужего юноши» отда­ ет все силы личности фантомному миру и тем немногим, кто вмещает в себя и воплощает в себе этот мир .

Отход от официальной общественной жизни, равноду­ шие к интересам государства и поиски смысла жизни вне государства и официального общества — идея и тема, вполне характерные для общественно-эстетической мысли эпохи социального кризиса, и появление их (этой идеи и этой темы) в римской литературе конца республики не вызывает удивлепия. Удивление вызывает иное: как дале­ ко продвинулись вперед гуманистические тенденции рим­ ской литературы, как они развились и как окрепли, как глубоко оказалась осознанной ценность человеческой лич­ ности, если римская поэзия сочла возможным и достой­ ным для человека жить ради человека, если жизнь во имя другого человека могла мыслиться и мыслилась тож­ дественной по своему значению жизни для государства .

Однако достигнутое в любовном союзе равновесие внутренних сил, духовная гармония на деле относитель­ ны, шатки и во многом зависят от произвола избранни­ цы героя. Поэтому юноша Катулла более всего ценит в любимой взаимность и верность как залог прочности бы­ тия, прочности созданного им для себя иллюзорного и фантомного мира. Верность и взаимность становятся осно­ вой уважения в его идеальной любви к женщине, стано­ вятся признаком истинной любви. Поэтому-то так настой­ чиво Подчеркивается взаимность и постоянство в счастье Акмы и Септттмпя (XLV), так упорно акцентируется разделенпоеть и вечность любовного чувства в обещаниях Поэзия Катулла 171 Лесбии Катуллу (G1X, 1—2). Потому-то так подробно поэт останавливается в LXVI стихотворении (79—86) на том, сколь похвальна нравственная чистота и сколь по­ стыдно прелюбодеяние; потому-то поэт может назвать Пре­ красную Елену ругательным словом «потаскуха» (LXV1II,

103) и сказать в одной из своих инвектив (GX1, 1—2):

Ау фи лена, всю жизнь одним быть мужем довольной, Это супруге хвала всяких превыше нохвал.. .

Испытывать «добрую любовь» к женщине, не обладаю­ щей упомянутыми достоинствами, значит, покрыть себя позором .

Флавии МИЛЫЙ! Давно бы показал ты Мне иодружку свою — ведь ты не скрытен,— Безобразной не будь она н грубой .

Вижу, вижу, в распутную девчонку Ты влюбился и совестно признаться, — обращается к своему другу лирический герой (VI, 1—5). Необходимые лексические и смысловые уточвения приведенных строк дает прозаический подстрочный пере­ вод: «Флавий, ты захотел бы рассказать и не мог бы умолчать про свою милую, будь она прелестной и изящ­ ной. Но ты уважительно любишь (diligis) ту, в которой есть что-то от лихорадящей потаскухи, и тебе стыдно в этом признаться» .

Возлюбленная Флавия по своему поведению, видимо, далека от идеала. В глазах юноши она — развратница (scortum). Поэтому любить ее идеальной супружеской лю­ бовью, а именно такой смысл имеет, как увидим, глагол diligere, по меньшей мере постыдно .

На первый взгляд, кажется, что отношения Лесбии и Катулла выпадают из общей для «праздных юношей» Ка­ тулла атмосферы взаимной и вечной любви. Лесбия, неверная жена, опустившаяся до прелюбодеяния матрона, женщина, с точки зрения официального общественного мнения, погрязшая в разврате, внушает Катуллу идеаль­ ную супружескую любовь, любовь-страсть и любовь-ува­ жение. От женщины, изменившей мужу, герой требует, чт(»бь: она «знала одного лишь Катулла» (LXX1I, 1), была добропорядочна (LXXV, 3) и стыдлива (LXXVI, 24) .

172 Глава третья Положение как будто парадоксальное. Лесбия оказывается связанной теми же обязательствами, которые она однажды уже нарушила, но юноша, вверяющий ей свое счастье, тем не менее, очевидно, надеется, что она будет ему верна .

В чем же дело? Л дело, видимо, в том, что с точки зрения лирического героя нарушение этико-эстетических норм Лесбия позволила себе в другом, чуждом Катуллу мире, по отношению к чуждым и неприемлемым для него людям.

И само нарушение этических норм враждебного юношам мира было воспринято Катуллом как нечто поло­ жительное, как свидетельство импонирующего ему пре­ зрения Лесбии к официальному общественному мнению и как проявление любви к нему самому (LXVIII, 143— 146):

Все же вошла она в дом не отцовской рукою ведома, Дом, что Ассирии был залит духами тогда;

Много чудесных даров мне той ночью она подарила, Их для меня отняла тайно у мужа она .

Иначе — Катуллу безразлично прошлое Лесбии и интере­ сует только ее настоящее, в котором должны преобладать верность и любовь к нему .

Формально в требовании женской верности, преданно­ сти (fidelis — XLV, 23) этика «праздных юношей» как буд­ то не изобрела ничего нового, но лишь утвердила свой кодекс, опираясь на официальную нормативную этику города-полиса.

Еще идеальная матрона в комедии Плавта «Амфитрион» убеждала своего супруга (839—842):

Что приданым называют, мне то не приданое .

Целомудрие, стыдливость, страсти подавление, Страх к богам, с родней согласие и любовь к родителям .

А тебе покорность, щедрость к добрым, помощь честному .

«Добрые» перевода — «добропорядочные» (boni) ла­ тинского оригинала .

Однако стыдливость, целомудрие римской матроны ко­ медий Плавта и Теренция и верность любимой юноши Катулла отличны своей внутренней сутью, той основой, которая и возвела эти качества в некую этико-эстетическую норму .

Поэзия Катулла 173 Цель и смысл жизни в представлениях героев рим­ ской комедии и официальной римской этики эпохи па­ дения республики состояли в том, чтобы увековечить себя в потомстве, укрепить свою славу, свою вторую жизнь памятью о себе в последующих поколениях. Дети мыслились связующим звеном между настоящим и буду­ щим, носителями родовых и семейных традиций, храни­ телями и наследниками доблести предков. В таких об­ стоятельствах чистота рода вставала как важнейшая про­ блема, и требование стыдливости (pudicitia) матроны было ее решением .

Юноши Катулла живут в другом временном измере­ нии. Смысл их жизни — дать выход своим личным и об­ щественным стремлениям, ощутить себя хотя бы на время полноценным и деятельным человеком, идеальным членом идеального общества, «добропорядочным гражданином» .

«Праздный юноша» осуществляет эту цель в любви осо­ бого рода, в любви-служении, в жизни для другого и во имя другого. И более всего на свете герой поэзии Ка­ тулла, новый герой, хотел бы, чтобы чувство это длилось вечно и смысл жизни не был им утрачен вновь. Отсюда требование к любимой — верность. И там и тут стыдли­ вость и верность поставлены на стражу стабильности и смысла бытия, но если в одном случае проекция этого бытия определяется веками, то в другом — исчисляется днями или — как предел мечтаний — сроком человеческой жизни .

Так, незначительный, на первый взгляд, этико-эстетический сдвиг в изображении героев вобрал в себя и ото­ бразил глубочайшие перевороты в художественном ми­ ровоззрении, в этико-эстетической мысли общества и эпохи .

В мире, где личные и общественные интересы чело­ века практически разорваны и, как правило, антагони­ стичны, герои Катулла обрели на миг такое единение сил в идеальной любви к женщине. Поэтому радость взаим­ ной любви воспринимается юношами поэзии Катулла как вершина мыслимого блаженства .

Кто из живущих счастливей меня? И чего еще мог бы Я пожелать на земле? Сердце полно до краев!

174 Глава третья — восклицает молодой герой, когда его возлюбленная после размолвки возвращается к нему, и они снова вмес­ те и снова счастливы (CVII, 7—8) .

Вместе с тем «праздные юноши» воспринимают свою любовь как чувство, противоречащее установкам офици­ ального общества, как нечто стоящее вне закона, а по­ этому непрочное и ненадежное, всегда готовое исчезнуть .

Любовь — это тайные, краденые радости (furtivi amores), которые видят лишь звезды и молчаливая ночь (VII, 7—8). Тревожный образ краденой любви преследует ли­ рического героя, сообщая лихорадочную исступленность, страстную исключительность его мировосприятию. Жен­ щина, любимая им, «любима так, как ни одна не будет любима» (VIII, 5; ср. также LXXXVII, 1—2). Для юноши Катулла возлюбленная «много дороже глаз или того, что дороже глаз» (LXXXII, 3—4; ср. также CIV, 2) .

Обезумев от страсти, не веря в прочность обретенно­ го счастья, силясь удержать любовь, сотнями, тысячами считает он поцелуи и обрывает счет и считает снова (V, VII). И свет жизни подчеркнуто краток (V, 5), и веч­ ная беспробудная ночь смерти лишь ждет своего часа, чтобы навсегда лишить человека и без того столь быстро­ течных радостей бытия .

И исключительность, и исступленность мировосприя­ тия лирического героя как литературный мотив играют в поэзии Катулла особую роль: не только раскрывают оп­ ределенную сторону миросозерцания «праздного юноши», но и подчеркивают новизну нового героя, выделяют его из толпы в основном уравновешенных героев-обывателей непосредственно предшествующей Катуллу римской лите­ ратуры, и в частности комедии паллиаты. В то же время неистовство нового героя в какой-то мере является ре­ акцией на традиционное республиканское требование умеренности, выставленное предшествующей ступенью развития этико-эстетической мысли и принятой офици­ ально .

Любовь Лесбии и Катулла не была столь продолжи­ тельной и радостной, как обещала она и мечтал он .

Лесбия не отличалась постоянством. И разыгравшаяся трагедия подозрений, ревности, ссор и разрыва стала для Катулла трагедией утраты смысла жизни .

Поэзия Катулла Лесбия нарушила «святая святых» круга «праздных юношей», изменила возлюбленному, с которым ее связы­ вала «добропорядочная любовь», и тем, объективно, пере­ стала быть добропорядочной и стыдливой. Катулл стоит перед дилеммой: сообразуясь ли с этико-эстетическим нормативом юношей Катулла, нормативом, который он приемлет и разделяет, разорвать «союз священной друж­ бы» (CIX, 6), пойти на утрату того, что дает ему полнокровность бытия, или любым путем сохранить то, в чем он находит смысл существования, сохранить хотя бы ви­ димость идеальной любви .

Чувства, которыми LXVIII стихотворение наделяет лирического героя, соответствуют, очевидно, тому перио­ ду его отношений с Лесбией, когда герой хотел убедить и окружающих и самого себя в том, что все осталось неизменным, что ничего не случилось, что Лесбия попрежнему «добропорядочна» и любовь их по-прежнему — «добропорядочная любовь» .

Метод образного доказательства, избранный героем, сводится к следующему. Лесбия продолжает оставаться для Катулла добропорядочной матроной, достойной любви и уважения, владычицей (68) и госпожей (136). Его лю­ бовь к ней взаимна (communes amores — 69); вспомним, что взаимность — один из обязательных признаков супру­ жеской идеальной любви! Лесбия входит в дом, где ее ждет Катулл, подобно тому, как некогда жена мифическо­ го Протесилая Лаодамия вошла в дом своего законного супруга (70—74) .

Но Лаодамию и Протесилая связывает «добропорядоч­ ная любовь», «верная супружеская любовь». Лаодамия — законная жена, и уже по одному этому, согласно римской этике, достойна уважения и исполнена уважения к Протосилаю. Лаодамия входит в дом своего мужа, «пылая лю­ бовью» к нему (73), иначе, в чувстве Лаодамии, как это и следует в идеальной любви, сочетаются уважение (вер­ ность) и страсть. Любовь Лаодамии исключительно силь­ на и глубока (117, 125—130), но любовь Лесбии, оказы­ вается, не уступает ей (131—132) .

Подобное сближение не случайно: упоминание Лаода­ мии и ее идеальной супружеской любви должно наложить определенный отпечаток на восприятие личности Лесбии 176 Глава третья и характера ее чувства к Катуллу, подтвердить взаим­ ность и силу ее любви, светящейся как бы отраженным светом идеальной любви Лаодамии.

Возникает иллюзия:

чувства обеих женщин сходны, и любовь Лесбии — «иде­ альная, добропорядочная, верная, супружеская любовь» .

Поэтому Катулл вправе именовать Лесбию и владычицей, и госпожой. Правда, поведение Лесбии несколько откло­ няется от того, что подобает матроне, и она «пе доволь­ ствуется», как то полагается доброй супруге, «одним только Катуллом» (135), но, во-первых, ее обманы редки (136), а сама она скромна (verecunda — 136); во-вторых, Юнона, могущественнейшая среди небожителей, также вынуждена терпеть и не редкие, как у Лесбии, но много­ численные обманы своего безграничного в желаниях (136—140) супруга. А потому — вывод общий: не следует людям противопоставлять себя богам (141); вывод част­ ный: лирическому герою придется снести «проказы» (furta) своей госпожи (135—137) .

Мотивы, к которым прибегает лирический герой, тщась обосновать терпимость к «проказам» Лесбии, эффектны внешне, но несостоятельны по существу. И это касается прежде всего ссылки на божественную чету. В сопостав­ лении отношений Лесбия — Катулл и Юнона — Юпитер допускается нарочитая подмена логических членов, де­ лающая порочной всю систему образного доказательства .

Катулл предполагает возможным простить измену Лесбии потому, что подобное Юнона неоднократно прощала Юпи­ теру. Однако этико-эстетические нормы поведения для мужчины и женщины в римском обществе согласно и тре­ бованиям официальной морали (см. комедии Плавта и Теренция) и кодексу юношей Катулла (см. стихи к Ипсипилле, Ювенцию, Ауфилене, а также к Фурию и Авре­ лию) — различны. Что означало для «праздных юношей»

быть целомудренным и чистым, достаточно ясно показы­ вает XVI стихотворение, где понятие мужской стыдливо­ сти отнюдь не предстает тождественным ее женскому варианту. Так что пример Юпитера вряд ли мог быть хоть чем-нибудь полезен Лесбии, и обращение к автори­ тету отца богов и людей в данном случае полного веса не имеет .

Вызывает некоторое сомнение убедительность и второПоэзия Катулла го аргумепта. Заявление о скромности и стыдливости Лесбии, преследующее цель смягчить впечатление от «проказ», ничем и нигде не обосновывается, по подается в форме постулата.

В результате поэтический алогизм:

за Лесбией числятся «пемногие проказы» и по одному этому она уже пе может быть добропорядочной и чистой, но в то же время Лесбия (в глазах героя) — «скромная госпожа» .

Доказательство «паучпо» заходит в тупик, логически образует порочный круг, по художествепно функцию свою выполняет: устами Катулла Лесбия обелена. И невольно возникает подозрение, что, громоздя образ на образ, на­ гнетая ассоциации и внезапно обрывая их, поэт стремится во что бы то пи стало заставить других поверить в то, чему едва ли верит сам.

Отсюда вывод-программа, кото­ рым определяет впредь свою позицию молодой герой (135-137):

Но хоть она и бывает Катуллом одним недовольна, Тайны редких измен скромной простим госпоже, Чтобы несносными мы по обычаю глупых не стали .

Характерно, что вывод Катулла сжато формулирует житейское правило, которому вышколенный и поклади­ стый юноша комедиографов неукоснительно следует в сво­ их отношениях с гетерой. В комедии Теренция «Евнух»

раб молодого человека, передавая гетере дары своего влюбленного господина, обращается к ней с такими сло­ вами (480-481,484-485):

И тот, кто посылает этот дар тебе, Не требует, чтоб только для него жила Ты, прочь из-за него гоняя всякого .

–  –  –

Примечательно даже лексическое совпадение: «чтобы несносными пе стали», «чтобы мы не были в тягость»

(ne simus molesti) в умозаключении юноши Катулла и 178 Глава третья «когда не будет тягостно» («ubi molestum поп erit) — у юноши Теренция. Тем самым оказывается, что юноша комедии, одержимый низменной страстью к гетере, и юно­ ша Катулла, исполненный как будто идеальной супруже­ ской любви к женщине, которую он почитает добропоря­ дочной, строят свои взаимоотношения с возлюбленными фактически на одной и той же основе. Иначе, юноша Катулла, страшащийся перелома в своей судьбе, а по­ тому силящийся доказать и себе, и другим безупречность Лесбии, начинает испытывать к ней вовсе не идеальную любовь, но чувства, с которыми юноши комедий идут к гетерам. Не желая в том сознаться, Катулл уже не ви­ дит в своей любимой после ее — пусть редких — «про­ каз» прежней Лесбии и внутренне, против воли, в борьбе с самим собой готовится сменить идеальную, добрую, доб­ ропорядочную любовь к ней на исступленную страсть .

Время шло, «проказы» Лесбии продолжались, и поэт был вынужден с болью и с обидой произнести во все­ услышание то, что так долго скрывал даже от самого себя (LXXII):

Лесбия, ты говорила когда-то, что любишь и хочешь Только меня, что тебе самый Юпитер не мил .

Что ж, и тебя я любил. И не так, как подружку желают, Нет же, как добрый отец любит зятьев и родных .

Зпаю тебя я теперь. И хоть страсть меня мучает жарче, Много дешевле ты все ж, много пошлей для меня .

Что же случилось? Твое безрассудство виной, что любовник Жаждет тебя все сильней, но уж не может любить .

Итак, Лесбия некогда любила Катулла и была ему верна. В те дйи чувство молодого человека к своей воз­ любленной имело несомненно оттенок духовности, чем и объясняется сопоставление любви Катулла с любовью отца .

Фрэнк Коплей, автор серьезной специальной статьи, посвященной внутреннему конфликту лирического героя Катулла, замечает по этому поводу: diligere («лю­ бить») — «это не физическая связь, тем более с generos («зятьями»); это чувство духовное, основанное на сим­ патиях в соединении с общностью интересов, которое хаПоэзия К ату АЛ а 179 рактериэует римскую семью. В применении к Катуллу diligere означает, что его любовь содержит нечто духов­ ное, не физическое, свойственное отцовской любви»22 .

У римских комедиографов с их непроходимой гранью между страстью к гетере и привычкой-любовью к жене глагол diligere по своему значению не совпадает с гла­ голом атаге, имеющим в соответственном контексте смысл «любить чувственно», и должен быть понят как «испытывать уважение и симпатию». Так, в «Девушке с Андроса» Теренция гетера говорит благородному возлюб­ ленному своей сестры (292): «Как брата полюбила я тебя...» И в «Евнухе» того же автора гетера признается своему любовнику (96—97): «Клянусь, не потому так по­ ступила я, II Чтоб кто-нибудь любимей мне, дороже стал...»

И только в «Амфитрионе» Плавта, единственной ко­ медии Рима, где есть намеки на супружескую любовь, влюбленный Юпитер, принявший образ супруга Алкмены, утешает свою возлюбленную такими словами (509):

«Я тебя люблю превыше женщин всех. Довольна ты?»

В контексте «Амфитриона» diligere едва ли означает только уважение. Трудно было бы предположить, что именно это чувство толкнуло Юпитера на qui pro quo, замещение земного супруга Алкмены. И в то же время diligere не может означать только то, что юноша ко­ медии испытывает к гетере. Алкмена — матрона, и Юпи­ тер, спускаясь на землю, принимает облик ее супруга .

Тем самым Юпитер должен ощущать и проявлять к ней уважение, и Алкмена вправе на это уважение рассчиты­ вать. Отсюда diligere в устах Юпитера означает чувство, объединяющее страсть и уважение, и является провоз­ вестником той идеальной супружеской любви, к которой стремятся герои Катулла. Так что diligere и в LXXII сти­ хотворении Катулла, чувство, которое лирический герой испытывал к Лесбии до ее измены, было не чем иным, как идеальной супружеской любовью .

В том же стихотворении юноша Катулла особенно подчеркивает, что его привязанность к безгрешной Лес­ бии не имела ничего общего с любовью черни, толпы (vulgus) к своей подруге (LXXII, 3). Толпа, чернь с точки зрения молодых героев Катулла — все те, кто не принадГлава третьи лежит к их кругу и к их миру. Для толпы понятия «подруга» и «жена» несовместимы (ср. Терепций, «Де­ вушка с Андроса», 216, и др.), и чувства к подруге у черни, толпы — обычная чувственная страсть .

Итак, ранее Катуллом нераздельно владело единое сложное чувство (bonus amor). Теперь времена изме­ нились, и изменилось соотношение страсти и уважения в любви Катулла. «Обида», нанесенная ему Лесбией, за­ ставляет его больше томиться и пылать (uror эротиче­ ской терминологии), по меньше уважительно любить .

Последнее понятие передано через словосочетание «добро­ порядочно желать» (bene velle), смысл которого раскры­ вается не только через противопоставления: «жарче пы­ лаю» (uror inpensius), но «ты для меня много дешевле, много пошлей» (multo mi es vilior et levior) и «испы­ тывать большую страсть», но «меньше любить» (amare magis bene velle minus), где «испытывать страсть» по содер­ жанию соответствует «пылать», симптому чувственной любви, но также и благодаря этимологической близости выражений «добропорядочно желать» (bene velle) и «доб­ ропорядочно любить» (bonus amor). Отсюда — ощущать «добропорядочную любовь», значит, любить со страстью и уважением (bene velle, diligere) .

Неминуемая утрата «добропорядочной любви» к Лесбии налагает отпечаток на миросозерцании молодого ге­ роя. В наибольшей мере представление об этом дают

LXXXVII и LXXV стихотворения, объединенные Скалигером в одно:

Дет, ни одна среди женщин такой похвалиться не может Преданной дружбой, как я, Лесбия, был тебе друг .

Крепче, чем узы любви, что когда-то двоих нас вязали, Не было в мире еще крепких й вяжущих уз .

-.^Цынче ж расколото сердце. Шутя ты его расколола, Лесбия! Страсть и печаль сердце разбили мое .

Другом тебе я не буду, хоть стала б ты скромною снова .

Но разлюбить не могу, будь хоть преступницей ты .

Или в переводе, лексически уточненном, прозаическом и подстрочном: «Ни одна женщина не может сказать, что она действительно была любима (amatam) так, как ты Поэзия Катуллй 181 была любима (amata) мною, моя Лесбия. Никогда ни в одном союзе (foedere) не было столь великой верности (fides), как в моей любви (атоге) к тебе (LXXXVII). Те­ перь душа моя на распутье (mens diducta) по твоей, моя Лесбия, вине. И так она (моя душа.— И. Ш.) сокруши­ лась от сознания долга (от сознания обязанности — officio suo), что не в силах уже хорошо относиться (bene velle) к тебе, если бы ты и стала наидобропорядочнейшей (opti­ ma), но в то же время не в силах перестать любить (атаге), что бы ты ни делала» (LXXV) .

Стихотворения композиционно построены по тому же плану, что и большинство стихотворений «кризисного»

цикла: а) какое и сколь великое чувство владело Катуллом до измены Лесбии; б) что стало с этим чувством и что ощущает герой теперь .

д/'До измены Лесбии, до ее вины, любовь лирического героя и Лесбии была союзом, в котором юноша соблю­ дал величайшую верность. По своему содержанию этот союз равносилен, очевидно, любви, принятой юношами Катулла, новыми героями римской литературы, за идеал .

После того, как Лесбия нарушила верность своему из­ браннику, иначе — сделала то, что истинная подруга, ис­ тинная возлюбленная юноши Катулла делать не должна, она в ощущениях, в чувстве героя перестала быть доб­ ропорядочной. Для юноши, исполненного сознания обя­ занностей, долга перед этико-эстетическими нормами, на которых и которыми держится мир «добропорядочных му­ жей» Катулла, факт утраты верности означал гибель иде­ альной любви] Bene velle в его отношениях с любимой уступило мбсто чувству, выраженному словом amare .

Противопоставление bene velle — amare в сходном кон­ тексте уже встречалось (LXXII, 8) причем «любить»

(amare) имело здесь тот же смысл, что и глагол «жечь»

(uror), и тем самым служило обозначением чувственной любви. В том же смысле amare неоднократно употребля­ ется у комедиографов (Плавт. «Вакхиды», 100, 181, 269, 351 и т. д.; «Осел», 58, 70, 175, 177, 178, 185 и т. д., и др.). Но, оказывается, с изменой Лесбии герой лишился не только «способности любить со страстью и уважением»

(bene velle), но и с таким трудом обретенного целостно­ го, единого восприятия мира. «Душа па распутье» (mens 182 Глава третья

–  –  –

В основу каждого перевода положена Идея сосущест­ вования в душе лирического героя двух противополож­ ных, взаимоисключающих чувств: любви ^ ненависти за поруганную любовь23 .

Поэзия Катулла Уже упомянутая статья Фрэнка Коплея вносит уточ­ нение в интерпретацию стихотворения. Исходя из сопо­ ставительного анализа LXXV, LXXII и LXXXV стихотво­ рений (amare magis — bene velle minus — LXXII; nee be­ ne velle queat — nee desistere amare — LXXV; odi et amo — LXXXV), где атаге имеет значение чувственной любви, a bene velle — любви идеальной, Коплей считает возможным с уверенностью утверждать, что «ненавижу»

LXXXV стихотворения противоположно по своему смыслу не «страстной чувственной любви», но «идеальной любви, совмещающей страсть и уважение». Исследователь пред­ лагает рассматривать «ненавижу» как оборотную сторону «уважительной и вместе страстной любви», иначе, скажем мы, как признание в полном отсутствии «добропорядоч­ ной любви» к Лесбии и как раздражение к своей воз­ любленной, лишившей его этого чувства. Тем самым, по мысли Коплея, конфликт заключается в столкновении не ненависти и любви, но ненависти и чувственной любви с «любовью добропорядочной», «любовью идеальной» .

Если принять вполне обоснованное, как кажется, тол­ кование Коплея, то стихотворение должно быть понято следующим образом: «У меня нет к тебе «добропорядоч­ ной любви», я ненавижу тебя, отнявшую у меня эту лю­ бовь, но я страстно люблю тебя.

Возможно, ты спросишь:

«Отчего это со мной? Я не знаю, но я чувствую, что это так, и тяжко страдаю» .

По сути дела стихотворение обпажает разом всю нату­ ру нового героя, «праздпого юноши» Катулла, героя не мысли, не действия, но чувства по преимуществу. Юноша в отчаянии от того, что утратил свой идеал и от того, что поведение его самого в данный момент далеко от идеа­ ла. Тоска по былому и ужас перед существующим напол­ няют его душу, заставляют страдать. Пассивный по при­ роде, не имея возможности, да и пе пытаясь изменить что-либо в своем положении, он как бы застывает в этой позе страдания, в этом состоянии, напряженном и болез­ ненном. Скорбный образ распятого на кресте (excrucior, исходно этимологически — страдания распятого) вбирает и непримиримые, разрывающие душу на части противо­ речия, и невыносимые муки, и гнетущую безысходпость .

Многочисленные исследователи поэзии Катулла обычГлава третья по констатируют это состояние молодого человека и не считают пужным давать по этому поводу какие бы то ни было добавочные объяснения. Подходя к изучению этики и эстетики древности с позиций внеисторично понятой современности, эти исследователи не ставят перед собой цель выяснить, откуда у героя тоска по духовной любви, откуда недовольство, неудовлетворенность любовью чувст­ венной и как эта неудовлетворенность и эта тоска связа­ ны с общим миросозерцанием героя. Фактически на эти вопросы не отвечает и во многом ценная, глубоко содер­ жательная статья Коплея. Считая Катулла предшествен­ ником поэтов романтической любви, Фрэнк Коплей пола­ гает, что источником страданий для лирического героя поэзии Катулла является сознание вины перед самим со­ бой. Вина же молодого человека, в свою очередь, состоит в том, что он продолжает любить Лесбию чувственно, не любя ее духовно. «Подобная любовь,— замечает Коп­ лей,— не согласуется с его (героя.— И. Ш.) представ­ лениями о любви и воспринимается им как нравственная вина» 24. Юноша Катулла не в силах сам объяснить себе, почему его новое чувство к Лесбии порочно, но он это ощущает, и в этом причина его страданий .

Концепция Коплея вызывает серьезные возражения и главным образом потому, что изучает духовный мир ге­ роя, моральный кодекс юноши Катулла вне всякого обще­ ственного морального кодекса, вне всякой общественной этико-эстетической практики. Отсюда тупик «нравствен­ ной вины», природа которой не ясна ни Коплею, ни, в его интерпретации, герою Катулла. Вместе с тем стихотворе­ ния поэта дают как будто возможность ответить на воп­ росы, возникающие при углубленном рассмотрении «раз­ двоения души» лирического героя, на два «откуда» и од­ но «как» .

Отчаяние юноши от утраты идеальной любви, т. е .

первое «откуда», не требует пространного объяснения .

«Добропорядочная любовь», как уже говорилось выше, служила для героя Катулла формой проявления личных и общественных устремлений; идея общественного служе­ ния и идея личной жизни, жизни для себя, объедини­ лись в едином чувстве .

Утрата «уважительной и вместе страстной любви»

Поэзия Катулла (bene velle) означала в то же время утрату гармонии, слияния личного и общественного в едином, поскольку го­ лая страсть, сменившая bene velle не давала выхода стремлениям к общественной деятельности, хотя бы в фор­ ме любви-служения, а стать, как bene velle, смыслом его жизни не могла. Отсюда «раздвоение души» героя, охва­ ченного тоской по прошедшему: по bene velle, no amor bonus .

Но лирический герой не только томится воспоминани­ ями о прошедшем, он еще и остро ненавидит настоящее, исполнен отвращения к той страсти, которая его порабо­ тила. В чем же причина этого?

Юноша Катулла живет в им самим созданном интим­ ном мире, мире дружбы, любви, поэзии, и неукоснитель­ но следует этико-эстетическому нормативу этого мира. Но мир героя Катулла есть копия мира реально существую­ щего, официального мира римского города-государства, хотя и представленного в идеале. Отсюда во многом фор­ мальное тождество этико-эстетических нормативов офици­ ального мира и мира «праздных юношей», официальный мир не приемлющих. Это касается и отношений юношей к тем из возлюбленных, чувство к которым не выходит за пределы низменной страсти .

LXXVI стихотворение описывает состояние молодого героя после того, как идеальная любовь в его отноше­ ниях с Лесбией окончательно исчезла и юношей овладела страсть: герой ощущает себя несчастным, жалким от люб­ ви (12). Его Лесбия утратила стыдливость, целомудрие (24), изменила своему возлюбленному, и поэтому внут­ ренне стала для него на уровень с гетерой .

Но если Лесбия — гетера, а любовь героя — страсть, то согласно этико-эстетическим установкам официального общества связь молодых людей не может быть не только вечной, но и длительной. Так мудрый отец в комедии Плавта «Вакхиды» говорит строгому наставнику сына (Плавт.

«Вакхиды», 416—418):

Лид, недолго человеком страсть владеет: выжди чуть, Сам себе противен станет он. Будь снисходителен, Только бы не заходил он за пределы должного .

«Страсть» стихотворного перевода — libido оригинала .

186 Глава третья Выйти «за пределы должного» — это значит полностью и надолго отрешиться от всех общественных интересов, целиком уйти в личную жизнь и тем самым подвергнуть­ ся порицанию со стороны своих друзей и сограждан .

Юноша Катулла, как его рисует LXXVI стихотворение, вышел «за пределы». Он сознает сам, что его страсть к Лесбии — «долгая любовь» (longus amor — 13), причем «долгота», длительность этой любви усугублена еще и тем, что Лесбия была до этого предметом его доброго, «доб­ ропорядочного чувства». Страсть к Лесбии захватила ге­ роя целиком, захватила настолько, что душой Катулла уже овладевает пагубное оцепенение, вялость, бездейст­ вие. Все те внеличные интересы, которые находили удов­ летворение в «добропорядочной любви», любви верной и постоянной, теперь оказались подавлены .

Однако сам факт, по которому внеличные интересы перестали играть в жизни героя сколько-нибудь заметную роль, должен был отдалить героя от дорогих и близких ему членов его особого, пусть иллюзорного, мира, обречь героя на одиночество .

Для юноши Катулла, с его общественной формой ин­ дивидуализма, с его стремлением к слиянию личного и об­ щественного, такой жизненный вариант казался непри­ емлемым. Отсюда усиленные попытки лирического героя противостать страсти, этой чуме (pestis — 20), этой ужас­ ной болезни (taeter morbus —25), этой погибели (регпь cies — 20). Отсюда герой свое единственное спасение ви­ дит в разрыве с возлюбленной (15) и призывает богов по­ мочь ему в этом (17) .

Помимо упомянутой причины, по какой страсть, по­ глощающая все силы человека, герою нежелательна, есть и другое основание, побудившее героя Катулла отказаться от чувства к Лесбии. Речь идет об оскорблении, нанесен­ ном павшей Лесбией, Лесбией-гетерой, своему возлюблен­ ному, свободнорожденному и полноправному члену обще­ ства .

Некогда юноша римской комедии, сомневаясь (Теренций. «Евнух», 47—48), идти ли на зов гетеры, однажды ему изменившей, или остаться непреклонным, осознал не­ обходимость «поставить себя так, чтобы не терпеть обид от гетер». На этот раз в подобном положении находится Поэзия Катулла как будто юноша Катулла, который видит теперь в Лесбии гетеру (LVIII, LXIX). И эта гетера пренебрегает им .

Отсюда — столь явственно звучащая уже в VIII стихотво­ рении тема оскорбленного достоинства (9—14):

Теперь она не любит, не люби также!

Не рвись за уходящим, не живи в горе .

Терпи и твердым будь! В беде скрепи сердце!

Прощай, красавица! Катулл скрепил сердце, Твоих не просит ласк, тебя желать бросил .

Но нежеланной ты наплачешься, помни!

Итак, «раздвоение души» — определенное психологи­ ческое состояние лирического героя, и формы, в которых это состояние выявляется, паходятся в прямой зависимо­ сти от мировосприятия гопоши Катулла, от этико-эстетических норм, принятых в мире катулловых «праздных юношей», друзей, любовников, поэтов. «Раздвоение ду­ ши» — это горечь утраты идеала и тоска от сознания то­ го, что жить без утраченного невозможно, и бессилие, не­ умение вернуть потерянное. «Раздвоение души» в поэзии Катулла — состояние человека, лишившегося большой любви и вместе с ней смысла жизпи .

Юноша порвал с Лесбией, когда от его чувства к нейг осталась лишь разрушительная страсть, по крушение любви не означало для «добропорядочного мужа» Катул­ ла крушение идеала. Представление о доброй, «добропо­ рядочной любви» по-прежнему дорого молодому герою, по-прежнему занимает зпачительнейшее место в его взгляде на мир. Доказательство — в тех «немногих злых словах» (XI, 15—16), которые сказал на прощание своей

Лесбии Катулл (XI, 1-4, 13—24):

Фурий ласковый и Аврелий верный!

Вы — друзья Катуллу, хотя бы к Инду Я ушел, где море бросает волны На берег гулкий .

Все, что рок пошлет, пережить со мною Вы готовы. Что ж, передайте милой На прощанье слов от меня немного, 188 Глава третья

–  –  –

Упоминание о вине Лесбии (culpa — 22) дает возмож­ ность сопоставить последние строки XI стихотворения со стихотворениями LXXXVII и LXXV и выяснить смысл, который вкладывается поэтом в выражение «прежняя лю­ бовь» (ut ante amorem). Но в стихотворениях LXXXVII и LXXV по вине Лесбии погибает идеальная добрая лю­ бовь (bonus amor). Так что, «видимо, именно это чувство имел в виду Катулл, сравнивая свою прежнюю любовь с цветком .

Добрая, «добропорядочная любовь» для юноши Катулла — нечто исключительно дорогое, отсюда его стремле­ ние доказать в утешение себе, что женщина, причинив­ шая ему так много горя, лишена теперь наивысшей радо­ сти, «доброй любви». Новые возлюбленные Лесбии — «по­ донки» (ругательное moechi—17). Лесбию связывает с ними лишь чувственная страсть, причем страсть самого низкого пошиба. Любовников множество, так что нет ре­ чи о постоянстве, верности. Лесбия безоговорочно лише­ на стыда. Она никого не любит истинно (nullum amans vere — 19) .

Если согласиться с вполне вероятным предположени­ ем современных исследователей, по которому XI стихот­ ворение с его последним прости Лесбии написано в то же время, что и картина идеальной и идиллической любви Акмы и Септимия (XLV), то мысль о незыблемости для Катулла этики и эстетики «праздных юношей», в частно­ сти их идеала доброй, «добропорядочной любви», получа­ ет серьезное подтверждение. Этико-эстетический кодекс идеального мира друзей, поэтов, любовников — в мечтах, в теории — все также прочен, но любовь Катулла в сопри­ косновении с жестокой реальностью разбита, и жизнь для Поэзия Катулла него потеряла смысл.

На долю несчастного героя остаются лишь жалобы и печаль (XXXVIII, 1—3):

Горько мне, Корнифиций, видят боги!

Горько мне, твоему Катуллу, тяжко, С каждым днем тяжелей и с каждым часом!

Любовь Катулла завершилась трагически, и кризис у его любви связан с общим миросозерцанием героя, с ут­ ратой «праздным юношей» того, что составляло смысл его жизни. ~ Крушение идеальпой любви приводит лирического ге­ роя к необходимости пересмотреть и переосмыслить соот­ ношения понятий «досуг» (otium) и «общественно полез­ ная деятельность» (negotium). И вновь возникает фор­ мальная связь двух миров, их поминальпая близость .

В самом деле, официальная этико-эстетическая мысль конца Римской республики понимала под «досугом» сво­ боду от занятий государственными общественными дела­ ми, свободу от общественно полезного труда. Существо­ вали и разновидности досуга — досуг почетный и досуг позорный. «Otium... могло иметь более чем одно значе­ ние,— пишет автор специальной статьи, поставивший сво­ ей целью исследовать понятия «авторитет» (auctoritas), «достоинство» (dignitas), «досуг» (otium) в концепции Цицерона. Когда оно употреблялось в отношении ипдивидуумов, то означало «личный» или «отступивший» в про­ тивовес активной политической жизни. Это было положе­ нием человека, который отвернулся от общественной жиз­ ни и это было положением человека, который прежде активно участвовал в общественной жизни, а теперь ото­ шел от нее. И, таким образом, otium было или похваль­ ным, делающим честь, или непохвальным, honestum или inhonestum. Otium как безобразное непротивление своим слабостям, желаниям — пепочетен, постыден» 25 .

Представление о досуге как основе грехопадения «праздных юношей» встречается еще у комедиографов .

«Я знал, как мне следует себя вести,— кается заблудший юноша в комедии Плавта «Три монеты» — но, страстно влюбленный, не мог этого сделать. Так... предавшись до­ сугу, впал я в заблуждение» (657—658) .

190 Глава третья Досуг открывает дорогу необщественному, у Плавта, чувству любви, и тем губит легкомысленных молодых лю­ дей в глазах «добропорядочных граждан» полиса. Досуг заполняется любовью, а любовь приводит к бесчестию .

Подобные воззрения были известны Катуллу, вспомним хотя бы 101 — 104 строки его LXVIII стихотворения:

В дальней стране, куда,— повествует молва,— поспешала Греции юность, очаг бросив Пенатов своих, Чтобы ликуя, Парис, похитив неверную, с нею В брачном покое не мог мирно часы проводить .

Представление о союзе Елены и Париса как о досуге (otium) не идет вразрез с общими положениями этикоэстетической концепции Катулла, рассматривающей сча­ стливый брачный союз как своего рода negotium. Юноша Катулла испытывает к своей возлюбленной не страсть, но добрую любовь, и его возлюбленная — стыдлива, чиста, добропорядочна, в то время как Елена — прелюбодейка, развратница (103) .

Несколько иной характер имеет LIb стихотворение Ка­ тулла, где также встречаемся с понятием «досуга», губя­ щего царей, счастливые города и слишком уж давшего волю чувствам героя. Не представляется возможным не только определить хронологию этого четверостишия, но и сколько-нибудь точно установить, является ли оно фраг­ ментом или самостоятельным произведением. Это затруд­ няет анализ стихотворения и устраняет категоричность сделанных в результате такого анализа выводов .

Однако общая функция понятия «досуг» совпадает здесь со смысловой функцией понятия в цитированных выше строках комедии Плавта. Досуг родил волнение чувств в душе лирического героя, и эта буря чувств его погубит 2в. В отличие от юноши Плавта юноша Катулла чрезмерно (nimis) дал волю своим чувствам. И эта утра­ та ощущения меры, столь характерная для «праздного юноши» и абсолютно невозможная для гражданина офи­ циального общества, для «добропорядочного мужа» Цице­ рона тем больше подчеркивает неизбежность ожидающей героя гибели. В какой-то момент своей жизни юноша Катулла становится в позицию юного бунтаря комедий, сознавая для себя всю обреченность этой позиции .

Поэзия Натулла В полном соответствии с основными принципами трак­ товки мотивов дружбы, поэзии, любви, раскрывающими образ лирического героя, находится и изображение жен­ ской красоты, свойственное поэзии Гая Валерия Катулла, впитавшей в себя, в русле римской литературы, традиции эпоса и комедиографов .

В поэзии Катулла эпический синкретизм изображения красоты, в частности женской красоты, в своем полном, «чистом» виде встречается лишь в эпиллии (LXIV ),т. е .

в произведении, где в силу специфики жанра эпические традиции достаточно сильны. Действительно, в «Свадьбе Пелея и Фетиды» читаем (LXIV), 28): «Ты ль не возлюб­ ленный муж, прекраснейшей дщери Нерея?»

«Прекраснейшая» (pulcherrima) — нерасчлененное со­ бирательное понятие, употребленное для обозначения кра­ соты богини Фетиды, введено в стилистическую ткань по­ вествования в полном соответствии с традициями эпоса .

Но «прекраснейшая» поэзии Катулла — это дань ми­ нувшему, это давно ушедшее и сознательно возвращен­ ное, это результат стилизации, продиктованной необхо­ димостью проникнуть в художественный мир прошлого в целях укрепить, утвердить художественное мироосмысление настоящего .

Однако Катуллу известна не только эпическая моно­ литность в изображении явления, но и расчлененность вос­ приятия, свойственная комедиографам, известен метод пытливого анализа. Герои Катула, «праздные юноши», отошедшие от официального общества города-полиса, об­ рели взамен известную «автономность», самозначимость и — как следствие — критичность мышления и расчленя­ ют явление на составные элементы, стремясь обнаружить его сущность .

Идеал женской красоты, лишь формирующийся в ко­ медиях Плавта и Теренция, ясно и четко вырисовывает­ ся в стихах Катулла. Лирический герой так изображает внешность возлюбленной формийского всадника Мамурры (XLIII) *: «Приветствую тебя, красотка, с немалым носом, * Здесь и далее в целях соблюдения лексической точности, обу­ словливающей точность смысловую, даем прозаический подстроч­ ный перевод цитируемых стихотворений Катулла .

192 Глава третья с некрасивой ступпей, с нечерными глазами, с недлинны­ ми пальцами, с нематовым цветом лица и, конечно, не слишком-то изысканной речью, подруга формийского мо­ та. И тебя провинция называет красивой? И с тобой срав­ нивают нашу Лесбию? О глупый и грубый век!»

Все эти перечисленные Катуллом «признаки» идеаль­ ной красавицы уже известны комедиографам. В частно­ сти, умение вести беседу, умение говорить выступает как одно из достоинств привлекательной женщины уже в ко­ медиях Плавта. «Не только, что сама прелестна,— замеча­ ет о гетере старик, персонаж комедии «Шкатулка»,— и говорит все к месту» (commode — 315) .

Благоразумной (modeste) и обдуманной (cogitate) бе­ седой красавицы, своей будущей жены, восхищается и ге­ рой комедии «Пуниец» (1220—1222) .

Однако в стихотворении Катулла умение говорить ока­ зывается уже не возможным, но обязательным свойством красивой женщины. При этом меняется требование к са­ мому характеру ее речи. Важно не то, что речь скромна и умна, а то, что она изящна. Судя по XLIII стихотво­ рению, речь красивой женщины, с точки зрения лириче­ ского героя Катулла, должна удовлетворять требованию «изысканной речи» (elegans lingua). В развернутый иде­ ал женской красоты вводится новое понятие — «изыскан­ ность» (elegans, elegantia). На смысле этого понятия и роли его в определениях женской красоты и тем самым в эстетике Катулла остановимся подробнее .

Герой поэзии Катулла не только воспринял, в тради­ ции комедиографов, умение, расчленять, анализировать событие, предмет, но и нашел средство вновь «собирать»

его. И при этом герой не складывает из разъятых частей целое, а «спаивает» эти части воедино и тем утверждает целостность предмета .

И это — монолитность нового качества по сравнению с монолитностью эпической, за которой не стоит ни сомне­ ния, ни познания частей, деталей. Эта целостность на но­ вом уровне, целостность двойного познания: познания анализа и познания сознательного синтеза .

Именно так следует воспринимать LXXXVI стихотво­ рение Катулла: «Квинтия для многих — красива (formosa), для меня—бела, высока, стройна. Признаю: по чаПоэзия Катулла стям она такова, но я против того, что красива в целом (totum illud formosa). Ведь нет нисколько привлекатель­ ности (venustas), пи крошки соли (mica salis) в этом ог­ ромном теле. Красива Лесбия, которая так прекрасна в целом (pulcherrima tota), что одна похитила у всех все прелести» (omnes Veneres) .

Formosa (суфф. os указывает на полноту качества — красивая во всех отношениях) — совершенство красоты, красивая в целом. За этим «целым» стоят конкретные компоненты, формирующие идеал красоты: бела, стройна, высока. Но красота не красота, когда она распадается на отдельные части и не может быть воспринята как единое целое. И звеньями, скрепляющими идеал красоты, в этико-эстетических представлениях лирического героя стано­ вятся понятия «привлекательность» (LXXXVI, 3;ср. X, 4;

III, 2), «утонченность», «изысканность» (XLIII, 4), «пре­ лесть», «изящество» (lepidus, ср. VI, 2; X, 4) .

«Прекрасная», «прекраснейшая», завершающее описа­ ние красоты Лесбии, предстает как описание синкретич­ ное, напрашивается сравнение с народным эпосом и эпиллием Катулла. Однако добавочное определение «вся в це­ лом» указывает, что если это и синкретизм, то синкре­ тизм, не аналогичный эпическому .

Предусмотрительная оговорка: прекрасна в целом — предполагает возможность быть прекрасной по частям, т. е. предполагает возможность, незнакомую эпическому мировосприятию. С точки зрения лирического героя поэ­ зии Катулла, идеал красоты не только един, но и един­ ствен .

Судьями женской красоты в поэзии Катулла выступа­ ют «добропорядочные мужи» Катулла, лирический герой и его друзья. Идеал красоты, описанный в XLIII и LXXXVI стихотворениях, объединенный, скрепленный по­ нятиями «привлекательность», «изысканность», «пре­ лесть»,— это их идеал, и они — единственные его цени­ тели .

Действительно, из XLIII стихотворения Катулла изве­ стно, что «провинция» не смогла понять совершенной кра­ соты Лесбии. Сетования героя оканчиваются горестным восклицанием (8): «О глупый и грубый век!» (О saeclum insapiens et infacetum). При тщательном лексико-термиИ. В. Шталь 194 Рлавй третьи нологическом анализе смысл фразы уточняется. Saeclum — век, определенная временная протяженность, или время жизни одного поколения людей. Этот век или это поколение немудрое (insapiens). Но «мудрый» (sapiens) у Цицерона (терминология которого часто тождественна номинально терминологии Катулла) является синонимом «добропорядочного гражданина». Отсюда немудрый век (saeclum insapiens) — это поколение, или век, которому чужды идеалы юношей поэзии Катулла .

Век, не оценивший красоты Лесбии, еще и грубый, пошлый (infacetum). Если учесть, что в эстетике героев Катулла «изящество» (facetum), «прелесть» (lepos) и «соль» (sal) являются категориями одного смыслового ря­ да (ср. XII, 4, 8—9), a sal идентично venustas (ср. XII, 4—5; LXXXVI, 3—4), то saeclum infacetum нужно пони­ мать как век неизысканный, непривлекательный (ср. так­ же XXXVI, 17, 19; XXII, 2, 14), иначе лишенный того, что имело в глазах героев поэзии Катулла огромную и особую важность (ср. также XIII, 6; XXII, 2; LXXXVI, 3; XXXV, 17-18; XXXVI, 17) 27 .

Идеал женской красоты в поэзии Катулла социален так же, как социален любой идеал красоты в любой худо­ жественной системе, но будучи таковым, он не ставится, как это наблюдалось в паллиате, в непосредственную связь с общественным положением женщины и тем сохраняет свою единичность .

Синтетичное целостное изображение женской красоты, представленное поэзией Катулла, в какой-то мере подыто­ живает изображение женской красоты, выработанное ли­ тературой республиканского Рима, и является несомнен­ ным и закономерным результатом миропознания, осуще­ ствляемого системой художественного мышления Гая Ва­ лерия Катулла .

Поэзия Катулла

ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ОТКРЫТИЯ

ПОЭЗИИ ГАЯ ВАЛЕРИЯ КАТУЛЛА

И ИЗОБРАЖЕНИЕ ВНУТРЕННЕГО МИРА

ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ЧУВСТВ

В пределах художественного мироосмысления Гая Ва­ лерия Катулла совершаются по крайней мере три вели­ чайших для римской литературы события: появление ка­ чественно нового героя, человека и гражданина; позна­ ние, исследование частной, личной жизни человека, его необщественных отношений; открытие сложного мира че­ ловеческих чувств .

Герой поэзии Катулла, наследник традиций юношей паллиаты, внешне — беспечный молодой человек, веселый поэт, подчеркнуто бедный, подчеркнуто праздный, под­ черкнуто беззаботный. Он занят пирушками, сочинением стихов-безделок, любовными приключениями несколько сомнительного свойства. Все эти «качества» для героя предшествующей литературной эпохи невероятные или по меньшей мере компрометантпые, он радостпо и охотно афиширует, бравирует ими. Даже собственная бедность, зло, которое герои прошлого или тщательно скрывали, или ломали головы над тем, как его исправить, но во всяком случае считали чем-то для себя унизительным, те­ перь служит предметом шуток и всячески выставляется напоказ. И бедность, и праздность, и легкомыслие, отли­ чительные признаки нового героя, отделяют его от офи­ циального общества города-полиса, от среды «благонаме­ ренных граждан». Гражданские доблести официального мира чужды герою Катулла и позитивно не играют в его характеристике никакой роли .

И внешне, и внутренне герой отошел от гражданско­ го коллектива города-полиса, от этико-эстетических норм этого коллектива, и в среде общества официального он не гражданин, но частный человек. Тем самым в художест­ венном мироосмыслении Катулла понятия «человечность»

и «гражданственность» становятся диаметрально противо­ положными категориями .

Новизна героя Катулла в традиционно привычной для литературного героя атмосфере гражданского официаль­ ного общества могла проявиться только как отрицание 7* 196 Глава третья этого привычно существующего, т. е. лишь негативно .

Для того, чтобы герой оказался в силах не только отри­ цать, но и утверждать, потребовалось поместить его в иную обстановку, отличную от традиционной. И такой «иной» обстановкой, «иной» сферой самовыявления, пока­ завшей «праздного юношу» с совершенно неожиданной стороны, стала углубленно частная, личная жизнь героя, область, казалось бы, негражданских, необщественных че­ ловеческих взаимоотношений .

Обращение героя к сфере частной, личной жизни ху­ дожественно предопределено: официальная жизнь граж­ данского коллектива в том виде, в котором она сложи­ лась, не удовлетворяет лирического героя. Однако само это обращение к подчеркнуто частной жизни воспринима­ ется как нечто необычное и в пределах римской литера­ туры раскрывающее новую, не исследованную дотоле об­ ласть человеческого существования .

В комедиях Плавта и Теренция, т. е. в пределах пред­ шествующей художественной системы, частная жизнь-быт представала фоном, на котором совершались события, но сама никогда не была предметом изображения. С поэзи­ ей Катулла положение изменилось. Познание этой заново открытой области человеческой жизнедеятельности и ее освоение лирическим героем происходят одновременно .

Герой исследует этот новый для него мир во всех его подробностях. Его волнует и интересует все, любая ме­ лочь: смерть птички, кража накидки, грубость уличной женщины. Каждое, хотя бы и незначительное явление, событие этого мира герой воспринимает с изумлением, радостным или печальным, но всегда сильным и искрен­ ним .

Буря чувств превращает приезд друга в событие гран­ диозной величины, а кража платка обсуждается с такой страстностью, как будто дело идет по меньшей мере о чьей-либо жизни. Дается новая оценка тому, на что ранее не обращалось особого внимания. Обычное выступает пре­ ображенным. И частная жизнь человека (любовь, нена­ висть, дружба, вражда, поэтическое творчество), познан­ ная, укрупненная, переосмысленная, оказывается не менее значительной, чем жизнь общественная, жизнь граждан­ ская. Более того, сама частная жизнь в восприятии лириПоэзия Катулла ческого героя не только поднимается до высот жизни об­ щественной, но становится вариантом истинно граждан­ ской жизни .

Людские взаимоотношения в жизни частной, жизни личной, как их представляет герой Катулла, строятся фактически по той же «схеме», по той же модели, что и соответствующие отношения в покинутом им граждан­ ском мире. Разница лишь в том, что в мире личных свя­ зей, мире героя и его друзей, эти отношения свободны от коррозии, лишены недостатков, свойственных им в ми­ ре официальном. И герой, подчеркнуто необщественный в обществе официальном, выступает здесь уже не как част­ ный человек, но как «добропорядочный гражданин», гражданин неофициального и идеального гражданского коллектива. Он обладает необходимой суммой определен­ ных, установленных его «гражданским обществом» добро­ детелей, демонстрирует их в действии, получает одобре­ ние сотоварищей, обретает вечную славу в веках .

Художественное мышление римлян республиканского периода не могло представить себе человека иначе как членом коллектива, причем коллектива, построенного по образцу полисного. Художественное мироосмысление рим­ лян республиканского периода не могло представить себе человека не гражданином: если он не был в их понима­ нии гражданином официального общества города-государ­ ства, то он был гражданином идеального неофициального мира и нес там те же обязаппости и подчинял свою жизнь внешне все тем же основным нормативам, что и граждане официального общества. И жизненный путь его формаль­ но слагался из все тех же нескольких традиционных моментов: доблести, подвигов, хвалы сограждан, славы в веках .

Обращение к частной жизни, необщественным отноше­ ниям позволяет поэту осуществить временный внутрен­ ний «синкретизм» в исканиях героя, слияние обществен­ ного и личного в его интересах, т. е. наделить героя тем, чего в жизни официально-общественной он был ли­ шен и к чему постоянно стремился. Разрыв между лич­ ным и общественным воспринимается героем поэзии Ка­ тулла как трагедия. Именно эта тяга к спаянности, к слиянию вытолкнула героя из официального гражданГлава третья ского общества. Герою мало быть гражданином, он хочет быть еще и человеком. В этом — существенное и прин­ ципиальное отличие героя Катулла от персонажей Плавта и Теренция. Вместе с тем образу «праздного юноши»

чужд и изначальный синкретизм эпических народных ге­ роев. Герою Катулла уже известно то, о чем герои эпоса и не подозревают: возможность раздельного существова­ ния личных и общественных устремлений человека, и он сознательно отрекается от применения этой возможности к себе .

Образ героя поэзии Катулла, образ, во многом обога­ щенный и углубленный по сравнению со своими предше­ ственниками, составляет новый шаг па пути воплощения человека в римской литературе. Герой оказывается не просто человеком и не просто гражданином, по челове­ ком-гражданином, в чей строгий этико-эстетический ко­ декс входят на равных и личные человеческие чувства — радости, печали, заботы .

И чтобы стать таковым, герою было необходимо по­ нять любовь не только как влечение, но и как служе­ ние, дружбу — не только как союз единомышленников, но и как радость взаимного духовного общения, поэзию — не только как приятное удовлетворение некой личной по­ требности, по и как тяжкий труд .

,-•-" Лирический герой Катулла лишен внутреннего покоя, живет в постоянном духовном напряжении. Это состояние героя вызвано его неверием в прочность обретенного сча­ стья, отчаянием от неустройства мира. Вместе с тем само это состояние, подчеркивая хрупкость, ломкость создан­ ных героем отношспий, шаткость занятой им позиции, рождает ощущение надрыва. Неизменно высокий накал страстей, сверхэмоциональность, чрезмерная возбудимость юноши Катулла по сути — своеобразное проявление ду­ шевного раздвоения, надлома. Состояние «душа на распу­ тье» в его исконной форме, как тоска по утраченному и горечь от настоящего, не обозначается явно в момент, когда герой Катулла обрел, хотя бы на время, смысл жизни, но таится глубоко внутри человеческой души, живет подспудно и каждую минуту готово выступить наружу, если к этому представится малейшая возмож­ ность .

Поэзия катуллй Именно душевное раздвоение как основа художествен­ ного восприятия мира, свойственного Катуллу, ведет к двойственности в изображении героя (человек-гражданин:

человек в официальном мире, гражданин — в неофициаль­ ном), в определении сферы его жизнедеятельности (обще­ ственная жизнь — жизнь личная, но общественная жизнь для героя внеобщественна, общественна же жизнь част­ ная) и стимулирует открытие мира чувств, будучи сама порождением этого мира .

Герой Катулла живет в атмосфере дружбы, любви, поэзии. Внешних событий, событий-действий здесь ни­ чтожно мало, мало настолько, что даже самые незначи­ тельные из них расцениваются героем как нечто исключи­ тельно важное. Напротив, внутренняя жизнь героя полна и многообразна, чувства его особенно глубоки, сильны и остры. Не в действии, но прежде всего и по преимущест­ ву в чувстве находит человек Катулла смысл жизни и ра­ дость бытия .

Специфика героя фактически поставила поэта в поло­ жение первооткрывателя, вступившего в неизведанное ра­ нее царство, царство чувств. О том, что таковое существу­ ет, знали уже комедиографы, но для них исследование в этой области не было задачей, требующей неотложного ре­ шения. Герои паллиаты предстают в основном людьми действия, и элементы внутренней жизни, временами про­ рывающие структуру их образа, не являются фактором определяющим и не играют сколько-нибудь серьезной ро­ ли в их характеристике .

О чувствах героев паллиаты следовало или догады­ ваться по внешним действиям, как бы дублирующим эти чувства, или принимать на веру декларативное утверж­ дение о существовании таковых чувств, вложенное в уста того или иного персонажа. Интерес к самим чувствам, а не к действиям, в которых эти чувства проявляются, от­ сутствовал .

Нечто совершенно иное свойственно этико-эстетической системе поэзии Катулла. В центре внимапття поэ­ та — внутренняя жизнь героев. Представление о лириче­ ском герое, «праздном юноше» Катулла, складывается не только из того, что он непосредственно сделал, но и из того, что он сказал (ср. терминологически LXXVI, 8), 200 Глава третья «Сказанное» же, по Катуллу, суть воплощенные в слова чувства и мысли. Так что впервые в римской литературе героя характеризует не только то и главным образом не то, что он сделал, но что он подумал и что он почувст­ вовал .

Чувства и мысли вошли в характеристику героев. От­ крылась причинная связь между чувством и действием, чувство отделилось от действия и уже мыслится возмож­ ным представить внешнее поведение человека прямо про­ тивоположным или хотя бы пс соответствующим его внут­ ренним ощущениям. Так, терзаемая «любовной болью», играет с воробушком Лесбия, чтобы отвлечься, «чтобы не­ медленно стихло тяжкое пламя» (II, 7—8). И бранит Катулла в присутствии своего недогадливого супруга, а это верный знак, что Катулл любим (LXXXIII, ХСП). Идет исследование движения человеческой души. Все сложнее и запутаннее, чем кажется на первый взгляд, все вовсе не так прямолинейно, как представляли себе комедио­ графы .

Пример развернутого анализа душевного переживания героя — горькое воспомиш яие о прошедшем, самоутеше­ ния, боль от настоящего и стремление освободиться от этой боли — дают LXXVI и VIII стихотворения Катулла .

В обоих случаях, причем случаях наиболее подробного анализа, чувство превалирует над мыслью. Внутренняя жизнь героя Катулла — фактически жизнь чувства, но не мысли. Недаром, в LXXXV стихотворении поэта, знамени­ тейшем «Ненавижу и люблю» (Odi et amo), герой приз­ нается Лесбии в двойственности чувств к ней, и, предва­ ряя ее возможный недоуменный вопрос, спешит оправ­ даться: «Я не знаю, почему это так, но я чувствую, что это происходит...» Итак, не знаю, но чувствую.. .

Постигая мир своих чувств, двигаясь медленно и ощу­ пью, воспринимая каждый новый штрих как нечто достой­ ное исключительного изумления, как чудо, герой Катул­ ла совершает действительное великое, в границах соответ­ ствующей художественной системы, открытие: познает возможность расщепления единого чувства на противопо­ ложные, друг друга исключающие — и в то же время не­ разрывно сосуществующие. Возникает ситуация душевно­ го раздвоения, душевного надлома, выхода из которой, Поваия Катулла в силу логики художественного образа, для человека поэ­ зии Катулла не предвидится .

Раздвоение чувства, надлом, срыв, состояние наиха­ рактернейшее для лирического героя, завладевает внима­ нием поэта снова и снова. И неловкость, неразработан­ ность терминов, нагромождение понятий, вводимых для пояснения этого положения, указывают не только на но­ визну всеобъемлющего идеального любовного чувства, по и на новизну самого анализа чувств .

Каждая художественная система ограничена в своих творческих возможностях. То же следует сказать и о си­ стеме художественного мышления, свойственной Катуллу .

Заново для римской литературы открыв мир чувств, эта этико-эстетическая система не осознала движения чувств, их развития. И большая любовь, и неприязнь, и низмен­ ная страсть героев статичны. А если изменение в чувст­ вах и происходит, то это изменение не качественное, но количественное .

В LXXII стихотворении, отречении от идеальной все­ объемлющей любви, лирический герой упрекает Лесбиго (7—8): «Такая обида заставляет любящего больше со страстью желать, но меньше добропорядочно любить» .

Страсть находится в обратно пропорциональной зави­ симости по отношению к «добропорядочной любви». Чем меньше у героя истинной любви, тем больше страсти .

«Добропорядочная любовь» не изменилась, не распалась .

Страсть тем более не претерпела каких-либо превраще­ ний. Сущность чувств юношей Катулла осталась прежней, иной оказалась их величина и новым сам факт сосущест­ вования .

Известная ограниченность в изображении чувств героя Катулла, несомненно, связана со всем ходом художествен­ ной логики его образа. Юноша Катулла — отнюдь не по­ следовательный индивидуалист. Для героя республикан­ ского Рима последовательный индивидуализм невозмо­ жен: нет почвы, на которой этот индивидуализм мог бы произрасти. Герой Катулла отходит от официального об­ щества города-государства с тем, однако, чтобы, отвергая это общество, противопоставить ему не свое «я», но союз духовно близких людей, идеальный, справедливый мир .

Как следствие, для человека поэзии Катулла анализ 202 Глава третья собственных чувств не является самоцелью. Герой заин­ тересован не в том, чтобы отметить, выявить тончайшие оттенки в изменении этих чувств, но в том, чтобы устано­ вить, какие именно чувства в целом владеют им в данный момент. Исследование области чувств имеет для него смысл лишь как средство постичь свои отношения с дру­ гими людьми, определить свои жизненные позиции. От­ сюда чувства «крупным планом», и нет интереса к их ди­ алектике .

Изменившаяся роль чувств в характеристике героев поэзии Катулла как момент сложного переплетения тра­ диций и новаторства наиболее рельефно выступает в крупных и преимущественно жанрово стабильных произ­ ведениях поэта, таких, как гименеи, эпиллий «Свадьба Пелея и Фетиды», поэма «Локон Береники», подкрепляя и расширяя наблюдения, наметившиеся в исследовании жанра «малой лирики» .

Способы характеристики героев, имевшие место в предшествующих художественных системах, были извест­ ны Катуллу достаточно хорошо. Так, с наиболее древним образцом характеристики героя — характеристикой по ро­ ду — сталкиваемся в первом гименее Катулла (LXI), про­ изведении, сам жанр которого вынуждает считаться с устоявшейся традицией в раскрытии темы. Превознося достоинства молодых, желая им счастья в браке и ско­ рейшего возрождения древнего рода в их детях, поэт раз­ вивает мысль о преемственности славы. Слава родителей переходит на детей, определяя в какой-то мере их граж­ данское лицо .

Отношение к сыну Манлия Торквата и Винии Аврункулеи как бы заранее предопределено. Ему, пока никак не проявившему себя, даже вовсе не родившемуся, уже уготовано определенное положение в римском граждан­ ском мире, о нем в какой-то степени уже сложилось об­ щественное мнение. Собственно, перед нами форма эпиче­ ской характеристики, продолженная отчасти в характери­ стиках римской драмы и прежде всего — характеристиках благородных бедных девушек комедий Плавта и Теренция. Как правило, эти второстепенные персонажи паллиаты лишены возможности раскрыть себя в поступках, и ге­ рои комедии, стремящиеся по ходу действия пьесы состаПоэзия Катулла Г Mil ===== ===== =g вить себе представление о них, вполне удовлетворяются сообщением о добропорядочности их родителей .

Катуллу знакома также характеристика «по действи­ ям», свойственная эпосу (деяния) и комедии (поступки) .

Так, в соответствии с эпическими традициями рисуется образ доблестного Ахилла в эпиллии «Свадьба Нелея и Фетиды» (LXIV). Ахилл —воин, он обладает незауряд­ ной доблестью (egregiae virtutes) и проявляет эту доб­ лесть как воин. Он не знает страха в сраженье. Он по­ бедитель на состязании в беге. Он, подобно косцу, косит троянцев в битве под Илионом. Подвиги Ахилла, его «зна­ менитые деяния» (clara facta — 348) принесут ему и его роду вечную память потомков, вечную славу. Недаром Парки называют Пелея «знаменитейшим по сыну» (Clarissime nato — 324) .

Итак, доблесть, подвиги, слава. Все элементы, из кото­ рых неизменно складывается античное представление о человеке, налицо. Характеристика Ахилла — это тради­ ционная характеристика «идеального гражданина», где в понятие идеала вкладывается староримское содержание времен становления города-государства (ср. эпитафии Сципиона). Причем подвиги Ахилла, его «знаменитые деяния» — это не речи «праздных юношей», но вполне зримые и осязаемые реальные дела. О человеке судят не по тому, что он подумал или почувствовал, но по тому, что он, этот человек, совершил .

Вместе с тем способы познания человека «по роду»

или «по действиям» ощущаются в лиро-эпических произ­ ведениях Катулла как некий анахронизм. Герои поэмы и эпиллия открыли для себя новый мир, мир чувств и цели­ ком погрузились в него. Попытки выявить, определить сущность отдельной личности не через ее внешнее выра­ жение, ее поступки, но очертив внутреннее душевное со­ стояние человека, делаются уже в «Локоне Береники» .

Молодая царица провожает мужа в поход. Она в отча­ янии и от разлуки с любимым супругом, и от угрожаю­ щей ему опасности. Береника — слабая, повергнутая в великое горе женщина.

И это представление о Беренике вытекает не только из того, что она, прощаясь, сделала:

говорила «печальные речи» (LXVI, 29), «часто утирала печальной рукою глаза» (LXVI, 30),—но и из того, что 204 Глава третья она при этом почувствовала .

О, как до мозга костей тебя пронзила тревога, Бурным волненьем своим всю твою душу объяв!

Чувства утратив, ума ты едва не лишилась, а прежде, Знаю, с детства еще духом была ты тверда, — рассказывает о своей госпоже Локон (LXVI, 23—26) .

Создается некоторая двуплановость изображения геро­ ини. Первый план — действия внешние, план второй — действия внутренние. Именно действия. Духовная жизнь человека передана не через описание состояний, чувств, но через констатацию определенных действий, которые производят персонифицированные понятия, как-то: чувст­ ва, разум. Известно, что «разум покинул» и «чувства»

оказались «вырванными»,- но каково состояние человека, лишенного «разума», и каково ему, этому человеку, оста­ ваться «без чувств», можно лишь только догадываться .

Так, склад характеристики внешней влияет на склад (стиль) характеристики внутренней .

Открыв и раскрыв мир чувств, Катулл вместе с тем утверждает право этого мира на самостоятельное сущест­ вование, не зависимое от мира внешнего. В острейшей борьбе страстей, в муках любви, Ариадна давала богам обеты ради спасения Тезея, но «уста ее хранили молча­ ние» (LXIV, 104). Иод внешней невыразительностью, почти пассивностью, скрываются глубочайшие чувства .

Утверждается преимущественное значение жизни внут­ ренней в соотнесенности с жизнью внешней. Внешние действия человека не дублируют его душевные пережива­ ния, но могут быть обусловлены и чаще всего обусловле­ ны этими последними. «Ослепленная безумной яростью», Ариадна вопиет к богам (LXIV, 197), «приведенная в не­ истовство пылающим сердцем» (LXIV, 124), взбегает на скалы, бежит наперерез волнам, рыдает и плачет до изне­ можения. Обнаруживается причинная связь событий, вво­ дится мотивировка поступков действующего лица. Внут­ ренняя жизнь получает интенсивное и деятельное внеш­ нее выражение .

И если, на первый взгляд, может представиться, что подобный способ характеристики героев поэзии Катулла во многом сходен с характеристикой комедийной, харакПоэзия КатулЛй 205 теристикой «по поступкам», то это сходство мнимое и ана­ логия кажущаяся. В отличие от Плавта и Теренция каж­ дое действие героев Катулла осмысленно, объяснено, мотивированно психологически. Перед нами не «дублиро­ вание» и не прямолинейная подмена скрытого от нас внутреннего душевного движения движением внешним, физическим, но взаимообусловленная связь двух сторон человеческой деятельности, внутренней и внешней.

Пси­ хологический анализ состояния героини сопутствует повествованию о ее поступках (LXIV, 124—131):

Долго она, говорят, кипела душой исступленной И глубоко из груди исторгала звенящие клики;

То в печали, одна, поднималась на горы крутые, Острый взор устремив на ширь необъятного моря;

То против трепетных волн бежала в соленую влагу, Мягкий подол приподняв, обнажив белоснежные ноги .

Вот ее скорбная речь, последние пени несчастной, С влажных слетавшие губ, холодевшей слезой орошенных.. .

Герои Катулла обнаружили вдруг, что они не только обладают духовной жизнью, но и что жизнь эта не «однопоточна», не ровна и не спокойна. «Разнородные заботы»

(LXIV, 250) терзают Ариадну, покинутую вероломным Тезеем. Столкновение в душе героя противоположных чувств, борение этих чувств в их единении явилось вто­ рым величайшим открытием на пути изображения челове­ ческой личности, открытием в открытии .

Пробудившись от сна, Ариадна видит себя, «несчаст­ ную, позабытой на пустынном песке» (LXIV, 57), а вда­ ли — парус уходящего корабля Тезея. Ариадну охватыва­ ют противоречивые чувства: отчаяние от настоящего и боль воспоминаний о счастливом прошлом. Состояние «по­ забытой... на пустынном песке» Ариадны — это фактиче­ ски состояние «раздвоения души» «праздного юноши» Ка­ тулла. Ариадна не хочет и не может смириться, покорно признать случившееся, но она и не в силах изменить положение, от чего-то отказаться, принять решение. Тако­ ва логика образа. Ариадна, нашедшая выход из тягостного «раздвоения души», покончившая с собой, как позже Дидона Вергилия, или безропотно принявшая обрушившееся 206 Глава третья на нее горе, как Брисеида Овидия, перестала бы быть Ариадной Катулла .

В полном соответствии с мировосприятием героев Ка­ тулла (будь то сам поэт, будь то Тезей, Пелей, будь то египетская царица) чувство глубокой неудовлетворенно­ сти, «раздвоения души» испытывает и Локон Береники, персонаж LXVI стихотворения-поэмы Катулла. Локон против собственной воли по обету госпожи перенесен на небо, вырван из привычного и единственно дорогого ему мира. Любовь к царице по-катулловски сверхмерна. Это чувство преобладает над всеми остальными и делает жизнь вдали от царицы лишенной интереса и смысла. Ло­ кон стремится вернуться назад, но не может сделать этого, не в силах что-либо изменить. Остаются лишь сле­ зы и горечь утраты .

Столкновение чувств, борение чувств — новость, цели­ ком поглощающая внимание поэта. И, усиливая впечатле­ ние от этого открытия, автор рисует внутреннюю бурю чувств героя на фоне его внешней неподвижности. Тезей покинул Ариадну, и в момент наивысшего душевного на­ пряжения, в момент «узнавания» поэт, полностью пере­ ключая внимание на внутреннее действие, на происходя­ щее во внутреннем мире, рисует ее оцепеневшей. Внешне Ариадна пребывает в бездействии, внутренне — бурная смена чувств, борение страстей. Рыдать, изливать свои жалобы вслух Ариадна будет потом, когда первая тя­ жесть, первая боль пройдет .

Поэт познает в человеке нечто принципиально новое, и стремится это новое сделать основным, самым главным, самым важным в своей изменившейся трактовке образа героя, в своем изменившемся изображении мира. Действи­ ями физическими, действиями внешними была богата вся предшествующая литература, действия внутренние в их столкновении стали известны только теперь. Отсюда мак­ симум внутреннего движения героини при минимуме дви­ жений внешних .

Вместе с тем было бы неверно полагать, что особое вы­ деление внутреннего мира и примат чувств над действи­ ем проходит у героев Катулла при полном разрыве, при полной изолированности внешнего и внутреннего. Внеш­ нее в поэтике Катулла обусловлено внутренним, вызвано Поэзия Катулла 207 внутренним и, в свою очередь, уточняет и усиливает это внутреннее.

Последняя смертная тоска, беспредельное безысходное отчаяние Ариадны и фигура вакханки, за­ мершей в момент наивысшего накала страстей, как нель­ зя более гармонируют друг с другом, как нельзя более соответствуют, раскрывают и дополняют друг друга (LXIV, 5 8 - 6 2 ) :

Он же, про деву забыв, ударяет веслами волны, Бурному ветру свои обещания вручая пустые!

С трав, нанесенных волной, в печали глядит Миноида, Как изваянье, увы, как вакханка из мрамора, смотрит, Смотрит вдаль и плывет по волнам великих сомнений .

«Сомнения» стихотворного перевода — «любовные стра­ дания», «заботы» (сигае) оригинала .

Итак, внутренняя жизнь героев эпиллия и поэмы яв­ ляется основной сферой их деятельности и основным ис­ точником их характеристики. Поведение героев поставле­ но в зависимость от душевного состояния и, в свою очередь, проясняет это состояние. Впервые в римской ли­ тературе возникает анализ внутренней жизни героя .

Однако этот анализ в достаточной степени ограничен и ставит своей целью лишь определить, какие чувства в целом владеют человеком, но не рассматривает, не рас­ членяет, не изучает каждое чувство отдельно. Известно, что любовь к Тезею посеяла в груди Ариадны «жгучие страсти» (spinosas curas — LXIV, 72), а его отъезд выз­ вал в душе несчастной прилив «необузданных страстей»

(indomitos furores — LXIV, 54). Поскольку curae — это страсти любовные, a furores — скорее яростные страсти до­ сады, гнева и боли, то общее состояние героини в обоих случаях вырисовывается достаточно ясно. Ясно в целом, но не в частях. Автора не интересует подробное изучение furores и curae. Ему нужен анализ душевного состояния Ариадны не сам по себе, но в связи с ее отношением к дру­ гому человеку, к Тезею. Этот аспект в рассмотрении чело­ веческих чувств в поэтике Катулла преобладает .

Внутренний мир героев лиро-эпических произведений Катулла, как и его лирики малых форм,— по преимуще­ ству мир не мысли, но чувства. Ариадна в отчаянии;

208 Глава третья ветры лишены чувств, они не в силах ни услышать жа­ лобы, ни утешить (LXIV, 165—166). Апофеоз чувства в эпиллии и поэме Катулла переходит в свою крайность:

приводит героев к исключительной чувствительности .

Персонажи лиро-эпических произведений поэта без конца сокрушаются, стонут и плачут. Рыдает Береника (LXVI, 15—40), увлажняет слезами ланиты Ариадна (LXIV, 130—131), дружно оплакивают срезанный Локон его под­ руги (LXVI, 51), и сам Локон входит в круг созвездий влажным от пролитых слез (LXVI, 63—64) .

Так, новое в видении героев, новое в способе их ха­ рактеристики, характеристики «по чувствам», отразилось и в самом исследовании чувств, сделав его, это исследо­ вание, синтетическим и аналитическим одновременно .

ЗАКЛЮЧЕНИЕ Проделанная нами работа явилась опытом историкотипологического изучения жанровых пластов римской ли­ тературы республиканского периода. Цель ее — выяснить специфику художественного мышления в поэзии римского лирика Гая Валерия Катулла .

В основу анализа лег образ человека, как его после­ довательно воссоздают римский героический эпос, рим­ ская драма и лирика. Изучение велось в типологическом сопоставлении мотивов, наиболее общих для всех трех жанровых пластов и — вместе — наиболее характерных для самого раскрытия образа, тематически наиболее важ­ ных и близких образу .

При этом за центральный, определяющий и раскры­ вающий образ человека принимается мотив взаимоотно­ шения человека и общества в его непосредственной фор­ ме, в прямой выявленное™ связи (человек и коллектив, римско-республиканская модель образа человека, катего­ рии идеала, эту модель составляющие, и их этико-эстетическое наполнение) и в форме опосредствованной связи, во многом скрытой (человек в его восприятии дружбы, любви, красоты, в изображении его внутреннего мира) .

Факт общественно полезной деятельности человека, поданный и понятый нетрадиционно, значительно транс­ формированный по сравнению с предшествующими худо­ жественными системами, потребовал особого внимания ис­ следования к мотиву поэтического творчества, характер­ ному лишь для лирики Катулла, и дополнительного выде­ ления этого мотива .

Общий вывод работы: поэзия Гая Валерия Катулла по типу художественного мышления унаследовала и воспри­ няла типологические черты пародного героического эпоса 210 Заключение и римской драмы, переработав, по-новому осмыслив и син­ тезировав их .

И если римский народный героический эпос, подобно эпосу мировому, знает синкретизм художественного мыш­ ления в его неделимом и целостном восприятии мира и не знает членения этого мира на составные, если мировос­ приятие римской драмы (комедии паллиаты) разорвано на части, сосуществующие, но не сливающиеся воедино, и художественное мышление комедиографов по сути сво­ ей дуалистично, то в мировосприятии и мироосознании поэзии Гая Валерия Катулла осуществляется объедине­ ние начал — пытливого анализа и сознательного синтеза;

мир, расторгнутый, разорванный на куски, волевым уси­ лием сознательно собирается, спаивается воедино. Худо­ жественное мышление Катулла предстает по-новому син­ кретичным, синкретичным на ином уровне, когда расторжение изначального эпического синкретизма пред­ полагается известным, пройденным и отвергнутым эта­ пом .

Новизна видения мира обусловливает и объясняет но­ визну трактовки образа человека и трактовки мотивов, этот образ формирующих. Человек народного героическо­ го эпоса, воин и советник вместе, един с обществом и коллективом его племени и воспринимает личное как об­ щественное и общественное как личное. Его личное (лю­ бовь, дружба) есть общее племени, и общее племени (за­ щита соплеменников, бедствия, война) — его личное дело .

Горожанин-обыватель, человек римской драмы в ее единственно хорошо сохранившейся части, комедии пал­ лиаты, отъединен от общества и коллектива и в силу об­ стоятельств подчиняет, вынужден подчинить личное об­ щественному, интересы частные (любовную, дружескую приязнь) интересам общества и государства (занятию об­ щественно полезными делами, выполнению гражданских обязанностей) .

Человек поэзии Катулла, поэт, друг, любовник, пред­ стает новым героем, отошедшим от этико-эстетических нормативов города-государства, порвавшим с официаль­ ным обществом, поставившим свое личное выше офици­ ально общественного и в противовес официально общест­ венному .

Заключение В отличие от человека комедии герой Катулла вос­ принимает такой разрыв как трагедию и силится вос­ становить расторгнутое единство, добиться слияния лич­ ного и общественного в идеальном, искусственно формируемом им мире, обществе неофициальном, пост­ роенном по образцу официального, но лишенным его кор­ розии и коррупции. Человек поэзии Катулла и в любви, и в дружбе, и в поэтическом творчестве находит путь к самораскрытию и самоутверждению как человек и граж­ данин, и обе стороны этого единого «я» предстают в его образе «на равных», дополняя друг друга .

Специфика художественных систем, специфика типов художественного мышления, наметившаяся при изучении основных мотивов трактовки образа героя, получает вес­ кое подтверждение при анализе мотивов «побочных», мо­ тивов «дополнительных», как непосредственно связанных с образом героя, образом человека и не вполне, но наиболее свободных от внелитературных или «окололитературных»

фактов. Имеется в виду выделенный нами мотив восприя­ тия героем красоты, в частности красоты женской, а так­ же подход к изображению и само изображение области человеческих чувств. Явление целостно в эпосе, антиномично и дуалистично у комедиографов и целостно в по­ эзии Катулла, целостно на новом уровне, в совокупности деталей, в примирении прежде взаимоисключающих ча­ стей .

Тип художественного мышления определил специфи­ ку и стабильность трактовки образной системы во всех элементах, ее составляющих, и, в свою очередь, анализ элементов обнажает структурную сущность, логику строе­ ния, ведущую мысль художественной системы, утверждая за поэзией Катулла признание уникального явления не только античной, но и мировой культуры .

tl риложение*

ИНВЕКТИВА КАК ИСТОЧНИК ИСТОРИИ

ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

Произведение, известное под названием «Инвектива Саллюстия против Цицерона» не имеет точного авторства и хронологии, со­ держит четкую личностную направленность. Это затрудняет изу­ чение «Инвективы» как источника истории общественно-полити­ ческой мысли. Вместе с тем «Инвектива Саллюстия» построена по определенной стилистической (в широком смысле этого слова) системе, свойственной многим образцам художественной литера­ туры. Непонимание сущности этой системы, гипноз видимого при­ оритета личного момента в многочисленных произведениях такого рода ведут к тому, что общественный смысл и значимость соответ­ ствующих литературных памятников ставятся под сомнение, а при изучении их текста зачастую допускаются сугубо прямоли­ нейные, упрощенные, а потому неудачные интерпретации. Между тем инвектива в силу своей смысловой направленности ярко от­ ражает идеологические установки автора и общественное сознание эпохи, а строение инвективы — смысловая двуплановость — спо­ собствует тому, что этот вид литературы служит широко распро­ страненным и действенным средством в общественной борьбе .

Анализ «Инвективы Саллюстия» и некоторых других произ­ ведений подобного жанра дает возможность более четко охарак­ теризовать систему строения инвективы, раскрыть специфику ее содержания и формы, определить идейную значимость .

Текст «Инвективы Саллюстия», одного из первых произведе­ ний, дошедших до нас под заголовком «Инвектива», сохранен ше­ стью древними рукописями *. Сочинение приписывается Гаю Саллюстию Криспу и названо invectiva, а также declamatio и controversia. Хронология и авторство памятника спорны. Древние вери­ ли в его подлинность. В этом смысле достаточно красноречиво свиПриложение представляет собой переработанный вариант ста­ тьи, опубликованной в 1963 г. (Шталь И. В. Инвектива как источник истории общественно-политической мысли.— «Вестник древней истории», 1963, № 2, с. 141—152) .

Cod. Gudianus, 355, X; cod. Harleiani, 2716, IX—X; 2682, XI, 3859, XII; cod. Monacensis, 19472, XIII; 4611, XII .

Приложение детельство Квинтилиана («Воспитание оратора», IV, 1, 68; IX, 3, 89). Но уже в XVI в. «Инвектива» была признана подложной .

Ученые конца XIX столетия и нашего времени выдвигали много­ численные гипотезы, из которых ведущими нужно признать сле­ дующие:

1) «Инвектива» написана не позднее 54 г. до н. э. Автор ее — Саллюстий2. С этим согласен Рейтценштейн, который как будто не склонен лишать Саллюстия его авторских прав. Из новейших исследователей мнение о подлинности «Инвективы» разделяет К. Бюхнер .

2) «Инвектива» написана после смерти Цицерона и Саллюстия .

Автор ее ритор или историк времени Августа. Впервые эту точку зрения выдвинул и обосновал Ф. Ф. Зелинский 3. Дальнейшее раз­ витие ее находим у О. Зееля, который отказывается решить, лич­ ная или политическая неприязнь руководила сочинителем, но по­ лагает, что автор — «сломленный попутчик революции, не демо­ крат и не аристократ по рождению» 4. Это утверждение подводит непосредственно к гипотезе А. Курфесса 5. Последний считает, что «Инвектива» — не работа опытного ритора, а пропагандистский документ, написанный в поддержку молодого Октавиана, оказав­ шегося в критическом положении перед битвой при Акциуме. Но кто бы ни был автор «Инвективы» (если это не сам Саллюстий), он имитировал стиль Саллюстия, привлекал его произведения и прикрывался его именем. И поводом для написания «Инвективы»

(а может быть, и причиной) послужила вражда между Саллюстием и Цицероном, засвидетельствованная древними и имевшая, при возможной личной неприязни, несомненную политическую основу .

Непосредственное упоминание о недружественных отношени­ ях двух великих людей дает Блаженный Иероним (adv. Jovian., I, 29), который, сообщая о вторичном замужестве Теренции, пиReitzenstein R., Schwartz E. Pseudo-Sallusts Invective gegen Ci­ cero.— «Hermes», 1898, XXXIII, S. 87—108; Win H. «Sallustius in Ciceronem», ein klassisches Stuck Anticicero.— Festgaben zu Ehren M. Biidingers, Innsbruck, 1898, S. 89—116; Buechner K. Lateinische Literatur und Sprache in der Forschung seit 1937.—Wissenschaftliche Forschungsberichte: Geisteswissenschaftliche Reihe. Hrsg. von K. Honn. Bern, 1951, 78 ff. Anno Zielinski Th. Cicero in Wandel der Jahrhunderte. Lpz., 1908, S. 347—357 .

Seel 0. Die Invectiven gegen Cicero .

— «Klio», 1943, XLVII .

Kurfess A. M. Die Invectiven gegen Cicero.— «Aevum», 1954, XXVIII, S. 230—239 .

214 Приложение шет: «...между тем эта достойная супруга, которая черпала прежде мудрость из родников туллианских, вышла замуж за Саллюстия, врага его». Поскольку существовало мнение, что источником све­ дений о враждебных отношениях между Цицероном и Саллюстием явилась та самая «Инвектива», которая служит предметом на­ шего исследования, обратимся за дополнительным материалом к другим авторам и прежде всего к самому Саллюстию .

Примечательно, что в «Заговоре Катнлины», произведении «нартийном» и тенденциозном, снижена и оставлена в тени по сравнению с другими соответствующими источниками роль Ци­ церона. Так, Цицерон не является одной из центральных фигур произведения, хотя Саллюстий любит изображать события как ре­ зультат деятельности отдельных личностей; похвал Цицерону нет, кроме одной, довольно сомнительной (XXVI, 2): «...но у Цицерона, чтобы стать осторожным, не было недостатка в хитрости и наход­ чивости». Саллюстий умалчивает также о сенатском постановле­ нии, в котором консулу выражалась лестная благодарность (Цице­ рон. Речи против Луция Сергия Катилины, III, 6, 13), и не упоми­ нает о назначении по храмам благодарственных молебствий (Ци­ церон. Речи против Луция Сергия Катилины, III, 6, 15) .

Сдержанность и холодность тона Саллюстия в отношении Ци­ церона становится понятной, если вспомнить позиции того и дру­ гого в общественной жизни Рима. Цицерон известен как вырази­ тель интересов верхушки всадничества, пришедшего в соглашение с сенатской аристократией, с нобилитетом. Ярый враг нобилитета, Саллюстий связал свою жизнь с «партией» Цезаря и видел в нем восстановителя демократических традиций древней республики 6 .

Саллюстий и Цицерон принадлежали к двум враждебным груп­ пировкам. О ненависти сенатской группировки к Саллюстию доста­ точно убедительно свидетельствуют тенденциозные замечания антицезарьянца и аристократа Марка Варрона (Авл Геллий. Атти­ ческих ночей записки, XVII, 18) и безыскусный рассказ Диона Кассия (XL, 63, 2). Поэтому нисколько не удивляет сообщение о столкновении обоих политиков в 52 г. до н. э. В этом году Милол убил Клодия, что явилось предлогом для отклонения кандидатуры Милона на консульство. Это было выгодно Цезарю. Против Милона возник процесс, на котором обвиняемого защищал Цицерон, де­ монстрируя свою преданность сенату. И вот тогда, по свидетельУтченко С. Л. Развитие политических воззрений Саллюстия.— «Вестник древней истории», 1950, № 1 .

Приложение ству Аскония (р. 33 К.), «одними из первых и Квинт Помпеи (Руф), и Гай Саллюстий, и Тит Мунаций Планк, народпые трибуны, ста­ ли произносить чрезвычайно враждебные Милону речи, полные ненависти даже против Цицерона, поскольку он защищал Милона с огромным старанием...» .

Перед нами достойный внимания факт: в литературном произ­ ведении (мы говорим об «Инвективе», приписываемой Саллюстию) в форме личных выпадов находит отражение политическая борьба между двумя государственными деятелями. Для осмысления это­ го факта обратимся к Светоттию, который свидетельствует («О грам­ матиках и риторах», 10, 108): «Лепей, вольноотпущенник Помпея Великого, со столь сильной любовью чтил память своего патро­ на, что историка Саллюстия, поскольку тот описал его (Помпея) скромным, честным с виду, но бесстыдным душой, обругал в очень едкой сатуре, называя плутом, завсегдатаем кабаков, обжорой и чудовищным развратником в жизни и писаниях, а кроме того, не­ вежественным вором старинных слов Катона». Как видим, Леней и Саллюстий выступают в роли моралистов. Саллюстий изоблича­ ет в безнравственности Помпея, Леней — Саллюстия. Позиции и Ленея, и Саллюстия достаточно ясны: Саллюстий, республиканеп в теории, цезарьянец на практике,— политический противник Пом­ пея; Леней — приверженец последнего. Так что причиной столь уничижительных и оскорбительных характеристик, созданных Ленеем и Саллюстием, служит, очевидно, политический антагонизм .

Напрашивается вывод о сознательном использовании литературы как средства общественной борьбы, выступающей в литературном произведении в форме этических обличепий и личных оскорбле­ ний. Соответственно есть основапие расценивать «Ипвективу Сал­ люстия против Цицерона» как готовое оружие в политической схватке «партий», как произведение тенденциозное, сознательно выдвигающее на первый план личное, призванное замаскировать общественное. Этот вывод не изменится даже в том случае, если рассматривать «Ипвективу» как риторическое упражнение, напи­ санное по определенному образцу .

Непосредственным содержанием «Инвективы» является обви­ нение Цицеропа в нарушении общепринятых моральных норм по­ ведения в личной и общественной жизни. Произведение носит рез­ ко обличительный характер и направлено против реального, кон­ кретного лица .

Рассказывая о жизни Цицерона, автор допускает сознательрое смещение реальности, столь обычное для сатиры, которое в 216 Приложение силу специфики произведения (предмет изображения — историче­ ски засвидетельствованное лицо) выступает здесь как нарочитое и осмысленное искажение биографических данных: каждому из предъявленных в «Инвективе Саллюстия» обвинений, часто при­ нимающих вид грязных сплетен, соответствует вполне благопри­ стойный факт из жизни Цицерона, нисколько его не компромети­ рующий. Так, Цицерон вопреки утверждению автора «Инвективы»

(II, 2) был действительно нежным отцом и горячо любил свою дочь Туллию; после смерти дочери он, по свидетельству Плутарха (Плутарх. «Цицероп», XLI, 4), развелся со своей второй женой как будто на том основании, что она не была опечалена смертью своей падчерицы. Относительно якобы позорного поведения Ци­ церона в юности, в бытность его учеником Пизона (I, 2), уместпо вспомнить высказывание самого Цицерона («Речь в защиту Целия Руфа», 6): «Ведь такие сплетни коснулись всех, у кого в юно­ шеском возрасте были лицо и фигура, достойные свободнорожден­ ного». Во всех этих упреках соответствующим действительности является лишь то, что Пупий Цизон был учителем Цицерона .

О своих занятиях с Пизоном Цицерон упоминает в «Бруте» (310) .

Сообщение, что Цицерон купил себе дом на Палатине и предпри­ нял перестройку в Тускуланском и Помпеянском поместьях на деньги своих врагов, молодых катилинариев (И, 3), возможно, име­ ет некоторую основу, хотя представленные в речи факты и силь­ но преувеличены. У Авла Геллия («Аттических ночей записки», XII, 12) читаем: «... когда он (Цицерон.-- И. Я7.), хотел купить дом на Палатине и у него не было в наличии денег, он получил не­ гласно взаймы два миллиона сестерциев» .

Число соответствующих примеров, подтверждающих мысль о сознательном смещении в произведении реального плана изобра­ жения, о нарочитом и обдуманном сдвиге в интерпретации реаль­ ных фактов биографии Цицерона, может быть, умножено .

Детальное изучение памятника позволяет думать, что произ­ ведение имеет более глубокий общественный смысл, чем выраже­ ние неприязни к определенному лицу, лишенное какого бы то ни было обобщения. Тенденциозное искажение биографических фак­ тов и, казалось бы, случайные упоминания исторических лично­ стей на деле подчинены строгой логической системе построения .

Они призваны создать образ Цицерона как негатив того общест­ венного идеала, которого придерживалась республиканская «пар­ тия» в середине I в. до н. э. и который вырабатывал сам Цице­ рон — признанный идеолог «партии» .

Приложение ZYl Этот широко распространенный общественный идеал vir bonus, собственно, идеал староримский, переживающий на каждом новом этапе истории Рима соответствующие изменения в содержании, упоминается Цицероном в речах (I, 1; II, 10; II, 28; IV, 22) против Катилины (63 г. до н. э.), Саллюстием Криспом в «Заговоре Катилины» (41 г. до н. э.—XXI, 4; LII, 12) и получает достаточно про­ странное определение в работе самого Цицерона «Лелий, о дружбе» (44 г. до н. э.), где автор пишет (V, 19): «Будем же дей­ ствовать попросту. Тех, которые ведут себя так, так живут, что очевидны их надежность (т. е. верность долгу, людям, обетам,— И. Ш.), чистота, справедливость, благородство мыслей и поступ­ ков, и в которых нисколько нет алчности, сладострастия, наглости, а есть великое постоянство (во всем), должно называть добропо­ рядочными». Поведение «добропорядочного мужа», соответствую­ щее норме и образцу, рассматривается как доблесть .

Все обвинения, предъявленные Цицерону в «Инвективе Саллюстия», есть не что иное, как специально подобранные иллю­ страции, долженствующие доказать, что у самого Цицерона, идеологического вождя республиканской «партии», которого автор «Инвективы» молчаливо идентифицирует со всей «партией», нет ни одного качества, характеризующего vir bonus, но зато есть все недозволенные этому идеальному мужу пороки .

Представление о существовании у Цицерона верности долгу, людям, обетам (fides), веру в твердость и постоянство его убеж­ дений (constantia) призваны поколебать такие заявления, как «пустейший человек, заискивающий у врагов, оскорбительно от­ носящийся к друзьям, преданный то той, то этой партии, (в сущ­ ности) никому, легковеснейший сенатор» (III, 5). «Тем, кого бо­ лее всего ненавидел, стараешься более всего угодить, сидя — одно, стоя —другое думаешь о государственных делах; одних ху­ лишь, других ненавидишь, низкий перебежчик, которому не до­ веряет ни одна партия» (JIV, 7) .

Интересно, что отсутствие fides автор отмечает и у жены Ци­ церона, «нечестивой и понаторевшей в ложных клятвах». Наблю­ дается своеобразная опосредственность в построении обличил .

Довольно недвусмысленно ставится под сомнение целомудрие (integritas) Цицерона и делается упор на его мнимую распущен­ ность (libido), качество, особенно преследуемое всеми моралиста­ ми конца республики, в частности и самим Цицероном. Автор про­ изведения достигает подлинного пафоса, обрушивая на своего противника град язвительных вопросов-упреков (1, 2). Он не скуПриложение пится также на оскорбления жены и дочери Цицерона, гнусные сами по себе, цель которых — опорочить чистоту семейного очага (II, 2). Кроме того, в полном соответствии с распространенной среди приверженцев республики теорией упадка нравов Цицерон представлен как воплощение алчности (cupiditas); беспристрастие же и справедливость (aequitas) ему вовсе незнакомы (II, 3—4) .

Примечательно, что все эти свойства человеческой личности, недостойные «добропорядочного гражданина», автор сводит вое­ дино, синтезирует и закрепляет за Цицероном в совершенно неожи­ данной форме поругания, восходящей в конечном счете к обрядо­ вому фольклору, т. е. форме, первоначально как будто отвергаю­ щей всякую мысль о связи этого темпераментного посрамлепия с понятиями общественного идеала (III, 5): «... пустейший челот век... любая часть его тела мерзостна; лживый язык (веролом­ ство.—Я. Ш.), жадные до чужого руки, непомерная глотка (алч­ ность.— И. Ш.), увертливые ноги» (непостоянство.— И. Ш.) .

Составитель «Инвективы Саллюстия» стремится убедить чи­ тателя, что Цицерону чужды справедливость, благородство мыслей и поступков (liberalitas), свойственное свободнорожденному — неотъемлемое качество «добропорядочного гражданина». Доказа­ тельство тщательно продумано. Характерна такая, казалось бы, мелкая деталь: во фразе — cui in civitate insidias fecisti, ancillaris («кому прежде в государстве строил козни, тому теперь угожда­ ешь») — для передачи понятия «угождать» употреблен глагол апcillari, производный от ancilla — «служанка», «рабыня». Выбор глагола призван подчеркнуть, на этот раз средствами стилистики, степень нравственного падения римского политика: по низости своего поведения Цицерон не свободный, но раб .

Далее, поскольку у Цицерона нет liberalitas, то вполне есте­ ственно, что его поступками руководит не что иное, как дерзость, наглость (audacia —III, 5),—свойство, которое по мысли того же Цицерона, составляло основу основ характера Катилины, этого врага отечества и всех благонамеренных (I, 1). Так что Цицерон не «добропорядочный муж», а потому его поведение не может быть определено как доблесть, тем более, что одним из объектив­ ных показателей доблести является умеренность, отсутствие ко­ торой у Цицерона, по словам автора, и вызвало к жизни саму «Ин­ вективу» (I, 1). Это отсутствие чувства меры у Цицерона подчер­ кивает представленная в «Инвективе» (IV, 7 и др.) пародия на пышные самовосхваления, к которым был склонен Цицерон, напи^ савший, как известно, поэму «О моем консульстве» (De consulatu Приложение meo — 60 г. до н. э.) и эпическое произведение «О моем времени»

(De temporibus meis — 54 г. до н. э.) 7 .

«Инвектива» ставит также под сомнение способность Цице­ рона не отступать от истины под влиянием страха (IV, 4). Свер­ шение же поступка, противоречащего морали «добропорядочного мужа», под влиянием чувства страха несовместимо с понятием «до­ блесть» («Тускуланские беседы», III, 17) .

Представление о virtus тесно связано с попятием «слава» .

Слава сопутствует доблести и является как бы мерилом доблести .

Причем истинная слава — это «одобряющая похвала добропоря­ дочных, неподкуппый голос хороших судей о превосходной добро­ детели («Тускуланские беседы», III, 3). Таким образом, оценку деятельности «благонамеренного гражданина» достойно произве­ сти лишь общество, состоящее из «благонамеренных». Что же ка­ сается Цицерона, то он «строит свою славу на песчастье государ­ ства» (II, 3) и не только не заслуживает у «благонамеренных граждан» одобрения, но внушает им страх (III, 5) 8 .

На этом, собственно, можно было бы и окончить апализ обра­ за Цицерона в «Инвективе Саллюстия», поскольку портрет анти­ пода vir bonus завершен. Но противопоставление Цицерона идеа­ лу «добропорядочного гражданина» не исчерпывало замыслов автора, в задачи которого входило развенчать Цицерона и как граж­ данина, и как политического деятеля. Дальнейший разбор произ­ ведения требует привлечения дополнительного материала, за ко­ торым следует обратиться в первую очередь к сочипепиям самого Цицерона .

В соответствии с фнлософско-политическими трактатами Ци­ церона «О государстве» (54—51 гг. до н. э.) и «Лелий, о дружбе»

примерный политический деятель, идеальный правитель (vir optimus) — это «добропорядочный муж», все помыслы которого на­ правлены па заботы о благе родины .

Практическим приложением такого теоретически выдвинуто­ го идеала в римских республиканских кругах служил Сципион Африканский. Личность последнего к середине I в. до н. э. под­ верглась идеализации и для всех группировок внутри республикан­ ской «партии» стала воплощением некоторых абстрактных свойств Квинтилиан. Воспитание оратора, XI, 1, 24 .

Намек на деятельность Цицерона во время заговора 63 г. до н. э., которую сам Цицерон был склонен расценивать как спасепие отечества, и на незаконную казнь катилипарпев, санкциониро­ ванную Цицероном в бытность его консулом (63 г. до н. э.) .

220 Приложение и качеств, которым его слава, слава национального героя придава­ ла вес и силу. Этим объясняется одинаково восторженное отно­ шение к Сципиону и Лукреция, этого «Саллюстия в стихах» 9, и Цицерона, защитника интересов сенатской аристократической ре­ спублики .

Цицерон упоминает о Сципионе в своем сочинении «Лелий, о дружбе». Согласно Цицерону, Сципион, образец государственного деятеля (vir optimus —II, 6), в то же время является замечатель­ ным примером нравственно честного человека, «добропорядочного мужа» (VI, 21), и воплощением истинно римской доблести (HI, H) .

В письме к Аттику (VIII, И, 1) Цицерон, рассказывая о пред­ полагаемом содержании V книги «О государстве» и рассуждая об «идеальном правителе» государства, так определяет основные обя­ занности последнего (V, 6, 8): «Как благоприятный путь для корм­ чего, здоровье для врача, победа для полководца, так для этого правителя государства служит целью счастливая жизнь граждан, чтобы она была ограждена от опасности военной мощью, обеспе­ чена в средствах, блистательна славой, славна доблестью» .

Знаменательно, что эти речи Цицерон влагает в уста Сципи­ она Африканского. И если учесть, что последний для республи­ канского Рима середины I в. до н. э. служил эталоном «добропоря­ дочного гражданина», глубокого мыслителя и идеального прави­ теля», то становится понятно, почему в «Инвективе Саллюстия»

Сципион противопоставлен Цицерону, чья политическая деятель­ ность, по мысли составителя, несовместима с политико-этически­ ми теориями, которые вырабатывал и пропагандировал Цицероп (IV, 7). За доказательством автор «Инвективы» обращается к са­ мому напряженному и успешному периоду политической деятель­ ности Цицерона, которым тот более всего гордился,— ко времепи его консульства и заговора Катилины. Несколько произвольно интерпретируя факты, излагая их впе связи с общим ходом собы­ тий, автор достигает желаемого эффекта. Так, по его мнению, Ци­ церон не только не спас отечество от Катилины и заговорщиков, но, напротив, избрание его консулом явилось причиной заговора и поставило под угрозу благополучие государства (II, 3). Консуль­ ство Цицерона, оказывается, было торжеством произвола, когда нарушались законы и попирались исконные права римских граж­ дан (III, 5), когда была задушена свобода и установлена диктаЛукреций. О природе вещей, III, 1039—1045; Martha С. La роётэ de Lucrece. P., 1909, p. 23—25 .

Приложение тура, по сути дела ничем не отличающаяся от сулланской (III, 6) .

Что касается самого Цицерона, то он сознательно «строил свое благополучие на крови и несчастьях сограждан» (И, 4). Цицерон воистину палач республики, и он не мог быть никем иным в роли правителя государства не только потому, что не обладал нужными моральными качествами, не был добропорядочным, но и просто потому, что не имел ни ума, ни решительности, подобающих муж­ чине. Недаром он, как утверждается в «Инвективе», советовался о государственных делах со своей властолюбивой и энергичной супругой (II, 3) .

В «Инвективе» затрагивается также полисное понимание друж­ бы, тесно связанное с идеалом гражданина и правителя, получив­ шее разработку и оформление в трактате Цицерона «Лелий,, о дружбе». Согласно этому сочинению (VI, 20), «...дружба есть не что иное, как согласие во всех божественных и человеческих делах, соединенное с благосклонностью и любовью». Истинная дружба может возникнуть лишь между благонамеренными и в основе ее лежит нравственное достоинство, доблесть (V, 18). Гражданин лишается доблести, если он предпочитает что-либо благу родины, и вместе с тем рушится дружба. Самая глубокая дружеская при­ вязанность не оправдывает несправедливость и должна отступать перед высшей истиной, т. е. практически перед интересами ре­ спублики, интересами государства. Другими словами, выдвигается лозунг: «родину следует предпочесть дружбе» (patriam amicitiae praeponendam esse) 10 .

С точки зрения составителя «Инвективы Саллюстия» (III, 4), Цицерону незнакомо чувство возвышенной дружбы, его суждения об этом предмете расходятся с поступками, и сам он на деле пре- .

небрегает всем тем, что так всесторонне обосновывает в своем трактате. Поэтому вполне понятно, что даже такие исконные эле­ менты дружеских связей, как внимательное, любовное, довери­ тельное, преданное отношение к друзьям, Цицерону кажутся не­ приемлемыми и он легко нарушает их (III, 5; IV, 7). Тем самым у Цицерона отсутствуют как раз те качества, которые есть у каж­ дого «добропорядочного гражданина» и у каждого «идеального пра­ вителя», этого vir bonus в превосходной степени. Автор «Инвек­ тивы» использует теорию дружбы как веское доказательство праПодробное изложение теории дружбы у Цицерона и взаимосвязь этой теории с содержанием понятия «идеального гражданина»

см.: Утченко С. Л. Идейно-политическая борьба в Риме накануне падения республики. М., 1952 .

222 Приложение вомерности своего противопоставления Цицерона общественному идеалу vir bonus и vir optimus .

Образ Марка Туллия в «Инвективе Саллюстия» построен так, что личность Цицерона, будучи противопоставлена общественному идеалу, в то же время оказывается отождествленной со всей об­ щественной группировкой, видным членом которой Цицерон в большей или меньшей степени был в различные периоды своей де­ ятельности. Автор «Инвективы» делает Цицерона воплощением всех отрицательных качеств, свойственных верхам умирающего республиканского Рима: развращенности, продажности, корысто­ любия, измены декларируемым идеалам — качеств, свободными от которых остались лишь немногие, может быть, согласно антич­ ной традиции, только Катон Утический .

В результате, какую бы цель ни преследовал автор «Инвек­ тивы», созданный им образ объективно несет более широкую смы­ словую нагрузку, чем простое выражение неприязни автора к не­ коему лицу. Осуждение Цицерона бросает тень на всю республи­ канскую «партию», ее идеологические установки и лозунги, ука­ зывает на несостоятельность движения в целом .

Тем самым «Инвектива Саллюстия против Цицерона», направ­ ленная против определенного конкретного лица и несущая, каза­ лось бы, сугубо личные обвинения, имеет несомненный обобщаю­ щий смысл и общественное значение. И если помнить о неизбеж­ ном сдвиге реальности изображения, сопровождающем в инвективе выпад-осмеяние, то вопрос о сатирической природе литературно­ го явления, именуемого инвективой, можно как будто считать ре­ шенным .

Но поскольку внешне инвектива обращает свое жало против некой индивидуальности, в то время как привычно говорить о сатире как об обличении, направленном непосредственно против какого-либо общественного явлепия, то, очевидно, следует выде­ лить инвективу в особый вид сатиры. Этот вид сатиры отличается от других не только тем, что адресат его — конкретное лицо, но и проистекающей отсюда структурно-смысловой спецификой .

Повод и причина появления инвективы не совпадают. Истин­ ная цель обвинений, выдвинутых инвективой, как правило, иная, чем кажется на первый взгляд и чем это декларирует сам автор инвективы. Инвективе присуща обязательная смысловая двуплановость, затемнение, подмена истинных мотивов обвинения как личпого, так п политического характера. При этом реже — лпчпьтн мотив неприязни скрывает несовпадающую с ним, но тоже личную Приложение 223 причину оскорбления, чаще — личный мотив маскирует общест­ венный (социальный, политический, идеологический) подтекст .

В первом случае примером служат эпиграммы-инвективы Катулла против соперника в любви к Лесбии, Целия Руфа (LXXI и др.)» при всей своей личностной направленности отталкивающие­ ся от общественного идеала и ориентированные на общественный резонанс; во втором — образцом является сама «Инвектива Сал­ люстия против Цицерона», произведение с двумя структурносмысловыми планами. Первый план — поругание, посрамление, обвинение в нечистоплотности, продажности и т. д. Автор «Инвек­ тивы Саллюстия» как будто ничего не добавляет от себя и делает вид, что ведет повествование с полной объективностью. Создается впечатление, будто писателем движет негодование морально-этиче­ ского порядка, но никак не политическая антипатия. Однако все выпады первого плана строго подчинены единому замыслу — создать образ адресата как антипод избранного автором общест­ венного идеала, в данном случае — идеала, который вырабатывал сам Цицерон и поднимала на щит республиканская «партия» .

При этом адресат «Инвективы Саллюстия» вбирает основные черты определенной социальной группировки и отождествляется с ней .

Осуществляется цель, идея, замысел второго плана — дискредита­ ция республиканской «партии» и Цицерона как одного из видных деятелей этой «партии». Взаимосвязь обоих планов и вместе с тем относительная самостоятельность их несомненны .

Не менее красноречивое свидетельство в пользу двупланового строения инвективы дает IX эпод Горация. Стихотворение написа­ но после битвы при Акциуме. Истинная цель его — оправдать политику Октавиана в глазах римлян, сгладить впечатление от ужасов гражданской войны, ослабить сочувствие к ее жертвам .

Содержание эпода — гимн победе Октавиана над Марком Антони­ ем и Клеопатрой. С этой блистательной победой не может, конечно, сравниться покорение Карфагена и разгром Югурты. Но посколь­ ку все-таки триумф достался Октавиану в результате гражданской войны, то Гораций стремится обелить правителя. Эту задачу вы­ полняют шестнадцать первых строк IX эпода, содержащих резкий выпад против Марка Антония, соперника Октавиана в борьбе за власть .

При поверхностном чтении отрывка создается впечатление, что Гораций искренне возмущен связью Клеопатры и Антония, забывшего для египетской царицы свою жену и унижающего ради прихотей любовницы свое достоинство римского наместника. КаПриложение жется, что Гораций, противопоставляя Аптония римскому идеалу гражданина и полководца, выступает как моралист. Но при более пристальном изучении текста становится очевидным скрывающий­ ся здесь за личным выпадом более глубокий смысл (второй план) .

Приглашение к Меценату, лучшему другу Октавиана, отметить победу над Антонием точно так же, как ранее победу над Секстом Помпеем, вождем пиратов, приобретает в стихотворении особое значение: исподволь подводит к мысли о равноценности этих двух деятелей, равнозначности их для Рима. Стремление автора к подоб­ ному отождествлению становится понятным, если вспомнить, что имя Секста Помпея в прооктавианских кругах той поры служило синонимом предателя, врага римского народа .

Секст Помпеи, как утверждает Гораций, был другом беглых рабов и грозил лишить римлян свободы. Поэтому Антоний, которо­ го Гораций сближает с Секстом Помпеем, вовсе недостоин назы­ ваться римским гражданином. Тем более, что он раб Клеопатры, слуга «сморщенных евнухов». Сама же Клеопатра, согласно офи­ циальной версии, готовилась сокрушить Рим (Гораций. «Оды», I, 37, 5—10). Следовательно, Октавиан вел совершенно необходимую войну, войну ради предотвращения гибели государства и вел ее не с римским гражданином и полководцем, а с преступной цари­ цей Египта и ее нечестивым любовником. Поэтому триумф Окта­ виана — гордость римской истории. Итак, оба плана — личный и общественный — смыкаются. Обращение к нормам морали было для поэта лишь средством добиться той цели, которая формирует второй план и определяет истинный смысл инвективы .

Теоретическое обоснование смысловой и структурной специфи­ ки инвективы — подмены мотивов обвинения — дает Аристотель («Риторика», III, 15): «Еще один (способ оправдания11 заключает­ ся) в возведении обвинения на самого обвинителя, потому что было бы странно, если бы заслуживали доверия слова человека, который сам того не заслуживает» 12 .

Для литературоведа и историка представление об инвективе как о возможном оружии общественной борьбы более всего важно в применении к инвективе, обладающей личным первым планом и общественным вторым. Этот наиболее часто встречающийся вид инвективы вызывает в большинстве случаев споры и недоумение Рассуждение Аристотеля относится непосредственно к судебной речи которая, однако, в значительной части состояла из инвек­ тивы .

Пер. Н. Платоновой .

Приложение ученых 13. Непонимание его структуры заставляет исследователя ограничивать анализ произведения первым планом, принимая всерьез морально-этические декларации, личные выпады, и невер­ но истолковывать отдельные сочинения, а иногда и все творчество писателя и целом .

Поучительно отметить также еще одну особенность строения инвективы, особенность пе необходимую, но характерную: опосредствоваипость обличения. Противопоставления истинного адре­ сата инвективы определенному общественному идеалу часто осу­ ществляется (пли подкрепляется) косвенно, путем противопостав­ ления этому идеалу близких адресату людей .

Так, мы видели, что з «Инвективе Саллюстия» отсутствие верности (fides), якобы свойственное Цицерону, подчеркивается и у его жены. В аптицезарьяиском цикле эпиграмм-инвектив Катулл дискредитирует могущественного Цезаря, черпя его приверженцев .

Гораций в инвективе IX эпода компрометирует Марка Антония, сближая его с Секстом Помпеем .

В результате проведенного исследования, по-видимому, пред­ ставляется возможным дать следующее определение ипвективы:

инвектива (от лат. invehi — «бросаться», «нападать») — своеобраз­ ный вид сатиры, резкое обличительное осмеяние, устное или пись­ менное, личное или общественное по своему характеру, обращен­ ное против конкретного, реально существующего лица или группы лиц, сопровождающееся некоторым сдвигом реальности изобра­ жаемого. Общественное звучапие и смысл приобретают в резуль­ тате противопоставления объекта обличения некоему обществен­ ному идеалу и отождествления объекта обличения с некоторой общественной категорией; характеризуется структурной и смысло­ вой двуплановостыо, передко допускает сознательное выдвижение па первый план личного элемента, призванного замаскировать общественное; служит одним из способов борьбы средствами литературы .

Инвектива в силу особенности своего строения наиболее злободневный из всех видов сатиры. Активная жизнь инвективы коротка. Первоначально общее и индивидуальное в образах инвек­ тивы гармонически сочетаются. Однако со временем, когда адресат, ка«к живая конкретная личность, изглаживается из памяти и, следовательно, индивидуальность образа стирается, общее выстуСм., например, литературу по вопросу о характере антицезарьянского цикла эпиграмм Гая Валерия Катулла .

1/а8 И. В. Шталь 226 Приложение пает выпуклее. И если это общее представлено достаточно ярко, то образы инвективы могут получить нарицательное значение. Одно­ временно рассматриваемое литературное явление переходит в новое качество, создается новый вид сатиры, лишенный двуплановости, подмены мотивов обвинения, несущий обобщение уже непосредственно в самом адресате. Последний при ;том из конкрет­ ного становится абстрактным, собирательным, как образ Мамурры Катулла в четвертой эпиграмме десятой книги Марциала .

То. что было зачастую лишь ширмой для глубоких обществен­ ных обобщений, задач, целей, становится содержанием. Инвектива превращается в сатиру с дидактическим, моралистическим смыслом, таящим, однако, реминисценции иного общественного звучания .

ПРИМЕЧАНИЯ Вступление Письма Марка Туллия Цицерона к брату Квинту (54 г. до н. э., II, 13, 4), к Т. Помпонию Аттику (45—44 гг. до н. э., XIII, 25, 3; XV, 1,1); ср. Катулл. Стихотворения, XXV, 2; III, 9; IJI, 16 .

Древнейшая цитата из Катулла «Веспер взошел...» (Vesper adest — Катулл. Стихотворения, LXII, 1) присутствует у Варрона Реатинского в сочинении «О латинском языке» (De ling, lat., 7, 50). О взаимовлиянии поэзии Катулла и Лукреция см., на­ пример, в статье: Frank T. The mutual borrowings of Catullus and Lucretius and what the imply.— «Classical Philol.», 1933, XXVIII, N 4, p. 249-256 .

Гораций. Сатиры, I, 10, 16—19 (Кальв и Катулл в эстетике и поэтике Горация — антиподы древней комедии, поэты широко известные; от их поэзии «отталкивается» Гораций); Проперций. Элегии, II, 25, 1—4 (Кальв и Катулл — основоположники жднра, создали высшие образцы субъективной лирической элегии. На них, воспевая Кинфию, ориентируется поэт); Тибулл .

Элегии, кн. III. Элегии Лигдама, 6, 39—42 (лексическая, тема­ тическая и тональная реминисценция из Катулла; ср. Катулл .

Стихотворения, LXIV, 52—250 и особенно — лексически — 135;

см. также: Катулл. Стихотворения, XXX, 4, и др.); «Элегии Лиг­ дама», 6, 47—50, и Катулл. Стихотворения, LXX, LXXII, LXXXII .

В «Элегиях Лигдама» Катулл — ученый (doctus — 6,41), в элегцях Проперция — игривый, сладострастный (lascivus — И, 87), у Овидия в «Песнях любви» — ученый (Amores, III, 9,

61) и игривый, сладострастный — в «Тристиях» (II, 427); у Марциала в «Эпиграммах» — «ученый Катулл» (VII, 99, 7; VIII, 73, 8), ученый поэт-пророк (doctus vates — I, 61, 1), Катулл неж­ ный (tener — IV, 14, 13, эпитет элегических поэтов) и прелест­ ный, изящный (lepidus — XII, 44, 5). Лесбия Катулла у Пропер­ ция и Марциала — имя нарицательное, нежная возлюбленная для одного (Проперций, II, 32, 43—46), продажная женщина — для другого (Марциал, I, 34); сюжет плача по воробью (Катулл .

Стихотворения, III) — бродячий сюжет римской поэзии (ср. по­ пугая Овидия — «Песни любви», II, 6; голубку Стеллы и собачку Публия у Марциала — I, 7; I, 109) .

Характеристику Катулла у Геллия и цитаты из его стихов см.: Записки аттических ночей, VII, 20; XIX, 9; Плиний Млад­ ший. Письма, I, 16: «Кроме того, он сочиняет стихи, какие со­ чинили бы Катулл и Кальв.

Сколько в них прелести, сладости, 8* 228 Примечания горечи, любви!» Из специальных исследований см., например:

Mendell С. W. Catullan echoes in the Odes of Horace.— «Classical PhiloL», 1935, XXX, p. 289-301 .

Резкость ямбов Катулла Квинтилиан сопоставляет с ямбами Фурия Бибакула (X, 1, 96) и неоднократно ссылается на стихи Катулла (Квинтилиан, I, 5, 20, Катулл, LXXXIV; Квинтилиан, VI, 3, 18; Катулл, LXXXVI, 4, и др.); Тацит. Анналы, 4, 64;

Аниций Манлий Торкват Северин Боэций. Утешение философи­ ей (Consolatio philosophiae), HI, 4, 2 .

О судьбе поэзии Катулла в средние века см.: Granarolo J. Un classique latin an moyen age avant le XIVе siecle.— «Ann. faculte lettres Aix», 1962, XXXVI, p. 65—75. О влиянии поэзии Катулла на европейскую культуру см., например: Thompson G. И. The literary sources of Titian's Bacchus and Ariadne (LXIV Catul­ lus).— «Classical J.», 1956, LI, p. 259—264 .

Письмо Пушкина к А. А. Дельвигу от 20 февраля 1826 г.— Пушкин А. С. Полн. собр. соч., т. X. М., 1966, с. 201; Блок А .

Катилина. Страница из истории мировой революции.— Сочине­ ния в двух томах, т. II, М., 1955, с. 289 .

' Здесь и далее все имена ученых, упомянутых во вступлении, вынесены в библиографию .

В прилагаемой библиографии см. исследования: Avallone R., Bongi V., Coman J., Crowther N. В., Gigante M. и др .

В прилагаемой библиографии см., например, работы: Borzsak J., Fraenkel E., Henry R. M., Salvatore А. и др .

Friedrich G. Catulli Veroneiisis Liber. Lpz.— В., 1908, S. 165—166;

Granarolo J. Catulle et Cesar.— «Ann. faculte lettres Aix», 1958, XXXII, p. 72-73 .

Глава I Машкин Н. А. Принципат Августа. М.— Л., 1949, с. 16 .

Аппиан. Гражданские войны, II, 11. Пер. С. И. Ковалева .

Фактов биографии Катулла, засвидетельствованных античными источниками, известно очень немного. Блаженный Иероним в «Хронике» помечает рождение Катулла 1930 годом (87 г. до н. э.), а 1959 г. (58 г. до н. э., в двух рукописях) или 1960 г. (57 г. до н. э., в остальных) считает годом его смерти. По Иерониму, Ка­ тулл умер тридцати лет отроду. О ранней смерти поэта упоми­ нает и Овидий (Песни любви, III, 9, 61). Но в свидетельство вступают косвенные доказательства: в XI и XXIX стихотворе­ ниях Катулла говорится об экспедиции Цезаря в Британию (55 г. до н. э.),—и год смерти поэта отодвигается на 54 г. до н. э. Родина поэта — Верона (Овидий. Песни любви, III, 15, 7;

Марциал. Эпиграммы, XIV, 195, и др.). Отец Катулла был в дружеских отношениях с Цезарем (Светоний. Жизнь двенадца­ ти цезарей. Божественный Юлий, 73), а сам Катулл с Цезарем враждовал и оскорблял его в стихах-инвективах (Тацит. Ан­ налы, 4, 34). Женщину, которую любил и воспел Катулл, звали, как утверждает Апулей (Апология, 10), не Лесбия, но Клодия .

Что Лесбия у Катулла имя вымышленное, знает и Овидий Примечания (Тристни, II, 427). Судя по словам самого Катулла, он едва ли был богат, но у него была вилла на полуострове Сирмион, бере­ ге Гардского озера, и, видимо, небольшое поместье па границе Тибурского и Сабинского округов .

Вот, пожалуй, и все достоверные сведения о жизни поэта .

Далее идут свидетельства опосредствованные и косвенные — о Клодии-Лесбии, о ее окружении, бывшем в то же время волейневолей окружением Катулла. Источники: переписка Цицерона (Письма. К Аттику, II, 1, 5; II, 9, 1, и др.), речи «За Целия» и «О предсказаниях гаруспиков» (особенно XVIII, 38), рассказы Плутарха (Сравнительные жизнеописания. Лукулл, 34; Цицерон, 28—29). Клодия — одна из трех дочерей в патрицианской семье Аппия Клавдия Пульхра, претора 89 г. до и. :)., консула 79 г .

до н. э., и его жены Цецилии из знатного плебейского рода Метеллов, родная сестра Публия Клодия Пульхра, знаменито­ го народного трибуна 58 г. до н. э., в оценке современной исто­ риографии (см.: Утченко С. Л. Юлий Цезарь. М., 1976, с. 106— ИЗ), последнего из лидеров «партии» популяров. Клодия ро­ дилась в 95/94 гг. до н. э., замуж вышла перед 62 г., когда ее впервые именуют супругой Квинта Цецилия Метел л а Целера .

В хронологии лирических стихотворений Катулла эта дата слу­ жит верхней чертой, наиболее ранним из известных нам времен­ ных ориентиров... Муж Клодии — ее двоюродный брат по мате­ ри, участник войны с понтииским царем Митридатом (66 г. до н. э.), претор 63 г. до н. э., преследовавший и разбивший Катилину, консул 60 г. до н. э., сторонник политики сената и друг Цицерона. Сестра Клодии — жена не менее значительного лица, Луция Лициния Лукулла, консула 74 г. до н. э. и военачальни­ ка в войне с Митридатом, другая сестра — жена Квинта Марция Рекса, консула 68 г. до н. э. Сводная сестра мужа Муция была вамужем за Гнеем Помпеем. Двое старших братьев, Аппий (род .

97 г. до н. э.) и Гай (род. 96 г. до н. э.), занимали претуру (Аппий — в 57 г. до н. э., Гай — в 56 г. до н. э.); Аппий был консулом (54 г. до н. э.), Гай консульства добивался (53 г. до н. э.). По праву рождения, в силу личных и семейных связей, Клодия постоянно находилась в центре политических интриг, и сама, как свидетельствуют речи Цицерона, была склонна вме­ шиваться в политику. Ее обаянию поддались многие, в том числе сам Цицерон, ее другом был осторожный 'Гит Помпоний Атт.ик .

В 59 г. умер муж Клодии, поговаривали об отравлении .

Вдову обвиняли в кровосмесительной связи с младшим братом, в бесчисленных любовных увлечениях и даже низком и мелком разврате. Эта полоса в жизни Клодии историками литературы сопоставляется обычно с серией лирических стихов Катулла, где счастье взаимной любви сменяется ревностью, подозрени­ ями поэта и изменами Лесбип .

Помимо исторических свидетельств, сама поэзия Катулла давала исследователям материал к построению некоторой хроно­ логии, биографической и творческой. Но, как правило, не под­ крепленные ничем, кроме психологического анализа, такие поПримечания строения оказывались зыбкими, друг другу противоречащими и рушились при первом же натиске гиперкритицизма. Единствен­ но реально временными фактами, почерпнутыми из самих сти­ хов поэта, но оспованными на дополнительной исторической хронологии, оказались лишь факты его поездки в Вифинию в свите претора Меммия (57 г. до н. э.), путешествие по знаме­ нитым городам Малой Азии (56 г. до н. э.) и возвращение в Италию (55 г. до н. э.). Написание политических эпиграмм, приуроченных к определенному историческому событию, естест­ венно, поддается более точной датировке .

Большинство упомянутых Катуллом имен принадлежат лицам, исторически засвидетельствованным, или являются именами вымышленными, за которыми стоят реальные прототипы. Среди них хорошо известные Гай Юлий Цезарь (XXIX, LIV, XCIII) и Марк Туллий Цицерон (XLIX), сподвижники Цезаря Публий Ватиний (LII, LIII), Мамурра (XLI, XLIII, LVII) и, возможно, Лабиен или тот же Мамурра («Ментула», XCIV, CV, CXIV, CXV) и соперник Цицерона в красноречии, оратор, поэт, госу­ дарственный деятель Квинт Гортензий Гортал (LXV, XCV), третья разведенная жена Гнея Помпея Муция (CXIII) и сам Помпеи (XXIX, LV, СХШ), оптиматы Луций Кальпурний Пизон Цезонин (XXVIII, XLVII), консул 58 г. до н. э., проконсул Македонии и Гай Меммий Гемелл (XXVIII, X), претор 58 г. до н. э., пропретор Вифинии; и менее известные или те, чья иден­ тификация затруднена состоянием рукописной традиции, восхо­ дящей практически к одному, веронскому, архетипу или источ­ нику, общему с ним .

Так, Виктий (XCVIII) — возможно, доносчик Луций Веттий, всадник, участник заговора Катилины, обвинивший в 62 г .

до н. э. Юлия Цезаря в причастности к заговору, а в 59 г. про­ вокационно сообщивший сенату о якобы существующем заго­ воре против Помпея, был брошен в тюрьму, где скоро умер (Ци­ церон. Письма. К Аттику, II, 24, 2; Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. Божественный Юлий, 17; Дион Кассий. Римская исто­ рия, 37, 41). В речи Цицерона «Против Публия Ватиния» инвек­ тива Катулла также находит практический комментарий (ср .

Цицерон, X, 24 и Катулл. Стихотворения, XCVIII, 3; Цицерон, XI, 26 и Катулл. Стихотворения, XCVIII, 5). Здесь же и плеяда сподвижников Цезаря: Публий Коминий (CVIII), римский всад­ ник, арато.р, друг Цицерона, в 66 г. до н. э. выступал в процессе Гая Корнелия, умер ок. 46 г. до н. э. (Asconius, p. 59, ОгеШ);

Цицерон. Брут, LXXVIII, 270); Ноний Струма, т. е. «Зобатый»

(LII, о нем: Plin. Hist, nat., XXXVII, 87),—возможно, или Ноний Аспреп (Asprenas), сопровождавший Цезаря в Африканской и Испанской войне (Юлий Цезарь. Африканская война 80; Испапская война, 10) или Марк Ноний Суфен (Sufenas), народный трибун 57/56 гг. до н. э., обеспечивший в 55 г. до н. э. консуль­ ство Помпею и Крассу, в 54 г. привлекался в связи с этим к су­ ду, мог нести курульную службу после 56 г. до н. э. (Дион Кас­ сий. Римская история, XXXIX, 27; Аппиан. Гражданские войны, П, 17; Цицерон. Письма. К Аттику, IV, 15, 4; VI, 1, 13); СуфПримечания фиций (LIV) — возможно, Фуфиций Фанго, прошедший из про­ стых солдат в сенаторы, был назначен Цезарем управлять Афри­ кой (Дион Кассий. Римская история, XLVIII, 22, 23); Гер (LIV) — возможно, Геррий, небезызвестный сторонник Цеза­ ря (Цицерон. Письма. К родным, VIII, 3, 1; К Аттику, IV, 16, 11; К брату Квинту, III, 8, 4; Масг., III, 15, 10; Varr. Rer. RusL, III, 17, 3). Вполне возможно, что Сестий (XLIV) —это Публий Сестий, государственный деятель Рима, друг и подзащитный Цицерона (Цицерон. Речь в защиту Публия Сестия; Письма К родным, VII, 26); что Аллий и Малий (LXI, LXVIH) —одно лицо, Луций Манлий Торкват, патриций древнего рода, сторон­ ник сената, государственный деятель, друг Цицерона, погибший в Африке в 46 г. до н. э. (Цицерон. Письма. К Аттику, IV, 18;

VII, 12; VII, 23; К брату Квинту, И, 3, и др.); что Септимий, счастливый возлюбленный Акмы (XLV),— Гай Септимий, при­ ближенное лицо, секретарь консула Бибула (Цицерон. Письма .

К Аттику, II, 24 и др.); что Аррий (LXXXIV) —Квинт Аррий, государственный деятель, оратор, человек, близкий Крассу, ко­ торого, возможно, сопровождал в Сирию в 55 г. до н. э., как это согласуется с текстом инвективы Катулла (Цицерон. Брут, LX1X, 242; ср. XCIV, 324, а также: Цицерон. О пределах добра и зла, IV, 1,1). Среди соперников Катулла встречаем знаменитого народпого трибуна Публия Клодия, родного брата возлюбленной поэта (Лесбий, LXXXIX, ср. Цицерон. Речь в защиту Целия Руфа, XIII, XXXIII; Речь об ответах гаруспиков, XVTII; см. так­ же: Цицерон. Письма. К Аттику, II, 9, 1; II, 1,5), самого Марка Целия Руфа (Руф, LIX, LXIX, LXXVII), видпейшего среди «зо­ лотой молодежи» Рима, почти ровеспика (род. 85 — ум. 48 г .

до н. э.) Катулла, оратора, общественного деятеля, ученика, дру­ га и корреспондента Цицерона, приверженца Катил ины, претора 48 г. до н. э., перешедшего на сторону Цезаря, поднявшего против Цезаря восстание в Южной Италии и убитого в Фуриях всадниками Цезаря. Среди тех же соперников в любви к Лесбии-Клодии упомянут Геллий (LXXIV, LXXX, LXXXVIII, LXXXIX, XC, XCI, CXVI), сын Луция Геллия Публиколы, консула 72 г. до н. э. и сам консул 36 г. до н. э. (Дион Кассий. Римская исто­ рия, XLIX, 1; Валерий Максим, V, 9,1; Плутарх. Сравнитель­ ные жизнеописания. Цицерон, 2,6; Цицерон. Речь против Луция Кальпурния Пизона, 6; Брут, 174, и др.) и — заодно с ним — не чуждый философии и литературных занятий приверженец Кло­ дия всадник Гелл ни Публикола, его дядя (LXXIV, LXXX, LXXXIX, CXVI; Цицерон. Письма. К Аттику, IV, 3, 2; К брату Квинту, II, 1,1; Речь против Публия Ватиния, II, 4; Речь об ответах гарусппков, XXVII, 59, и Др.) .

Круг друзей п соратников Катулла на литературном попри­ ще достаточно широк. Упомянуты историк Корнелий Непот (I и, видимо, СП); оратор, историк, поэт Азиний Поллион (XII);

глава литературного кружка неотериков, теоретик и практик, наставник, грамматик, поэт Публий Валерий Катон (LVI); об­ щественный деятель, оратор, лирический поэт, вместе с Катуллом еще древностью признанный основопслс/кпик жапра римской 232 Примечания элегии Гай Лицнпий Кальв (XIV, L, LIII, CVI); поэты-неотерики Квиит Гельвий Цинна (X, XCV, СХШ) Квинт Корнифиций (XXXVIII) и Цецилий (XXXV), живший в г. Комо, возможно, предок Гая Цсцелпя Плиния Секунда, Плиния Младшего. Под именем Вара (X, XXII), возможно, скрывается Квинтилий Вар из Кремоны, поэт и критик, друг Вергилия и Горация (Оды, I, 24; Послание к Пнзонам, 438), умерший в 24 г. до и. э. Под име­ нем Алфепа (XXX) — быть может, Публий Ллфеп Вар, знаме­ нитый юрист, родом из Кремоны, консул 39 г. до н. э. (Porphyr .

ad Ног. Sat., I, 3, 130), легат Октавиаиа и комиссар по разме­ жеванию земель в области Маитун в 40 г. до п. э. Вполне веро­ ятно, что Суффеи (XIX, XXII, XIV), объект литературной поле­ мики Катулла, есть не кто иной, как тот же Алфен Вар (обосно­ вания см.: Frank Т. Catullus and Horace on Suffenus and Alfeuus.— «Classical Quart.», 1920, v. XIV, p. 160 sqq.) .

Сократион (XLVII) — возможный псевдоним греческого фи­ лософа-эпикурейца Фплодема, жившего в те годы в Риме .

Аквин (XIV) — поэт, о котором упоминает в «Тускуланских беседах» Цицерон (V, 22, 03); Волюзпй (XXXVI, ХС)— эпиче­ ский поэт Танузий Гемпн, о котором знают Сенека (Письма, 93

9) и Светоний (Жизнь двенадцати цезарей. Божественный Юлий 9; ср. Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Цезарь, 22) .

Наконец, Ювенций (XXIV, XLVIII, LXXXI, 1С), имя юноши, пользующегося расположением Катулла, ассоциируется с родом Ювенциев из Тускул, возвысившемуся ко времени Цицерона .

' О происхождении и родовой принадлежности Катулла см., в частности: Wheeler A. L. Catullus and the traditions of ancient poetry. California, 1934; Pepe L. Studi catulliani. Armanni — Napoli, 1963 .

Термин прилагается к понятию нобилитета гражданских об­ щин — и муниципиев, и колоний .

' Катулл. Стихотворения, XLIV, XXXI, LXVIII; Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. Божественный Юлий, 73; Welnreich О. Die Distichen des Catull. Tubingen, 1926, S. 54; Wheeler A. L. Catullus and the traditions of ancient poetry. California, 1934, p. 110;

Frank T. Catullus and Horace. N. Y., 1928, p. 3—5; Sellar W. Y .

The Roman poets of the Republic. Oxfortl, 1905, p. 418 sgg .

Немировский А. И. Обзор статей по древней истории в «Ученых записках» университетов и педагогических институ­ тов («Учел. зап. МГПИ им. В. И. Ленина», т. LXXII).— «Вестник древней истории», 1955, № 1, с. 71—82, и др .

* Римская колония — военное поселение римлян с римским граж­ данским правом, во времена республики расположенное за пре­ делами Лацпума —первоначально, за пределами Италии — позд­ нее — и служащее военной оккупации земель и романизации их народов. Населяли, по большей части, земледельцы, неиму­ щие горожане и ветераны. Колония была юридически автоном­ на и обладала сходным с Римом административным устройст­ вом. Со времени Цезаря и во времена императоров многочисленПримечания ные колонии стали располагаться в провинциях, где политикокультурное влияние Рима надолго оставило следы .

Муниципий — местная община в Италии или римских про­ винциях, жители которой наряду с самоуправлением обладали полиостью или частично римским гражданским правом .

О муниципальной политике республиканского Рима в по­ следние годы республики см.: Тихонов И. А. Отношение Рима к италийским муниципиям в период кризиса республики.— В кн.: Актуальные вопросы истории и историографии всеобщей истории. Горький, 1973, с. 93—103 .

Утченко С. Л. Развитие политических воззрений Саллюстия.— «Вестник древней истории», 1950, № 1, с. 229—254 .

О специфике содержания понятия политическая «партия» в при­ менении к древнему Риму, о роли фамильных связей и клиентелы в «партийной» борьбе см. особенно: Машкин Н. А. Римские политические партии в конце II и в начале I в. до н. э.— «Вест­ ник древней истории», 1947, № 3, с. 126—139; пересмотр пред­ ставлений о роли политических «партий» в общественной борьбе древнего Рима и своеобразное понимание «партии» как единения вокруг некоего вождя, преследующего сугубо личные цели, иначе — «партии» лишь как персональной, личной «свиты» от­ дельных политических деятелей см.: Gelzer М. Die Nobilitat der romischen Republick. Lpz., 1912; Gelzer M. Caesar. Munchen, 1942;

Gelzer M. Cicero. Wiesbaden, 1969. См. также: Утченко С. Л. Цице­ рон и его время. М., 1973; Утченко С. Л. Юлий Цезарь. М., 1976 .

Утченко С. Л. Развитие политических воззрений Салюстия.— «Вестник древней истории», 1950, № 1, с. 234 .

Там же, с. 253 .

Утченко С. Л. Учение Цицерона о смешанной форме государст­ венного устройства и его классовая сущность.— «Вестник древ­ ней истории», 1949, № 3, с. 74—85 .

Цицерон. Письма. К Аттику, I, 1 .

Представление о том, что заклятые враги Цицерон и Катилина рассчитывали на поддержку со стороны одних и тех же слоев населения одной и той же области, кажется, на первый взгляд, парадоксальным. Однако вопрос проясняется, если учесть, что каждый из противников стремился привлечь к себе муниципа­ лов одними и теми же лозунгами, отвечающими политическим требованиям муниципальной «аристократии». Тот же смысл имеет факт, отмеченный Светонием («Божественный Юлий», I, 7—9): появление Цезаря с окончанием квестуры в Дальней Испании в латинских колониях Транспаданской Галлии, доби­ вающихся прав римского гражданства .

Гай Саллюстий Крисп. Заговор Катилины, XXI, 2 .

Гай Саллюстий Крисп. Заговор Катилины, XVII, 4 .

is Светоний. О грамматиках и риторах, II .

Авл Геллий. Записки аттических ночей, 15, 28 .

Корнелий Непот. Жизнеописание Катона, 2 .

Корнелий Непот. Жизнеописание Аттика, 13 .

Корнелий Непот. Жизнеописание Катона, 3 .

Корнелий Непот. Жизнеописание Катона, 2 .

9 И. В. Шталь 234 Примечания Цицерон. Письма. К близким, XV, 21,4 .

Гай Саллюстий Крисп. Из истории. Речь Лициния Макра к плебсу, 4 .

Цицерон. Письма. К близким, XII, 17—30 .

Цицерон. Речь в защиту Марка Целия Руфа, passim; Письма .

К близким, II, 8; VIII; 9; Покровский М. М. Лекции по Цицерону, ч. II. М., 1904, с. 3, и др .

Цицерон. Речь в защиту Марка Целия Руфа, IV—VII, 9—14 .

Произведения Катулла цитируются в переводах: 1, 5, 6, 9—12, 14, 16, 22, 27-30, 35, 38, 45-47, 50—52, 55, 57, 58, 72, 76, 87 и 75, 93, 95, 105, 107—109, ИЗ —в переводе А. Пиотровского (Катулл .

Книга лирики. Л., Academia. 1929); 68 —Ю. Шульца (Катулл .

Тибулл. Проперций. М., 1963); 14ь, 29, 84, 94,111, ИЗ — А. А. Фета (Стихотворения Катулла. Изд. 2. СПб., 1899); 38, 62, 64, 66 — С. Шервинского (Катулл. Тибулл. Проперций. М., 1963); 29 — С. К. Апта (Гай Валерий Катулл. Лирика. М., 1957; новая ре­ дакция перевода — Катулл. Тибулл. Проперций. М., 1963), Ф. А. Петровского (История римской литературы, т. I. M., Изд-во АН СССР, 1959, с. 330; в тексте опечатка: нужно — «тебя» вм .

напечатанного «себя»), М. М. Покровского (История римской литературы. М.—Л., Изд-во АН СССР, 1942, с. 117) .

Слово употребляется в его современном значении .

В переводе подбор искажаемой произношением лексики несколь­ ко условен .

Квинтилиан. Воспитание оратора, I, 5, 19—21 .

Westphal R. Catull's Gedichte in ihrem geschichtlichen Zusammenhange. Breslau, 1870, S. 1952 .

Катулл. Стихотворения, XLIV, LXVIII. Относительно имени адресата LXVIII стихотворения и идентичности его с Манлием Торкватом и — в свою очередь — об идентичности Манлия Торквата с Луцием Манлием Торкватом, претором 49 г. до н. э., другом Цицерона, помпеянцем, погибшим в Африке в 46 г. до н. э., см.: Цицерон. Речь в защиту Публия Корнелия Суллы (осо­ бенно VII—«VIII и ел.), Брут (LXXVI, 265); /. P. Elder. Преди­ словие к переизданию: Catullus, ed. E. Т. Merrill. Cambridge — Massachusetts, Harvard University Press, 1951 (I ed.—1893), p. XLII, а также помимо общих работ: R. Westphal, A. Couat, E. M. Blaiklock, H. A. J. Munro и др.— см. подборку в прилагае­ мой библиографии .

О литературной критике в XLIV стихотворении Катулла см.:

Buchheit V. Catull s Dichterkritik in с. 36.— «Hermes», 1959, LXXXVII, S. 309-327 .

Cp. Couat A. Etude sur Catulle. P., 1875, p. 113 .

Cp. Westphal R. Catull's Gedichte in ihrem geschichtlichen Zusammenhange. Breslau, 1870, S. 69—70 .

Тимофеева Н. А. Гражданская лирика Катулла.— «Учен. зап .

МГПИ им. В. И. Ленина», т. LXXII, 1953, с. 16 .

Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. Божественный Юлий;

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Цицерон, XII, XXX;

Антоний, XXIII — XXIV и др.; см.. также: Цицерон. Речи против Гая Верреса, П .

Примечания Катулл. Стихотворения, IX, XII, XIII .

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Цезарь, XII; Светоний .

Жизнь двенадцати цезарей. Божественный Юлий, 54 .

Dio Cass. XL. Из новейших работ по вопросу об идентификации Пизона, упоминаемого в стихах Катулла, с Луцием Калыгурнием Пизоном Цезонином см.: Syme R. Piso and Veranius in Catullus.— «Classica et mediaevalia», 1956, XVII p. 129—134 .

Катулл. Стихотворения, X, XXVIII, XXXI, XLVII .

О дурном правлении Пизона в Македонии, иначе —о грабеже провинции, специально поднимал вопрос в сенате Цицерон; ср .

речь-инвективу «Против Пизона» (вторая половина 55 г. до н. э.), особенно — III, 5 .

Цицерон. Речь против Луция Кальпурния Пизона, повсеместно .

Т. Фрэнк {Frank Т. Catuilus and Horace. N. Y., 1928) принимает известную гипотезу, по которой под именем Сократиона скрывается греческий философ-эпикуреец Филодем, состо­ явший в «свите» Пизона, и само имя толкует как Псевдо-Сократ. Известная вилла в Геркулануме, где были найдены манускрипты Филодема, принадлежала Пизону. Среди ряда эпиграмм Филодема в греческой антологии одна (Anth .

Palat., XI, 44) посвящена Пизону. О связях Катуллова кружка с эпикуреизмом в форме личных отношений, литературных принципов и философских идей см.: Neudling Ch. L. An epicu­ reanism and the «New poets».— «Trans, and Proc. Amer. Philol .

Assoc», 1949, LXXX, p. 429 .

Цицерон. Речь о консульских провинциях, III, 6; IV, 8, и др .

Ср. лексико-семантически: Катулл, XXVIII, 14—15; Цицерон .

Речь против Луция Кальпурния Пизона, 43 .



Pages:     | 1 || 3 |



Похожие работы:

«Муниципальное бюджетное учреждение дополнительного образования детско-юношеский центр "Радуга" Открытый урок Изостудии "Волшебная палитра" (рук. п.д.о. Горшков С.И.) Расписные ткани (от старины до современности) Материал подготовил п.д.о. Горшков С.И.Особенно широко искусство набойки было развито на Руси. Русская н...»

«Терехова Светлана Анатольевна РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ-НАРОДНИКИ И ИДЕЯ "НАРОДНОГО МОНАРХИЗМА" (НА ПРИМЕРЕ "ЧИГИРИНСКОГО ЗАГОВОРА") Специальность 07.00.02 Отечественная история Диссертация на соискание учной степени кандидата исторических наук Научный руководитель доктор исторических наук, профессор Милевский Олег Анатольевич Сургут – 201...»

«МЕНЬШИКОВА ТАТЬЯНА СЕРГЕЕВНА Х У Д О Ж Е С Т В Е Н Н О Е Т В О Р Ч Е С Т В О A.C. С У В О Р И Н А В КОНТЕКСТЕ ИСТОРИКО-ЛИТЕРАТУРНОГО ПРОЦЕССА В Т О Р О Й П О Л О В И Н Ы XIX Н А Ч А Л А X X ВЕКА Специальность: 10.01.01 русская ли...»

«УЧЕНЫЕ ЗАПИСКИ КАЗАНСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА Том 148, кн. 2 Естественные науки 2006 УДК 551.782 ИЗМЕНЕНИЕ РАСТИТЕЛЬНОСТИ И КЛИМАТА ЦЕНТРАЛЬНОЙ ЧАСТИ СРЕДНЕГО ПОВОЛЖЬЯ В НЕОГЕНЕ (по данным спорово-пыльцевого анализа) Л.И. Линкина Аннотация Проведено...»

«Программа спецкурса "Современная масс-спектрометрия" (осенний семестр, 1 занятие в неделю) Введение Основные понятия и принципы масс-спектрометрии (МС, MS) Материя. Вещество. Дискретность. Ионы. Отношение массы к заряду. Масс-спектрометрия. Масс-спектр. Масс-спектрометр. Принцип масс-спектрометрии. Блок-схема масс-спектрометра. Ио...»

«Л.Б. Баяхунова Александр Васильевич Александров Вехи биографии Александр Васильевич Александров широко известен как один из основателей и первый руководитель крупнейшего военного художественного коллектива России – Ансамбля песни и пляски Красной Армии, автор знаменитых песен ("Священная война", "Гимн России", "Несокрушимая и легендарная"...»

«КВАШНИН Владимир Александрович РАННИЕ ЗАКОНЫ О РОСКОШИ В ДРЕВНЕМ РИМЕ Специальность 07.00.03 – всеобщая история (история древнего мира) ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени доктора исторических наук Вологда Содержание Введение ГЛАВА I. ГЕНЕЗИС СУМПТУАРНОГО ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА В ДРЕВНЕМ РИМЕ 1.1. Генезис и пути развития сумптуарного...»

«РОССИЙСКОЕ И ЕВРОПЕЙСКОЕ ДВОРЯНСТВО. ОПЫТ СРАВНИТЕЛЬНОГО АНАЛИЗА С. И. СУЛИМОВ, Р. А. ЧЕРЕНКОВ СУЛИМОВ Станислав Игоревич преподаватель кафедры философии Воронежской государственной технологиче...»

«28 И.А. Шипилов Институт истории СО РАН Участник Второй Камчатской экспедиции студент А.П. Горланов как исследователь Камчатки В статье впервые вводятся в научный оборот и исследуются материалы студента Второй Камчатской экспед...»

«А. В. К а рта ше в. Очерки по истории Русской Церкви. Том I Содержание: Предисловие. Введение. Эпоха догосударственная. Был ли апостол Андрей Первозванный на Руси? Начатки христианства на территории будущей России. І. Начало исторической жизни русского народа. II. Древнейшие свидетельства о знак...»

«СОДЕРЖАНИЕ 1.Пояснительная записка 1.1. Характеристика учебного предмета, его место и роль в образовательном процессе 1.2. Организация учебного процесса 1.3. Цели и задачи учебного предмета 1.4. Обоснование структуры предмета 1.5. Методы обучения 2. Содержание разделов дисциплины 2.1. Инструменты группы балалаек 2.1.1 Балалайка прима 2.1....»

«КУЗЬМИНА Ольга Владимировна ОСОБЕННОСТИ  ТРАНСФОРМАЦИИ  РУССКОЙ ЗЕМЛЕДЕЛЬЧЕСКОЙ  СВАДЕБНОЙ ТРАДИЦИИ  В УСЛОВИЯХ  ГОРОДСКОЙ  КУПЕЧЕСКОЙ  СРЕДЫ (середина XVIII -  конец XIX  вв.) Специальность 24.00.01. - теория и история культуры...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ЮЖНО-УРАЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИСТОРИЯ НОВОГО И НОВЕЙШЕГО ВРЕМЕНИ Методические указания по изучению курса для студентов направления подго...»

«НЕКОТОРЫЕ ТЕОРЕТИКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ВОПРОСЫ ВООРУЖЕННОГО ДВИЖЕНИЯ В ТУРКЕСТАНСКОМ КРАЕ ПРОТИВ СОВЕТСКОГО РЕЖИМА (1918–1924 гг.) Кахрамон РАДЖАБОВ заведующий отделом Института истории АН РУ, д.и.н., г. Ташкент, Республика Узбекистан Действенный импульс обновлению и переориентации современной о...»

«Контрольные работы по истории России XIX век Россия в 1801 – 1815 гг. Вариант I Определите государственный строй России в начале XIX в.: 1.А) конституционная монархия Б) демократическая республика В) абсолютная м...»

«ТРАДИЦИИ Баскетболистки юниорской сборной США победно завершили чемпионат мира (U-17), который в течение полутора недель проходил в Минске на паркете Дворца спорта и Falcon Club. В финальном поединке американки не оставили...»

«ГОРОДСКОЙ КОНКУРС НАУЧНО–ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИХ И ТВОРЧЕСКИХ РАБОТ "ШАГ В НАУКУ" Секция: Лингвистика Тема: Осторожно, заимствовано! Автор: Пономарева Я.В. Научный руководитель: Леонова А.С. Место выполнения работы: МКОУ СОШ №8 Содержание Введение Глава 1. Заимствования как процесса изменения языка 1.1. Причины заимствования англици...»

«1 АКТ государственной историко-культурной экспертизы раздела проектной документации, обосновывающей меры по обеспечению сохранности объекта культурного наследия федерального значения "Странноприимный дом Шереметьева, 1792 – 1810 гг., арх-ры Е.С.Назаров, Д.Кваренги (В.И.Баженов ?), А.Миронов, Г.Ди...»

«КАВЕРНОМЫ по материалам CAVERNOMA.NET О.Б. БЕЛОУСОВА, Д.Н. ОКИШЕВ Ресурс CAVERNOMA.NET посвящен описанию каверном центральной нервной системы – нозологии часто встречающейся в популяции, но относительно редко в клинике. К настоящему времени в значительной мере отработаны диагн...»

«ИСТОРИЯ БАЛКАН На переломе эпох (1878–1914 гг.) На переломе эпох На переломе эпох ИСТОРИЯ БАЛКАН ИСТОРИЯ БАЛКАН (1878–1914 гг.) (1878–1914 гг.) inslav ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ НАУКИ ИНСТИТУТ СЛАВЯНОВЕДЕНИЯ РАН ИСТОРИЯ БАЛК...»

«НАШИ ЮБИЛЯРЫ / OUR ANNIVERSARIES ИЗВЕСТИЯ Серия "История"2015. Т. 12. С. 119–138 Иркутского Онлайн-доступ к журналу: государственного http://isu.ru/izvestia университета УДК 378.4(571.53)(092)Маджаров Алексан...»







 
2018 www.lit.i-docx.ru - «Бесплатная электронная библиотека - различные публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.