WWW.LIT.I-DOCX.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - различные публикации
 

Pages:   || 2 | 3 |

«ГАЯ ВАЛЕРИЯ КАТУЛЛА АКАДЕМИЯ НАУК СССР Институт мировой литературы им. Л. М. Горького И. В. ШТАЛЬ ПОЭЗИЯ ГАЯ ВАЛЕРИЯ КАТУЛЛА Типология художественного мышления и образ человека ...»

-- [ Страница 1 ] --

И. В. ШТАЛЬ

поэзия

ГАЯ ВАЛЕРИЯ

КАТУЛЛА

АКАДЕМИЯ НАУК СССР

Институт мировой литературы им. Л. М. Горького

И. В. ШТАЛЬ

ПОЭЗИЯ

ГАЯ ВАЛЕРИЯ

КАТУЛЛА

Типология

художественного мышления

и образ человека

ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА» МОСКВА 1977

Книга посвящена римскому лирику I в. до н. э. Гаю

Валерию Катуллу, поэзия которого создала новую систему

эстетических ценностей, внесла в традиционные мотивы вы­

сокогуманистический смысл .

Автор выявляет глубокий и разносторонний социальноисторический и художественный контекст поэзии Катулла .

Книга является первой в советской науке монографией о Катулле .

Ответственный редактор Н. К. ГЕЙ Ш о42(02)-77 Б 3 - 3 4 " 2 2 " 7 7 © Издательство «Наука», 1977 г .

ВСТУПЛЕНИЕ Эта книга — историко-топологическое исследование специфики художественного мышления в целом и изоб­ ражения человека, в частности, в поэзии римского лирика середины I в. до н. э. Гая Валерия Катулла .

Творческое наследие Катулла невелико по объему — всего три тысячи стихов, сто шестнадцать стихотворе­ ний,— но многообразно и замечательно по силе эмоцио­ нального воздействия. Катулл писал лирические стихи, обращая их к друзьям и возлюбленной, эпиграммы-инвек­ тивы, направляя их против врагов, небольшие поэмы и эпиллий на мифологические темы с ярким ощущением современности, свадебные песни (эпиталамы), исполнен­ ные фесценнинской вольности, ритуальных насмешек .

Поэзия Катулла была признана и оценена при жизни автора, и намеки на его стихи, отдельные заимствования и парафразы встречаем в письмах Цицерона, сочинени­ ях Варрона Реатинского, философской поэме Лукреция * .

И в дальнейшем слава не покидала Катулла. Для всей античности, еще пять веков, Катулл был и остался «ученым» по своей мифологичности, «нежным» и «игри­ вым» по лирической тональности, едким в инвективах .

Таким знал его и отталкивающийся от него в поэзии Гораций, и преклонявшийся перед ним Проперций, и сов­ ременник Тибулла Лигдам, и Овидий, и Марциал 2. Ве­ ликий знаток и собиратель древностей Авл Геллий (се­ редина II в.) называет Катулла «изящнейшим из поэ­ тов», а Плиний Младший (61/62 — ок. 113 гг.) в одном из писем, желая особо похвалить своего друга-стихотворца, сопоставляет его стихи со стихами Катулла, принимая лирику поэта за высший образец 3 .

Но не только любовная лирика Катулла была жива до конца античной цивилизации. Катулла знали и ценили 4 Вступление как автора эпиграмм с резким политическим звучанием .

И в век Империи, далекой от республиканских вольно­ стей, Тацит (ок. 55—120 гг.) вспомнит об его стихах, «би­ тком набитых оскорблениями» Цезаря; Квинтилиан (ок .

35—96 гг.) подтвердит колкость его ямбов, а на развали­ нах Римской Империи в завоеванной варварами Италии римлянин Боэций (ок. 470 — ум. 524 гг.), философ и поэт, брошенный по навету в темницу, найдет утешение в поэ­ ме, где упомянет Катулла, его независимость, его не­ преклонность \ Катулл не был забыт и в средневековье5. В Xв. в Ве­ роне, родине Катулла, епископ Ратер держал в руках полный экземпляр стихов поэта (знаменитый впоследст­ вии Веронский список, архетип большинства катулловых манускриптов) и упрекал себя за то, что днем и ночью занимается Катуллом. Катулл был известен Петрарке (1304—1374 гг.), а начиная с XV в. вместе с Тибуллом и Проперцием, как «триумвир любви», снискал признание в среле гуманистов. Из поэзии Катулла и Горация во многом, в смысле литературных традиций, выросла эс­ тетика Плеяды (XVI в.). В новое время Катулла пере­ водил Э. Ростан, высоко ценил А. С. Пушкин, читал и интерпретировал Л. А. Блок .





Небольшая книжечка стихов поэта пережила века, ос­ талась достоянием человечества, и на это есть свои серьез­ ные причины. Уже в первый момент появления поэзия Катулла составила для римлян особый интерес. С Катул­ лом в римскую литературу входил опыт греческой ли­ рики — ее размеров, ритма, жанровых форм, тем, стиля и мироощущения,— переработанный, переосмысленный на римской почве, выстраданный римской жизнью. Совре­ менников волновала полнота человеческих чувств, новое, непривычное восприятие мира, свойственное героям Ка­ тулла, поставившим в центр вселенной осознанную цен­ ность человеческого «я». Некогда подчеркнуто личное — дружба, любовь, красота, поэзия — оказывалось теперь не мепее значимым, чем общественное, и, переосмысляясь, поднималось до высот общественного, становясь вариан­ том истинно гражданской жизни .

Обаяние приподнятого личного в поэзии Катулла пе померкло и для потомков, но осложнилось и углубилось Вступление 5 реминисценциями исторического и историко-литературно­ го характера. Пример тому — нежный и страстный при­ пев-призыв эпиталамы Катулла, введенный в текст поздравительного, по поводу бракосочетания, письма А, С. Пушкина к А. А. Дельвигу, и обращение к катуллову «Аттису» Блока, желавшего «сквозь призму сво­ его времени увидеть и яснее понять подробности» «од­ ной страницы из истории мировой революции», «страни­ цы» заговора Катилины (63 г. до н. э.) в .

Художественная, историческая и историко-литератур­ ная стороны в оценке поэзии Катулла слились в иссле­ дованиях о поэте, исследованиях древних, античных (по­ скольку таковые были) и в исследованиях нового вре­ мени .

В XVI в. вышли полные издания Катулла — коммен­ тированное А. Мурета (Венеция, 1554) и в редакции И. Скалигера с комментариями А. Мурета (Антверпен, 1582), не утратившие научного значения и поныне .

Следующим за публикацией текста этапом в изуче­ нии творчества Катулла, как, впрочем, и каждого антично­ го автора, был этап собирания биографических «крох», трудоемкий процесс воссоздания реальной исторической и писательской биографии Катулла в его связях с эпохой и современниками .

Поднимали глубинные пласты: по отдельным намекам восстанавливали забытое или затененное; изучали речи и письма Цицерона, биографии Корнелия Непота, рассуж­ дения о грамматике Харисия и о магии Апулея; брали на учет и подвергали тщательному рассмотрению любое античное свидетельство. Так возник капитальный труд Р. Вестфаля (R. Westphal), дело многих лет жизни, со­ хранившийся в современном научпом обиходе несмотря на свою более чем столетнюю давность 7. На том же ис­ следовательском этапе, в конце XIX — начале XX в.. воз­ никли филологически комментированные издания Л. Шва­ бе (L. Schwabe) и Р. Эллиса (R. Ellis), комментарий Г. Фридриха (G. Friedrich) и небольшой, но глубокий комментарий М. М. Покровского .

Параллельно с филологическим комментированием и текстолого-биографическим изучением поэзии Катулла развивалось еще одно направление в исследовании: выв Вступление яспяли литературные истоки, жанровые, тематические, стилевые. Первоначально отметили то, что лежало на по­ верхности: влияние Греции. Позднее и вплоть до наших дней отмечали и отмечают то, что от беглого взгляда скры­ то: римские традиции. Одна из наиболее ценных свод­ ных работ о греческом влиянии написана давно (G. Lafaye, 1894), о влиянии римской словесности — сравни­ тельно недавно (D. Ross, 1969). Во временном проме­ жутке — достаточно работ по отдельным греческим и рим­ ским авторам и их влиянию на Катулла 8 .

Близость поэзии Катулла духовному миру европейско­ го читателя создавала иллюзию литературных аналогий .

Катулла объявляли романтиком и основоположником не только жанра римской элегии (что при известных оговор­ ках возражения не вызывает), но и «римского романтиз­ ма» как литературного течения (что даже при спаситель­ ной оговорке «римский» несколько сомнительно); сопоста­ вляли и сближали с именами великими, но друг другу чуж­ дыми и от Катулла внутренне далекими —с Пушкиным, Мюссе, Леопарди; причисляли к пессимистам... Здесь — много исследований, старых, верных по мысли, предваря­ ющих последующие научные выводы (Ф. Е. Корш, 1899), и новых, не всегда основательных, нередко экспрессио­ нистских и модернизирующих (Е. М. Blaiklock, 1959, и др.) .

Связь эстетического в поэзии Катулла с творческой эволюцией поэта, человека и гражданина, не без успеха стремились выявить и раскрыть крупнейшие исследова­ тели, наши современники, Э. Марморале (Е. Магтогае, 1952) и Л. Пеле (L. Рере, 1963) .

Наконец, анализу категорий этико-эстетического ряда, входящих в художественную систему поэзии Катулла, посвящены и специальные работы и страницы в общих проблемных трудах9 .

Однако несмотря на кажущуюся исчерпанность пред­ мета, обилие направлений исследования и самих иссле­ дований, поэзия Катулла до сих пор для нас, удалепных от времени ее создания на два тысячелетия, остается не всегда и не вполне понятной и понятой, вновь и вновь требующей углубления тт мотивировки оценок, пересмот­ ра уже имеющихся интерпретаций и выдвижения новых .

Вступление 7 Это касается вопросов, на первый взгляд, будто бы, частных — интерпретации антицезарьянского цикла эпи­ грамм и вопросов неоспоримо общих — оценки художе­ ственного мировосприятия поэзии Катулла в целом. Но одно связано с другим и не может, не разрушая поэти­ ческой системы, быть отторгнуто, изолировано от друго­ го. При расторжении и изоляции возникают критические суждения, подобные суждениям Г. Фридриха, начало на­ шего века, и Ж. Гранароло (G. Granarolo) — середина века. По Фридриху, политическая инвектива, резкие вы­ пады Катулла против Цезаря — это зависть и склонность к клевете, обычные при революционной ситуации, по Гранароло,— выражение чувств со стороны человека, ко­ торый был и остается независимым под шквалом сторон­ них посягательств 10 .

Между тем детальный лексико-контекстуальный ана­ лиз политических эпиграмм Катулла в системе всего ху­ дожественного наследия поэта рисует, как представля­ ется, иную картину жизненных отношений и их образ­ ного воплощения, далекую от оценок и Фридриха и Гра­ нароло, сместивших акценты с главного на второстепен­ ное. В политических эпиграммах Катулла с наибольшей четкостью отобразилась историко-социальная основа твор­ чества поэта, во многом предопределившая раздвоенность его художественного мировосприятия, столь резко озна­ чившуюся в пламенном «Ненавижу и люблю» («Odi et amo») и скрыто, смягченно, но неизменно присутствую­ щую во всех его стихах .

Однако до самого последнего времени целостного из­ учения специфики системы художественного мышления, свойственной поэзии Катулла, равно как и изучения от­ дельных компонентов этого художественного целого в их связи и взаимообусловленности, не велось, общие худо­ жественные принципы, организующие систему, выделены не были, и вопрос о типологии художественного мышле­ ния поэзии Катулла исследователей не занимал. Остава­ лось неясным, что типологически нового вошло в поэзию, в поэтическое видение Катулла по сравнению с его рим­ скими предшественниками и прежде всего при трактовке общих и для всей литературы единых «общечеловече­ ских» мотивов: человек и общество, любовь, дружба, 8 Вступление красота, поэзия. И далее — как художественно и миро­ воззренчески трактуются эти мотивы в русле всего твор­ чества Катулла, какое место они в нем занимают, ка­ кую нагрузку несут, как связаны с иными мотивами, иными сторонами художественной системы и всем миро­ восприятием поэзии Катулла в целом .

На эти вопросы мы попытаемся ответить нашей книгой .

Освоение мира и его образное претворение в неразрыв­ ном поэтическом целом, в общении с читателем и слу­ шателем и эмоциональном воздействии на него — вот тема предлагаемого исследования .

Изучение ведется по линии традиций и новаторства в пределах основных родов римской республиканской ли­ тературы: эпос, драма, лирика — и по мотивам, груп­ пирующимся в пределах тех же литературных родов во­ круг средоточия всякой художественной системы, образа человека и организующих этот образ .

Известно, что расцвет эпоса, драмы, лирики соотно­ сится в республиканском Риме с определенной стадией его социально-экономического и культурного развития, воплощая определенные тенденции в выработке этикоэстетических ценностей и создавая собственную художе­ ственную систему отношения к миру и бытию .

Выявление того особенного, что составило основу каж­ дой из этих систем и вместе основу художественного ми­ ровосприятия Катулла, этим системам наследующего и творчески их осваивающего, входит в непосредственную задачу нашей работы .

Работа состоит из трех разделов. Первые два рассмат­ ривают нсторико-социальные и историко-литературные предпосылки поэзии Катулла, третий — в историко-типологичсском сопоставлении с художественными системами римского эпоса и драмы определяет специфику художест­ венного мышления поэзии Гая Валерия Катулла .

Мы отдаем себе отчет в специфике видения мира, про­ диктованной самим выбором рода литературы, но тем не менее считаем возможным и плодотворным сопоставле­ ние различных «по родовой принадлежности» художест­ венных систем, полагая, что сам их выбор и преоблада­ ние в определенный исторический момент не случайность, а закономерность .

Вступление Известно, что римская литература эпохи республики, хронологически предшествующая творчеству Катулла, до­ шла до нас, за исключением небольшого числа произве­ дений, в отрывках. Этим объясняется тот факт, что обра­ зы человека, созданные римской литературой до времени творчества Катулла, ограничены в нашей работе в ос­ новном образами героя народного римского эпоса, сохра­ нившегося в пересказах античных историографов, и героя римской комедии второй половины III — первой по­ ловины II в. до н. э. и рассматриваются лишь в своих главных чертах. Взаимоотношения личности и коллекти­ ва, соотнесенность частного и общественного в жизни че­ ловека находятся в центре нашего исследования. Имен­ но эти проблемы, с нашей точки зрения, являются уз­ ловыми в обрисовке человека римской литературы раз­ личных историко-литературных периодов, и художествен­ ное решение их определяет характер изображения чело­ века в целом .

В работе сознательно опускается рассмотрение гре­ ческого влияния на римскую литературу, ощутимого на всех этапах ее развития. Это происходит как по достаточ­ ной проясненности и исследованпости предмета, так и по вторичности его для нашей темы. Задача работы — пока­ зать творчество Катулла не как результат влияния грече­ ской цивилизации на Рим, но как явление римского худо­ жественного самосознаштя, возникшего и произросшего на римской почве, в римской культурной среде, хотя и при непосредственном влиянии греческой цивилиза­ ции .

При исследовании поэзии Катулла работа строится в основном на анализе лирики малых форм, где художест­ венное видение мира в преломлении лирического автор­ ского «я» представлено поэтом наиболее полно и ярко .

Гименеи, эпиллий «Свадьба Пелея и Фетиды», поэма «Ло­ кон Береники» привлекаются к уточнению образной сис­ темы повсеместно и неоднократно, но лишь в качестве дополнительного и во многом вспомогательного материа­ ла. В стороне нарочито оставлен «Аттис» (LXIII) как произведение, по своей сложности и гипотетичности мно­ гочисленных интерпретаций требующее специального все­ стороннего и обширного исследования, сопровождаемого 10 Вступление специальным комментарием и внелитературными и око­ лолитературными изысканиями .

В работе учтена вся известная нам научная литера­ тура по отдельным вопросам намеченной темы, причем помимо новейших работ особое внимание уделено осно­ вополагающим трудам второй половины XIX — начала XX столетия, подытожившим исследовательскую мысль предшественников, а также некоторым оригинальным тру­ дам самих этих предшественников .

Комментарий к использованной исследовательской ли­ тературе вынесен в примечания, куда помещены также и отдельные реалии и фактографические данные .

В расчете на расширенный круг читателей латинские цитаты приведены всюду в русском переводе. Вынужден­ ная лексическая неточность стихотворного перевода по не­ обходимости восполняется переводом прозаическим и под­ строчным. Все переводы, не оговоренные в примечаниях, принадлежат автору книги .

В процессе работы над книгой ряд ценных советов дали автору доктор филологических наук профессор С. И. Радциг, доктор филологических наук профессор М. Е. Грабарь-Пассек, доктор филологических наук Я. Е. Эльсберг. В подборе иллюстративного материала большую помощь оказал коллектив Отдела Античного мира Государственного Эрмитажа и особенно К. С. Гор­ бунова, О. Я. Неверов, Л. В. Шадричева .

Рлава первая

ИСТОРИЧЕСКИЕ ПРЕДПОСЫЛКИ ПОЭЗИИ ГАЯ ВАЛЕРИЯ КАТУЛЛА

Творчество Гая Валерия Катуллй хронологически со­ впадает с одним из самых напряженных и трагических периодов в жизни античного Рима, с последними деся­ тилетиями существования республики .

V |j3 эти годы в Риме достигают почти полного завер­ шения те социально-экономические изменения, которые в ближайшем же будущем приводят к гибели Римской рес­ публики и возникновению принципата. В сфере экономи­ ки они сводятся к возникновению благоприятных усло­ вий для рабовладельческого способа производства, в сфе­ ре политики — к замене самодовлеющего полиса системой союзов и федераций (италийская федерация, находящая­ ся под римским господством), в сфере идеологии — в на­ рушении полисного автаркистского идеала и укоренении индивидуалистических и космополитических воззрений .

Каждая из этих тенденций принимает в Риме середины I в. до н. э. вполне конкретную и зримую реальную фор­ му. Крупные латифундии, сконцентрированные главным образом в руках нобилитета, начинают играть значитель­ ную роль в сельском хозяйстве страны. Мелкие землевла­ дельцы разоряются и пополняют собой ряды городского люмпен-пролетариата. Труд свободного вытесняется тру­ дом раба. Рабовладение получает невиданный доселе в Риме размах. Рабы становятся серьезной не только эко­ номической, но и социальной силой: восстания рабов со­ трясают Рим. Ширится военная и торговая экспансия, охватывая новую и огромную территорию: крайние гра­ ницы ее — Британия, зарейнские области, отроги Кавказ­ ских гор. Завоевания открывают дорогу торговле и ростов­ щичеству, способствуют укреплению денежного сословия «всадников» .

12 Глава первая В политико-социальной жизни страны резко возраста­ ет роль так называемой муниципальной знати богатых землевладельцев уже не Рима, но италийских городовРим из замкнутого города-государства окончательно пре" '" образуется в крупнейшую сухопутную и морскую д^Ржаву^ Вместе с тем Рим в политическом и правовом отноше­ ниях формально все еще остается прежним Римом, ари­ стократической республикой с той системой управления, которая была принята при первых консулах. Вся полнота государственной власти формально находится в руках се­ ната и магистратов, хотя уже ни сенат, ни магистраты на деле не в силах обеспечить управление государством .

Традиционная система власти отмирает. Ее место все чаще и чаще заступают магистратуры экстраординарные .

«В своем существе экстраординарные магистратуры противоречили системе обычных магистратур. Появление их вызвано было начавшимся кризисом Римской респуб­ лики, несоответствием между задачами, стоявшими перед государством, и теми органами власти, какими оно рас­ полагало. Два источника чрезвычайных полномочий опре­ делялись условиями политической борьбы. В борьбе про­ тив демократии сенат наделял чрезвычайной властью своих защитников; вопреки желанию сената народное со­ брание представляло особые полномочия тем, кого оно считало способным разрешить те или иные важные госу­ дарственные задачи»,— пишет один из крупнейших иссле­ дователей кризиса республики Н. А. Машкин * .

V (^Правовые нормы в жизни личной и общественной ста­ новятся фикцией, обходятся, нарушаются, извращаются .

Бушуют политические страсти: на Форуме льется кровь, дерутся почтенные сенаторы, ломаются фасщщ ^консулов, нежелательных ораторов из числа самых ува­ жаемых граждан насильственно заставляют покинуть со­ брание, j Вот как описывает Аппиан обсуждение законопроек­ тов Цезаря народным собранием в 59 г.: «Бибул (кон­ сул.— И. Ш.) бросился на форум, в то время как Цезарь еще произносил речь перед народом. Начались споры и беспорядок, завязалась уже свалка. Люди, вооруженные кинжалами, ломали фасции и знаки консульского доИсторические предпосылки поэзии Катулла 13 стоинства Бибула; некоторые из окружающих его трибу­ нов были ранены.

Бибул, не смущаясь этим, обнажил шею и призывал друзей Цезаря скорее приняться за дело:

«Если я не могу убедить Цезаря поступать законно,— кричал он,— то своей смертью я навлеку на него тяжкий грех и преступление». Друзья отвели его насильно в рас­ положенный поблизости храм Юпитера Статора. Послан­ ный на помощь Катон, как юноша, бросился в середину толпы и стал держать речь к народу. Но сторонники Це­ заря подняли его на руки и вынесли с форума. Тогда Катон тайно вернулся другой дорогой, снова взбежал на трибуну и, так как говорить было бесполезно,— его ни­ кто уже не слушал,— грубо кричал на Цезаря, пока его снова не подняли на руки и не выбросили с форума .

Тогда Цезарь провел свои законопроекты» 2 .

Всеобщий социальный кризис охватывает римскую го­ сударственную религию. Восточные мистические культы, уже с конца III в. до н. э. притекающие в Рим, полу­ чают теперь особое распространение. В их оргиастической обрядовости, экстазе, исступлении официальная ре­ лигия видит враждебное для себя проявление суеверия, а потому отрицает их и борется с ними. Скептицизм по отношению к старой религии переходит в заметное увле­ чение римлян философией. Новые для Рима философские системы Эпикура и Диогена соперничают с уже извест­ ной ранее философией стоицизма. И если стоики — объ­ ективно (издержки философской доктрины) — готовят римское общество к духовному космополитизму, то кинизм и эпикурейство, в своем крайнем выражении, спо­ собствуют разложению полисной идеологии укоренением в Риме античного индивидуализма .

Рвутся традиционные полисные связи: сословные, род­ ственные, этические, правовые. Открывается невиданный простор действию отдельной человеческой личности. Жен­ ская эмансипация вызывает приток новых деятельных сил к общественной жизни страны. И на аренах политики и культуры возникают контрастные фигуры женщин, вер­ шащих историю .

Запретное оказывается позволительным, недосягае­ мое — близким и возможным. Конец республики — время не только ортодоксальных педантов, но и время авантюГлава пер вал ристов, авантюристов поневоле и по призванию. Это вре­ мя Катона и Брута, Цезаря и Цицерона, Клодия и Милона, Катилины и Целия Руфа, Куриона и Долабеллы .

Это время взлетов и падений, заговоров и казней, время, когда не знаешь наверное, что будет завтра. Пал Ката­ лина, но возвысился Цезарь и уцелел Руф. Изгнан с по­ зором из Рима бывший консул, «отец отечества» Цицерон, а через год возвращен и встречен с ликованием, равным тем проклятиям, которые сопровождали его поспешный отъезд. Военная слава Лукулла достается Помпею, и та же слава лишает Помпея консульства .

Все спешат жить. Деньги теряют свою жестокую власть. Происходит как бы переоценка ценностей. Глав­ ное — энергия, главное — движение, главное — действие, остальное, каким бы оно ни было, само придет потом .

Легко становятся богачами, легко становятся нищими .

Разъяренные кредиторы лишь под ручательство Красса отпустили Цезаря из Рима в Испанию. А в Испании не­ оплатный должник, щедрый и нищий Цезарь превратился в Креза. Соратник Цезаря, начальник над саперными ча­ стями в Галльской войне, Мамурра трижды проматывает огромные состояния и трижды наживает их вновь .

Все как будто переменилось: святое стало обычным, обычное — священным. Известный волокита Клодий во время особенно чтимых римлянами религиозных таинств «Доброй Богини» пытался, переодевшись женщиной, про­ никнуть на свидание в дом Цезаря, к его жене. Был ули­ чен и предстал перед судом. Показание давали многие, даже Цицерон. В стороне остался только оскорбленный муж: Клодий был ему нужен в политике .

Сын поднимает руку на отца. Отец на сына. Если ве­ рить античным источникам, то Луций Сергий Катилина убил своего сына, мешавшего его второму браку .

«Дипломатические» браки и любовные связи немало способствуют возвышению Цезаря, служат орудием его честолюбивых планов. Но тот же Цезарь не колеблется рискнуть карьерой, состоянием, жизнью, обречь себя на добровольное изгнание, не выполнив приказа Суллы, от­ казавшись расстаться с Корнелией .

Люди ждут перемен или вершат перемены, кто с ро­ бостью, кто дерзновенно вглядываясь в ход событий Исторические предпосылки поэзии Катулла 15 Оцни — Катилина, Цезарь, Помпеи — стремятся к тради­ ционно оформленному новому, другие — Катон, Брут, Ци­ церон — мечтают о подновленном старом .

В это-то страшное, беспощадное, веселое время, время преступлений, отчаяния, больших ожиданий и светлых надежд, и сложилась поэзия Гая Валерия Катулла .

Переходная эпоха отозвалась в судьбе Катулла личной драмой, любовью, сломавшей его жизнь 3. Молодым че­ ловеком с севера Италии он приехал в Рим и сблизился здесь с женой сенатора, патрицианкой, умной и красивой, стоявшей в центре политических событий и любовных ин­ триг, Клодией, сестрой знаменитого народного трибуна Клодия Пульхра. Близость длилась несколько лет и окон­ чилась трагически. Вся история этой любви — счастье встреч, полнота разделенного чувства, ссоры и примире­ ния, измены возлюбленной и ревность, отчаяние, страст­ ная любовь на грани ненависти — его, и безудержный разврат — ее, и разрыв, и глубокая душевная опустошен­ ность — в стихах поэта .

Великое усердие филологов позволило установить ре­ альных адресатов большинства поэтических посланий Ка­ тулла (друзей, соперников, врагов), приблизительную хронологию любовных отношений и — соответственно — лирических стихов 4. Но не эпоха и не личная судьба при всей их естественной связи определили как непосредст­ венная данность специфику поэзии Катулла, тональность и направленность, трагическую страсть, душевное раз­ двоение и даже знаменитое «Ненавижу и люблю». Эпоха и личная судьба сформировали мировоззрение и мировос­ приятие поэта, заставившие Катулла так, а не иначе, уви­ деть и передать свою эпоху, так, а не иначе, почувство­ вать и пережить свою любовь. История становится поэти­ ческим характером, имеющим и свои историко-социальные корни и свое образное поэтическое выражение .

И это особенно наглядно при анализе антицезарьянского цикла эпиграмм Катулла в наложении их на тот идейноэстетический фон, на котором и в соприкосновении с ко­ торым — в единении и борьбе — создавался этот цикл, 16 Глава первая / / Великий римский поэт Гай Валерий КатДглл (87 — /ок. 54 г. до н. э.) был родом из Вероны5. Принадлежность Катулла, романизированного кельта р ш этруска, [, к муниципальной знати в страны теперь, видимо, надо считать общепризнанной 7. Верона, родина поэта, небольшой \ галльский городок, принявший римских поселенцев, с 89 г .

идо н. э. стала римской колонией, а жители ее получили Управа латинского гражданства .

^ Однако если права колоний во внутренней жизни кое в чем и отличались от прав муниципиев (видимый суве­ ренитет муниципиев), то в плане общегосударственном их значение было одинаково минимально, иначе — в управ­ лении государством ни колонии, ни муниципии не играли ровно никакой роли 8. Подобное положение не удовлетво­ ряло местную муниципальную знать, о чем можно судить и по политической «программе» выходцев из италийских муниципиев — Цицерона и Саллюстия .

Италийский муниципал из города Амитерна, Гай Саллюстий Крисп, выступил со своей политической програм­ мой — «Первым письмом к Цезарю» в 51—50 гг. до н. э .

Как доказано теперь, письма Саллюстия к Цезарю не яв­ ляются подложными. С. Л. Утченко, подробно анализируя их 9, устанавливает, что основным требованием Саллю­ стия был возврат к республике «золотого века», начало которого совпадает с первыми успехами плебеев в их борьбе с патрициями, а конец — с усилением «аристокра­ тии» перед реформами Гракхов. Основа такой республики выражается, по Саллюстию, формулой «сенат — народ», где силы народа уравновешиваются авторитетом, высшей властью сената. Следует особо обратить внимание на то, как Саллюстий представляет себе роль сената в жизни республики. Сенат облечен «высшей властью» (summa auctoritate), так как народ не способен «к управлению государством» (ad capessendam rem publicam). Это заме­ чание помогает в дальнейшем понять, почему муници­ пальная знать в политической борьбе отдаляется от «пар­ тии» 10 Цезаря и упорно держится за сенат, который ею часто пренебрегает .

В современной ему республике Саллюстий порицает развращенность и слабость нобилитета, сменившие преж­ нюю силу и строгую сдержанность сената. Причину этого исторические предпосылки поэзии Катулла 17 \ он усматривает в пренебрежении «аристократии» интере­ сами государства. Саллюстий порицает и развращенность народа, явившуюся следствием потери земельных наделов .

Отмечая основные пороки существующего государст­ венного строя, Саллюстий предлагает реформы, направ­ ленные на оздоровление общества:

а) «расширение прав гражданства и вывод смешан­ ных колоний, то есть колоний, где старые граждане будут смешаны с новыми, получившими права гражданства» и ;

б) увеличение числа сенаторов и тайная подача го­ лосов .

Саллюстий — представитель муниципальной «аристо­ кратии». Несомненно, что та программа реформ, та «по­ литическая система», с которой Саллюстий выступил в «Письмах к Цезарю», отражала в какой-то мере полити­ ческие требования и чаяния этой группировки 12. Тем са­ мым политическая программа Саллюстия, программа му­ ниципальной «аристократии», сводилась к требованию расширить права гражданства и допустить участие муни­ ципалов в управлении государством .

Политическая программа Саллюстия сопоставима по сходству с программой Марка Туллия Цицерона, всадни­ ка, родом из италийского муниципия Арпина. Прибли­ зительно в одно время с Саллгостием (54 г. до н. э.) Цицерон выступает с произведением «О государстве», где выставляет два основных лозунга: «согласие сословий»

(concordia ordinum) и «единение всех добропорядочных»

(consensus bonorum omnium). Формой правления, соответ­ ствующей этим лозунгам, является аристократическая республика с твердой властью сената. Идеалом такой рес­ публики служит римский государственный строй, устано­ вившийся к концу борьбы между патрициями и плебеями и просуществовавший до выступления Гракхов, т. е. тот промежуток времени, который Саллюстий считал «золо­ тым веком римской республики» 13. «Согласие сословий»

основывается на блоке сената и всадничества, но из-за стремления рабовладельцев к объединению перед лицом опасности в виде диктатуры охватывает и другие слои рабовладельческого общества при условии их благонадеж­ ности (в частности, муниципалов). Оба лозунга имели на­ рочитую видимость «надклассовости» и прикрывали все то 18 Глава первая \ же стремление пробиться к власти и расширить свои права. / О том, что политические воззрения Саллюстия и Ци­ церона вызывали сочувствие широких слоев/муниципалов, а именно муниципалов Цизальпинской Галлии, косвенно свидетельствуют следующие обстоятельства:

а) в Цизальпинскую Галлию перед консульскими вы­ борами на 63 г. до н. э. хотел совершить поездку Цице­ рон 14, очевидно, рассчитывая там получить поддержку своей политической программе;

б) Цизальпинская Галлия, а также Пицен и северная Этрурия, усеянные колониями и муниципиями, были цент­ ром движения Катилины 15. В программу Катилины вхо­ дила раздача жреческих и гражданских должностей16, и с ним шли «многие из колоний и муниципиев, у себя дома — знатные» (multi ex coloniis et municipiis domi nobiles) 17;

в) в Цизальпинскую Галлию, видимо, надеясь обрести там опору, намеревался пройти Катилина, спасаясь от преследования правительственных войск .

Муниципальная молодежь, в том числе и Катулл, при всей своей мобильности вполне определившаяся и стойкая в симпатиях и антипатиях, отнюдь не была изолирована от влияния всех этих идей, впоследствии, в годы, близкие смерти поэта, обретших окончательное литературное оформление в сочинениях Цицерона и Саллюстия .

Катулл-поэт принадлежал к литературному кружку неотсриков, члены которого были в основном выходцами из муниципиев. Так, М. Фурий Бибакул, «Евфорионов певец» (cantor Euphorionis),— уроженец Кремоны, лежа­ щей в Транспаданской Галлии; родина Гельвия Цинны, не раз дружески упоминаемого Катуллом,— Бриксия (Ци­ зальпинская Галлия); Цецилий, друг Катулла, автор поэ­ мы «Владычица Диндимы»,— выходец из города Комы (Транспаданская Галлия). Родина близкого неотерикам Корнелия Непота — Цизальпинская Галлия. Наконец, с Галлией был, видимо, как-то связан и «идеолог» неотеризма, наставник, грамматик, поэт Публий Валерий Катон18 .

Историк Корнелий Непот, друг Катулла, которому по рледций цосвятил книгу своих стихов, был в то же вреИсторические предпосылки поэзии Натуллд, 19 мя «...самым близким другом и приятелем Цицерона» iD .

С Катуллом Непота объединяла, по-видимому, и общность литературных взглядов. Характеризуя «Начала (Origines) Катона, он пишет: «... в них много усердия и старания, но ни капли учености» 20,— т. е. порицает сочинения Ка­ тона за отсутствие именно того, что составляло литера­ турное credo неотериков .

Что же касается взаимоотношений Корнелия Непота с Цицероном, то, по всей вероятности, они основывались на общих политических симпатиях, о чем свидетельствуют тенденциозные биографии, вышедшие из-под пера Непота .

Так, в биографии Помпония Аттика особо отмечается де­ мократизм Аттика21, «весьма свободно приглашавшего к себе людей всех сословий» (напрашивается сопоставление с лозунгом «согласие сословий» Цицерона). В биографии Порция Катона расточаются «хвалы суровому моралисту»

«золотого века» римской республики 22. Непот замечает, что «в то время (время жизни Катона, расцвет республи­ ки, по определению Саллюстия и Цицерона.— И. Ш.) об­ щие дела решались правом, а не властью» 23, т. е. дается критическая оценка современности отвечающая воззре­ ниям Цицерона и Саллюстия .

Лучший друг Катулла, Лициний Кальв, которого вы­ соко ценил Цицерон 24, во время блока великого оратора с сенатом выступал вместе с Цицероном против общих противников. Так, в 56 г. до н. э. в феврале на процессе Сестия Кальв заодно с Цицероном обвинял цезарьянца Ватиния. Лициний Кальв был воспитан в семейных тра­ дициях борьбы за права среднезажиточного муниципаль­ ного землевладения. В дошедшей до нас речи к народу отца Кальва Лициния Макра, лидера «демократической партии», тот высказывает точку зрения, аналогичную по­ литическим взглядам Саллюстия в «Первом письме к Це­ зарю»: клеймит нобилитет, допускающий к управлению государством лишь узкий круг лиц, и ратует за расшире­ ние прав народного трибуна 2 \ Друг Катулла и поэт того же кружка Корнифиций был также другом и корреспондентом Цицерона 2в. В по­ литической борьбе между Цезарем, его преемниками и сенатом Корнифиций до конца держал сторону послед­ него .

ЙО Глава первая К Цицерону был близок и Целий Руф 27, политиче­ ский авантюрист, соратник Катилиыы28, муниципал из Путеол, стремившийся к власти. Ему посвящены LIX, LXIX, LXXVII стихотворения Катулла. В 56 г. до н. э .

Цицерон защищал Целия Руфа в процессе против Клодия. В XII стихотворении Катулла дружески упоми­ нается Азиний Поллион, литератор и критик, приверже­ нец республики, противник цезаризма. Так что программа муниципальной «аристократии» — расширение прав граж­ данства и участие в управлении государством — очевидно, находила отклик и у муниципальной молодежи, окружав­ шей Катулла .

Но поскольку муниципалы были политически слиш­ ком слабы, чтобы выступить самостоятельно в борьбе крупных политических группировок — сенатской олигар­ хии и «демократической» «партии», «партии» триумви­ ров и Цезаря,— им предстояло примкнуть к одной из них .

Гай Саллюстий, муниципал из Формий, всадник Мамурра и иные пошли за Цезарем; одни, надеясь обога­ титься и сделать карьеру (Мамурра, Лабиен), другие (в частности, Саллюстий), видя в Цезаре восстановителя древней республики. Симпатии же литературного кружка Катулла принадлежали сенатской группировке, хотя взаимоотношения с ней и складывались довольно сложно .

Молодые литераторы-муниципалы были приверженцами старой республики, и сенат, при всей своей несомненной коррупции, оставался для них оплотом древних традиций, главой государства. Сенат имел в глазах муниципалов тем больший вес, что народ, как утверждал муниципал Сал­ люстий в «Первом письме к Цезарю», не способен к управлению государством. К тому же известно, что Ци­ зальпинская Галлия, родина большинства неотериков и некоторых из близких к ним муниципалов, всегда была предана сенату и в гражданских войнах выступала на его стороне .

Катулл и его друзья вместе с сенатом поднимали го­ лос против триумвиров и были сами не прочь сблизиться с «аристократией» Рима, римским нобилитетом.

Об этом косвенно, и в шутку и всерьез, свидетельствуют строки некоторых стихотворений Катулла, в том числе и XLIV Исторические предпосылки поэзии Катулла 21 (1—4), где находим:

Мой хуторок, сабинский ли, тибурский ли?

Усадьбою тибурской те зовут тебя, Кому Катулла обижать не хочется .

Клочком сабинским ты слывешь у недругов 29 .

Поместье, о котором идет речь, находилось на границе Тибурского и Сабинского округов. Тибурский округ, где непременно хочет видеть свое владение Катулл, был за­ строен виллами «аристократов» и преуспевающих полити­ канов. Сабинский же округ — округ плебейский. Так что сквозь шутливую форму стихотворения проглядывает же­ лание поэта не быть чуждым «высшему обществу» Рима .

О стремлении забыть свое неримское происхождение самому и заставить других сделать то же, говорят на­ смешки Катулла над провинциалами, в частности над провинциальным 30 произношением (LXXXIV) 31:

«Хомнаты» все говорил вместо комнаты Аррий и также «Гискры» он говорил, искры желая сказать, И притом он считал, что выражался отлично, Если, насколько он мог, гискры сказать удалось .

Думаю, так его мать и дяди его говорили, Или по матери дед или и бабка его .

В Сирию послан он был, у всех успокоились уши:

Стали свободно, легко слышать все те же слова И перестали уже бояться подобных речений,

Как внезапно пришла эта ужасная весть:

Ионийское море, как Аррий преплыл его, стало Не Ионийским уже, но Гионийским теперь .

Квинтилиан упоминает о моде вводить на греческий лад придыхание и указывает 32, что Катулл высмеял эту страсть римлян. Независимо от моды, такое придыхание (h) изобличало провинциалов и сохранилось в Тоскане, прежней Этрурии, где на надгробных плитах, наряду с «Arrius» встречаются надписи «Harrius» .

Желая высмеять брата Азиния Поллиона, Катулл на­ зывает его «Марруцинец» (Marrucinus), т. е. фактически обыгрывает его родовое имя, так как Marrucinus — ветвь фамилии Азиниев и одновременно область, сравниH Глава первая

–  –  –

Едва ли не в ущерб собственному достоинству Катулл поддерживает дружеские связи с патрициями Сестием и Манлием Торкватом 34. Один заставляет Катулла за обе­ дом выслушивать бездарную речь35, другой — писать по заказу стихи. И то и это для Катулла мало привлека­ тельно. Но у Сестия (самооправдание поэта и вместе нота комедийных плавтовских параситов!) обед так «прельстителен», «роскошен», «дорогостоящ» (XL1V, 9), а у Манлия — столь «тяжкий случай», такое «горе»

(LXVIII, 1)!

Манлий Торкват — знатный «аристократ», противник засоренности нобилитета выходцами из других сосло­ вий J6. Катулл почти зависит от Торквата. Манлий тре­ бует от него утешения в горестях, и поэт, глубоко удру­ ченный смертью брата, тем не менее спешит прислать ему стихи (LXVIIIJ: пусть Манлий не заподозрит Катул­ ла в небрежении римским правовым нормативом, «обя­ занностью гостеприимства» (officium hospitis).

Но «обязанность гостеприимства», согласно римской этике, равносильна обязанности перед родителями (officium paИсторические предпосылки поэзии Катулла 23 rentum), так что Катулл фактически сам признает свою зависимость от Манлия (LXVIII, 1—12, 149—152) ":

То, что стесненный судьбою и горем подавленный тяжким, Шлешь ты мне это письмо, краткое, полное слез, Пишешь, что ты, средь пенных валов потерпевши крушенье, Смертной достигнув черты, помощи ждешь от меня, Что на твоем одиноком, покинутом ложе Венера Ночью забыться тебе сладостным сном не дает И что в бессонную ночь беспокойную душу не могут Музы тебе усладить песнями древних певцов,— Радостно мне потому, что другом меня ты считаешь, Если Венеры и Муз ищешь даров у меня .

Но узнай же и ты о моих злоключениях, Аллий, И не подумай, что я гостеприимства не чту .

Вот мой подарок тебе; как сумел, его в песню облек я, Аллий, за много услуг он воздается тебе, Чтоб не разъела твое щербатая ржавчина имя Нынче и завтра и впредь в многие, многие дни .

Вряд ли эти факты свидетельствуют в пользу бытую­ щей точки зрения, по какой — в крайнем ее выраже­ нии — «продажная аристократия, способная на компро­ мисс с теми, кто стоял во главе Рима, вызывала презре­ ние Катулла» 38. Но если Катулл и его молодые друзья и тяготели к «аристократической» олигархии, то нобили­ тет относился « ним, homines novi, достаточно пренеб­ режительно .

Желая разбогатеть и как-то утвердиться в обществе, Катулл и его друзья, молодые муниципалы Цинна, Вераний, Фабулл отправились в провинции в свитах знатных римлян: Катулл и Гельвий Цинна с претором Меммием — в Вифинию (57 г. до н. э.), Вераний и Фабулл с проконсулом Пизоном — в Македонию. Этот способ упрочить свое благосостояние был чрезвычайно распро­ странен в древнем Риме. В свое время им пользовался Юлий Цезарь, Антоний, Цицерон; положением наместни­ ка Сицилии злоупотреблял Веррес39. Те же Вераний и Фабулл, видимо, с выгодой для себя побывали в 61 — 60 гг. до н. э. в Испания с пропретором Юлием ЦезаГлава первая рем40. Известно, что Цезарь ограбил провинцию41. Судя по отдельным намекам в стихах Катулла (XII, 11 —16), спутникам его, друзьям поэта, тоже кое-что перепало, хотя Катулл об этом и молчит. Муниципалы враждебны Цезарю (см. ниже), так что само молчание поэта гово­ рит в пользу такого предположения .

То обстоятельство, что Катулл и его друзья во время поездки (57 г. до н. э.) избрали в качестве своих покро­ вителей знатнейших и влиятельнейших нобилей Рима, кажется едва ли случайным. И если молодые муниципа­ лы стремились к некоторому упрочению своего общест­ венного и материального положения путем сближения с римским нобилитетом и сенатской олигархией, то выбор их оправдан. И Меммий, и Пизон — родовитые «аристо­ краты». Меммий до 50 г. до н. э. стоял целиком на сто­ роне сената. Пизон, хотя и был тестем Цезаря, но связи с сенатской олигархией не порывал 42 .

Поездка под руководством Меммия и Пизона оказа­ лась «неудачна». Катулл и его друзья, муниципальная молодежь, вернулись ни с чем43. Предположение, что Меммий как вполне честный человек не дал поживиться своим приближенным и не грабил сам, едва ли оправда­ но: римляне не считали зазорным обогащаться за счет провинций. Пизон провинцию поборами разорил 44 .

Напрашивается вывод, что игнорирование «интере­ сов» муниципалов Катулла, Фабулла, Верания, Цинны было определенной позицией «аристократии» Рима, мешавшей своим молодым союзникам-соперникам укре­ питься в общественной жизни точно так же, как некогда та же «аристократия» третировала Цицерона.

Именно в этом смысле следует понимать слова Катулла в стихах о вифинских и македонских мытарствах (XXVIII, 13):

pete nobiles amicos! («вот они, знатные покрови­ тели!») .

И в конечном счете именно это пренебрежительное от­ ношение «аристократии» к муниципалам заставило Саллюстия клеймить нобилитет в «Истории», в «Югуртинской войне», в «Заговоре Катилины» .

Вместе с тем, исходя из конкретной политической ситуации в Риме, факты недоброжелательного отношения «аристократии» к муниципалам именно в эти годы вцолИсторические предпосылки поэзии Катулла 25 не объяснимы. Ко времени отъезда Меммия и Пизона в провинции партия Цезаря торжествовала, блок тестя и зятя был крепок. Испуганный сенат, радуясь любой по­ мощи извне, заигрывал с муниципалами, своей возмож­ ной поддержкой, своей опорой. Ко времени возвращения Меммия и Пизона (55 г.) положение изменилось: назре­ вал разрыв Помпея с Цезарем, Помпеи склонялся к сена­ ту. «Аристократия» подняла голову и оттолкнула «вы­ скочек». Среди «пострадавших» оказались и Катулл, и его друзья .

Сенат как идеальная форма правления привлекал, а нобилитет как правящая группировка отталкивал му­ ниципалов. Поддерживая «партию» сената в борьбе с Це­ зарем и его сторонниками (об этом ниже), часть муни­ ципалов в то же время выражала свое недовольство се­ натской олигархией .

Отклик на подобные взаимоотношения муниципалов с нобилитетом находим в X, XLVII и XXVIII стихотво­ рениях Катулла, где эротика и ярость чисто личных об­ винений скрывает, а подчас и подменяет все тот же со­ циальный конфликт. При этом стихотворения XLVII и XXVIII, опираясь на общественное мнение и воздействуя на него, находят соответствие — тематическое, лексиче­ ское, интонационное — в обличительных сенатских речах Цицерона «Против Луция Кальпурния Пизона» и «О кон­ сульских провинциях», фиксирующих и разврат прокон­ сула, и ограбление несчастной провинции .

Из X стихотворения узнаем, что провинция, куда ездили с Меммием Катулл и Цинна, была бедна, претор развратен, когорта беспризорна, и поэт вернулся бедняк бедняком (9—13):

Я ответил, как было. Ни начальство Не разжилось ни чуточки, ни свита .

Напомаживать не с чего прическу .

Был к тому же наш претор мот и лодырь, И на свиту свою плевал бесстыдно .

В оригинале бедность провинции выделена допол­ нительно: «нет ничего ни у них самих, ни у преторов, ни у когорты» (nihil neque ipsis/Nec praetoribus esse JG Рлава НервйЛ пес cohorti — 9—10). Эвфемистическое «мот и лодырь»

перевода — грязное irrumator латинского текста .

Стихотворение XLVII рассказывает о том, как «блуд­ ливый Приап» (verpus Priapus) Пизон, неумеренно пре­ даваясь роскошным пирам — о разнузданных пирах Пизона в окружении греков с негодованием упоминает Ци­ церон! 45 — предпочел Веранию и Фабуллу двух других своих спутников, видимо, скрытых за псевдонимами; один из них грек, Сократион,— возможно, известный философэпикуреец Филодем 4в:

Эй вы, Порций с Сократием, отребье Мира, пакость, подхвостники Пизона!

Вас Веранию и Фабуллу милым Предпочел этот старый греховодник .

Потому-то с утра и до рассвета Обжираетесь вы, нахально пьете, А друзья мои бродят в переулках!

Наконец, стихотворение XXVIII предстает смысло­ вым и интонационным средоточием предыдущих и — вместе — ключом к ним:

Злополучные спутники Пизона, С легкой ношей, с сумкой за плечами, Друг Вераний, и ты — Фабулл несчастный!

Как живется вам? Вдосталь ли намерзлись С вашим претором и наголодались?

Так же ль все барыши в расход списали, Как и я, за моим гоняясь мотом, Уплатил за долги его — вот прибыль!

Меммий милый! Изрядно и жестоко Ощипал он меня и облапошил .

Что я вижу? И вы в таком же счастьи?

Присосались и к вашим сумкам пьявки?

Вот они — покровители из знатных!

Чтоб вас прокляли боги и богини, Вас — позорище Ромула и Рема!

«Мот» перевода — известный по X стихотворению эротический эпитет Меммия irrumator, «ощипал и обла­ пошил» — однокоренной эротический глагол (inrumasti — Исторические предпосылки поэзии Катулла 27

10) и его смысловой вариант (12—13). Опущено ру­ гательное «кисляй», «прокисшее вино» (vappa — 5), в приложении к Пизону содержащее оттенок эротизма .

Ни Катулл, ни Вераний, ни Фабулл в поездке не обогатились: их развратные47 претор и консул не забо­ тились о когорте. Это — на поверхности.

Но внезапно и завершающе непристойная двусмысленность обвинений:

эротика как причина всех бед — обрывается горьким упреком, прорывается в социальный конфликт, и под­ черкнутое nobiles («знатные») от героя отстраненное и герою противопоставленное, входит в образ опозоренного Рима 48. За личным и частным выступает общественное и общее, это личное и это частное вызвавшее и обусло­ вившее .

Однако если сенатская олигархия и муниципальная знать в повседневной жизни и враждовали между собой, то в антипатии к Цезарю, демократической «партии» и триумвирату они были безусловны единодушны. Триум­ вират означал диктатуру, которая свела бы на нет тре­ бования муниципалов, не дала бы им ни политического равноправия, ни возможности участвовать в управлении государством. Среди сторонников Цезаря числились чернь и ветераны.

Деклассированный люмпен-пролетариат вну­ шал муниципальной «аристократии» и страх и неприязнь:

толпа всегда готова к резне и беспорядкам. Участие ве­ теранов в этом движении ставило под угрозу земельные наделы муниципалов, а недавний печальный опыт вос­ стания Катилины охладил пылкие умы, погасил веру в насильственные перевороты и усилил страх дикта­ туры .

Существует достаточно фактов, подтверждающих со­ вместное^ выступление сената и муниципалов против Цезаря и его друзей. Так, в 58 г. до н. э., иначе — по окончании консульства Цезаря, речью в сенате против Цезаря особо отличился все тот же Гай Меммий, пред­ ложивший вместе с другим нобилем Луцием Домицием кассировать юлиевы законы4в. Антицезарьянскими вы­ ступлениями снискал огромную популярность представи­ тель аристократической «золотой молодежи» Курион50 .

Муниципал Кальв, поэт и друг Катулла, трижды (58, 56, 54 гг. до н. э.) выступал с речами против приверженца 28 Глава первая Цезаря Ватиния. Имя Кальва Светоний называет среди имен аристократической молодежи и видных нобилей се­ натской олигархии, в том числе и Гая Меммия, повто­ рявших скандальную историю о поведении Цезаря в мо­ лодости. И если, по словам Светония, «молве о его (Цезаря) нравственности был нанесен урон лишь бли­ зостью к Никомеду, но это был позор тяжкий, несмыва­ емый и открытый всеобщему поношению», то Кальв прославился эпиграммой, затрагивающей именно любов­ ные похождения Цезаря в Вифинии («...чем некогда вла­ дела Вифиния и Цезарев любовник»). Бибул, аристо­ крат и сенатор, в эдиктах распространял сплетню по Риму " .

Та же тематика выпадов была в ходу и у других противников Цезаря. Долабелла и старший Курион, «аристократы» и враги Цезаря, произносили в сенате речи, где называли Цезаря «соперником царицы», а так­ же употребляли иные, не менее сильные выражения, близкие по смыслу. Видимо, выступления эти не оставля­ ли Цезаря равнодушным; существовала защитительная речь Цезаря «За вифинян» 52 .

Известно еще одно стихотворение Кальва, эпиграмма на Помпея, относящееся, видимо, к 59 г. до н. э., т. е .

ко времени теснейшей политической близости Помпея Великого и Цезаря 53 .

Магн, всеобщее пугало, пальцем голову чешет .

Что ему надобно? Знай: мужа желает себе .

Эпиграммы на Цезаря писали и другие поэты-муни­ ципалы. По замечанию Тацита, «стихотворения Бибакула и Катулла были битком набиты оскорблениями» Це­ заря. Придет время, и поэт-муниципал Бибакул перене­ сет острие своих насмешек с Цезаря на Августа 54 .

В том же смысле обличения и оппозиции эпиграммы Катулла против Цезаря и его приспешников входят в настроение определенного общественного круга и это на­ строение отражают .

Центральным и как бы программным произведением антицезарьянского цикла эпиграмм Катулла является

XXIX стихотворение:

Исторические предпосылки поэзии Катулла 29 Кто это стерпит, кто не воспротивится, Когда не вор, не гаер, не похабник он!

Своим добром зовет Мамурра Галлию, Богатую и дальнюю Британию .

Распутный Цезарь — видишь и потворствуешь!

Так, значит, вор, и гаер, и похабник ты?

А тот, надутый, сытый и лоснящийся, Хозяйничает в спальнях у друзей своих, Как голубок, как жеребец неезженный .

Распутный Цезарь — видишь и потворствуешь!

Так, значит, правда, гаер, вор, похабник ты?

Затем ли, император знаменитейший, Ты покорил далекий остров Запада, Чтоб эта ваша грыжа непотребная За сотней — сотню расточал и тысячу?

Чудовищная щедрость, невозможная!

Еще ли мало раскидал, растратил он?

Сперва расхитил денежки отцовские, Потом добычу с Понта и Гиберскую (Поток золотоносный, знает Таг о ней) .

Его ль страшиться Галлам и Британии?

Зачем с негодным няньчится? Что может он Еще, как не мотать и не похабничать?

Неужли ж для того вы, победители, Вы, тесть и зять, разбили землю вдребезги?

Стихотворение состоит из трех частей. Каждая расска­ зывает о каком-нибудь из трех пороков (бесстыдстве, алчности, мотовстве) приверженца Цезаря, всадника из Формий, Мамурры. Произведение построено так, что его вводят, а затем выступают в нем рефреном к двум пер­ вым частям строки, идентифицирующие в плане этиче­ ском личность Мамурры и Цезаря, новейшего Ромула Рима .

Цезарю приписываются пороки Мамурры: Цезарь, по­ добно Мамурре, развратен (inpudicus— «бесстыдный»), жаден до чужого богатства (vorax — «прожорливый»), рас­ точителен (aleo — «азартный игрок», не вполне удачное «гаер» перевода А. Пиотровского).

Эти пороки Цезаря как бы призваны дать ответ на основной вопрос, замыкающий произведение:

30 Глава первая Б one nomine urbis, о potissimei Socer generque, perdidistis omnia?

Строки нуждаются в особом толковании, как скры­ вающие несомненно более глубокий смысл, чем принято считать.

В отечественной традиции, в принципе не раз­ нящейся от традиции зарубежной55, это место перево­ дят так 5в:

Не в силу ли уже этого, нежнейшие 87, Вы, тесть и зять, весь разорили круг земной?

или *§:

Неужли ж для того вы, победители, Вы, тесть и зять, разбили землю вдребезги?

или б9:

Не для него ль вы город погубили наш, О зять и тесть, властители могучие?

или, наконец в0:

Не для того ль вы город погубили наш, Благочестивый зять, благочестивыйв1 тесть?

Иначе говоря, выражение perdidistis omnia urbis («погубили все», «все разрушили») переводят слишком свободно, а слово urbis («Города») или опускают совер­ шенно, или в известной мере лишают смыслового оттенка, искони в римском мировоззрении ему присущего .

Между тем именно это слово проливает свет на смысл последних строк стихотворения, так как под urbis («Го­ род») надо разуметь «Рим», а Рим — город для муници­ пала-республиканца, видящего свой идеал в консерватив­ ной республике IV—II в. до н. э., равнозначен Римугосударству. И Цезарь, и Помпеи многое сделали для Рима-столицы: украсили его театрами (Помпеи), развле­ кали великолепными зрелищами (Цезарь). Но те же Це­ зарь и Помпеи пошатнули устои республиканского Рима, разрушили его основу: «Так не во имя ли этого (грабе­ жа, мотовства и разврата.— И. Ш.) вы, о могуществен­ нейшие Города, тесть и зять, погубили в нем) все»,— заключение третьей части и — вместе — всего стихотворе­ ния Катулла.) Компетентный комментарий Густава Фридрихав2, ссылаясь на лексические прецеденты, возражает против смыслового объединения в переводе «погубили все — исторические предпосылки поэзии Ёатулла 31 «города» в смысле «погубили все, чем владел Рим». Од­ нако сами же лексические формулы как политическая фразеология цицероновых «добропорядочных» (boni) в годы «трехглавой тирании», на которую комментарий ссылается, убеждают в правильности только что предло­ женной смысловой трактовки приведенных строк. Равно как и выдвинутое комментарием соотнесение urbis («Го­ рода») с определением тестя и зятя («могущественней­ шие», «благочестивейшие» и т. д.), ироническим или пря­ мым, найденного смыслового эффекта не меняет .

[Итак, XXIX стихотворение - как бы ответ на вопрос, — почему же влиятельнейшие из триумвиров, тесть и зять, совершили беззаконие, погубили основы римского госу­ дарства. Катулл как будто видит причину этого в пороч­ ности самого Цезаря: «Так, значит, вор и гаер, и похаб­ ник ты?» Однако не следует полагать, что поэт обвиняет Цезаря в этих грехах вследствие искреннего возмуще­ ния его недобропорядочной жизнью или по столь же вес­ ким причинам этического характера. Сам Катулл и все его окружение, с позиций официального Рима и старо­ римской традиционной морали, в достаточной степени «бесстыдно» (стихи к Ювенцию, к Веранию и Фабуллу, к Ипсипилле, к Ауфилене, к Геллию и др.— «бесстыд­ ство» на вощеных табличках; факты биографические:

любовная связь с римской матроной — «бесстыдство» в жизни), «прожорливы» (поездка в Македонию, в Вифинию и отношение к ней лирического героя).^Творческая задача поэта состояла в ином: снизить впечатление от завоевания Галлии и Британии, снять с полководца ореол героя, опорочить все дело Цезаря путем принижения его личности. Ведь недаром же, как передает Светоний, Це­ зарь считал себя навеиси опозоренным катулловыми сти­ хами о Мамурре .

Помимо XXIX, ряд других стихотворений, порочащих Мамурру, по сути своей также направлен против Цезаря .

Эти стихотворные выпады легко расположить по циклам .

Каждый цикл как бы иллюстрирует и подкрепляет одно из обвинений против Цезаря, выдвинутых в XXIX сти­ хотворении. В частности, обвинению Цезаря в бесстыд­ стве (inpudicus) соответствует тематика XCIV и LVII стихотворений. Эротическое XCIV стихотворение построеГлава первая но на непристойной игре словом mentula («фалл») .

В единственном и удачном русском переводе эпиграммы, сделанном А. А.

Фетом, бьющая в глаза резкость, прису­ щая эпиграммам Катулла, несколько смягчепа:

Хлыщ на распутство пошел; распутен хлыщ несомненно;

Это, как говорят: ищет горшок овощей .

«Хлыщ» перевода — mentula оригинала. На основании сопоставительного историко-текстологического анализа антицезарьянского цикла стихотворений Катулла и — осо­ бенно — XXIX стихотворения исследователи полагают Mentula прозвищем цезарьянца Мамурры63. Для нас важно, что лицо, названное Mentula,— один из сподвиж­ ников Цезаря и что с тем же прозвищем оно упомина­ ется в XXIX стихотворении, где Цезарь и Mentula отож­ дествляются. Это дает возможность сделать вывод об ито­ говом, конечном адресате XCIV стихотворения: издеваясь над Мамуррой, Катулл метит в Цезаря .

В стихотворении LVII затрагиваются любовные по­ хождения Цезаря и Мамурры, друзей-соперников:

В чудной дружбе два подлых негодяя, Кот-Мамурра и с ним — похабник Цезарь!

Что ж тут дивного? Те же грязь и пятна На развратнике Римском и Формийском .

Оба мечены клеймами распутства, Оба — гнилы и оба — полузнайки .

Ненасытны в грехах прелюбодейных .

Оба в тех же валяются постелях, Друг у друга девчонок отбивают .

В чудной дружбе два подлых негодяя .

Сближение со стихотворением XXIX осуществляется не только тематически, но и лексически, в частности сходством бранной терминологии («распутный Ромул» — cinaede Romule, XXIX, 5 и «прекрасно сошлись бесчест­ ные распутники»—pulchre convenit inprobis cinaedis, LVII, 1; «обжора», «прелюбодей» — vorax, adulter, LVII, 8 и «обжора» — vorax, XXIX, 10) .

Обличению другого, общего Цезарю и Мамурре поро­ ка — алчности (vorax — «прожорливый») — отведено Исторические предпосылки поэзии Катулла 33 CXV стихотворение, где перечисляются колоссальные вла­ дения Мамурры (Mentula), прославившегося своим на­ грабленным богатством 64:

У хлыща есть леса, десятин под тридцать покосов, Ыа сорок есть и полей, все остальное — пруды, Как же ему не затмить богатством даже и Креза,

Если в именьи одном столько собрал он добра:

Пашен, покосов, лесов, огромных прудов до пределов Гиперборейцев, а тут до Океана дошло?

Все это так велико, но сам он велик непомерно, Только не человек, а ужасающий хлыщ .

«Хлыщ» перевода, как и ранее — mentula латинского текста .

Описание угодий Мамурры нарочито гиперболизиро­ вано (5—6): «...луга, пашни, огромные леса и горные пастбища и болота до самых Гиперборейцев, а море до Океана». Возникает пародийная параллель между разбо­ гатевшим цезарьянцем (CXV) и могущественным Цеза­ рем (XXIX), дошедшим в своих походах до Британии, «крайнего острова Запада». Но если Мамурра и великий стяжатель, то он еще больший развратник, «огромная раздувшаяся ментула» (mentula magna minax — 8 ) .

Фразеологизм вновь подчеркивает — на этот раз уже формально — близость стихотворений XXIX и CXV .

Наконец, на мотовстве Цезаря и его приспешника (aleo — «азартный игрок») заостряет внимание CXIV стихотворение, подвергающее насмешке лицо, обозначен­ ное все тем же словом mentula:

Ментула славным поместьем владеет на склонах Фирманских .

Много диковинок там, много различных чудес .

Рыбная ловля, охота звериная, пашня, покосы — Все ни к чему! Все добро в прорву у мота идет .

Пусть он ужасно богат, в кошельке ни полушки у мота, Пусть превосходен дворец, сам побирается он .

Катулл находит и еще одно уязвимое место в лич­ ности Цезаря — Мамурры.

Стихотворение CV высмеивает того же Mentula как неудачника-поэта:

2 И. В. Шталь 34 Глава первая Ментула прет на Парнас. Но навозными вилами Муза Гонит шута кувырком. Ментула в пропасть летит .

Известно, что Цезарь в молодости писал «Похвалу Гераклу», трагедию «Эдип», эротические стихи 65 .

Среди сторонников Цезаря, осмеянных Катуллом, ока­ зался не только Мамурра.

Так, СVIII стихотворение на­ правлено против участника походов Цезаря, римского всадника Квинта Коминия:

В час, когда воля народа свершится и дряхлый Коминий Подлую кончит свою, мерзостей полную жизнь, Вырвут язык его гнусный, враждебный свободе и правде .

Жадному коршуну в корм кинут презренный язык .

Клювом прожорливым ворон в глаза ненасытные клюнет, Сердце собаки сожрут, волки сглодают нутро .

Квинту Коминию Катулл предрекает гибель по реше­ нию народа (arbitrio populi — «воля народа» перевода А. Пиотровского); при этом народ (populus) для Катулла, естественно, не толпа (vulgus), следующая за Цеза­ рем и Катуллом презираемая (ср. XL in ога vulgi — «на уста толпы», «молвы игрушкой» в соответствующем переводе А. Пиотровского). Но если вспомнить, что у идеолога муниципалов Саллюстия, политические взгляды которого оказывали известное влияние на окружение «народ»66 подразумеваются Катулла, под термином «среднезажиточные слои населения»67, которые при условии их благонадежности Цицерон включает в «еди­ нение добропорядочных» (concensum bonorum) 68, то «народ» Катулла аналогичен «добропорядочным» Цицеро­ на. И вот Коминий, как выясняется, был враждебен именно этой социальной прослойке. При уточненном про­ чтении четвертого стиха узнаем: в расправе над Коминием «сначала будет вырван его язык, недружественный добрым, добропорядочным» (inimica bonorum) .

Коминий, соратник Цезаря, расценивается как враг определенного круга среднезажиточных граждан респуб­ лики, в частности муниципалов, которые и сами «мужи добропорядочные». Неприязненное отношение к Коминию выражается в проклятиях по его адресу (4—6) и обвинеИсторические предпосылки поэзии Катулла 35 ниях в разврате (1—2). Все оскорбления и здесь, соглас­ но правилам строения античной инвективы89, маски­ руют истинную причину выпада, преподносят социальнополитический конфликт как личную неприязнь .

В LII стихотворении Катулла упомипаготся два дру­ гих приспешника Цезаря — Ватиний и Ноний.

Поэт счи­ тает, что приход к власти цезарьянцев равносилен для него смерти:

Увы, Катулл, что ж умереть ты мешкаешь?

Водянка-Ноний в кресло сел курульное .

Ватиний-лжец бесчестит фаски консула .

Увы, Катулл! Что ж умереть ты мешкаешь?

«Бесчестит фаски консула» перевода — «ложно кля­ нется консульством» оригинала. Фразу следует понимать, как «клянется ложно будущим консульством». До 54 г. до н. э. Ватиний консулом не был, получил этот пост в 47 г. до н. э., но, по замечанию Т. Моммзена70, мог еще в 54 г. до н. э. рассчитывать на должность консу­ ла, тт имя его, возможно, фигурировало в списке, со­ ставленном на съезде в Луке 71. Кроме Ватиния, в эпи­ грамме в резких выражениях упоминается Ноний. Имеет­ ся в виду Ноний Суфен72, народный трибун 56 г. до н. э., принадлежавший к «партии» Цезаря и Помпея. Последне­ му Ноний доставил консульство в 55 г. до н. э .

Недружелюбные упоминания о Ватиний, точнее о «злобе» Ватиния и «мерзостях» Ватиния находим также в XIV и LTII стихотворениях поэта .

В XXIX стихотворении в конечных, замыкающих строках имя Помпея упомтшается наряду с Цезарем, но Помпеи в своих колебаниях между сенатом и Цезарем не был для муниципалов столь последовательным врагом .

По мнению комментаторов, стихотворение CXIII следует рассматривать как насмешку над взаимоотношениями Помпея и Цезаря, рассчитанную, может быть, на то, что­ бы оттолкнуть Помпея от Цезаря:

Консулом выбран Помпеи был впервые. Владели Муциллой Двое тогда. А теперь? Избран вторично Помпеи .

Двое остались двоими. Но целые полчища новых Встали за ними. Мой бог! Пышная жатва греха!

2* 36 Глава первая Казалось бы, все внимание поэта направлено на бес­ путное поведение римской матроны. Однако выбор пред­ мета обличения — Муция, бывшая жена Помпея73,— вносит в обличение оттенок политики. В эпиграмме упо­ минаются консульства Помпея. В первое консульство скандальная любовная история супруги консула с Цеза­ рем наделала много шума в Риме и вынудила Помпея к разводу. Прошли годы. Помпеи снова избран, но, как утверждает поэт, отношения Муции и Цезаря с тех пор не изменились. Напоминание об этом факте пришло в тот момент, когда Цезарь и Помпеи находились в друже­ ских отношениях и вместе вершили политику .

Серия опосредствованных обличений Катулла продле­ вается в стихах о любовных похождениях Мамурры .

Издеваясь над Мамуррой как двойником Цезаря, Катулл бесчестит в стихах возлюбленную Мамурры Амеану .

В стихотворении XLI Амеана названа подругой растрат­ чика формианца (decoctoris arnica Formiani). Слово «растратчик» (decoctor, «казнокрад» перевода А. Пиот­ ровского) связывает стихотворение с XXIX и CXIV, где Мамурра выступает как мот, азартный игрок (aleo), т. е .

стихотворение XLI продолжает антицезарьянский цикл произведений поэта. Катулл обвиняет Амеану в продаж­ ности и высмеивает ее внешность .

В свою очередь выражение «подруга растратчика формианца» связывает не только тематически, но и лек­ сически стихотворения XLI и XLIII. В XLIII эпиграмме продолжает развиваться характерная черта античной ин­ вективы, в частности стихотворных выпадов Катулла,— нападки на внешность .

По вопросу о характере нападок на Амеану сущест­ вует несколько мнений. В середине прошлого столетия Карл Плейтнер, первый и, кажется, единственный из не­ мецких филологов, высказал мысль, по которой Амеана для Катулла — предлог заклеймить Мамурру. Рудольф Вестфаль74 тт некоторые иные комментаторы считают поэта неудачным соперником Мамурры в любви к Амеане, основывая свои догадки на толковании пресловутых «де­ сяти тысяч» второй строки XLI стихотворения: «...попро­ сила у меня целых десять тысяч» .

Ряд других исследователей 75, продолжая линию логиИсторические предпосылки поэзии Катулла 37 ческого построения, принятую Вестфалем, находит, что раздраженный любовной неудачей Катулл перенес напад­ ки с Амеаны на Мамурру, и далее — на Цезаря; т. е .

предлагает творческую «схему», обратную той, какую мы только что пытались обосновать. В своих доказательствах эти ученые опираются на психологический анализ. Одна­ ко, если строить контрдоводы на той же основе, придется признать, что, наказывая несговорчивую девицу и охра­ няя свои «десять тысяч», поэту необязательно обвинять Цезаря в подрыве основ республики .

Цикл антицезарьянских эпиграмм тематически заклю­ чает стихотворение XCIII.

Оно состоит из двух строк:

Нет, чтоб тебе угодить,— не забочусь я вовсе, о Цезарь!

Знать не хочу я совсем, черен ли ты или бел 7в .

В зависимости от толкования последней строки смысл его меняется. Если читать стихотворение: «Нисколько не стараюсь я, Цезарь, очень понравиться тебе и узнать, ка­ кой ты человек», — иначе: если «черен ли ты или бел»

(albus an ater homo) понимать в смысле этическом, то произведение следует трактовать как открытое заявление о своей независимости. Если же принять толкование Плейтнера, который в этих словах усматривает непри­ стойность эротического характера 77, то строки надо при­ знать за очень злую насмешку, где истинная причина не­ приязни — все в тех же традициях античной инвекти­ вы — скрыта за грязным обвинением .

В пользу общественно-политического подтекста инвективных стихотворений Катулла косвенно свидетельствуют античные источники. Так, у Светония находим 78: «Леней, вольноотпущенник Помпея Великого... со столь сильной любовью чтил память своего патрона, что историка Саллюстия, поскольку тот описал его (Помпея.— И. Ш.) честным с виду, но с душой бесстыдной, обругал в очень едкой сатуре, называя его мошенником, завсегдатаем ка­ баков, обжорой и чудовищным развратником в жизни и писаниях, а, кроме того, невежественнейшим вором ста­ ринных слов Катона» .

Саллюстнй, связавший свою судьбу с «партией» ЦеГлава первая заря, республиканец по мысли и чувству, не обошел молчапттем поведение Помпея, стремившегося к диктатуре, порвавшего с Цезарем и заигрывавшего с нобилитетом .

Саллгостий — политический противник Помпея, и распу­ щенность Саллюстия под стилосом Ленея — расплата ис­ торика-моралиста за обличение Помпея. По Светонию, Леней только потому обвинил Саллюстия в распущенно­ сти, что тот недостаточно почтительно отнесся к деятель­ ности его патрона: пример сознательного выражения в об­ щественной борьбе групповой и «партийной» антипатии в форме личной неприязни, отмеченный и осмысленный са­ мими древними. С тем большей уверенностью говорим о сознательном выборе аналогичного способа борьбы и не узко личном характере вражды с Цезарем и сенатской олигархией у римского поэта Катулла .

Творчество Катулла находится под влиянием общест­ венных идеалов и общественной борьбы муниципальной знати и несет на себе печать этой борьбы и этих идеа­ лов. Разумеется, не нужно считать Катулла упорным и непримиримым политическим борцом. Катулл — не три­ бун, как неотерики — не политическая группировка. Ка­ тулл — впечатлительный человек и талантливый поэт, который, как никто ощущая пульс эпохи, чутко восприни­ мал и в совершенстве отражал настроение близкой ему среды муниципальной знати .

Именно тяготение муниципалов к консервативным республиканским идеалам, восходящим к городу-государ­ ству IV—II вв. до н. э., их напряженные метания между двумя современными им «партийными» группами предоп­ ределяют в достаточной степени художественное мироосознание поэта, специфику его лирического героя. Именно отсюда проистекает неприятие героем Катулла окружаю­ щего мира, стремление отойти от общественной жизни Рима, его страстные поиски идеального общества, его глу­ бокая внутренняя неудовлетворенность и, в конечном сче­ те, ого полная обреченность .

Таковы, как представляется, историко-социальные предпосылки творчества Гая Валерия Катулла .

Глава вторая

ИСТОРИКО-ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПРЕДПОСЫЛКИ ПОЭЗИИ ГАЯ ВАЛЕРИЯ КАТУЛЛА

Вся история римской литературы эпохи республики может быть, разумеется, условно, разделена на периоды *, имеющие определенные соответствия в эволюции римско­ го государства:

I — Литература эпохи царей и ранней республики (VIII в. до н. э. — IV в. до н. э.) .

II — Литература расцвета Рима как города-государ­ ства (III в. до н. э. — первая половина II в. до н. э.) .

III — Литература кризиса и гибели римской респуб­ лики (вторая половина II в. до н. э. — 40-е годы I в .

до н. э.) Каждому из перечисленных периодов соответствует наивысшая точка взлета в развитии определенного лите­ ратурного жанра, последовательно — народного эпоса, драмы, лирики .

В ходе исследования считаем целесообразным рассмат­ ривать интересующий нас и имеющийся в нашем распо­ ряжении литературный материал в историческом аспекте, с учетом исторической периодизации, но главным обпязом не по историческим периодам, а по родам литера­ туры и, насколько это удается, по основным литератур­ ным жанрам .

ТРАДИЦИИ РИМСКОГО ЭПОСА

НАРОДНЫЙ ГЕРОИЧЕСКИЙ ЭПОС

Источники. От литературы первого периода до нас не дошло ничего, кроме свидетельства античных источников, подтверждающих существование римского фольклора, да отдельных отзвуков устной народной поэзии, с которыми сталкиваемся в творчестве писателей более поздней поры .

40 Глава вторая К римскому фольклору относились, в частности, так называемые пиршественные песни (carmina convivalia) .

Некоторое представление о них дают немногие упомина­ ния древних авторов. Так, у Цицерона в «Тускуланских беседах» находим (IV, 23): «Катон, автор очень основате­ льный, в «Началах» писал, что у предков был такой обы­ чай на пирах: все, кто возлежал, по очереди, под аккомпанемент) тибии воздавали хвалу знаменитым мужам и воспевали их доблесть» .

Итак, пиршественные песни — это хвала (laus) про­ славленным мужам (viri clari) за их доблесть (viriutes) .

Причем понятие «доблесть» в данном контексте имеет, видимо, несколько иной смысл, чем тот, к которому мы привыкли по философским трактатам Цицерона: включа­ ет как обязательный компонент представление о добле­ сти воинской .

Один из историков Рима Валерий Максим, приводя свидетельство о пиршественных песнях, подчеркивает их воспитательный для юношества характер (II, 1, 10): «На пирах старшие по возрасту, подхватив песню, воспевали под аккомпанемент тибии выдающиеся деяния предков, чем привлекали проворную молодежь к подражанию этим деяниям» .

С лексико-тематической стороны в свидетельстве Ва­ лерия Максима для нас важен глагол pangere, который мы перевели как «воспевали», но который, одновременно и в большей мере, означает «сочинять», «творить»; ины­ ми словами, для Валерия Максима исполнение «пиршест­ венных песен» было, видимо, все еще связано с момен­ том импровизации .

Текст пиршественных песен как будто не был изве­ стен уже Цицерону. Во всяком случае в «Бруте» он гово­ рит (XIX, 75): «О если бы сохранились еще те песни, в которых, как писал в «Началах» Катон, за много ве­ ков до него на пирах отдельные сотрапезники воздавали хвалу знаменитым мужам» .

Сравнивая античные свидетельства с данными возник­ новения я развития эпоса у других народов мира2, уче­ ные приняли к выводу, что «пиршественные песни» рим­ лян есть не что иное, как самобытный римский эпос, оформленный в виде небольших эпических песен. ПолаИсторико-литературные предпосылки поэзии Катулла 41 гают, что наряду с иными источниками устной тради­ ции 3 — ненниями и надгробными речами — эти эпические песни легли в основу рассказа о раннем периоде рим­ ской истории, дошедшего до нас в трудах греческих и римских историографов .

Вполне понятно, что последние использовали глав­ ным образом сюжетную канву предания, давая подчас собственную, обусловленную эпохой и мировоззрением трактовку отдельных событий. Однако если подходить к имеющимся текстам строго критически, то при тщатель­ ном сопоставлении их можно как будто с достаточной ос­ торожностью выделить первичную сюжетную линию, а под­ час и детали некоторых сказаний, дающие материал для решения интересующего нас вопроса, по каким художест­ венным принципам строилось изображение человека в римском народном героическом эпосе 4 .

Для ясности дальнейшего повествования, очевидно, следует сделать оговорку: в наши цели отнюдь не входит выявить то особенное, то исключительное, что присуще изображению человека в римском народном эпосе. Харак­ тер сведений об этом виде римского фольклора, которы­ ми мы располагаем, не дает возможности самой поста­ новки такой проблемы. Наша задача заключается лишь в том, чтобы, имея перед глазами общую схему строе­ ния образа эпического героя, созданную трудами многих исследователей эпоса различных народов мира, попытать­ ся найти соответствия этой модели в обломках римского народного эпоса и изложить основные принципы изобра­ жения эпического героя, используя материал римских сказаний .

Римский народный героический эпос охватывает со­ бытия, имевшие место в эпоху царей и первые годы основания республики, т. е. в период перехода от общин­ но-родовой формации к рабовладельческому классовому обществу. Это было время ломки старых родовых тради­ ций, на смену которым шла новая полисная этика горо­ да-государства. Подобные катаклизмы, как увидим ниже, нашли свое отражение в эпических сказаниях .

Героем каждой эпической песни является личность, олицетворяющая общинный коллектив и выступающая в защиту интересов этого коллектива. Факт воплощения 42 Глава вторая массы, множества в одном человеке обусловливает еди­ ничность, исключительность последнего. Герой эпоса, в частности эпоса римского, один, без посторонней помо­ щи совершает невиданные и неслыханные ранее подвиги .

Так, Гораций Коклес один, как подчеркивают источ­ ники 5, успешно сдерживал на мосту через Тибр натиск множества рвавшихся в Рим этрусков, пока римляне за его спиной не успели разрушить мост, и город оказался вне опасности. Муций Сцевола на себя одного возложил в обязанность и честь спасти родину от врага, один от­ правился в лагерь этрусков, чтобы убить их царя. Кон­ сул Валерий на себя одного принял жизненные тяготы всех граждан города7. Исключительность Валерия, воб­ равшего в себя лучшие качества всего римского народа, выступающего от лица народа и во имя интересов народа, подчеркивается тем признанием, которое он заслужил у своих соотечественников. Римляне ему одному даровали почетное прозвище «слуга народа»8 и после его смерти все женщины Рима носили годичный траур 9 .

Как пример эпической подмены коллектива единицей, впитавшей в себя качества, свойства, устремления и чая­ ния всего коллектива, особенно характерны образы трех братьев-близнецов Горациев и Куриациев. Согласно ле­ генде 10, исход войны между римлянами и альбанцами и вместе с тем судьбу двух народов должен решить пое­ динок представителей враждующих сторон. Римляне вы­ ставляют трех Горациев, альбанцы — трех Куриациев .

Троичность бойцов, соответствующая, очевидно, числу го­ родских триб, не только не разрушает, но подчеркивает энический монизм героев. И Горации, и Куриации — братья-близнецы, родившиеся в один день и час и. Вдо­ бавок ко всему, живым из битвы выходит лишь один Гораций. Он один завоевывает победу и один со стороны римлян в основном ведет весь бой. Двое других братьев Горациев погибают еще в начале сражспия от руки Ку­ риациев, а оставшиеся в живых Куриации по одному, один на один сражаются с уцелевшим третьим Горацием .

Происходит поединок в прямом значении этого слова, и прав Флор, лакоиичпо констатирующий: «Победа целого народа) была завоевана рукой одного чело­ века» 12 .

Историко-литературные предпосылки поэзии Катулла 43 Эпический герой-воин. Жизненный путь эпического ге­ роя и этико-эстетические категории, этот путь определяю­ щие. Эпический герой проявляет себя в славных деяниях, подвигах. Подвиги — характеристика эпического героя .

Под подвигами разумеются все те поступки, в которых мо­ жет раскрыться и раскрывается доблесть героя, в част­ ности доблесть воинская. Чтобы отличиться как воин, превзойти всех воинской доблестью, оправдать свое герой­ ское «я», эпическому герою нужно не бояться врага, об­ ладать мужеством в бою. Многочисленные эпизоды рим­ ских преданий служат превосходным доказательством справедливости именно такой трактовки эпической рим­ ской доблести. Вспомним сцены битвы Горациев и Куриациев; побег Клелии, проявившей неженскую доблесть, пробравшись из плена к своим; сожжение своей руки Муцией Сцеволой в стане этрусков .

С представлением о той особой роли, какую играла именно воинская доблесть в жизни и характеристике рим­ ского эпического героя, совпадает также замечание Плу­ тарха 13: «Среди всех проявлений нравственного величия выше всего римляне ставили тогда воинские подвиги, о чем свидетельствует то, что понятие нравственного ве­ личия и храбрости выражаются у них одним и тем же словом» 14. Но если совершение подвигов в бою есть одно из значительнейших проявлений доблести, то, естествен­ но, что потеря оружия равноценна потери чести. Отсюда понятно, почему, следуя ранней традиции, все источники единодушно передают, что эпический герой, воплощение, древней доблести, Гораций Коклес, спасаясь от врага, прыгнул с опасностью для жизни в воды Тибра, «не вы­ пуская из рук оружия». Даже историк Анний Флор, при всей своей лапидарности, останавливается на этой детали (I, 10): «А Гораций Коклес... по разрушении моста пере­ плывает Тибр, не выпуская из рук оружия» .

Так, тема оружия, одна из характернейших тем ми­ рового героического эпоса, тесно связанная с типом изо­ бражения эпического героя, находит свое претворение в эпосе римском .

Как награда за доблесть к героям эпоса приходит сла­ ва, признание среди соплеменников и за пределами род­ ной земли: Клелия, «девушка, явившая предел мужской 44 Глава вторая доблести», заслужила восхищение царя этрусков и одоб­ рение римлян; доблесть Муция Сцеволы спасла ему жизнь и свободу, вызвав удивление и благоволение Порсены 15. Человек, обладающий доблестью, находится под покровительством богов.

Отзвуки подобных воззрений, гос­ подствующих в первобытнообщинном коллективе и тем са­ мым свойственных героям народного эпоса, как черту су­ губо эпическую, содержит отрывок из Валерия Максима, упоминающий о подвиге Горация Коклеса (III, 2, 1):

«...вооруженный, он бросился в Тибр. Бессмертные, вос­ хищенные его храбростью, даровали ему полную невре­ димость. Ибо, низвергшись в глубину, он не разбился и не был раздавлен весом оружия и не был закручен во­ доворотом, и даже копья, которые сыпались отовсюду, не причинили вреда плывущему. Поэтому он один при­ ковал к себе взоры множества граждан и врагов, пер­ вых повергнув в оцепенение от изумления, вторых заста­ вив колебаться между радостью и страхом...»

Основные сюжетные звенья рассказа Валерия Макси­ ма — спасение Коклеса и восхищение граждан его под­ вигом — зафиксированы также рядом других дошедших до нас источников 16 .

Поскольку в условиях общинно-родового строя цен­ ность членов коллектива определяется общественным мнением, коллективным признанием заслуг, то естествен­ но, что слава, похвала народа, соплеменников — самая высшая награда, к которой стремится эпический герой .

Именно поэтому Гай Марций, свершив великие воинские подвиги, превзойдя сотоварищей доблестью, отверг мно­ гочисленные дары, но принял почетный когномен Кориолан (по имени захваченного им города Кориолы). Это прозвище должно было упрочить в веках память о его великом деянии 17 .

Слава не только дает достойному члену общества не­ которые преимущества перед остальными соплеменника­ ми (именно слава избавила Горация, победителя в битве братьев-близнецов, от наказания за убийство сестры) 18, но и предъявляет к нему, надежде и оплоту отечества, по­ вышенные требования. Так, усталый, покрытый кровью и потом Гай Марций остается, по свидетельству Плу­ тарха, до конца на поле сражения и мотивирует свой Историко-литературные предпосылки поэзии Катулла 45 отказ вернуться в лагерь до исхода боя тем, что «побе­ дителю уставать негоже» 19 .

Эпизод, переданный Плутархом, рисует образ Кориолана в полном соответствии с общей моделью образа эпи­ ческого героя мировой словесности. Нечто похожее встре­ чаем и у Гомера. Гектор выходит на поединок с Ахил­ лом, боясь нареканий сограждан не только за то, что навлек на них гибель безрассудным штурмом кораблей, но и за то, что он, пользующийся репутацией самого доблестного воина, уклонившись от встречи с Пелидом, проявит свою робость перед врагом (Ил., XXII, 99—107) и окажется тем самым недостойным своей славы .

Эпическое утверждение неделимой целостности лично­ го и общественного в восприятии героя. Эпический кон­ фликт. В эпосе, в частности эпосе римском, герой вы­ ступает как член родового коллектива, как человек, об­ щественные и личные интересы которого неразрывно свя­ заны, как человек, у которого личное общественно, а общественное лично .

Подобное целостное восприятие мира, представляю­ щееся героям раннего эпоса естественным, раз и навсег­ да данным, в народном эпосе более поздней поры, более позднего эпического слоя, впервые, хотя еще и недоста­ точно решительно, подвергается некоторому сомнению и требует подтверждения. Старые этико-эстетические норма­ тивы, нормативы эпические, дрогнувшие в результате над­ вигающегося краха первобытнообщинного строя, укрепля­ ют свои позиции через отрицание новых идеалов, новых устремлений. Возникает проблема соотношения личного и общественного в жизни человека, и решение этой проб­ лемы вновь утверждает незыблемость эпического синкре­ тизма в изображении героя .

Важно, что подобное столкновение идей и позиций принимает форму чисто внешнего сюжетного конфликта, не затрагивая монолитность внутреннего мира самого ге­ роя. Герой позднего народного эпоса, ввергнутый ходом событий в невероятно затруднительное, казалось бы, по­ ложение, идет по заранее определенному, единственному для него приемлемому пути: даже не осознавая предо­ ставленной ему возможности выбора, отрекается от лич­ ного, враждебного общественному .

46 Глава вторая Справедливость последнего утверждения, а вместе с тем и синкретизм в изображении человека эпоса стано­ вятся очевидными при анализе римских эпических сказа­ ний о Манлии Торквате, Марке Горации, консуле Бруте, Горациях и Куриациях, т. е. сказаний, оформившихся, очевидно, в сравнительно более поздний период истории Рима, на что указывают не только характер конфликта, лежащего в основе их сюжета, но и хронология приу­ роченных к ним событий .

Конфликт, на котором строится сюжет всех этих ска­ заний, заключается в столкновении пробудившихся инди­ видуалистических устремлений с устремлениями общест­ венными, в этом столкновении торжествующими и по­ беждающими. В легендах о Манлии Торквате, Марке Бруте и о Марке Горации конфликт принимает форму борьбы за крепость общественных институтов, а тем са­ мым — за эпическое благо родоплеменного коллектива 20 .

Сюжет эпического сказания о Манлии Торквате в сво­ их общих чертах изложен достаточно ясно у Валерия Максима (XVI, 5): «Также Торкват, консул в галльской войне, направляясь на комиции в Рим, вверил лагерь сыну, повелев ему в свое отсутствие воздержаться от битвы .

Но юноша, которому был брошен вызов, ринулся впе­ ред и победил. Вернувшись, Манлии на сходке похвалил сына за победу, но смертью его поддержал военную дис­ циплину: юноша был обезглавлен» .

Как видим, чувство отца и долг перед обществом у Манлия слиты воедино, непротивопоставляемы. Ослуша­ ние сына нанесло моральный ущерб обществу, пошатнуло незыблемость авторитета консула и отца. Сын нарушил этические нормы поведения члена общества: воинскую дисциплину и дисциплину семейную — и поэтому лишает­ ся жизни .

Конфликт между неделимым общественно-личным тра­ диционно-эпическим началом, воплощенном в фигуре от­ ца, и новыми индивидуалистическими тенденциями, воз­ никающими в обществе и нашедшими претворение в об­ разе сына, разрешается как будто торжеством апроби­ рованных этико-эстетических норм .

Однако, согласно легенде, поступок Манлия, каза­ лось бы, полностью совпадающий с требованиями эпичеИсторико-литературные предпосылки поэзии Катулла 47 ского норматива, вызывает осуждение со стороны неко­ торых слоев общества, с чем при сходной ситуации мы не сталкиваемся ни в одном другом римском сказании .

Согласно Орозию 21 : «Манлий, хотя и победитель, из-за сыноубийства лишился, однако, триумфа, который обычно получали по закону, и заслужил неприязнь знатных рим­ ских юношей» .

Упоминание недовольства поведением Манлия Торквата свидетельствует, несомненно, о достаточно позд­ нем происхождении сказания, совпадающим по времени с процессом расслоения общинно-племенного коллектива и указывает па то, что синкретизм, регулирующий по­ ведение героя эпоса, перестает удовлетворять членов но­ вого нарождающегося общества .

Исторически обусловленная тенденция к пересмотру некоторых норм общинной этики, ведущая вместе с тем к смене господствующей эстетической системы художест­ венного мышления, определяет и само появление конфлик­ та, легшего в основу сказания, и несколько сомнительный, двойственный характер решения этого конфликта .

Судя по эпическим сказаниям, не только Манлий Торкват согласовывал свои личные чувства с требованием об­ щественной морали.

Если верить Титу Ливию (II, 8) и «Попликоле» (XIV) Плутарха, Марк Гораций, римский консул оказался не менее тверд в момент испытания:

узпав о гибели сына, он не прервал обряд освящения храма, что было бы для города неблагоприятным знаме­ нием, но спокойно довел церемонию до конца .

Особенной популярностью среди сказаний такого рода пользовалась легенда о консуле Бруте. На ней подробно останавливаются и греческие и римские авторы. Вкратце содержание легенды сводится к следующему. Вскоре пос­ ле изгнания из Рима рода Тарквиниев и провозглашения республики был раскрыт заговор, имевший целью восста­ новить единовластие. Среди заговорщиков оказались два сына Брута, бывшего в то время консулом. Кровное род­ ство с одним из самых уважаемых в государстве лиц не спасло юношей. Брут потребовал для своих сыновей самого сурового наказания и привел приговор в испол­ нение. Причем, по данным одних античных авторов 22, он лишь присутствовал при этой казни, по сообщению других",—сам, после того как преступников высекли розга­ ми, отрубил им головы .

Итак, налицо полное единение, полное слияние лич­ ного и общественного в мировосприятии эпического героя, отсутствие каких бы то ни было сомнений, колебаний, раздвоений в его мироощущениях. Если конфликт между категориями личного и общественного и возникает, то это конфликт внешний, конфликт между двумя различными лицами. Подобный конфликт появляется лишь в позднем народном эпосе как отражение надвигающегося распада мировоззренческой целостности общинно-родового коллек­ тива, породившего эпос, и самими эпическими героями как конфликт не воспринимается .

Внутренний мир эпического героя: дружба, любовь, красота. Эпическое сказание о Горациях и Куриациях за­ трагивалось нами уже в связи с выяснением обществен­ ных норм поведения эпического героя-воина, в связи с понятиями воинской славы и доблести. Но сюжет того же предания дает возможность проследить и как трактуется в эпосе то чувство, какое со временем займет столь важ­ ное место в литературе Рима,-— чувство любви .

Если рассматривать содержание понятий «любовь», «дружба», «красота» как сферу самовыявления человече­ ского «я» и тем самым как сферу действия определенных художественных принципов изображения человеческой личности, целесообразность такого анализа окажется вне сомнения .

Как мы знаем, третий юноша из братьев-близнецов Горациев принес победу Риму. Вступив в город, он встре­ тил сестру Горацию, оплакивающую среди всеобщего ли­ кования гибель своего жениха Куриация. Гораций убива­ ет сестру. Правитель города осудил этот поступок, но сто­ рону юноши принял отец и весь народ. Гораций был оп­ равдан .

Итак, перед нами все тот же позднеэпический конф­ ликт, столкновение личного и общественного, в данном случае любви и эпического патриотизма. За любовь к вра­ гу родины девушка платит жизнью, судьей выступает ее ближайший родственник, а народ одобряет наказание. 06щестиешюе торжествует над личным, патриотизм, граж­ данственность — над любовью .

Историко-литературные предпосылки поэзии Катулла 49 Источники следующим образом освещают причины убийства Горации24.

У Анния Флора (I, 3, 5) читаем:

«Он Гораций) покарал эту столь несвоевременную лю­ бовь девицы ударом меча». Тит Ливии (I, 26) устами Горация провозглашает: «...иди теперь к жениху со своей несвоевременной любовью, ты, забывшая о павших брать­ ях и о живом, забывшая об отечестве». Валерий Максим пишет (VI, 3, 6): «Когда, возвращаясь из этого славного сражения домой, Гораций, победивший в битве трех Куриациев, а по условию битвы — всех альбанцев, увидел свою сестру, девицу, оплакивающую смерть жениха Ку­ риация более сильно, чем ей пристало в ее положении, он умертвил сестру) тем самым мечом, которым со сла­ вой послужил родине, и сказал при этом, что бесстыдны слезы, отданные опрометчивой любви» .

Итак, Горация, невеста Куриация, виновна в «несвое­ временной, незрелой любви» (inmaturus amor), «любви оп­ рометчивой, слишком поспешной» (praeproperus amor). Что это значит? Это значит, что Горация вышла в своем чув­ стве из рамок общйнно-родовой этики, выказала любовь к врагу своего рода и своего племени, еще не имея на эту любовь формального права, еще будучи лишь девицей, не­ вестой Куриация, но не его женой, еще не отделившись от семьи, рода и племени своего отца. Она оплакала смерть жениха «более сильно, чем это пристало в ее по­ ложении», т. е. перешла, не имея на то формального ос­ нования, грань, отделяющую virgo от matrona. Будь Гора­ ция женой Куриация, т. е. войди она в семью, род, племя своего мужа, ее слезы были бы понятны, ее право на скорбь общепризнано. Слезы вдовы Куриация смешались бы со слезами альбанцев, за свободу которых он пал .

В сказании о гибели Горации любовь — привилегия жены по отношению к своему мужу, в тоже время и со­ циально-обусловленное чувство, которое не только не дол­ жно, по и не может, не вызывая осуждения, противостоять интересам родо-племенного коллектива .

Отсутствие текстов римских эпических песен-поэм не позволяет проследить именно на этом материале, как в эпической поэзии трактуется понятие красоты, в частно­ сти красоты женской. Вместе с тем проблема эта, каза­ лось бы сугубо узкая и непринципиальная, получает неГлава вторая ожиданную глубину и значимость, если рассматривать ее в соотношении с общей системой средств изображения че­ ловеческой личности .

Не отказываясь вовсе от трактовки понятия, выверя­ ем данные античных историографов практикой древне­ греческого гомеровского эпоса и теорией всеэпической образной модели .

Эпическая красота синкретична так же, как синкрети­ чен эпический человек, как синкретично эпическое миро­ восприятие в целом. Когда Тит Ливии, Дионисий и Флор, хваля красоту Лукреции, одной из героинь римского эпо­ са, называют ее «красивой» или «самой прекрасной из женщин Рима» и не прибавляют больше ни слова, они, видимо, не нарушают эпических традиций 25. Ведь и в по­ эмах Гомера внешность самой прекрасной женщины п Греции — Елены, той Елены, из-за которой бьются на­ смерть народы, для нас, по воле сказителя, так и оста­ лась terra incognita. Мы верим в то, что Елена была пре­ красна, так как слышали о том впечатлении, которое она производила на окружающих, но ничего не знаем об ее красоте.

Те эпитеты, которые прилагаются в, эпосе к имени Елены, не могут нам помочь в этом узнавании:

они говорят одновременно много и ничего. Действитель­ но, Елена у Гомера — длинноодежная, длиннопеплосная ( xavoireirXoc — Ил., III, 228; Од., IV, 305 и др.); но длинноодежны и другие женщины (Од., XII, 375; XV, 363 и др.); да и сам эпитет имеет отношение скорее к критериям определенной моды, чем к идеалу красоты .

Елена — белорукая, белолокотная ( XsuxcoXevog — Ил., III, 121, Од., XXII, 227), но белоруки и другие жен­ щины, при этом отнюдь не признанные красавицы: Навсикая, Андромаха, Арета, служанки и рабыни (Од., XI, 335; VI, 101, 186, 239, 251; VII, 12, 233, 335; XIX, 60; Ил., VI, 371 и др.). Белорука и Гера (Ил., V, 711; VIII, 484) .

Создается впечатление, что «белорукая» — эпитет, применимый не только к Елене, но к любой женщине эпоса и содержащий оттенок некоторого поощрения .

Елена — прекраснолапитная ( хаХХьтгартрс —Од.,XV, 123), прекрасноволосая (у.сгХкЫ\ю1ос —Од., XV, 58), т. е. оказывается, что у прекрасной ( xaXXiaxY] — Ил., IX, 'МО) женщины прекрасны волосы и щеки. Круг замыкаетИсторико-литературные Предпосылки поэзии Катулла 51 ся. Разорвать его не в силах даже уподобление Елены по ее красоте бессмертным (Ил., III, 158, 228; Од., IV, 305 и др.), поскольку канон женской красоты, господствующий на Олимпе, нам тоже неизвестен, хотя мы и искренне ве­ рим в очарование Афродиты .

Эпический поэт не описывает, не анализирует жен­ скую красоту, для него нечленимую, неделимую. Он за­ ставляет поверить в нее, рассказывая о действии, которое эта красота производит на других, в частности красота Елены на троянских старцев (Ил., III, 156—158). Развер­ нутый, разработанный, детализированный идеал красоты, в частности красоты женской, не засвидетельствован в эпической традиции античной историографии, отсутствует в гомеровских поэмах и эпосу, как представляется, вовсе не свойствен 26 .

Характер сведений о римском эпосе, которыми мы рас­ полагаем, не позволяет сколько-нибудь подробно остано­ виться на выяснении смысловой специфики еще одного понятия, столь важного для установления принципов изо­ бражения человека определенной эпохи и определенного типа словесности, именно — понятия «дружбы». Лишь об­ щий синкретический характер изображения героя в эпосе, и в частности эпосе римском, позволяет предполагать смысловой синкретизм этого понятия, синкретизм, соглас­ но которому эпическое римское товарищество, дружба (amicitia) являло собой нечленимое единство долга и симпатии и рождалось как результат взаимоподдержки в процессе совместных действий, дел, подвигов .

Предположение находит поддержку в упоминании Ти­ та Ливия (I, 58), излагающего сказание о Лукреции .

Желая сообщить о своем позоре отцу и мужу, Лук­ реция просит их явиться к ней с двумя «верными друзьями» .

Подтверждением той же мысли служит всеединая эпи­ ческая модель понятия, в соответствии с которой у Го­ мера, т. е. в эпосе греческом, понятия «товарищ», «спут­ ник» ( ехаГрод ) отличается от понятия «друг» (p'^oz) лишь степенью дружеского расположения. При этом оба значения обычно взаимозаменимы. Так, «товарищи», спутники Одиссея, как правило, его «друзья» (Од., IX, 63;

VIII, 581-586; X, 172-174; XI, 344; XII, 33, / 52 Глава вторая 309 и др.), а «друзья» —те, с кем Одиссей делил труды, дела и походы (Од., IV, 169; II, 225, 253-254; XXII, 208-209 и др.) .

Историчность художественной системы эпического син­ кретизма. Целостность эпических героев, как проявление исторически обусловленных эстетических норм, утверж­ дающих изначальный синкретизм эпического сознания, оказалась непонятной новым поколениям римлян, чуж­ дой этико-эстетическим идеалам более поздних эпох. Так, излагая легенду о консуле Бруте, ряд источников фик­ сирует внимание на сюжетной детали: выражении лица Брута в момент совершения казни сыновей. Едва ли эта подробность перешла в исторические сочинения непосред­ ственно из эпоса, скорее всего она была введена автора­ ми с целью как-то объяснить современникам с позиций своей эпохи невероятность происшедшего в те давние вре­ мена .

Тит Ливии, живший в век рефлексии и психологизма, нашел неестественным отсутствие у героя «борения чувств» и восполнил пробел наилучшим, по его мнению, образом (II, 5): «...во время совершения установленной обществом казни в выражении отцовского лица ясно про­ явилось родительское чувство». По стопам Тита Ливия идет и Плутарх. Разница лишь в том, что версия Плу­ тарха в «Попликоле» прямо противоположна: «...состра­ дание нимало не смягчило гневного и сурового выражения его Брута) лица». Дионисий Галикарнасский после мно­ гословного описания казни сыновей консула замечает (V, 8): «Особенно же странно и удивительно в этом муже то, что лицо его не дрогнуло и не оросилось слезами» .

Показательно уже само обилие комментариев к пове­ дению эпического героя, равно как и их взаимоисклю­ чающий характер. Сущность явления — в переосмысле­ нии сюжетных ходов, каркаса эпического повествования, в подведении под давнее, ставшее чуждым, нового и об­ щепринятого .

Художественная система мышления, свойственная эпо­ су, созДаавшая синкретического по своей сути эпического героя, к и а л ьи каждая художественная система, историч­ к н на, соД а, и видоизменяется вместе с обществом, ее породившим. На смену эпическому синкретизму идет ноИсторико-литературные предпосылки поэзии Катулла 53

–  –  –

вая художественная система, система эпохи города-госу­ дарства, вобравшая многое от предшествующей и вместе с тем качественно от нее отличающаяся .

ЭВОЛЮЦИЯ ТРАДИЦИЙ ГЕРОИЧЕСКОГО НАРОДНОГО ЭПОСА

В ЭЛОГИЯХ СЦИПИОНОВ И ЖАНРЕ ИСТОРИЧЕСКОГО ЭПОСА

РЕСПУБЛИКАНСКОЙ ПОРЫ

(«Пуническая война» Гнея Невия, «Анналы» Квинта Энния, исторический эпос середины I в. до н. э.) Определенные традиции римского народного эпоса, изображение эпического героя в совокупности свойств и качеств, составляющих этапы его жизненного пути (доб­ лесть, подвиги, хвала, слава), отразились в жанре римГлава вторая ского исторического эпоса и прослеживаются, как пола­ гают 27, в элогиях Сципионов, древнейших памятниках римской письменности .

Из восьми дошедших до нас надписей на гробницах членов рода Сципионов особенно интересны и по време­ ни своего появления, и но своей сохранности две из них:

четвертая и пятая, т. е. элогии Луция Корнелия Сципи­ она Барбата и его сына. Обе элогии хронологически от­ носятся ко второй половине III в. до н. э., периоду рас­ цвета римского полиса, рабовладельческого классового го­ сударства .

Текст элогии Сципиона-отца:

«Луций Корнелий Сципион Бородатый, родившийся от от­ ца по имени) Гней, муж храбрый и мудрый, чья внеш­ ность как нельзя более соответствовала его доблести. Был у вас, римляне), консулом, цензором, эдилом. Взял Тавразию, Цнзавпу, Самниум, покорил всю Луканию и вывел заложников» .

Речь идет о консуле 298 г. до н. э. Луции Корнелии Сципионе Бородатом, подавившем вместе с консулом Гнеем Фульвием вспыхнувшее за год перед тем восстание самнитов. Был цензором в 290 г. до н. э .

Текст второго элогия:

«Большинство римлян согласны, что он один был му­ жем лучшим среди мужей) хороших, Луций Сципион, сын Бородатого. Он был у вас) консулом, цензором, эди­ лом. Он взял Корсику и город Агерию; посвятил храм Бурям по достойному обету» .

Речь идет о сыне Луция Сципиона Бородатого, кон­ суле 259, цензоре 258 г. до н. э. Как видим, элогии име­ ют целью запечатлеть для потомства славу рода Сципио­ нов .

Согласно тексту элогия, слава приходит к мужу хоро­ шему, доброму, добропорядочному (vir bonus) и даже бо­ лее того — среди них лучшему (vir optimus) как награда за доблесть (virtus) военную («муж храбрый» — vir fortis) и гражданскую («муж мудрый» — vir sapiens), иначе — как результат строгого выполнения общественных этических норм. О проявлениях доблести покойного свидетельствуют не только те общественные должности, которые при жиз­ ни он занимал, но и его конкретные деяния, подвиги, Историко-литературные предпосылки поэзии Катулла 55 которые он совершил: взял города, покорил область, вы­ вел заложников, построил храм. Человеческая личность по-прежыему раскрывается лишь во внешних проявле­ ниях, внешних действиях, поступках. Причем, достойны­ ми упоминания признаются лишь те действия и те посту­ пки, которые относятся к сфере общественной жизни .

Казалось бы, образ человека в элогиях Сципионов строится целиком по «схеме», выдвинутой и принятой на­ родным эпосом, да и сам жанр, в задачи которого входит посмертное прославление подвигов определенного лица, как будто благоприятствует вбиранию народной традиции героического эпоса .

Вместе с тем образ человека, каким он вырисовы­ вается в элогиях, существенно отличается от эпического народного героя. И хотя Сципион в обоих элогиях тра­ диционно предстает достойным членом коллектива, ли­ шенным каких бы то ни было сугубо личных качеств, от общества отъединенных н обществу противопоставлен­ ных, как homo publicus, но не homo privatus, образ его уже не олицетворяет собой доблести, мощи и силы всего рим­ ского народа в целом. Сципион — полноправный член по­ лиса, «муж лучший» среди «хороших» римского общества («у вас, римляне»), но он не подменяет собой, как это делает герой эпоса, все общество в совокупности. Перед нами исторический сдвиг принципов изображения челове­ ческой личности в рамках эпической традиции .

Сугубо фрагментарное состояние текстов не дает воз­ можности проследить дальнейшую эволюцию принципов изображения человека на материале римского историче­ ского эпоса.

Единственно, что мы вправе сделать, — это наметить и выделить характерную, как представляется, линию развития жанра в литературе века республики:

все возрастающий интерес к деятельности отдельного кон­ кретного лица, к человеческой личности .

Так, в центре внимания Гноя Ыевия (274—201 гг. до н. э.), автора первого римского исторического эпоса «Пуническая война» (7 книг), находились, по-видимому, деяния римского войска, слава римского народа .

Последователь Иевпя, великий римский эпик Квинт Энний (230—160 гг. до тг. D.), автор знаменитых «Анна­ лов» (1.8 книг), считал nwcii остнншой заслугой, что он 56 Глава вторая воспел подвиги римского народа.

В собственной эпитафии он говорит об этом так 28:

Граждане, взор обратите на статую Энния старца .

Песнь о великих делах (ваших) отцов он сложил .

Иначе — Энний видел дело своей жизни и смысл сво­ ей поэзии в прославлении великих дел, подвигов не героя, воплотившего племя (принцип народного эпоса), и не од­ ного какого-то рода в лице его выдающихся представите­ лей (принцип элогий), но предков граждан полиса, пред­ ков римских граждан .

Отсюда вступление к X книге «Анналов»:

Муза, поведай о том, что каждый из полководцев С войском своим совершил, с царем Филиппом сражаясь .

Поэт призывает Музу поведать не о том, что совер­ шил каждый полководец, но что совершил каждый полко­ водец со своим войском. Отдельная личность еще не ин­ тересует Энния настолько, чтобы противопоставить ее коллективу. «Полководец» и «войско» взаимно спаяны, связаны, непротивопоставимы, неотделимы. Римское вой­ ско так же необходимо для побед полководца, как и та­ лантливый полководец — для славы римского оружия .

Так решается проблема «личности и коллектива» у ран­ них эпиков .

Несколько иную картину наблюдаем на закате римско­ го исторического эпоса, в середине I в. до н. э. Героем эпического произведения в эти годы становится конкрет­ ное лицо, прославление деятельности которого на военном или гражданском поприще оказывается содержанием эпо­ са.

Об этом, как факте общеизвестном, сообщает Цицерон в «Речи в защиту поэта Авла Лициния Архия» (20):

«Ведь едва ли найдется столь яростный противник Муз, который не претерпел бы с легкостью, что стихам вверяет­ ся прославление его подвигов в веках» .

JM стихами прославляли: Лукулла — Архий (поэма о войне с Митридатом) 29 и Мария (поэма о войне с кимврами) 30; Цезаря — Варрон Атацинский («Секванская война», поэма о войне Цезаря с Ариовпстом) 3 \ Квинт Цицерон (эпос, посвященный описанию подвигов Цезаря Историко-литературные предпосылки поэзии Катулла 57 в Британии) 32 и Марк Туллий Цицерон (эпос на ту же тему) 33. Наконец, объектом самопрославления оказался сам Марк Туллий Цицерон (поэмы «О моем консульстве»

и «О моем времени») .

О характере такого рода эпических произведений уз­ наем из писем Цицерона, в которых, как известно, он был исключительно откровенен34: «Там, где дело шло о том, чтобы почтить этого человека, я очень долго спал... Те­ перь я исправлю мою медлительность бегом коней и даже поэтических квадриг, поскольку, ты пишешь, он одобряет мою поэму» .

О задачах собственных эпидейктических трудов Цице­ рон говорит с неменьшей откровенностью, подчас грани­ чащей с цинизмом 35: «В-третьих, жди поэму: я не хочу для своего прославления упускать ни одной возможности .

Здесь ты воздержись от слов: «Кто же похвалит отца?» * Если у людей есть что-либо более достойное похвалы, пусть хвалят; я же готов подвергнуться порицанию, что не прославляю с большей охотой другой предмет. Впро­ чем, то, что я пишу, не энкомиастическое, а историче­ ское произведение» .

Иначе говоря, в центре внимания исторического эпо­ са конца республиканского Рима оказывается отдельный человек, отдельная человеческая личность, и сам жанр исторической эпопеи уже заведомо считается пригодным для прославления этой личности. Исключительный инте­ рес авторов исследуемого жанра, исторической поэмы, в последние годы существования республики к деятель­ ности отдельной личности, равно как и линия эволюции республиканского исторического эпоса: от коллективного единения к индивидуальности, от героя-коллектива к ге­ рою-индивидууму, совпадает, как увидим пиже, с общей тенденцией развития римской литературы эпохи респуб­ лики, тенденцией, естественно, обусловленной и опреде­ ленной всем ходом развития истории общества .

* Греческая поговорка, по смыслу аналогична русской: «Гречневая каша сама себя хвалит» .

58 Глава вторая

ТРАДИЦИИ РИМСКОЙ ДРАМЫ

РИМСКАЯ ДРАМА

Возникновение драмы как рода литературы совпадает в античности с оформлением полисного рабовладельче­ ского государства. Так обстояло дело в Греции, так об­ стояло дело в Риме. Появление первых жанров римской драмы: трагедии и комедии — приходится на III в. до н. э. Драма как род литературы, существовала в Риме, претерпевая серьезные жанровые изменения, распадение одних жанров и расцвет других, на протяжении всего республиканского периода истории народа. За эти годы успела угаснуть трагедия. Комедия с отечественным сю­ жетом (fabula togata) и ателлана сменили комедию, на­ писанную на греческий сюжет (fabula palliata). Мим от­ теснил ателлану. Но до нас почти все эти виды римской драмы дошли в разрозненных фрагментах, позволяющих сделать или очень общие или очень частные выводы, но не дающие достаточно материала для подробного литера­ турного анализа. Исключение составляет наследие двух крупнейших римских комедиографов Тита Макция Плавта (середина III в. — 184 г. до н. э.) и Теренция (185— 159 гг. до н. э.). От первого сохранились почти пол­ ностью двадцать комедий и одна комедия в отрывках, от второго — все его произведения, т. е. шесть комедий .

Эти комедии служат для нас едва ли не единственным надежным источником изучения художественного мышле­ ния полисного Рима III — первой половины II в. до н. э .

И Плавт, и Теренций брали для своих пьес готовые сюжеты греческих комедиографов, в основном Менандра, Филемона, Дифила, Аполлодора, иначе — представителей так называемой «новой» комедии .

Обращение римских писателей к греческим литера­ турным образцам — не случайность. В греческой лите­ ратуре в форме «новой» комедии нашли свое выражение те идеологические установки и этико-эстетические нор­ мы, которые римлянам III — начала II в. до н. э. пред­ стояло еще осознать, выработать, оформить. Римские пи­ сатели обрели в греческой литературе в готовом виде то, что было на данном этапе необходимо для развития их Историко-литературные предпосылки поэзии Катулла 59 собственной национальной литературы. И Плавту, и Теренцию, и другим представителям литературного Рима ос­ тавалось лишь воспринять и освоить греческое наследие, согласовав характер его с запросами и требованиями сов­ ременного им римского общества, с традициями римской литературы .

Уже самый факт: греческая комедия эпохи распада греческого полиса нашла признание в Риме — указывает на общность ведущих социальных и исторических про­ цессов в жизни обоих государств, Рима III — начала II в .

до н. э. и Греции IV—III вв. до н. э .

Однако те историко-экономические и историко-идеологические процессы, которые в греческих полисах IV— III вв. до н. э. были налицо и означали не что иное, как кризис полисной системы, в Риме в годы жизни Плавта еще только нарождались и в годы жизни Теренция едва лишь выкристаллизовывались. Поэтому вполне естественно, что греческая «новая» комедия, будучи пе­ ренесена на римскую почву, у римских авторов претер­ певала существенные изменения, которые не исчерпыва­ лись лишь введением национального колорита. Пафос энергии, инициативы, практицизм эпохи великих времен явственно прослеживается в комедиях Плавта, пафос ак­ тивно понятой «человечности» — в комедиях Теренция .

Сам вопрос о подражательном характере римской комедии паллиаты, написанной па заимствованный казалось бы из греческих пьес сюжет, едва ли правомерен. В римской ли­ тературе и культуре не было пи подражательности, ни плагиата (в современном смысле этого слова), было вос­ приятие и переосмысление .

Комедия паллиата, первый комедийный жанр, пришед­ ший на римскую сцену, внешне казалась сугубо грече­ ской пьесой: действие ее развертывалось в греческих го­ родах, актеры носили греческие плащи (отсюда комедия паллиата, т. е. комедия плаща), персонажи имели грече­ ские имена. Чисто внешняя грецизированность сознатель­ но культивировалась римскими комедиографами, выпол­ няя роль литературной маски в годы сурового политиче­ ского режима, установленного в Риме аристократическими родами, нобилитетом. Вместе с тем греческая оболочка комедий неоднократно нарочито прорывалась введением 60 Глава вторая римских имен богов, названием римских магистратов, упо­ минанием мелочей повседневнего римского быта .

Римский писатель, выбирая для обработки греческую пьесу, обращал внимание на актуальность ее звучания в современной ему общественной римской жизни. Тем же целям служила широко практиковавшаяся контаминация, т. е. соединение двух или нескольких пьес в одну. Кон­ таминация сопровождалась обычно сокращением фабулы, внесением дополнительных сцен, новой трактовкой от­ дельных мест заимствованного сюжета. Образы героев пал­ лиаты по внутренней сущности, по подходу к решению ряда важнейших проблем серьезно отличались от своих греческих прототипов .

В свою очередь общественные изменения, происходив­ шие в Риме в III — первой половине II в. до н. э., вы­ звавшие появление на римской сцене комедии паллиаты и обусловившие, в частности, и ее мировоззренческую специфику, и своеобразие ее героев, вкратце сводились к следующему: Рим, замкнутый в себе город-государство, вступал на международную арену. Победоносные войны с Карфагеном превратили Рим из италийского полиса в крупную морскую державу и гегемона италийской феде­ рации, союза городов Италии. Вместе с укреплением внешнеполитической силы и могущества Рима начинает меняться его экономическая основа, политическая и идео­ логическая ориентация. Мелкое и среднее землевладение делает первые уступки земельным латифундиям, интен­ сивное и даже натуральное крестьянское хозяйство — экстенсивному и товарному. Дешевый рабский труд, под­ рывая основы полисной экономики, составляет конкурен­ цию труду свободного мелкого производителя. Возникает ростовщичество, увеличивается торгово-денежный капи­ тал. Войны принимают «империалистический характер» 36, ведутся с целью грабежа, политической и экономической экспансии. Политическая власть концентрируется в руках нобилитета, значение народного собрания резко падает .

Наблюдаются сдвиги в области идеологии, судить о ко­ торых, наряду с иными источниками, современные исто­ рики принуждены, во многом исходя из поэтических сви­ детельств тех же римских комедиографов. Ставится под сомнение ценность некоторых моральных догм, связанных, Историко-литературные предпосылки поэзии Катулла 61 в частности, с отношением римлян к войне, обществу и общественным интересам, нравам и обычаям предков, ча­ стной, личной жизни граждан. Меняется содержание рим­ ской доблести (virtus). Пошатнулась власть pater familias .

И все эти процессы сказались на художественном ви­ дении мира великих комедиографов древнего Рима Плавта и Теренция, на их принципах изображения человека .

Трагикомедия Плавта «Амфитрион». Вопрос соотноше­ ния личного и общественного в жизни человека всегда стоит в центре внимания художественной мысли тт худо­ жественного изображения. В народном героическом эпо­ се, в том числе эпосе римском, решением этого вопроса явился образ эпически синкретичного человека, у которого личное и общественное неразрывно слиты, спаяны воеди но. Однако уже в поздних эпических сказаниях утверж­ дение синкретизма эпического героя осуществлялось через сюжетный конфликт, конфликт личного, воплощенного в одном члене коллектива, и общественным, воплощеппым в другом члене того же 'коллектива. Иначе — конфликт между личным и общественным принимал форму внешне­ го конфликта между двумя членами общинно-родового коллектива .

В литературе полиса та же проблема выступала не менее остро, но решалась и оформлялась несколько ина­ че. Взаимоотношение человека и коллектива, гражданина и классового полисного государства по-прежнему опреде­ ляло выбор художественных принципов изображения че­ ловеческого «я», однако на этот раз проблема общест­ венного поведения человека, проблема «хочу» и «должен»

принимала форму органического внутреннего конфликта, происходящего в душе одного человека. Герой римской драмы утратил изначальный синкретизм героя эпиче­ ского .

В этом отношении показательна пьеса Плавта «Ам­ фитрион», жанр которой сам автор в прологе характери­ зует как «трагикомедию» («Амфитрион», 59). Если учесть, что римская комедия отличалась от трагедии не столько сюжетом, сколько формальными признаками («Амфитри­ он», 55): действующими лицами (роли царей и богов не были ролями комедии, как роль активного раба не была свойственна трагедии — там же, 61—62), языком (для 62 Глава вторая комедии характерна большая свобода выбора выражений, граничащая с непристойностью), костюмами и, наконец, обязательным благополучным концом,— то, анализируя трагикомедию «Амфитрион», сможем, пожалуй, получить хотя бы некоторое представление о том, какую оболочку принимал конфликт и как он разрешался в современных Плавту трагедиях, в своем возвышенном варианте. Ведь трагедии Ливия Андроника (III в. до н. э.) и Гнея Невия (274—201 гг. до н. э.), Квинта Энния (239—169 гт. до н. э.) и Пакувия (220—130 гг. до н. э.) дошли до нас лишь в названиях пьес и незначительных стихотворных отрывках .

В основе трагикомедии лежит греческий миф о рожде­ нии Геракла, сына бога Зевса (лат. Юпитера) и смертной женщины Алкмены, жены фиванца Амфитриона .

Пока Амфитрион, герой трагикомедии, храбро сражает­ ся во главе войска фиванцев с телебоями, влюбленный Юпитер, приняв обличие Амфитриона, тайно является к Алкмене и неузнанный ею находится некоторое время на положении мужа этой добродетельной матроны. Возвра­ щение Амфитриона порождает путаницу. Возникает не­ сколько трагическая ситуация, которая однако, вскоре разрешается появлением — deus ex machina — Юпитера .

Основное действующее лицо пьесы, Амфитрион, преж­ де всего — homo publicns, римский гражданин, к которо­ му вполне могут быть отнесены слова пролога (75) о все­ побеждающей римской доблести (virtus), чуждой коварст­ ву и подкупу. Доблесть — определяющая черта его характеристики.

Именно доблестью (191, 260 и др.) Ам­ фитрион добился блестящих результатов экспедиции (193) 37:

Добычи, славы добыл он, земли своим согражданам...38 Однако доблесть Амфитриона-военачальника реализу­ ется пе только в победоносном ведении войны, но и в его личном воинском мужестве, храбрости, отваге. Собствен­ ной рукой убивает Амфитрион вождя неприятельского войска, царя Птерела (252). Свершение непосредственно воинского подвига, подвига-поединка, подобно тому, как это было в эпосе, все еще служит в пьесе с несколько Историко-литературные предпосылки поэзии Катулла 63 героическим «возвышенным» содержанием одним из эле­ ментов доблести .

Сколь значительное место отводилось понятию «доб­ лесть» в жизни человека и общества согласно требова­ ниям официальной римской идеологии, в преломлении этико-эстетического норматива художественной системы, при­ нятой Плавтом, достаточно убедительно и полно, как кажется, вскрывает монолог Алкмены (648—653):

Ведь доблесть всех выше наград .

Имущество, жизнь и семью, и свободу, Детей и родных, охраняя, спасает .

Да, в доблести все: всевозможные блага, Кто доблестен, держит в руках .

В стихотворном переводе перечень благ, охраняемых доблестью, несколько неточен; построчный прозаический перевод этих строк дает: «Доблесть — самое большое пре­ имущество. Доблесть несомненно превосходит все. Она за­ щищает, охраняет свободу, благоденствие, жизнь, имуще­ ство и родителей, родину и потомство. Доблесть заключает в себе все. Всеми благами обладает тот, у кого есть доб­ лесть» .

Признанная доблесть приносит ее обладателю славу (gloria), похвалу (laus) сограждан, определяющую по­ ложение человека в полисном коллективе.

Недаром горь­ кие сетования Алкмены, опечаленной разлукой с мужем, прерываются фразой-мыслью (643—645) :

Мне то утешенье: пусть нет его, лишь бы Со славой вернулся он .

Итак, Амфитрион — добропорядочный римский граж­ данин и гражданин по преимуществу. Как и герой на­ родного эпоса, он самораскрывается в поступках. Однако поступки, деяния Амфитриона-военачальника, Амфитрио­ на-полководца не включаются непосредственно в ход дей­ ствия пьесы: о них узнаем лишь со стороны, со слов других персонажей. И хотя характеристика Амфитриона, доблестного члена гражданского коллектива, по-прежнему актуальна, автора пьесы интересует в основном не Ам­ фитрион-военачальник, но Амфитрион — обманутый муж .

64 Глава вторая Центр тяжести в изображении героя смещается с про блематики общественной на проблематику личную, с жиз­ ни общественной на жизнь частную, происходит измене­ ние внутренней сущности героя. Вместо воина-богатыря, воплотившего в себе все лучшее, что есть в народе, ге­ роем становится воин-обыватель. Синкретизм художест­ венною сознания распался. Личное противополагается об­ щественному и приходит в столкновение с ним .

Амфитрион (в его роли Юпитер), один из первых граж­ дан государства, нарушает общепризнанные этические нормы.

Любовь к Алкмене заставляет его покинуть ночью войско, вернуться домой и жене, ей, а не должностным лицам, первой рассказать о результатах похода во всех его подробностях (523—526):

Тайно я ушел от войска, миг тот для тебя украл, Чтоб ты от меня узнала, первая от первого, Как служил я государству. Все я рассказал тебе .

Сделал бы я это, если б сильно не любил тебя?

Личное возобладало у героя над общественным, но во­ зобладало пока лишь временно и тайно. Согражданам и войску не должно быть известно о поступке Амфитрио­ на: общественное мнение не на стороне влюбленного вое­ начальника .

Чтоб не знало войско, должен тайно возвратиться я .

Пусть не скажут, что супруга выше государства мне, — говорит, прерывая ночное свидание, Юпитер-Ам­ фитрион Алкмене (527—528) .

Тот факт, что в приведенной выше сцене действую­ щим лицом является не сам Амфитрион, а его двойник, Юпитер, положение не меняется. Юпитер принял на себя роль Амфитриона, говорит и поступает так, как это, види­ мо, мог бы сделать в сходной ситуации сам фиванский полководец, и потому его поступки не вызывают удивле­ ния окружающих и самой Алкмены .

Образ Амфитриона далек не только от эпического син­ кретизма, но и от разумного сознательного предпочтения общественного личному.

Шатаются устоявшиеся этикоИсторико-литературные предпосылки поэзии Катулла 65 эстетические нормативы, и Плавт заставляет героя своей «полутрагедии» делать пока еще тайно то, что персонажи его комедий, комедий паллиаты, уже совершают явно:

отдавать предпочтение личному перед общественным или, в лучшем случае, рассматривать лти понятия как равно­ ценные, сосуществующие, но не сливающиеся .

Римская комедия паллиата. Человек и общество. Рим­ ская комедия паллиата в лице Плавта и Теренция из­ брала своим героем обывателя, а сюжетом — сценки се­ мейной, частной жизни греческих горожан. Цензура офи­ циальной идеологии не была слишком строга к этому литературному жанру, и потому именно на материале ко­ медий легче прощупываются те этнко-эстетические сдви­ ги, которые лишь слегка наметились в трагикомедии Плав­ та «Амфитрион» .

Герои комедий Плавта и Теренция, литературные ге­ рои эпохи зарождения кризиса полисного государства, предстоят перед нами прежде всего как члены полисного коллектива, т. е. в своем общественном, гражданском об­ личий .

Быть гражданином полиса для героев паллиаты на­ столько дорого и почетно, что признание человека недо­ стойным звания гражданина звучит как суровейшее пори­ цание (Плавт. «Три монеты», 211—213) .

Гражданство обязывает человека к определенному по­ ведению, вынуждает следовать древним нравам (mores maiorum — 292—298). «Добропорядочный гражданин»

(vir bonus — там же, 272), придерживающийся этико-эстетических норм общежития, предписанных древними нра­ вами, может претендовать на доверие (fides), почести (honor), славу (gloria), расположение (gratia) сограждан (272-274):

Домогаются честные люди себе Состоянья, доверия, славы у всех, Уважения: это награда для них.. .

или в уточненном подстрочном прозаическом переводе:

«Благонамеренные (граждане) домогаются для себя вот чего: состояния, почестей, славы, уважения. Это награда для честных» .

3 И. В. Шталь 66 Глава вторая Понятия «доверие», «почести», «слава», «расположе­ ние», «состояние» (res) составляют здесь критерий граж­ данской полноценности героя. Примечательно как знаме­ ние времени и как эволюция морального credo, прилагае­ мого к человеку полиса, что состояние, имуществен­ ный ценз соседствуют в перечне с такими, казалось бы, сугубо этико-эстетическими понятиями, как «доверие» и «слава» .

На смену древним нравам идут нравы новые и дур­ ные (mores mali). «Дурные нравы» плохи в основном тем .

что они (285):

Святое светским рады счесть и честным — благо общее, т. е. тем, что позволяют гражданам отдавать предпочте­ ние личному перед общественным, подменять интересы об­ щественные интересами частными .

Столкновение личных устремлений с общественными устоявшимися этико-эстетическими нормами, понятиями общественного блага — характерная ситуация для жизне­ деятельности героя паллиаты. Личное желание, стремле­ ние жить, «как хочется», а не «как положено», отдели­ лось от человека, стало чем-то таким, что, существуя помимо человека и вместе с человеком, охватывает его с малолетнего возраста, завладевает им и губит.

Личная воля — явление, с которым нельзя не считаться, но нужно активно бороться (305—312):

Кто от малых лет упорно борется с влечением — Жить по собственной ли воле, как считает нужным он, Или же по указаньям старших и родителей,—

Если будет он влеченьем побежден, тогда конец:

Своеволию служить он станет, не себе совсем;

Взявши верх над волей, будет вечный победитель он .

Если победил ты волю, радоваться есть чему:

Лучше быть таким, как надо, чем таким, как хочется .

Победитель воли выше побежденных волею .

«Воля», «влечение» стихотворного перевода — «душа»

(animus), «душевный настрой», «душевное движение», «желание», «стремление» латинского оригинала .

Историко-литературные предпосылки поэзии Катулла 67 В соответствии с общепринятыми нормами поведения следует победить стремление, иначе случится непопра­ вимое. Если «добропорядочные граждане» полиса, отсту­ пают от заветов предков, от «древних нравов», отдают предпочтение личному перед общественным, их постигает бесславие .

У Плавта против «дурных нравов» предостерегает сы­ на старик-отец (298):

Честным людям от них лишь бесславия ждать,— в переводе стихотворном, или ближе и точнее: «Добропо­ рядочные навлекают тем на себя позор» — в переводе подстрочном и прозаическом .

Слава и бесславие, молва (fama), суд граждан, слух (rumor) — категории, с которыми герой комедий не может не считаться.

И юноша паллиаты, промотавший свое со­ стояние на гетерах, но сохранивший душевное благород­ ство, заявляет другу отнюдь не двусмысленно (640):

...с общим мнением Не считаться не заставишь ты меня .

«Общее мнение» перевода — «общественное мнение», «слух» латинского оригинала .

Итак, казалось бы, вопрос ясен: частное должно под­ чиниться общественному, внутренняя борьба человеческих чувств завершиться поражением личного начала, римский гражданин — следовать «древним нравам» .

Однако оказывается, что сами «древние нравы» под влиянием нравов новых и «дурных» отчасти изменили свой внутренний смысл. Это сказалось прежде всего на содержании понятия «доблесть», определяющего «качест­ во» и характер поведения «добропорядочного граждани­ на» .

Личные подвиги в бою уже не являются общепри­ нятым мерилом доблести, и когда молодой человек соби­ рается уехать на войну наемником, то это ему вовсе не к чести (honor — 662) .

«Дурные нравы», с появлением которых нельзя не считаться, приводят к коррупции прежних этико-эстетичеГлава вторая ских норм. И вот оказывается, по ироническому замеча­ нию раба в комедии Плавта «Три монеты» (1034), «до­ зволено обычаем бросать щиты и бегать от врага». То, что некогда было величайшей доблестью, величайшим ге­ ройством, вызывает шутку и насмешку теперь. С весе­ лым юмором вспоминает Сосия в «Амфитрионе», как он бежал с поля боя и пил вино, спрятавшись в военной па­ латке (428—432) .

Правда, некоторым извинением рассказчику служит его социальное положение: он раб, т. е. существо низ­ шее, лишенное благородства. Однако в комедии того же автора «Эпидик» оружие теряет уже свободнорожденный юноша, гражданин полиса. И его недостойный, с точки зрения старой морали, поступок остается как будто без­ наказанным, вызывает не негодование или осуждение, а легкое порицание, служит поводом для состязания в острословии .

Для осознания происшедшей эволюции взглядов приве­ дем полностью диалог рабов, обсуждающих горестное со­ бытие (Плавт.

«Эпидик», 29—30):

Э п и д и к 1-й рабу Доспехи где же Стратиппокловы?

Ф е с п р и о н {2-й рабу К неприятелю сбежали .

Эпидик Как! доспехи?

Фесприон И притом Быстро .

Итак, оставить в сражении оружие, щит — это, конеч­ но, не геройство, но уж и не такой позор, из-за которого можно было бы лишиться уважения, честного имени. Из содержания римской доблести уходит понятие воинского подвига, поскольку исчезает та почва, на которой произ­ рос именно такой ее смысл: земледельческое национальИсторико-литературные предпосылки поэзии Катулла 69 ное ополчение постепенно изживает себя, в недалеком будущем оно перестанет существовать, его заменит регу­ лярное войско и наемники .

Воинская доблесть уступает место гражданской добле­ сти, подвигу в повседневной жизни. Благородный раб, освободивший своего господина из плена и посланный за это на каменоломню, имеет право сказать (Плавт. «Плен­ ники», 690): «...не погибает тот, кто гибнет доблестно» .

Юный пленник совершенно уверен, что его поведение доб­ лестно, а поэтому, даже если он сам погибнет, слава о нем, хвала добропорядочных граждан его поступку будут жить .

Одновременно со смысловым изменением понятия «доб­ лесть» в литературе появляется новый герой, обязатель­ ный персонаж комедии — хвастливый воин (miles gloriosus). Miles gloriosus — это пародия на героев эпоса и — вместе — на героев художественных систем эпохи станов­ ления города-полиса, проводящих свою жизнь в правед­ ных трудах на ниве войны, вершащих небывалые под­ виги .

Еще М. М. Покровский заметил39, что «для комиче­ ского эффекта» «этот ничтожный трусливый хвастун» на­ граждается «эпитетами (храбрость, красота и подвиги), которые, собственно, прилагались к наиболее выдающимся предкам главного героя войны с Ганнибалом Сципиона Африканского Старшего». Образ комедийного «хвастливо­ го воина» строится как шаржированный антипод той личности, которая вырисовывается в древнейших эпитафи­ ях славного рода Сципионов (Плавт.

«Хвастливый воин», 10-12):

Счастливый, храбрый муж, осанки царственной!

С воителем подобным сам бы Марс не смел И пикнуть и сравнить себя по доблести .

Появление подобного персонажа — не случайность и не прямая реакция на изменение социальных отноше­ ний, на наемничество. Комическая маска хвастливого вои­ на знаменует крах предшествующих комедии паллиаты художественных принципов изображения человека, вос­ приятия человеческой личности и расчищает путь новому 70 Глава вторая герою, не воину, но мирному горожанину, и с ним — но­ вой системе этико-эстетических воззрений. Вместе с тем для самой комедии паллиаты, для пьес Плавта и Теренция, герой с этим как будто «новым» жизненным кодек­ сом является уже признанным «старым» героем .

Приоритет общественного над личным, преимущество старых и добрых нравов над нравами новыми и дурны­ ми, достохвальность традиционной гражданской доблести и гражданской добродетели поддерживается и защищается (именно защищается, поскольку всем этим хорошо проду­ манным, но обветшалым построениям грозит опасность скорого разрушения) в комедиях Плавта и Теренция умудренными жизнью отцами семейств и немногими доб­ родетельными, познавшими свои заблуждения и покинув­ шими стезю порока, юношами .

Однако гражданское рвение и старцев (отцов, воспи­ тателей), и отдельных прозревших истину юношей встре­ чает резкий отпор со стороны основной массы комедий­ ных молодых людей, которые охотнее идут к гетере, чем на форум .

Каждый человек, как его рисуют дошедшие до нас образцы римской комедии паллиаты, свободен в некой исходной точке своего поведения сделать выбор, следовать ли заветам древних нравов или уступить желанию, стрем­ лению .

Большинство юношей, а с ними и лица более зре­ лого возраста, предпочитают неразумное решение возник­ шей перед ними дилеммы: потворствуют своей воле, стремлению, желанию .

Герои римских комедиографов, новые литературные герои, совершают свой предосудительный выбор бессозна­ тельно, подчиняясь стихийному внутреннему влечению, которое в свою очередь является реакцией на царящую в мире социальную несправедливость, своеобразным пас­ сивным протестом против существующих общественных отношений .

Так, в пьесе Плавта «Близнецы» горожанин Менехм после энергической критики распространенного в Риме общественного института клиентелы и порицания клиента, поставившего его, своего патрона, в невыгодное и неловкое положение, говорит (595—599):

Историко-литературные предпосылки поэзии Катулла 71

–  –  –

Общественные обязанности тяготят молодых людей, по­ скольку в процессе выполнения этих обязанностей они остро сталкиваются со злом общераспространенным и не­ преоборимым. И, чувствуя свое бессилие перед неустрой­ ством официального мира, юноши инстинктивно отходят от общественных дел, погружаются в мир личных чувств, пусть пока еще не глубоких и не очень-то возвышенных .

У героев комедий Плавта и Теренция ясно прощупы­ вается тенденция рассматривать отпошение индивида с обществом, коллективом как частное дело каждого, тен­ денция уничтожить общественный контроль за деятель­ ностью члена полисного коллектива, стремление добиться признания равноценности и равнозначности линий поведе­ ния, продиктованных гражданским долгом, «древними нра­ вами» и личным «желанием» каждого .

Так, один из персонажей комедии Плавта «Проделки парасита» декларирует (178—180):

Царством царь, богач богатством пусть владеет, всем свои Почести и доблести, и битвы, и сражения .

Лишь бы не завидовали мне — и всяк свое держи .

Однако отказываясь выполнять свой гражданский долг, юноша комедий вовсе не собирается окончательно пор­ вать с обществом. Уже одно то, что молодой человек вы­ нужден как-то объяснять свои антиобщественные поступ­ ки, обращаться с идущим от сердца призывом узаконить положение, выраженное формулой «пусть у каждого будет свое» («всяк свое держи» цитированного стихотворного перевода), указывает на непорвавшуюся связь его с гражГлава вторая данским коллективом, на важность для него мнения этого коллектива .

Образ юпоши гораздо сложнее, чем это кажется на пер­ вый взгляд. Комедийный юноша — несомненно стихийный бунтарь в пределах и границах, о чем говорят и сами образы молодых людей, и характер разрешения конфлик­ та между ними и обществом .

Юноши слабовольны, мягки, податливы, непрактичны, не очень умны, и, обретая желанную их сердцу свободу от гражданских обязанностей, не знают, что же с этой сво­ бодой делать. А когда состояние промотано и юноша вотвот лишится любимой женщины, с которой проводит обра­ зовавшийся с уходом в частную жизнь досуг, то наступает отрезвление, отчаяние, слезы, рыдания. И подоспевшему вовремя отцу или другу, а то и тому и другому вместе, ничего не стоит ко всеобщему удовольствию объединен­ ными усилиями направить заблудшего на путь праведный в объятия «добропорядочных граждан» .

Однако при всей видимой безрезультатности стихийно­ го протеста юношей, при всей его «несерьезности» и огра­ ниченности, он, этот протест, указывает на факт серьез­ ный и важный, на художественный пересмотр характера взаимосвязи личного и общественного в жизни человека .

Правомерность абсолютной гегемонии общественного ста­ вится под сомнение, признается на словах и отвергается по существу. Производится попытка утвердить, легализи­ ровать равнозначность, равноценность частной и общест­ венной сфер человеческой деятельности .

Подобное решение вопроса о взаимоотношении чело­ века и коллектива сопровождается зарождением в римской литературе интереса к человеческой личности как антипо­ ду социальной единицы .

В комедии Плавта «Хвастливый воин» находим пока­ зательный в этом отношении диалог (1043—1044).

Слу­ жанка Мильфидиппа, имея в виду воина, восклицает:

Ах, был ли кто-нибудь из людей достойнее его?

На что следует саркастическая реплика раба Палестриона: «Нет, клянусь Геркулесом. Потому что в нем) нет ничего человеческого. У коршуна, я думаю, больше че­ ловечности» .

Историко-литературные предпосылки поэзии Катулла 73 Итак, в человеке ищут человечности. От человека тре­ буют человечности, иначе — тех свойств, тех качеств чело­ века, которые отличают его от других живых существ и не имеют, видимо, ничего общего с официальным, социаль­ ным положением, этим человеком занимаемым. «Чело­ век» молчаливо противополагается «мужу», общественно­ му лицу, категории социальной.

Та же мысль — в сцене из комедии Плавта «Господа и рабы», где дочери отвечают отцу, настаивающему на разводе их с небогатыми мужьями (136):

Не эа деньги отдавал ты нас, за человека же .

Различаются и приходят в столкновение две характе­ ристики одного и того же лица: общественная, социаль­ ная и частная, «человеческая» .

Для уяснения того содержания, которое вкладывается героями паллиаты в понятия «человек», «человеческое»

(homo, humanum) важен также разговор двух братьевстариков в комедии Теренция «Братья» .

Один из братьев, Демея, строго блюдет старые нравы, другой, Микион, потворствует увлечениям молодежи и тем самым фактически признает целесообразным внести необходимые коррективы в суровые обычаи предков. По ходу действия выясняется, что сын Микиона собирается жениться на бесприданнице, которую он любит и от кото­ рой у него уже родился сын. По мнению Демеи, т. е .

сообразно с узаконенными временем обычаями, такой брак неприемлем и «добропорядочному гражданину» полиса че­ сти не делает. Поэтому Демею возмущает спокойствие узнавшего обо всем Микиона (733—736):

Демея Если к делу равнодушен ты, Притворно побрани хоть, человеком будь .

Микион Наоборот, уж я присватал девушку И дело сладил, свадьба уж готовится, И всех избавил я от страха всякого .

Вот это человечно .

74 Глава вторая Как видим, «человеческое» воспринимается мерилом ценности содеянного, однако и в самой трактовке поня­ тий «человеческое» и «человек» вновь сталкиваются все те же две противоположные точки зрения. По мнению Демеи, взгляды которого не разделяет автор, быть челове­ ком — значит следовать «древним нравам», поступать как «добропорядочный гражданин», сообразуясь с общеприня­ тыми нормами поведения. По мнению Млкиона, быть че­ ловеком—значит, внося поправку к «древним нравам», вести себя в частной жизни не как общественное лицо, по как частный человек .

Ценность человека как такового, ценность человека вне его официального положения, ценность человека, а не об­ щественной единицы, у которой все личное скрыто под социальным,— вот та проблема, которая впервые в рим­ ской словесности намечается именно в произведениях Плавта и Теренция .

Этико-эстетические установки героя комедий Плавта и Теренция, героя переломной эпохи, во всей его слож­ ности и противоречивости, отчетливо отразились в содер­ жании таких, казалось бы, узких понятий, как «дружба», «любовь», «красота» .

Дружба. Дружба (amicitia) в понимании героев наллиаты — общественный институт, в котором личное рас­ положение не отрицается полностью, не игнорируется, но и не является главным связующим звеном, основой дружбы. Дружеские отношения принимают деловой харак­ тер, имеют нечто от tabulae tesserarum («табличек госте­ приимства»), строятся по принципу взаимных услуг.

Один из персонажей комедии Плавта «Эпидик» так определяет понятие «друг» (ИЗ):

Тот лишь друг, кто в трудном деле делом помогать готов .

Друг обязан оказывать своему другу всякого рода услуги. Это входит в кодекс дружбы. В комедии того же автора «Проделки парасита» юноша посылает своего пара­ сита в Карию к другу просить взаймы денег. Парасит возвращается ни с чем, но карийский приятель не вино­ ват: оп бедствует сам.

Рассказ-отчет парасита хозяину приоткрывает характер дружеских связей молодых людей Историко-литературные предпосылки поэзии Катулла 75 (330-334):

Друга твоего ищу, денег у пего прошу .

Видно было, без обмана угодил бы тебе он, Как и нужно другу с другом, он готов тебе помочь .

Коротко ответил мне он и вполне по совести — То же с ним, что и с тобою: недочет в деньгах большой .

Человеку приличествует, подобает, нужно (ut decet) помогать другу: это его обязанность. Однако, выполняя эту обязанность, человек получает определенную выгоду, и суть ее состоит не только в том, что друг в свою очередь и в свое время окажет ему помощь, поддержку, но и в том, что, выполняя все, что требует кодекс друж­ бы, человек заслуживает уважение общества. Так, даже по­ ведение наиболее симпатичного и преданного из «друзей»

комедий паллиаты благоразумного Лисителя не вовсе бес­ корыстно. Лиситель собирается жениться на сестре своего друга Лесбоника, не взяв за ней приданого, и тем самым спасти друга от разорения. Однако его благородный посту­ пок имеет и определенный эгоистический расчет, о кото­ ром сам Лиситель вполне недвусмысленно упоминает в разговоре с отцом (Плавт. «Три менеты», 378—379):

Ф и л ь т о н {отец} Согласиться, чтоб женою взял ты бесприданницу?

Лиситель С этим надо примириться и таким путем, отец, Увеличишь ты, конечно, славу дома нашего .

От своего поступка Лиситель получит пользу и отнюдь немалую: он приобретает то, к чему стремится каждый член античного полиса, каждый благонамеренный гражда­ нин,— признание сограждан (fama) .

К понятию «истинный друг» в комедиях паллиаты приложимы все те эпитеты, которые употребляются обыч­ но для характеристики гражданина полиса, «добропоря­ дочного мужа».

В комедии Плавта «Три монеты» встреча­ ем такой диалог (1095—1096):

76 Глава вторая X а р мид Какому другу вверил я добро свое?

К алликл И честному, и преданному, верному .

Но честный (probus), верный (fidus), преданный (fidelis) — признаки римского республиканского идеала че­ ловека (vir bonus) 40. Так что дружба в комедии паллиаты служит одной из форм самопроявления «добропорядоч­ ного гражданина» полиса, немаловажным элементом в си­ стеме этико-эстетических категорий, определяющих его поведение .

Именно поэтому в комедиях Плавта форум и друзья являются олицетворением общественного начала .

Будь на форуме с друзьями, а не так, как ты привык, Быть с подружкою на ложе, — увещевает легкомысленного юношу его добродетель­ ный друг (Плавт. «Три монеты», 651—652) .

Именно поэтому от влюбленного юноши, пренебрегав­ шего своими общественными обязанностями, отворачива­ ются друзья (261—263):

Избегает он форума, гонит родню, На себя самого не желает взглянуть, Не желает никто его другом назвать .

И если член гражданского коллектива готов совершить или совершил поступок, порочащий его доброе имя, иду­ щий вразрез с общепринятыми нормами поведения, друг обязан предостеречь его, а в крайнем случае — пойти на разрыв .

...Я скажу по совести:

Иные, знаю, мне друзья; другие же — Предполагаю; у иных характера И чувства не могу я распознать вполне, К друзьям ли отнести их или к недругам .

Историко-литературные предпосылки поэзии Катулла 77 А ты, скажу, из первых мне вернейший друг .

И если что нелепое, бесчестное За мною зная, обличать не примешься, Тогда ты сам достоин брани, — говорит старец комедии своему другу («Три моне­ ты», 9 0 - 9 6 ) .

Когда все тот же Лиситель, намеревающийся помочь ДРУГУ оказывается вынужденным иризнать, что его друг растратил свое состояние не «доблестно», не «доблести ради» (per vertutem), а на развлечение, он встречает су­ ровую отповедь своего отца (335—337):

Что-то слишком дружелюбно выдвигаешь мне того, Кто растратил состоянье — и отнюдь не доблестно, А теперь в нужде. Нисколько это мне не нравится, Что дружишь ты с человеком, с этакими свойствами .

Характерно возражение сына (338):

Он незлостный, потому-то я ему помочь хочу .

«Незлостный» стихотворного перевода — sine omni mali­ tia оригинала, где malitia означает «дурные свойства» (от malus — «плохой», «дурной», «скверный»), Лиситель считает возможным оказывать помощь свое­ му другу Лесбонику главным образом потому, что Лесбоник, по мнению Лисителя, только временно уклонился от выполнения своего гражданского долга, от апробирован­ ных обществом норм поведения, и «дурные нравы» (mo­ res mali, malitia), в основе которых лежит предпочтение личного общественному, Лесбонику, в сущности, чужды .

Итак, дружба в представлении комедийного героя рес­ публиканского Рима III — начала II в. до н. э.— явление глубоко общественное, и человек комедии паллиаты оце­ нивает этот общественный институт чрезвычайно высоко .

Находясь в затруднительном положении, юноша плавтовой комедии вынужден признать («Вакхиды», 385— 387):

Многократно сам с собою думал я и так решил:

Нет на свете выше друга, друга настоящего), Ничего, лишь боги. Это испытал на деле я .

78 Глава вторая Вместе с тем общая коррупция нравов,/о которой твердят все комедии Плавта и Теренция, коснулась и общественного института дружбы, но коснулась пока еще лишь чисто внешне: не переосмысляется само содержание понятия, но практическое приложение его встречается все реже. Все реже «добропорядочные граждане» действуют в соответствии с установленным этико-эстетическнм нор­ мативом дружбы. Место личной выгоды гражданина, со­ пряженной с выгодой всего полисного коллектива, грозит занять личная выгода одного человека, противопоставлен­ ная традиционно понятой выгоде, пользе общественной .

Моральный долг гражданина-друга отступает и перед сооб­ ражениями общественной выгоды, общественной пользы, иначе — «человечности» (Плавт. «Три монеты», линия юношей Лесбоник — Лиситель), и перед голым материаль­ ным расчетом .

Раз в делах вы так успели, как друзья желают вам,

И вы сами — в мире, в дружбе с вами я. Подумай-ка:

У кого дела успешны — и друзей имеет он, Прочно дело — так же прочны и друзья. Дела падут — И друзья твои сейчас же сгинут. По деньгам друзья, — рассуждает, мирясь с разбогатевшими зятьями, коме­ дийный носитель «здравого смысла» старец Антифон (Плавт. «Господа и рабы», 518—522) .

Так, соотношение личного и общественного в жизни человека, расторжение их единства и внутренняя само­ обособленность, принятые в комедии паллиаты, сказались в комедийной трактовке понятия «дружба», что в свою очередь, по принципу обратной связи, наложило отпеча­ ток в целом на художественную трактовку героя пьес Плавта и Теренция .

Любовь. В отличие от понятия «дружба» понятие «любовь» рассматривается комедией паллиаты как явле­ ние в высшей степени и по преимуществу антиобщест­ венное .

Любовь овладевает лишь тем человеком, который ото­ шел от «древних нравов», захотел жить по своему ус­ мотрению, поставил свое личное наравне с общественным и выше общественного и сменил тем самым занятие обИсторико-литературные предпосылки поэзии Катулла 79 щественными делами (negotium) на необходимый для любви досуг\ (otium) .

Однако, отдавшись во власть любви, поставив любовь выше доблести, человек компрометирует себя в глазах об­ щества, теряет уважение сограждан, славу, почет, дру­ зей, имущество (Плавт. «Три монеты», 513, 648, 657;

«Привидение», 139—145; «Вакхиды», 64),—все то, что со­ ставляет его общественный потенциал как члена полисного коллектива. Лишенный всех этих качеств и свойств, чело­ век оказывается фактически вне современного ему обще­ ства, обречен на позор, бесчестие (dedecus, flagitium) и тем самым на одиночество (Плавт. «Три монеты», 261-262) .

Именно поэтому воспитанный в строгости Пистоклер, юноша комедии Плавта «Вакхиды», вначале так стойко противостоит соблазнам гетер (62—67):

Пистоклер Оно покуда на словах — и сладостно, А на деле — только сунься, сразу и уколешься .

Душу рвут, именье рушат, ранят имя честное .

В а к х и д а {указывая на сестру У Чем она тебе страшна так?

Пистоклер Чем страшна? Ведь вот вопрос .

С юных лет я проникаю в школу расточительства .

Вместо диска тут мне траты, вместо бега — срам, позор .

По мысли благоразумного юноши, любовь — это гибель (Плавт.

«Три монеты», 263—266):

Нет, не следует знаться с тобою, Амур, А держать на большом расстоянья тебя .

Кто стремглав погрузился в любовь, тот верней Погибает, чем если б спрыгнул со скалы .

Однако все эти благоразумные рассуждения остаются в области теории, а на практике герои комедий паллиаты стремятся вкусить запретный плод; комедийная «люГлава вторая бовь» — зло, узаконившее себя своей массовостью. Вместе с тем для любовных отношений существуют определенные границы, переступить которые пока что никто не решает­ ся. Чувство влюбленных обращено и может быть обраще­ но только на гетер и чужестранок, на женщин, стоящих вне общества. Так, в пьесе Плавта «Проделки парасита»

раб-наставник напоминает своему молодому господину (33-38):

Нет препятствия, Никто не запрещает, если деньги есть, Купить, что на продажу выставляется;

Не делай по владеньям огороженным Тропы, не тронь вдовы, замужней, девушки И мальчиков свободных. В остальном — люби .

Предмет юношеской любви — женщины двух социаль­ ных типов, что в свою очередь определяет те два прин­ ципа любовных отношений, с которыми сталкиваемся в комедии паллиаты .

К первому принадлежат жрицы любви, профессио­ нальные гетеры. Чувство, испытываемое к этой категории возлюбленных, отнюдь не возвышенного характера. Оно не имеет более точного названия, как libido («чувственная страсть», «похоть»), и проявляется соответствующим обра­ зом (Плавт. «Вакхиды», «Канат»), И когда экспансивный юноша патетически восклицает (Плавт.

«Ослы», 141):

«Я, любя, отдал ей (гетере.— И. Ш.) свою душу»,— то в этом заявлении нет и следа романтики. Ибо при ближай­ шем рассмотрении «душа» оказывается в основном деньга­ ми, состоянием молодого человека, которое, действительно, растрачено на гетеру .

Случайно попавшие в беду девушки, свободнорожден­ ные, как выяснится но ходу действия, дочери почтен­ ных родителей, непременно добродетельные по своей на­ туре, составляют другой тип возлюбленных. Уготованные им в конце пьесы брачные узы, облагораживают отно­ шения этих героинь с предметом их страсти .

Так, в монологе-размышлении Памфила, гоноши из комедии Теренция «Девушка с Андроса», сталкиваемся — явление необычное — с уважением юноши к своей Историко-литературные предпосылки поэзии Катулла 81

–  –  –

Но чтобы иметь право отозваться о любимой женщине с уважением, юноша вынужден особо подчеркнуть, ого­ ворить ее добропорядочность и тем приравнять ее к пол­ ноправным гражданам полиса, поставить возлюбленную в положение матроны, пусть пока не признанной официаль­ но, но матроны. «Воспитанная в стыдливости и честных правилах» стихотворного перевода, или — «в стыде» (риdice) и «добродетели» (bone) дословного прочтения ори­ гинала — определения, характерные для этико-эстетического идеала комедий, идеала полисного коллектива. Ина­ че говоря, юноша комедии паллиаты только в том случае берет на себя обязательство быть для любимой отцом, защитником, мужем, другом (Теренций. «Девушка с Анд­ роса», 295; категории, гарантирующие уважительно-по­ кровительственное отношение к женщине), если видит в ней свою будущую законную жену .

В изображении римской комедии паллиаты любовь — чувство, «изобильное медом и желчью, сладкое на вкус, но постоянно приносящее горечь» (Плавт. «Шкатулка», 69—70),— антиобщественна и позорна, и апробировать это чувство можно, лишь введя его в общественные рамки, скрепив браком. Традиционные же браки в комедии Плавта и Теренция заключаются, как правило, вовсе без любви .

Показателен в этом смысле диалог между отцом и раска­ явшимся сыном (Плавт.

«Три монеты», 1183—1184):

X а р м и д (отец) Дочь Калликла за тебя мы сватаем .

Лесбоник Женюсь, отец, И на ней, а пожелаешь, так и на другой .

82 Глава вторая В комедии любовь как основание для бшка — но­ вость. И чтобы как-то примирить устоявшийся Дтико-эстетический норматив с ситуацией брака по любви, оказа­ лось необходимым изменить само содержание понятия «любовь». Любовь, завершающаяся в паллиате браком,— не страсть, но привычка (consuetudo, Плавт. «Шкатулка», 92—95; Теренций. «Девушка с Андроса», 135), чувство вполне приличное и традиционным семейным устоям не грозящее .

Итак, любовь — глубоко личное, интимное чувство, официальным этико-эстетическим кодексом не поощряе­ мое, чувство, с которым общество мирится лишь в том случае, когда возникшие отношения легализуются. Одна­ ко закрепленная официально брачной формулой любовь, переставая быть разрушительной страстью, теряет в сво­ ем личном, интимном характере, превращается в привыч­ ку, долг, обязанность .

Пристальный интерес к сфере личных человеческих переживаний, наполняющих комедии Плавта и Теренция, является важнейшим симптомом осознания человеком значимости, ценности своего человеческого «я». Герои паллиаты, вырвавшись на время из плена стеснительных рамок «социального типа», ощущая себя просто людьми, борются за право испытывать не сугубо социальные, су­ губо общественные, но свои личные, частные чувства, ра­ дость и боль .

И это признание за человеком права быть человеком, интерес к его личной жизни, к его человечности означа­ ет, в сопоставлении с народным героическим эпосом и становлением полисного мироосознапия, элогиямн Сци­ пионов, смену эстетических принципов построения обра­ за, смену систем художественного мышления .

На торжество новых художественных принципов изображепия человека указывает и характер того переосмыс­ ления, которому подвергаются в восприятии персонажей паллиаты образы героев предшествующих литературных эпох .

Для юноши в комедии Плавта «Хвастливый воин»

эпический воин Ахилл — образец любовника, не задумав­ шегося принести интересы всего народа, войска, всех ахеяи в жертву чувству оскорбленной любви (1289—1290) .

Гнев Ахилла, поставивший войско греков под непо­ средственную угрозу поражения, осмысляется теперь как обида за йрруганную любовь, а не как следствие пуб­ личного бесчестия, дискредитировавшего Ахилла в глазах его соплеменников .

Тот же симптом смены этико-эстетической системы изображения человека находим в легкомысленно-игривом отношении паллиаты к категориям общественно-политиче­ ским, в частности перенесении общественно-политической терминологии в сферу любовных отношений. Так, в коме­ дии Плавта «Грубиян» юноша в разговоре со служанкой своей возлюбленной позволяет себе обыграть значение терминов «досуг» (otium) и «занятие общественными де­ лами» (negotium). В результате оказывается, что любов­ ная связь есть тоже своего рода negotium, которое не­ мыслимо без досуга (otium, 138 и ел.) .

Распался эпический синкретизм изображения. В отли­ чие от героя народного эпоса герой римских комедий Плавта и Теренция утратил целостность, нерасторжимое единство личных и общественных начал, и взамен обрел известный дуализм мировосприятия. Человек паллиаты по-прежнему ощущает себя членом общества, по преиму­ ществу, но ему не чужды и чисто личные устремления, идущие пока вразрез с устремлениями общественными .

Герой Плавта и Теренция одновременно герой-гражданин и герой-человек. И эти две стороны одного «я» отделены друг от друга непреодолимой преградой .

Мир, как его воссоздают римские комедиографы, ока­ зывается разорванным на части, сосуществующие, но не сливающиеся. То, каким видят мир творцы римских коме­ дий, то каким представляют они себе человека, сказы­ вается на их восприятии человеческой внешности, в част­ ности на восприятии женской красоты .

Красота. Женская красота в иаллнате связана с пред­ ставлением о «человеческой», иначе — негражданской сущности персонажа, этой красотой отмеченного. Женская красота для комедиографов Рима — лишь объект чувст­ венной любви. Но в изображении тех же комедиографов брак признается лишенным чувственного элемента. Это и есть та причина, почему красота замужней женщины, матроны, т. е. лица, занимающего некое общественное 84 Глава вторая (в широком смысле этого слова) положение, уне прини­ мается в расчет и даже не упоминается авторами паллиаты. I О добродетельной Алкмене нам известно многое: и то, *то она чиста (pia; Плавт. «Амфитрион», 1086), и то, что она целомудренна, стыдлива (pudica, 930—932), и то, что ее поведение полностью удовлетворяет требо­ ваниям, предъявляемым к добропорядочной римской матропе. Но мы не знаем, какова она внешне, и о красоте ее можем лини, догадываться; соперником супруга Алкмены выступает сам Юпитер .

Помимо матрон в римской комедии паллиаты участ­ вуют и другие женские персонажи: профессиональные гетеры или свободнорожденные, попавшие в беду бедные девушки. Красота этих-то женщин, т. е. женщин, стоя­ щих или на какой-то момент ставших вне общества, и служит предметом изображения .

В ряде случаев в паллиате, как некогда в героиче­ ском эпосе, женская красота не описывается вовсе, но лишь называется, т. е.

воспринимается нерасчлененной:

женщина прелестна (lepida), великолепна (luculenta), изящна (festiva), красива (bella), привлекательна (venusta), говорят об ее «красоте» (pulchritudo; Плавт. «Пу­ ниец», 1193), но эти синонимичные в основном понятия в традициях эпоса не уточняются и не раскрываются .

Возлюбленную уподобляют Венере, именно уподобляют, но не сравнивают с ней. Красота вырисовывается как нечто целое, неделимое, недробимое .

Юноша комедии Плавта «Проделки парасита» говорит рабу, посмевшему непочтительно отозваться о возлюблен­ ной господина (192):

Бранишь мою Венеру так?

–  –  –

То же самое в комедии Плавта «Канат» (420—423) .

Подобное восприятие женской красоты традиционно, и в рамках художественного мироосмысления паллиаты, особенно паллиаты более поздней (паллиаты Теренция), ощущается как нечто отживающее, уходящее, постепенно уступающее новому. Новое предстает попыткой разло­ жить целое на составные элементы, рассмотреть целое по частям. В комедиях Плавта это новое едва намечается, в комедиях Теренция (промежуток в полвека!) дает о себе знать настойчиво и сильно .

У Плавта старик утешает красивую девушку («Ку­ пец», 501): «Не плачь, ты поступаешь очень неумно, пор­ тишь такие глаза» .

Вот это глупость — глаза такие портить!

Девушка не просто красива, у нее не просто красивые глаза, но у нее «такие» глаза. И это «такие» (talis) по своей эмоциональной значимости выше, чем просто краси­ вые. Это и оценка, и одновременно попытка характери­ стики. На какой-то миг целостное представление о кра­ соте распалось, выделилась деталь и получила вместо обезличенного определения «красивые», оценку-характе­ ристику .

В комедии Плавта «Канат» раб, восхищаясь краси­ вой гетерой, достаточно подробно анализирует ее внеш­ ность (420—423). Отмечается и цвет кожи, и форма рта .

Однако более полное выражение подобная тенденция к анализу находит в паллиате Теренция, где собственно впервые в римской литературе сталкиваемся с разверну­ тым идеалом женской красоты, правда, поданном пока в основном в форме негативной.

В комедии Теренция «Ев­ нух» (313—317) юноша так описывает свои впечатления от прекрасной девицы:

86 Глава вторая L = В другой комедии того же автора («Самоистязатель») сын, категорически отказываясь жениться на девушке, выбранной ему в жены отцом, мотивирует свой отказ сле­ дующим образом (1061 — 1062):

Девицу эту, что ли, рыжую?

Нос крючком, лицо в веснушках, светлые глаза? Ну, нет!

Перед нами развернутый идеал безобразного, высту­ пающий как антипод идеала красоты. «Нечерные» глаза как нечто, противоречащее представлению о прекрасном, как нарушение канона женской красоты, найдем впослед­ ствии в стихах Гая Валерия Катулла (XLIII). И наобо­ рот, упоминание о черных глазах как критерии прекрас­ ного встречаем в комедии Плавта «Пуниец» (1110—1113) .

Так, анализ дотоле нерасторжимой монолитной таин­ ственной красоты (pulchritudo) стал впервые возможен лишь в творчестве комедиографов, в творчестве Плавта и Теренция, для которых человеческое «я» впервые выде­ лилось из коллективного «мы», впервые осознало себя .

И одновременно — разорванность их художественного ми­ ровосприятия (высшая форма выражения: человек и гражданин — понятия сосуществующие, но не тождествен­ ные) сделало невозможным единичность идеала красоты, повлекло за собой его расщепление на два идеала, взаи­ мосвязанные, по не сливающиеся: благородна красота бу­ дущих супруг комедийных юношей, чувственно прекрас­ ны гетеры .

При описании пленительной внешности и тех и дру­ гих авторы паллиаты употребляют в большинстве случа­ ев одни и те же выражения: прелестная (lepida) — о ге­ тере (Плавт. «Шкатулка», 315), о добродетельной девуш­ ке (Плавт. «Хвастливый воин», 788, «Проделки парасита», 167; «Эпидик», 43; Теренций. «Самоистязатель», 1060);

Историко-литературные предпосылки поэзии Катулла 87 великолепная (luculenta) —о гетере (там же, 523), о ге­ тере, играющей роль влюбленной замужней женщины (Плавт. «Хвастливый воин», 958); красивая (bella) — о ра­ быне (там же, 988—989), о будущей жене юноши (Плавт .

«Ослы», 674); привлекательная (venusta) — о рабыне (Плавт. «Пуниец», 1110—1113), о свободнорожденной де­ вушке (Плавт. «Канат», 322) .

Однако есть слова, которыми определяется внешность и красота только добропорядочных девушек, уготован­ ных в жены юношам комедий. Это — bona — «добрая», «добродетельная», «добронравная», liberalis —.«благород­ ная», «приличествующая свободному человеку», honesta — «достойная уважения», «честная», «почтенная» .

Но внешность, достойная свободнорожденной (forma li­ beralis), еще не включает в себя, как представляется, оценки красоты. Она указывает на общую манеру дер­ жать себя, на определенное благородство, свойственное только этой категории женщин. Употребленная при таком смысловом содержании forma liberalis нередко имеет при себе определение lepida, когда речь идет о некой добро­ порядочной красавице .

О купленной пленнице, которая окажется впоследст­ вии сестрой юноши, раб комедии Плавта «Эпнднк» рас­ сказывает (43—44):

Он из добычи пленницу купил себе, красивую, Вида благородного .

Liberalilas и lepida дополняют друг друга при обрисов­ ке внешности женщины .

В отличие от liberalis понятия bona и honesta в при­ ложении к внешности героини имеют значение добропорядочпости, соединенной с очарованием, красотой.

В ко­ медии Плавта «Пуниец» юноша говорит о своей будущей жене (275—278):

Есть ли что у вас прекраснее, боги всемогущие?

Чем владеете вы, чтобы вас признать бессмертными Больше, чем себя? Какое диво созерцаю я!

Нет, Венера — не Венера больше. Я Венерою Вот кого почту! Она пусть будет благосклонна мне .

83 Глава вторая Определение bona в данном контексте не может быть раскрыто лишь как «добропорядочная», поскольку содер­ жит еще и представление об особой красоте, прелести .

Отсюда — следующее за bona уподобление любимой жен­ щины богине красоты Венере.

И, наконец, подтверждение той же интерпретации понятия bona forma («красивая внешне») в комедии паллиаты находим у Теренция («Девушка с Андроса»); отец ведет с рабом разговор о своей будущей невестке (118—120):

Симон (отец) Тем временем я между женщин, бывших там Одну вдруг вижу девушку, наружности.. .

С о с и я (раб) Приятной, вероятно?

Симон И лицом она Уж так скромна, уж так прелестна! Лучше нет!

Красивая внешность девушки (bona forma — «прият­ ная наружность» стихотворного перевода) расшифровы­ вается здесь как синтез скромности (modesto vultu — «со скромным лицом», «скромна» стихотворного перевода; ср.:

modestia — один из основных признаков «добропорядоч­ ной женщины», равно как и «добропорядочного граж­ данина») и красоты (venusto vultu — «с привлекатель­ ным лицом», «лицом прелестна» стихотворного пере­ вода) .

На красоте свободнорожденных добропорядочных деву­ шек, по ходу комедии, будущих матрон, лежит особый отпечаток благородства, которого не знают жрицы сво­ бодной любви — гетеры. В комедии Теренция «Формион»

раб рассуждает о красоте добродетельной девушки (107— 108): «Если бы не сила добропорядочности (vis boni) в самой ее красоте (in ipsa forma), то все это (слезы, плохая одежда.— И. Ш.) уничтожили бы ее красоту)» .

Добропорядочная красота, красота гражданки полиса, в представлениях комедиографов Плавта и Теренция елаИсторико-литературные предпосылки поэзии Катулла 89 гается из красоты как таковой, из физической красоты (идеал ее отчасти известен) и благородства, свойствен­ ного свободнорожденной. Так же, как и bona, прилагатель­ ное honesta употребляется для обозначения все той же добропорядочной красоты .

Действительно, в комедии Теренция «Евнух», ведя речь о свободнорожденной, как выясняется потом, девуш­ ке, будущей супруге гражданина полиса, определяют ее внешность словами honesta facies (229). Термин подлежит интерпретации. Как понять это выражение? Как «краси­ вая внешне» или «по своей внешности достойная ува­ жения»? Известно, что девушка красива («прекрасна внешне» — facies puchra, 296), но одно это еще не вносит ясности. А вносит ее последующий диалог влюбленного и раба.

Теперь ведут речь о гетере (360—361):

–  –  –

Художественное создание комедиографов позволило проанализировать явление, выделить из целого части, но разорванность мировосприятия (неслиянность личного и общественного как одна из основных его форм!) воспре­ пятствовала процессу обратному, воспрепятствовала син­ тезу. Явление смогли «разобрать», но «собрать» уже не смогли. «Собрать» в единое целое познанные, «разобран­ ные» части стало делом будущего, делом, впервые осу­ ществленным в римской литературе лишь поэзией Катулла .

Пути комедийной характеристики. Интерес к внутрен­ нему миру героев паллиаты. Несколько двойственное ре­ шение вопроса о характере взаимосвязи общества и его членов определяет внутренний мир персонажей комедии паллиаты и сказывается в их обрисовке, особенностях их изображения .

Герои паллиаты — обыватели, «простые люди» грече­ ского (читай римского) полиса, с их немудреными жи­ тейскими интересами, радостями и горестями. Это добро­ детельные матроны, отцы семейств, хищные гетеры, по­ павшие в беду свободнорожденные девушки, жадные сводни и сводники, слабохарактерные экспансивные влюб­ ленные, ловкие рабы, хвастливые глупые воины, вечно голодные параситы .

Герои комедии предстают перед нами как устоявшие­ ся социальные типы: тип сводни, тип матроны и т. д .

Каждому типу присущи свои особые черты, определяю­ щие его поведение и кочующие с ним из комедии в ко­ медию. Так, сводня питает пристрастие к вину, жадна до денег и беспощадна к бедным влюбленным; воин глуп, хвастлив, развратен; юноша беспомощен; гетера полна притворства. Традиционная стабильность типов подчерки­ валась в комедии одеждой, особой и постоянной для каж­ дого персонажа манерой носить эту одежду и даже соб­ ственными именами .

Согласно исследованию Б. В. Варнеке 41, анализ жен­ ских имен в паллиате показывает, что повторяющиеся имена усваиваются в комедии представительницами од­ ного и того же амплуа42. Имя социально идентичного персонажа, иначе — персонажа, принадлежащего опреде­ ленной социальной группе, повторяется как в нескольких Историко-литературные предпосылки поэзии Катулла 91 комедиях одного и того же драматурга, так и переходя от Плавта к Теренцию. Возникает впечатление, что имя как бы слилось с данным сценическим амплуа .

Так, Мирриной у Плавта и Теренция именуется мат­ рона, тогда как Вакхидой — женщина легкого поведения, гетера43, PI Т. Д. Подобную стандартизацию типов коме­ дии паллиаты признают сами авторы пьес (Плавт. «Гру­ биян», 227i и ел.; Тероицип. «Евнух», 33—41). Характе­ ристика определенного социального типа превращается в четкую формулу, которая не меняется даже в том случае, когда персонаж говорит о самом себе (Плавт. «Раб-об­ манщик», 974—976; «Шкатулка», 705) .

Однако как ни ограничена, ни четко очерчена заранее роль каждого персонажа-типа, возникающий интерес к че­ ловеку, к его человеческой природе ведет к тому, что в ряде случаев внутри определенного социального типа про­ исходит градация персонажей по их личным душевным качествам. Так, встречаются жалостливые сводни, пота­ кающие прихотям своих питомиц, гетеры, жертвующие выгодным любовником для чужого семейного счастья .

И это — первый шаг на пути к многогранной обри­ совке человеческого характера, на пути к выделению литературной «личности» из скорлупы литературного «типа» .

О внутренней сущности каждого из героев паллиаты узнаем в основном по тем внешним действиям, тем по­ ступкам, которые совершили они или их предки. При­ шедшая из эпоса характеристика по роду встречается главным образом применительно к пассивным персона­ жам: добродетельным девушкам, свободнорожденным и случайно попавшим в беду (Плавт. «Шкатулка», 150 и во всех других комедиях, где дело кончается браком),— и особой роли не играет .

Способ характеристики, способ изображения человека у Плавта и Теренция все еще соответствует формуле, предложенной Аристотелем в наблюдении за афинской драмой («Поэтика», 6, 1450 а): «Итак, поэты выводят дей­ ствующих лиц не для того, чтобы изобразить их характе­ ры, но благодаря этим действиям они захватывают и ха­ рактеры...» 44 Все происходит на виду, все прозрачно и ясно, все 92 Глава вторая свершается как будто в единой и общей плоскости, пло­ скости внешнего мира .

Однако общая литературная тенденция к утвержде­ нию ценности человеческого «я» вызывает стремление приоткрыть завесу над внутренней жизнью героя, пока­ зать не только, что он делает, чувствуя, но и что он чувствует, делая или не делая, совершая поступок или пребывая в бездействии .

В комедиях паллиаты сталкиваемся с несколькими способами-попытками передачи душевного состояния пер­ сонажа. Одним из них является своеобразное, чисто внеш­ нее, подчас условное «дублирование» внутренних настрое­ ний.

Сомнениям, колебаниям, радости, печали героев в пьесе соответствуют чисто внешние атрибуты актеров:

цвет одежды, манера ее носить и т. д .

Так, в комедии Плавта «Шкатулка» тоскующая по своему возлюбленному гетера опускается внешне (112— 115):

Г и м н а с и я 7 гетера} Довела меня до слез ты .

С е л е н и я (2 гетера) Милая моя, прощай!

Гимнасия О себе хоть позаботься. Неужели так пойдешь, Грязной .

Селения Неприглядна доля у меня, ей грязь к лицу .

Гимнасия Подбери, по крайней мере, хоть накидку .

Селения А пускай Тащится: сама тащусь я кое-как .

Другой способ передачи настроения заключается в том, что персонаж комедии сам описывает взволнован­ ное состояние своей души, терзается вслух. Так, в коме­ дии Плавта «Вакхиды» влюбленный юноша, мучаясь от Историко-литературные предпосылки поэзии Катулла 93 ревности, долго колеблется между чувствами обиды, не­ нависти, любви и всю смену своих ощущений изливает в пространном диалоге (500—525) .

Изображение движения души твердо вошло в коме­ дийную фабулу. Это осознавали сами комедиографы, утверждая, что стало привычным «описывать любовь, и подозрение, и ненависть» (Теренций. «Евнух», 40) .

Однако при явно новом, по сравнению с традицией народного эпоса, внимании комедии паллиаты к внутрен­ ней жизни ее героев не следует особо переоценивать ни путей такового изображения, ни места, какое это изобра­ жение и интерес к этому изображению занимает в пьесах Плавта и Теренция. Оба способа передачи внутренних переживаний персонажей близки к общей, пришедшей из эпоса, системе внешней характеристики, характеристики по поступкам, по действию. Внимание комедиографов со­ средоточено не на исследовании внутренней сущности ге­ роев, их сомнений и колебаний, но на интриге, на дейст­ виях чисто внешних. И даже в том случае, когда герой задумывается, обуреваемый противоречивыми мыслями и чувствами, он недолго пребывает в столь неопределенном состоянии. Назревающий как будто конфликт обрывается стремительно принятым решением (Плавт. «Вакхиды», 500—525 и др.) .

Другими словами, возникающий интерес к передаче внутренних переживаний еще не настолько силен, чтобы общая характеристика героя паллиаты противоречила утверждению Аристотеля («Поэтика», 6, 1450 в): «Харак­ тер — это то, в чем проявляется решение людей; поэтому не выражают характера те речи, в которых неясно, что известное лицо предпочитает или чего избегает, или та­ кие, в которых совершенно не указывается, что предпо­ читает или чего избегает говорящий» 45 .

Все персонажи комедии паллиты, безусловно, облада­ ют характером в том смысле этого слова, в каком упо­ требил его Аристотель. Интерес к внутренней жизни, к столкновению чувств и к борению чувств представлен в комедиях Плавта и Теренция лишь в качестве элемен­ тов, зародышей психологического анализа, который зай­ мет подобающее ему место в римской литературе более позднего периода .

94 Глава вторая Комедия паллиаты рисует сложный образ нового для римской литературы человека, сложный потому, что он стоит на грани двух эпох и противоречив по своей сути .

Оставаясь социальным типом, литературный герой обла­ дает задатками частного индивида, отдельной человече­ ской личности; продолжая быть гражданином, таит под своим сугубо гражданским обличием зародыши индивиду­ ализма .

Общее направление в развитии комедийного жан­ ра римской драмы. Проследить на конкретном материале, как далее видоизменялось изображение человека в русле римской драмы, не удается. Этому мешает фрагментарное состояние сохранившихся литературных памятников. Од­ нако представляется возможным отметить общее направ­ ление, общую тенденцию дальнейшей эволюции комедий­ ного жанра, и тем — опосредственно — его героя .

Ателлана. На смену комедии паллиаты и комедии тогаты, отличавшейся от первой как будто лишь ярче вы­ раженной национальной спецификой, в частности нацио­ нальным сюжетом, в конце II и в начале I в. до н. э .

пришла ателлана, народная комедия масок, комедия ита­ лийских типов. В ателлане нашла отражение жизнь про­ винциальной Италии, ее ремесленников и земледельцев .

Постоянно действующими лицами ателланы были че­ тыре маски: Макк, Буккон, Папп, Доссен. Каждая маска запечатлела некие характерные и неизменные черты, определяющие и обусловливающие поведение данного че­ ловеческого типа в различных сюжетных ситуациях .

Так, Макк был глупцом, прожорливым и смешным, «олицетворявшим собой», как полагают, «низы провин­ циального (читай: муниципального.— //. Ш.) италийского населения» 46, Буккон — дерзким плутом, хвастуном и льстецом; Папп — богатым, честолюбивым, скупым, суевер­ ным «папашей»-землевладельцем, наезжавшим из деревни в город, и, как правило, подвергавшимся обману. Доссен рисовался философом-шарлатаном, выдающим себя за мудреца. И Папп, и Буккон представляли каждый разно­ видность героев комедии паллиаты: первый — отца, вто­ рой — парасита. Маски ателланы воспроизводили поведе­ ние и характер определенного социального жизненного типа, а не отдельной человеческой личности .

Историко-литературные предпосылки поэзии Катулла $Ь Наряду с основными персонажами ателланы сущест­ вовали еще и второстепенные: италийские земледельцы, ремесленники, воины и т. д. Эти персонажи не были сте­ снены в своем поведении заранее намеченными чертами характера, не были «запрограммированы» .

Сюжеты ателланы, судя по заглавиям, а также по до­ шедшим до нас фрагментам, отличаются большим разно­ образием, чем в предшествующих комических жанрах .

Думается, что два последних факта можно расцени­ вать как свидетельство определенной эволюции жанра ко­ медии на пути к индивидуализиции комического ге­ роя .

Мим. В первой половине I в. до н. э. литературная ателлана была отодвинута на задний план новым для Рима, оформившимся литературно-драматическим жан­ ром — мимом .

Мим был маленькой пьеской-сценкой, воспроизводя­ щей обыденную жизнь, подчас с ее низменной и непри­ глядной стороны. В сравнении с другими жанрами дра­ мы мим обладал наибольшей свободой от театральной условности, по ходу действия мима актер мог уклонить­ ся от литературного текста пьесы и позволить себе им­ провизацию 47 .

Отсутствие в мимах традиционной, а в ряде случаев и заранее четко разработанной сюжетной линии, требо­ вало для сохранения целостности произведения некото­ рую компенсацию за счет большей активности действую­ щего лица, за счет более полного и подробного самовы­ явления свойств и качеств человеческой личности .

На возросший интерес к человеческой индивидуаль­ ности указывает также характер распределения первых и вторых ролей. Известно, что в миме наряду с героя­ ми, изображавшими отдельного человека, выступали еще герои-типы, сходные с персонажами ателланы. Это были роли Саннио — шута, балагура и Ступида — дурачка .

Однако в то время как в ателлаие и предшествующей ей жанрах комедии подобные персонажи стояли на первом плане, в миме они занимали второстепенное место .

Напрашивается вывод, что в римской литературе рес­ публиканского периода в процессе развития жанров драГлава вторая мы герой как человеческая личность приходил на смену герою как социальному типу .

ТРАДИЦИИ РИМСКОЙ ЛИРИКИ

Римская лирическая поэзия эпохи республики, пред­ шествующая и современная творчеству Гая Валерия Катулла, дошла до нас лишь в незначительных фрагментах и отдельных упоминаниях более поздних авторов. Све­ дения эти столь ограничены, что судить сколько-нибудь определенно о характере изображения человеческой лич­ ности в этом роде литературы не мыслится целесооб­ разным .

Однако само появление лирики, ставшей в одном ряду с такими признанными жанрами римской поэзии, как мифилогический и дидактический, свидетельствует об опре­ деленных сдвигах в общественном сознании и эстетиче­ ских нормативах эпохи, о настоятельной потребности к раскрытию и постижению личных переживаний, внут­ реннего мира индивида .

В этом смысле показательны уже четыре книги сатур Энния (239—169 гг. до н. э.), вмещавшие стихи и ди­ дактического и лирического характера48, равно как и тридцать книг сатур Гая Луцилия (180—102 гг. до н. э.), куда вместе с обличением общественных пороков и поэтико-теоретическими рассуждениями вошли лирические стихи, в частности шестнадцатая книга, где поэт воспе­ вает возлюбленную Коллиру и свою сердечную привязан­ ность к ней. Ученость, эротика и мифологизм совмеща­ лись в поэзии знаменитого Валерия Катона (~100— ~20/15 гг. до н. э.), грамматика и поэтического на­ ставника многих, того, кто, по словам приведенной Светонием эпиграммы, «лишь один читает и делает поэтов» 49 .

Лирическая поэзия рождается в Риме одновременно с пьесами Теренция, т. е. во время кризисного перелома во внутренней и внешней жизни римского полиса, в пе­ риод осознания ценности человеческой личности в лите­ ратуре .

Дальнейшее развитие идет вширь и вглубь. В сере­ дине I в. до н. э., т. е. ко времени появления произве­ дений Гая Валерия Катулла, лирические стихи пишут Историко-литературные предпосылки поэзии Катулла 97 все, начиная с поэтов и кончая государственными дея­ телями .

И если современник Цицерона Свей (Sueius) создает идиллии, посвященные разведению цыплят (Pulli) и при­ готовлению кушапия (Moretum), если Публий Теренций Варрон Атацинский (82—36 гг. до н. э.) занят перера­ боткой мифологической «Аргонавтики» Аполлония Родос­ ского в четыре книги своих «Аргонавтов», то шутливые эротические стихотворения, «эротопагнии», составляют поэтическую продукцию Лэвия (L. Laevius, —80 гг .

до н. э.50), а элегии в духе эротической поэзии, воспе­ вающие страсть и любовь, исходят от того же Варрона Атацинского. Эротические стихи — грех молодости Марка Брута и Цезаря 51 .

Наряду с общераспространенной эротической поэзией существовала поэзия глубоких личных чувств и среди них — элегии Кальва па безвременную смерть Квинтилии, горячо любимой жены52 .

Так складывались в Риме общие историко-литератур ные предпосылки творчества Гая Валерия Катулла, ве­ личайшего лирика римской республиканской поры .

–  –  –

ПОЭЗИЯ ГАЯ ВАЛЕРИЯ КАТУЛЛА

МИР ГОРОДА-ГОСУДАРСТВА

И ЛИРИЧЕСКИЙ ГЕРОЙ

В годы творчества Гая Валерия Катулла в республи­ канском Риме был широко принят официально апроби­ рованный идеал человека и гражданина, идеал «добропо­ рядочного мужа» (vir bonus), составивший основу гос­ подствующих этико-эстетических воззрепий .

Идеал этот, собственно, идеал староримский, пережи­ вающий в каждую эпоху соответствующие изменения в содержании, в середине I в. до н. э. поднимала на щит республиканская «партия», осмыслял и усиленно разраба­ тывал Марк Туллий Цицерон, признанный идеолог этой «партии» .

Проблема «идеального гражданина» полиса, проблема моральных качеств члена полисного коллектива и обяза­ тельных норм поведения этого члена в обществе и по от­ ношению к обществу пе покидала Цицерона па всем его творческом пути и нашла окончательное оформление в политико-философских трактатах «О государстве» (54— 51 гг. до и. э.), «Тускуланские беседы» (45 г. до н. э.), «Катоп Старший, о старости», «Лелий, о дружбе», «Об обязанностях» (44 г. до п. э.) \ В сочинении «Лелий, о дружбе» идеал «добропоря­ дочного мужа» получает достаточно пространное опреде­ ление (V, 19): «Так будем действовать, так сказать, по­ просту. Тех, которые ведут себя так, так живут, что оче­ видны их надежность (fides — «верность», преданность долгу, людям, обету.—Ж Ш.), чистота (integritas), справедливость (aequitas), благородство мыслей и поступ­ ков, свойственное свободнорожденным (liberalitas), и нет в них нисколько алчности (cupiditas), сладострастия (li­ bido), дерзости (audacia), а есть великое постоянство Поэзия Катулла (magna constantia), следует называть добропорядочными мужами (hos viros bonos... appelandos)» .

В содержании идеала vir bonus не последнее место занимает понятие «меры». «Кто знает меру (temperans),— пишет Цицерон в третьей книге «Тускуланских бесед»

(III, 8, 16),— того греки называют мудрым». Греческое «мудрый» ( ccocppcov ), сниженное до латинского «мудрый»

(sapiens), у Цицерона — синоним «добропорядочного му­ жа» («Лслий, о дружбе», V, 18—19) .

Чувство меры должпо по необходимости присутство­ вать в каждом добропорядочном, предохраняя этого «иде­ ального гражданина» от возможных недостойных поступ­ ков («Тускуланские беседы», III, 17, 36): «И тогда).. .

будет у тебя умеренность (temperantia), которая есть то же, что и воздержанность (moderatio), названная мною несколько ранее благоразумием (frugalitas), которая не позволит тебе поступить позорно и постыдно» .

Чувство меры создает прочную основу того постоянст­ ва, которое обязательно для всякого добропорядочного и которое в свою очередь гарантирует этому добропорядоч­ ному свободу от недопустимого для «идеального гражда­ нина» смятенного душевного состояния, волнения, потря­ сения («Тускуланские беседы», III, 8, 18): «Итак, кто благоразумен или, если хочешь, воздержан и умерен, тот обязательно постоянен. А кто постоянен (constans), тот спокоен. А кто спокоен, тот свободен от всякого потрясе­ ния и, следовательно, даже от печали. А это качество мудреца. Следовательно, мудрец свободен от печали» .

Для правильного осмысления приведенного текста следует помнить, что «мудрый» Цицерона тождествен ис­ тинному «добропорядочному», а благоразумие есть каче­ ство и одно из возможных определений этого «идеаль­ ного мужа» .

Поведение «идеального гражданина», соответствующее норме и образцу,—реализация его доблести (virtus) .

«Добропорядочный муж» проявляет себя прежде всего в занятиях государственными, общественными делами, на службе родине. Отстранение от общественной деятельно­ сти — величайшее несчастье, с которым трудно смирить­ ся. Перечисляя в трактате «Катоп Старший, о старости»

причины, по которым старость кажется человеку злом, 4* 100 Глава третья Цицерон на первое место ставит вынужденную общест­ венную пассивность (V, 15): «Ибо, задумываясь над тем, почему старость кажется тягостной, я нахожу четыре при­ чины: первая та, что старость отстраняет от занятий государственными делами» .

Долг перед родиной, интересы общества для гражда­ нина, обладающего доблестью, превалируют над всеми иными побуждениями. Так всегда поступали славные мужи Рима и так должны поступать их потомки. Пример подобной доблести — Квинт Фабий Максим, во время вто­ рой пунической войны с успехом противоставший Ганни­ балу («Катон Старший, о старости», IV, 10) 2 .

«...о нем прекрасно сказал наш друг Энний:

Спас государство один человек и спас тем, что он медлил .

Толков людских он не ставил выше спасенья отчизны .

Вот почему его слава, чем дальше, тем больше сияет» .

Слава, удел Фабия Максима, о которой устами Энния говорит Цицерон, есть слава в веках, память, оставлен­ ная потомству, высшая награда, к которой стремится каж­ дый «добропорядочный муж» .

Путь к истинной славе (gloria vera) многоступенчат .

Полноправный житель полиса, обладающий всеми качест­ вами «идеального гражданина», проявивший свою доб­ лесть в практической деятельности, в подвигах, оказы­ вается в центре внимания сограждан. Его поступки по­ лучают оценку, определяющую его гражданский потенциал. Так, Цицерон в трактате «Катон Старший, о старости» утверждает (XVII, 61): «Ибо по праву влия­ телен тот, в похвалах (de laudibus) которому единодуш­ на всеобщая молва» (fama) .

Согласно Цицерону, подобная оценка справедлива и правомерна лишь в том случае, если она исходит из кру­ га самих «добропорядочных граждан», «добропорядочных мужей» полиса. Оценку деятельности гражданина со сто­ роны лиц, не принадлежащих к категории добропорядоч­ ных, необходимо игнорировать («Тускуланские беседы», II, 2, 3): «Ведь есть пезыбкая слава, прочная и явная;

это — единодушная хвала добропорядочных граждан (laus bonorum), неподкупный голос добропорядочных Поэзия Катулла 101 судей о замечательной доблести. Как эхо, она созвучна доблести. Не следует добропорядочным гражданам прене­ брегать ею: она надежный спутник многих дел» .

И напротив: «Случается, однако, что в толпе немуд­ рых (vulgus insapientium) возникает мнение (opinio) о заслуге (honestas) в то время, когда другие гражда­ не) не могут наблюдать ее (проявление). А потому со­ образуются с молвой и суждением большинства (multitudinis iudicio), поскольку полагают достойным почета то, что хвалят многие. Однако я не хотел бы, чтобы ты, бу­ дучи на глазах у большинства, встретил одобрение в со­ ответствии с его суждением, а также находил бы наибо­ лее прекрасным то, что находило бы большинство»

(«Тускуланские беседы», II, 28, 63) .

Иначе, «слава», «хвала» — это одобрение деятельности гражданина молвой, мнением, суждением добропорядоч­ ных, но никак не мнением, суждением большинства, тол­ пы мудрых, какие не принадлежат к добропорядочным полиса .

Лишь гражданин, чей труд на благо родины снискал признание общества, vir bonus, заслуживший хвалу доб­ ропорядочных, достоин почести, и слава о его доблести живет в потомстве. Собственно, слава и почесть расцени­ ваются, по мысли Цицерона, как конечная и наижелан­ нейшая цель всей жизни гражданина полиса и — вме­ сте — как высший смысл жизни человека. Истинпому добропорядочному свойственно стремиться к признанию среди сограждан и к увековечиванию памяти о себе («Тускуланские беседы», II, 24, 58): «Ведь по природе мы, как я уже сказал раньше,— по об этом) следует почаще говорить,— необычайно стремимся к почету и до­ биваемся почета; если мы его как некий свет заметили, то нет ничего, что мы пе были бы готовы и перенести и претерпеть, лишь бы обладать им. Из-за такового-то соискания и стремления душ к истинной похвале (ad veram laudem) и почету подвергаются в битвах великим опасностям; не чувствуют боли, но предпочитают лучше умереть, только не отклониться от степени нравственно­ го достоинства. Деции видели сверкающие мечи врагов, когда ринулись во вражеский строй. Почетная смерть и слава устранили у них всякий страх перед ранами», 102 Глава третья Громоздкое этико-эстетическое построение категорий идеала, состоящее из многих взаимосвязанных и взаимо­ действующих понятий, можно для большей наглядности представить простой и четкой схемой, которую в почти готовом виде предлагают высказывания самого Цицерона .

Именно в трактате «Об ораторе» (II, 347; 55 г. до н. э.) Цицерон пишет: «Однако особенно украшает человека следующее: полученные почести, присужденные за доб­ лесть награды, подвиги (res gestae), одобренные сужде­ нием людей» .

И почести, и награды за доблесть, предтеча истинной славы в веках, приходят как результат признапия, одо­ брения согражданами подвигов, деяний, служащих прояв­ лением доблести, которой обладает каждый «добропоря­ дочный муж». Доблесть, подвиги, суждение добропорядоч­ ных, мудрых, хвала, почести, награды и — завершаю­ щее — истинная слава в веках, память в потомках — ступени жизненного пути гражданина римской республи­ ки. Как видим, тернистый путь к славе открыт лишь ли­ цам, обладающим доблестью, а потому доблесть в глазах «добропорядочного гражданина» — высшее благо. «Я по­ лагаю, что высшее благо... в доблести»,— утверждает Цицерон («Тускуланские беседы», III, 21, 60) .

Человек, лишенный доблести, может претендовать на одобрение своих поступков лишь со стороны «немудрой толпы», чьи «почести», а тем более «слава» не только не приносят их обладателю уважения среди сограждан, но даже способны бросить тень на истинную славу и истин­ ные почести («Тускуланские беседы», III, 2, 3) .

Таков вкратце круг тех понятий, из которых склады­ вался официально апробированный этико-эстетический идеал человека в Риме последних десятилетий существо­ вания республики. Человек представал гражданином и — гражданином по преимуществу .

Поскольку политические и идеологические симпатии приверженцев конца республики были обращены в прош­ лое, а идеалом их являлся республиканский Рим II в .

до н. э., не удивительно, что этико-эстетический идеал человека-гражданина, литературно оформленный Цицеро­ ном, совпадал в основных чертах с образом человекагражданина, представленным в качестве норматива комеПоэзия Катулла днографами конца III — середины II в. до н. э. Плавтом и Теренцием. Речь идет, конечно, о художественном вопло­ щении «старцев» и иных ортодоксально благонамеренных граждан, но не о «юношах», образы которых организуют в комедии совсем иную, не стабильную, не нормативную линию .

Этико-эстетическая система, возводящая в высший принцип изображение человека-гражданина в ореоле его гражданских добродетелей, в ряде случаев приходит в тесное соприкосновение, в прямую взаимосвязь с систе­ мой художественного мышления, свойственной Катуллу .

При анализе инвектив-эпиграмм Катулла, в частности ин­ вектив, адресованных Цезарю и его соратникам, это об­ стоятельство выступает особенно отчетливо .

Сообразно требованиям жанра, автор инвективы для дискредитации врага в глазах общественного мнения вы­ нужден обращаться к этико-эстетическим нормам и пред­ ставлениям, свойственным обществу, па которое оп ори­ ентируется, и, возможно, утратившим исходный смысл, потерявших изначальную цепу для пего самого .

В полном соответствии со структурными особенностя­ ми инвективы Катулл в антицезарьянском цикле инвек­ тив-эпиграмм изображает личности, ему антипатичные, противостоящими официально принятому общественному идеалу человека, идеалу vir bonus .

Так, в XXIX стихотворении, центральном в антице­ зарьянском цикле, Катулл стремится доказать, что Цезарь не «идеальный гражданин», не «добропорядочный муж»

в римско-республиканском смысле этого слова. Доказа­ тельство сложно и опосредствованно. Предметом злого осмеяния служит как будто вовсе не Цезарь, но его под­ чиненный, соратник и спутник Мамурра. Если, по мысли Цицерона, «добропорядочный муж» должен обладать вер­ ностью, чистотой, справедливостью, благородством мысли и поступков, свойственным свободнорожденному, обяза­ тельным великим постоянством, основа которого — в уме­ ренности, скромности, и избегать алчности, похоти, дер­ зости, то у Мамурры все наоборот: отсутствует необхо­ димое и есть то, чему быть не следует. Моральное credo Мамурры, как его представляет автор инвективы, вырастает из краткой и уже знакомой нам формулы:

104 Глава третья «Бесстыдник, стяжатель, растратчик» (inpudicus et vorax et aleo) .

Мамурра — бесстыден, лишен чистоты, украшающей «добропорядочного мужа» и в избытке наделен позорной похотью. Теперь, когда Мамурра стал богат и разврат его чрезмерен (13), угроза бесчестия реальней, чем ког­ да-либо, нависла над брачпыми ложами римлян (6—7) .

Но совращение матрон, в котором поэт обвиняет Мамурру,— поступок, искони несовместимый с поведением доб­ ропорядочного римского гражданина (Плавт. «Проделки парасита», 33—38). Это — и нарушение верности, и одно из проявлений противопоказанной «добропорядочному мужу» дерзости, наглости .

Мамурра — стяжатель, у него нет справедливости иде­ ального мужа, но есть постыдная жадность, чуждая уме­ ренности. Мамурра разграбил Галлию, опустошил Брита­ нию (3—4) и горд этим настолько, что его самодоволь­ ство плещет через край, выступает из берегов (6) .

Мамурра — расточитель, та же неумеренность: судьба отцовского наследия и военной добычи (13—14, 16—19, 21—22). Отсутствие умеренности (а этим отмечены все поступки Мамурры), в свою очередь, свидетельствует о том, что ловкий соратник Цезаря лишен еще одного — и немаловажного — свойства добропорядочного члена об­ щества — постоянства, устойчивости .

Пороки Мамурры позволяют автору инвективы сде­ лать категорические выводы, облеченные в форму рито­ рических вопросов (15—21): «Что это,—если не поведе­ ние, чуждое свободнорожденному?» (Quid est alid sinist­ ra liberalitas?) «Почему вы (Цезарь и Помпеи.— И. Ш.) доброхотствуете недобропорядочному человеку?» (Quid hunc malum fovetis?) Мамурра — не vir bonus, но vir malus, и Цезарь, иден­ тифицированный с Мамуррой,— тот же «недобропорядоч­ ный муж», недостойный гражданин республики, идеалы которой он попирает и основы которой («всё Города» — omnia urbis, 23—24) губит .

По тому же принципу — доказательством от против­ ного — строятся прочие инвективы Катулла. Среди них — LVII стихотворение, эпиграмма антицезарьянского цикла, где все тот же вывод о Цезаре и Мамурре, как антипоПоэзия Катулла 105 дах vir bonus, подается на материале значительно более узком — детализированном обвинении в разврате — и где термин «бесчестный кинед» (ср. «честный» — probus, синопим и вместе — определение идеала), открывающий об­ винение, оказывается сопряженным с рядом иных катего­ рий полисного идеала и отрицает за Цезарем и Мамуррой все ту же совокупность свойств и качеств, идеалу прису­ щих и римскому гражданину необходимых, и особо — нрав­ ственной чистоты, умерепности, постоянства .

Помимо доказательства от противного, доказательства, во многом опосредствованного, в произведениях Катулла находим и прямое обращение к категориям республикан­ ского идеала. Так, в тематической и лексической пере­ кличке с изложенным позднее в трактатах Цицерона, Катулл в эпиграмме на Квинта Коминия (CVIII) вводит понятие «суда», «суждения народа» (iudicium populi) и понятие «добропорядочные» (lingua inimica bonorum), тождественное здесь понятию «народ», а в эпиграмме на соперника Равида (XL) — «уста толпы» («на уста тол­ пы» — in ога vulgi), как уста «немудрых» (известность «в устах толпы» — дурная, одиозная известность «лишь бы», известность «каким угодно путем» — qua lubet) .

В эпиграмме на вероломного друга Руфа (LXXVII) упомянута «молва» (fama), общественное мнение, к ко­ торым гражданин полиса не может не считаться, а в сти­ хотворении LXI, эпиталаме на свадьбу Манлия Торквата и Аврункулеи, «молва» входит в совокупность этико-эстетических категорий, организующих разветвленную си­ стему традиционного республиканского идеала, слитого с идеалом эпическим (221—230):

Пусть с родителем), с Маплием, Будет схож. И незнающий Пусть из всех узнает его .

Пусть застенчивость матери На лице его будет .

Пусть от матери доброй честь Так же сыну достанется .

Как от матери, лучшей всех, Пенелопы, обрел навек Телемах свою славу .

106 Глава третья Герой характеризуется по роду: будущему сыну Торквата желают походить на отца; мать его — «добропоря­ дочная мать семейства» (bona matrona, «добрая мать» пе­ ревода; ср. vir bonus), исполненная скромности (pudicitia, «застенчивости» перевода), этой женской добродетели идеала, и хвала (laus, «честь» стихотворного перевода) по матери снизойдет на сына Торквата, также как исклю­ чительная, единственная по себе молва (fama, «слава»

перевода) досталась Телемаху от его наидобродетельнейшей, паидобропорядочнейшей матери (ab optima matre) .

Так, в произведениях Катулла сталкиваемся с рядом этико-эстетических понятий и представлений, организую­ щих ту официально признапнуго и поощряемую во II — середине I в. до п. э. систему художественного виде­ ния мира, которая находит отражение в философских трактатах Цицерона и непосредственно соотносится с мироосознаиием предшествующих художественных систем .

Однако к общественно апробированным нормативам этико-эстетических категорий при полном сохранении того их внутреннего содержания, какое имел в виду Цицерон, поэт обращается лишь в тех произведениях, где пресле­ дуется цель покарать врагов, восстановив против них об­ щественное мпение (инвектива), и тех, где консерватив­ ная роль жанровых традиций особенно велика (эпитала­ мы, эпиллий— «эпос малого размера») .

Другими словами, проникновение без сколько-нибудь существенных изменений элементов соответствующей ху­ дожественной системы в эстетический мир Катулла ста­ новится возможпым лишь как результат поэтико-идеологической необходимости (структурная специфика инвек­ тивы) или сковаппости жапровых традиций. Тем самым для поэзии Катулла художественное миропонимание, свойственное комедиографам и декларируемое Цицеро­ ном, не является вполне органичным, но воспринимается как этико-эстетическая система во многом стороннего мира, с которым поэт вынужден временами вступать в общение .

Изображение собственно лирического героя поэзии Катулла лежит вне традиционной и официально приня­ той системы художественного мироосмысления, исходным Поэзия Катулла пунктом которой служат представления о человеке-граж­ данине и его долге перед отечеством .

Для римской литературы герой Катулла — новый ге­ рой, и в новизне своей — не гражданин, но человек и — человек по преимуществу. Выражение «антиобщественно­ го настроения» лирического героя принимает форму кри­ тического осмысления и полного неприятия официального мира города-государства, иначе — мира, его окружающе­ го. Республиканский Рим середины I в. до н. э. кажется герою дисгармоничным, несовершенным, далеко отошед­ шим от того идеального состояния, в котором он некогда пребывал .

Картину наступившего кризиса, как она рисуется ли­ рическому герою, дает, несколько завуалировав времен­ ную соотнесенность, LXIV стихотворение Катулла.

Речь идет о свадьбе Пелся и Фетиды, где (383—386, 397— 408):

Пели счастливую песнь божественным голосом Парки .

Ибо нередко тогда к целомудренным домам героев Боги спускались с небес и в смертном являлись собранье,— Ибо еще никогда не страдало тогда благочестье .

Ныне ж, когда вся земля преступным набухла бесчестьем И справедливость людьми отвергнута ради корысти, Братья руки свои обагряют братскою кровью, И перестал уже сын скорбеть о родительской смерти, Ныне, когда и отец кончины первенца жаждет, Чтобы, свободный, он мог овладеть цветущей невесткой, Иль нечестивая мать, невинностью пользуясь сына, Уж не боится святых опозорить бесстыдно Пенатов, Все, что преступно и нет, в злосчастном спутав безумье,— Мы отвратили от нас помышленья богов справедливых;

Боги оказывать честь не хотят уже сборищам нашим, И не являются нам в сиянии света дневного .

Благочестие (pietas) в широком и первоначальном смысле этого слова, или иначе — высшая справедли­ вость — покинула землю. Люди, некогда целомудренные (domos castas heroum — 384), а теперь нечестивые (inpia mater — 403), сами, отринув благочестие и справед­ ливость, отдали свои помыслы во власть алчности (cupiГлава третья do; cupida mente — 398), дерзости и разврата, и боги от них удалились .

Общество, принявшее за основу идеал «добропорядоч­ ного мужа», на деле отреклось от этого идеала .

Положение, выдвинутое как общая мировоззренческая посылка творчества, развивается и уточняется поэтом в совокупности иных произведений, рядом конкретных при­ меров. В глазах лирического героя политические деятели Рима — антиподы общественного идеала, зараженные по­ роками, чуждыми «добропорядочному гражданину». Тако­ вы Цезарь и Мамурра, Пизон и Меммий, все их сорат­ ники и приспешники. Однако люди эти, недостойные на­ зываться добропорядочными, в римском обществе преуспевают: состоятельны, пользуются уважением, игра­ ют не последнюю роль в государственной жизни. Зато лирическому герою и его друзьям приходится плохо. Они бедны (XXVI, X, XIII), общественно невесомы, ими пре­ небрегают (XLVII), их обходят в признании заслуг (XXVIII) .

Молодой человек чувствует себя пасынком общества .

Ощущение неудовлетворенности от своей роли и роли своих друзей в обществе, сознание обойденности, мысль о несовершенстве самого общества вызывает в лирическом герое горечь, скорбь, негодование. Если он, гражданин Рима чужд Риму, если зло побеждает, если мир так лжив и устроен так скверно, то стоит ли жить вовсе (LII) .

Лирический герой Катулла — в разладе с обществом города-государства, и внутренне отходит от него, подвер­ гая переоценке этико-эстетические категории, для этого общества важные. Так, прежде всего сугубо отрицательно решается вопрос о долге гражданина перед обществом, перед государством. Показательно, что сама эта проблема как таковая для лирического героя как будто не сущест­ вует вовсе или во всяком случае не ставится на обсуж­ дение. Все мыслится совершенно ясным. Никакого стрем­ ления согласовывать поступки с интересами общества, подчинять желания благу граждан полиса, жертвовать личным ради общественного и государственного у героя Катулла нет .

Напротив, лирический герой всячески подчеркивает свою отрешенность от общественных, государственных дел, Поэзия Катулла афиширует свою скандальную свободу от них, свой досуг (otium) .

В X стихотворении юноша Катулла рассказывает (1-2):

На досуге шатался я по рынку, Тут повел меня Вар к своей подружке .

Перевод А. Пиотровского не вполне точен: передавая ла­ тинское forum как «рынок» и тем подчеркивая и выделяя лишь один из многих смысловых оттенков понятия, он опускает значение forum'a как места свершения общест­ венно полезных дел, отправления государственных и об­ щественных обязанностей. То же — в двух других имею­ щихся стихотворных переводах: А. А.

Фета, в истолко­ вании понятия forum («рынок») полностью идентичном первому:

Мой Вар, чтоб показать мне милую, завидя На рынке праздного, с собой меня увел .

и С. Шервинского, со столь же обедненным истолковани­ ем forum'a как «площади»:

Вар мой с площади раз к своей подружке Свел меня: посмотреть, — я был свободен .

Подстрочный прозаический перевод, по смыслу прибли­ женный к латинскому оригиналу, дает: «Мой Вар увел меня, праздного (otiosum), с форума к своей возлюблен­ ной, показать ее...»

Само соединение понятий «досуг» и «форум» в поэзии Катулла предстает как нечто для римской литературы принципиально новое, в русле прежних художественных воззрений кощунственное и недопустимое. Охваченные любовью юноши Плавта и Теренция, правда, становились на время праздными, досужими. Но, во-первых, на эту броскую досужесть их толкала слепая сила извне, в то время как герой Катулла приходит к такому решению са­ мостоятельно, без давления со стороны. Во-вторых, как бы ни были досужи, праздны юноши комедий, они не раз­ гуливали по форуму, признанному месту занятий госуГлава третья дарственными делами, кичась своей праздностью. Они стеснялись вынужденного досуга, оправдывали его неодо­ лимой силой, нахлынувшей на них, непобедимой, порабо­ щающей страстью, и не выставляли своего досуга напо­ каз. И, напротив, юноша Катулла. скандально деклари­ рует свое право ничего не делать ради общества и вызы­ вающе осуществляет это право там, где по традиции при­ нято заниматься общественно полезными делами .

С дерзкой бравадой и деланным простодушием ^лири­ ческий герой Катулла спешит оповестить, ради какой легкомысленной цели он покидает форум. Правда, взятая сама по себе, в отрыве от контекста, ситуация эта как будто уже не нова: внутренне неудовлетворенные юноши Плавта охотно шли с форума к гетере. Но там свидание с возлюбленпой представало отдыхом, следующим за за­ нятием серьезным (ncgolium), хотя малоприятным и едва ли — из-за коррупции общества — небесполезным, и де­ ло обходилось без широкой огласки и тем более без ри­ совки .

Сопряжение же в рассказе юноши Катулла понятий «форум» и «любовница», иначе — стремление рассматри­ вать как находящиеся в одной плоскости, как равнознач­ ные понятия, с общепринятой точки зрения, противопо­ ложные, имеет целью подчеркнуть, сколь мало ценит ге­ рой Катулла то, что составляет моральный норматив об­ щества .

Для понимания взаимоотношений героя поэзии Катул­ ла с окружающим его гражданским коллективом харак­ терна и показательна как деталь сама профессия героя .

Герой не воин, не государственный муж и даже не заня­ тый своей семьей и обычными делами горожанин. Он поэт .

Причем поэт, пишущий безделки (nugae), нарочито опре­ деляющий свою работу не как труд, но как игру, забаву и ставящий тем самым себя в исключительное положе­ ние, положение вне общества .

Герой Катулла — поэт, «гуляка праздный», свободен от традиционных гражданских добродетелей; лишен до­ блести, которая, исходя из официальных воззрений, долж­ на была бы выявиться на службе отечеству; не следует традиционному соисканию почестей; для него не важно общественное мнение, суд «добропорядочных граждан» .

Поэзия Катулла 111 В XXVII анакреонтическом стихотворении герой при­ зывает наперекор суровым блюстителям нравственности презреть обычай:

Горькой влагою старого Фалерна До краев мпо наполни чашу, мальчик!

Так велела Постумия, царица, Что пьяней виноградных пьяных ягод .

Ты же прочь уходи, струя речная!

Ты — погибель вина! Довольствуй постных!

Сок несмешанный пить мы будем Вакха!

«Постпые» перевода — «суровые» (severi) оригинала .

Выпад в сторону «суровых» как блюстителей «нравов предков» (mos maiorum), стражей правствеппости (старые римские вина были так крепки, что обычай требовал раз­ бавлять их водой), становится определеннее, если рас­ сматривать его в непосредственной соотнесенности, в том числе и лексической, с V стихотворением Катулла и об­ щей концепцией Цицерона .

Будем жить и любить, моя подруга!

Воркотню стариков ожесточенных Будем в ломаный грош с тобою ставить, — призывает свою возлюбленную поэт (V, 1—3). «Вор­ котня стариков ожесточенных» перевода А. Пиотровско­ го — «толки суровых старцев» (rumores senum severiorum) латинского оригинала .

Но, согласно римской официальной идеологии I в .

до н. э. и предшествующей эпохи, «старцы» — олицетво­ рение мудрости, кормчие государства, чье мнение для «добропорядочного гражданина» особенно ценно («Катол Старший, о старости», VI, 17, 19—20; IX, 29). Так что пренебрежительное отношение юноши к «толкам суровых старцев» доказывает фактически, что для лирического ге­ роя Катулла мнение «мудрейших» граждан Рима, следую­ щих заветам предков, не является авторитетом .

Да и сам привычпый образ молвы, общественного мненения начинает в восприятии нового героя несколько де­ формироваться. И в эротическом LXXX стихотворении Глава третья

–  –  –

представлений и верований, свойственных римскому по­ лису .

Иными словами, «праздный юноша» Катулла смог прибегнуть к неримским верованиям потому, что эти ве­ рования стали фактом быта, но в свою очередь оп при­ бегнул к ним потому, что это нужно было поэту для во­ площения определенного замысла, создания определенно­ го образа. Апелляция лирического героя к внеримским культам, недостаточно почтительное и серьезное отноше­ ние к исконной общегражданской «ортодоксальной» ре­ лигии римского полиса — результат и свидетельство свое­ образной внутренней оппозиции обществу. Разрыв с обществом, неопределенность положения, страх перед грядущим ведут юношу Катулла от римской общеграж­ данской «ортодоксальной» религии к суеверию. Недаром в поэзии Катулла столь часто (часто даже для древнего автора) встречаются упоминания о приметах и пред­ знаменованиях 6 .

Представления героя поэзии Катулла о своей роли и месте в коллективе города-государства отличны от офи­ циально регламентируемых и в пределах римской лите­ ратуры восходят к мировосприятию юношей Плавта и Теренция. Однако по сравнению со своими предшествен­ никами герой Катулла более определенен, глубок и це­ лостен, а его неприятие общества и апробированных об­ ществом ценностей осмысленнее и категоричнее .

Одновременно сам факт возможности выделения чело­ веческой единицы из тесно связанного между собой, спаянного множества, коллектива, и противопоставления этому множеству, этому коллективу, объективно свиде­ тельствует об определившемся отношении к человеческой личности, о признании за этой личностью сугубой зна­ чимости и права на обособление. Именпо такой смысл имеет, видимо, тема «соизмеримости», «соразмерности»

человека и божества, звучащая в ряде стихотворений Ка­ тулла .

В LI стихотворении, вольном как мы сказали бы те­ перь, переводе оды Сапфо, читаем (1—8):

Верю, счастьем тот божеству подобен, Тот, грешно ль сказать, божества счастливей, 114 Глава третья

–  –  –

Поэт усилил мысль Сапфо: собеседник Лесбнн не только «равен богу» (par esse deo, «божеству подобен»

перевода), как это было у Сапфо (tooc; flioisiv — «рав­ ный богам»), но и «превосходит богов» (superare divos, «божества счастливей» перевода) — лишнее доказатель­ ство тому, сколь близок художественный образ поэтупереводчику и сколь небезразличен для раскрытия умо­ настроения его лирического героя .

Известно, что соизмеримость чувств божества и чело­ века, как литературный мотив, возникает в римской ли­ тературе задолго до Катулла, у комедиографов.

В коме­ дии Плавта «Пуниец» молодой человек при виде своей возлюбленной восклицает (275—277):

Есть ли что у вас прекрасней, боги всемогущие?

Чем владеете вы, чтобы вас признать бессмертными Больше, чем себя? Какое диво созерцаю я!

–  –  –

Однако если у комедиографов Рима, как и у греческой поэтессы Сапфо человек в какой-то момент своей жизни мог по полноте и силе ощущений лишь сравняться с бо­ гами, то у Катулла человек превосходит богов, отличие, положенное в основу темы божествспного и человеческо­ го соперничества в любви, темы, затронутой и Катуллом, и его литературными предшественниками .

В комедии Плавта «Амфитрион» Юпитер выступает счастливым соперником Амфитриона в любви к Алкмене .

Амфитрион не смеет роптать: авторитет божества все еще огромен. В стихотворениях Катулла (LXX, LXXII) Лесбия уверяет своего возлюбленного, что не променяла бы его любовь на союз с самим Юпитером. Впервые в рим­ ской литературе бог проигрывает перед человеком. И это свидетельство не только определенного сдвига в религиоз­ ных представлениях римлянина конца республики и — как результат — литературного героя Катулла, но одно­ временно доказательство непомерно возросшей роли че­ ловека, утверждение исключительной ценности человече­ ского «я» .

Последнее кажется особенно убедительным при чтении отрывка, обозначенного в издании Л. Мюллера как LIb Праздность, друг Катулл, для тебя отрава .

Праздность чувств в тебе пробуждает буйство, Праздность и царей и столиц счастливых Много сгубила .

Последовательное движение образа, переход от тяже­ лого душевного состояния человека к гибели царей и сча­ стливых городов («столиц» перевода; «городов-государств»

116 Глава третья urbes — латинского оригинала) создает настроение неми­ нуемого несчастья, которое ожидает лирического героя, подтверждая тем его причастность и царям и счастливым городам .

Полный отход от официального общества, осознание исключительной ценности своего «я», должны были как будто неминуемо привести нового героя римской поэзии, героя Катулла к крайнему и последовательному индиви­ дуализму. Этого не случилось. «Сработала» многовековая традиция. Республиканская художественная модель мира лишь трансформировалась, но не распалась вовсе. И юно­ ша Катулла, отрицая официальный Город, ищет опору и поддержку у духовно близких ему людей, таких же «неприемлющих», как и он сам. Друзья лирического героя образуют некий искусственно созданный мир, некое по­ добие общества, где господствует свой этико-эстетический кодекс, свое миропонимание. В этом коллективе, этом об­ ществе герой Катулла находит прилоя|вние своим творче­ ским силам, полноту личной и общественной жизни, и круг его деятельности, личной и общественной вместе, определяется словами «дружба», «поэзия», «любовь», «красота» .

Так впервые в римской литературе в центре образной художественной системы становится человек, как будто полностью обособившийся от чуждого ему гражданского общества, порвавший все и всякие связи с миром офици­ альным и осознавший свое личное «я» не менее значи­ мым и ценным, чем общество и государство. Впервые в римской литературе герой изображается не гражданином полиса, но частпым человеком, поглощенным личной жизнью, поднятой до высот общественной .

Анализ личной жизни нового героя: его дружбы, его поэзии, его любви — как анализ единой и единственной сферы активного самораскрытия героя, дает возможность составить представление о позитивных сторонах его ми­ росозерцания, хотя нам и предстоит убедиться далее, что новый мир, с такой заботой возведенный лирическим ге­ роем, оказался построенным по идеальной модели старого и рухнул, не выдержав испытания жизнью.. .

Поэзия К ату АЛ а

МИР ЛИРИЧЕСКОГО ГЕРОЯ ПОЭЗИИ КАТУЛЛА

Дружба. Идеолог конца римской республики Марк Туллий Цицерон посвятил чувству дружбы отдельное со­ чинение, «Лелий, о дружбе», где подробно и основательно рассматривал природу этого явления, его суть, выгоду, которую оно приносит, и условия, при которых может су­ ществовать. Работа Цицерона дает законченное выраже­ ние тех воззрений, которые бытовали в республиканском Риме середины I в. до н. э., господствовали в нем и были приняты официально .

Согласно Цицерону, стремление к дружбе есть при­ родное свойство человека. Дружба возникает на основе взаимного расположения и симпатии (XIII, 46), сопря­ женных с обязательным сходством во взглядах, желаниях, целях. При этом особенно важно единство мнений по вопросам общественной жизни. Именно на таком фунда­ менте покоилась и образцовая «истинная дружба» (vera amicitia) Лелия (от его лица ведется в трактате повест­ вование) и Сципиона, «с которым меня (Лелия.— И. Ш.) соединяла забота о государственных и частных делах, с которым мы были вместе и в войне, и в мире, и с ко­ торым нас связывало то, в чем заключается вся сила дружбы — величайшее сходство в желаниях, стремлени­ ях, убеждениях (IV, 15)» .

Уверенность в том, что у друзей должно быть «сход­ ство в желаниях, стремлениях, убеждениях», дает автору трактата основание утверждать (VI, 20): «...дружба есть не что иное, как сходство во всех божественных и чело­ веческих делах, (соединенное) с расположением и сим­ патией» .

Вовсе не умаляя интимной стороны дружеской связи, Цицерон всячески подчеркивает общественный характер чувства. Истинная дружба, по мнению Цицерона, воз­ можна лишь между лицами общественно-значимыми, между «добропорядочными гражданами» города-государ­ ства. «Прежде всего я полагаю, что дружба может суще­ ствовать только между добропорядочными»,— говорит Цицерон в том же сочинепии (V, 18), и мысль эта явля­ ется ведущей для всей его концепции дружбы .

118 Глава третья Само существование дружбы поставлено в зависимость от неких свойств и качеств, организующих понятие «до­ бропорядочного мужа», «идеального гражданина» рес­ публики. Так, без центрального, основного свойства доб­ ропорядочного члена общества — верности, дружба была бы невозможна. «Опора же того постоянства и незыбле­ мости, которую мы ищем в дружбе,— утверждает Цицероп (XVIII, 65),—верность. Ничего пет прочного там, где нет верности» .

Дружба не только наделяет людей радостью взаимо­ понимания и общения, но и связывает их этико-эстетичсским нормативом поведения: дает права и налагает обя­ занности .

Друзья фактически обязаны осуществлять своеобраз­ ный контроль за поведением друга (XIII, 44; XXIV;

XXV, 91—92). И каждый из них ответствен в этом перед обществом. Поэтому «в дружбе прежде всего пусть имеет силу увещевание друзей, дающих добрые советы, и пусть оно, если того потребует дело, предостерегает не только откровенно, но даже резко; и ему надлежит следовать»

(XIII, 44) .

Отметим особо. Следует прислушиваться к мнению, следовать совету не друзей вообще, но друзей, дающих советы соответственно этико-эстетическому кодексу «до­ бропорядочных граждан» республики, иначе — «добропо­ рядочно советующих друзей» (amicorum bene suadentium) .

Дружеские отношения предполагают взаимопомощь, поддержку в осуществлении желаний, намерений, целей .

Причем подобный диапазон помощи и поддержки, по мысли Цицерона, исключительно широк. Так, «идеально­ му гражданину», который уже по самой природе своей не может совершить для общества ничего дурного, выходя­ щего за рамки нормативной общественной этики, дозво­ лено «помогать друзьям и в менее справедливых намере­ ниях, где бы дело шло или о жизни их, или о доброй славе» (XVII, 61) .

При этом даже не возбраняется в случае необходи­ мости и «свернуть с прямого пути. Лишь бы не последо­ вал за этим величайший позор» (там же). Под величай­ шим бесчестием, позором Цицерон понимает поступок, Поэаия Катулла 119 противоречащий интересам государства, вредный обще­ ству (XII, 40) .

Дружба между людьми может ослабеть и прерваться по разным причинам, часто сугубо личного характера, но единственной причиной, когда дружба не может со­ храниться и обязательно должна быть расторгнута, явля­ ются враждебные замыслы или действия одного из друзей против общества, против государства .

Поддержку своим теоретическим установкам Цицерон черпает в традициях, в спасительных «нравах предков» .

«И мы не можем даже предположить,— пишет он,— что­ бы кто-нибудь из них (наших предков, «добропорядоч­ ных граждан».— И. Ш.) требовал от друга что-либо та­ кого, что шло вразрез с понятиями верности, клятвы, отечества» (XI, 39) .

«Таким образом, в дружбе должен быть незыблемым закон: не просить дел постыдных и не прислушиваться к таким просьбам. Постыдно и мало приемлемо оправ­ дывать заодно с другими провинностями и то, если ктонибудь признается, что он ради друга совершил что-ни­ будь против государства» (XII, 40). «Поэтому следует предупредить добропорядочных, что если они по неопыт­ ности случайно вступят в дружеские отношения такого рода (т. е. влекущие за собой вред отечеству.— И. Ш.), то пусть не думают, будто связаны так, что им нельзя отойти от друзей, совершающих ошибку в столь важном деле, а не добропорядочных («нечестных» — inprobis) — нужно наказывать» (XII, 42) .

Иначе говоря, важно принять меры, «чтобы никому и в голову не приходило подчиняться или следовать другу, который несет родине войну» (XII, 43) .

Итак, дружба, исходя из концепции Цицерона, т. е., другими словами, исходя из официальных воззрений Рима середины I в. до н. э., есть общественный инсти­ тут, объединяющий «добропорядочных граждан», «добро­ порядочных мужей» полностью отвечающий требованиям приоритета государственных общественных интересов перед интересами личными и частными и неукоснитель­ но следующий лозунгу «родину следует предпочитать дружбе» (patriam amiciliae praeponendam esse). Друг мыслится прежде всего гражданином и ведет себя в отГлава третья ношениях с друзьями как добропорядочный член коллек­ тива города-государства .

Взгляды идеолога римского общества копца респуб­ лики Цицерона па значение и роль дружбы в жизни гражданского коллектива в рамках города-полиса норма­ тивны и традиционны. Свое художественно-образное осмысление PI претворепие эти взгляды нашли уже в ли­ тературе более рапиего периода, когда подобные воззре­ ния не только насаждались государством, но и искренне разделялись обществом. Действительно, в творчестве рим­ ских комедиографов Плавта и Теренция соответствую­ щие идеи воспринимаются как истинные, искоыние и единственно верные, как идеалы, которые следует защи­ щать и охранять от надвигающейся возможной корруп­ ции. Причем сама коррупция видится не в переосмысли­ вании норм дружбы, но в небрежении ими .

Художественное восприятие мира, свойственное поэ­ зии Катулла, выдвигает новую, по сравнению с предшест­ вующими художественными системами, трактовку этикоэстетического идеала дружбы. Новое определяется тем, что та коррупция, которая в творчестве Плавта и Терен­ ция мыслилась грядущей и давала лишь временами знать о себе, выступила здесь во всей своей силе и пошла не вширь, но вглубь, изменив содержание основных при­ вычных и устоявшихся представлений. Осталась неиз­ менной при всей внешней несхожести конструкция, структура института дружбы, но изменилась сущность исконных понятий. Институт дружбы стал нейтрален к обществу, к коллективу граждан, к государству .

В полном согласии с теорией Цицерона («Лелий, о дружбе», VIII, 26) лирический герой Катулла видит основной стимул дружбы во внутреннем тяготении людей друг к другу. Однако в восприятии лирического героя это вполне объяснимое и приемлемое чувство дружеской симпатии разрастается и гипертрофируется настолько, что заслоняет все остальные мотивы дружбы и как будто даже противостоит им .

Почти каждое дружеское послание героя снабжено пылким признанием в любви. То он утверждает, что лю­ бит друга «больше глаз своих» (XIV, 1; оборот, став­ ший стандартным у Катулла для выражения паивысшей Поэзия Катулла 121 силы чувств), то переносит свою исключительную привя­ занность к друзьям на их маленькие памятные подарки (XII, 16), то обещает другу свое расположение, свою любовь (XIII, 9), то обижается, если друг, которого он любит, невнимателен к нему (XXXVIII, 6). В L стихо­ творении лирический герой рассказывает своему близко­ му другу Лицинию Кальву о том впечатлении, которое произвело на него их совместное занятие поэзией.

Выра­ жая желание вновь увидеть Кальва, герой пародирует любовное томление и оперирует терминами, обычными для описания состояния влюбленного (7—13):

И ушел я, твоим, Лициний, блеском И твоим остроумием зажженный .

И еда не могла меня утешить, Глаз бессонных в дремоте не смыкал я, Словно пьяный ворочался в постели, Поджидая желанного рассвета, Чтоб с тобой говорить, побыть с тобою .

Лексика приведенных строк во многом входит в спе­ цифическую любовную терминологию римских художест­ венных систем (комедия, лирика) и имеет соответству­ ющий второй смысл. Так, «остроумие» (lepos) помимо того означает «прелесть», «изящество», «красота». Однокоренное прилагательное «изящная», «прелестная» (lepida) служит непременным определением красоты воз­ любленной (Плавт. «Проделки парасита», 167; «Хва­ стливый воин», 871, 788, «Шкатулка», 315, «Эпидик», 43; и др.) и употребляется как обращение к предмету любви .

Incensus (от incendere), собственно, «потрясенный», «взволнованный», а также «возбужденный», «воспламепенный», «зажженный» перевода, находит соответствие у Катулла в определении чувств Диониса к Ариадне (LXIV, 253, incensus tuo amore — «воспламененный лю­ бовью к тебе»). «Несчастный» (miser, опущено в перево­ де) нередко имеет смысл «несчастный от любви» (Плавт .

«Проделки парасита», 134 и др.), равно как и misere amare — «страстно, исступленно любить», вызывая тем самым жалость к себе (Теренций. «Девушка с Андроса», 122 Глава третья

Сцена пира. Помпеи .

520; «Сам себя истязующий», 190; «Братья», 667 и др.) .

Cupiens (от cupere — «испытывать сильное, страстное желание», в переводе описательно: «поджидая желанного рассвета») обычно употребляется в приложении к исстра­ давшемуся, горящему любовью и снедаемому нетерпе­ нием юноше (Плавт. «Купец», 657; «Пуниец», 157; Теренций. «Свекровь», 142; Катулл, LXIV, 374; LXX, 4;

ЬХ1,32,идр.) .

Поэзия Катулла И, наконец, общее состояние терзающегося героя Ка­ тулла: бессонница, потеря аппетита, смятение духа, не­ терпеливое ожидание встречи — содержит все традицион­ ные симптомы любовпого безумья и полностью повторяет, если ограничить сопоставление лишь областью римской литературы, предшествующей Катуллу, любовное томле­ ние юноши Плавта и Теренция (Плавт. «Шкатулка», 203—228; «Проделки парасита», 134—136; «Вакхиды», 500—520; Теренций. «Братья», 241—245 и др.) .



Pages:   || 2 | 3 |



Похожие работы:

«МБДОУ "Детский сад № 10" с. Сизябск Автор проекта: Терентьева Александра Евгеньевна Участники: дети старшей и подготовительной группы и их родители, педагоги. Цель проекта: Приобщать детей к ценностям семейных и наци...»

«Серия Философия. Социология. Право.НАУЧНЫЕ ВЕДОМОСТИ 5 2016. № 10 (231). Выпуск 36 ИСТОРИЯ ФИЛОСОФИИ И СОЦИАЛЬНО-ГУМАНИТАРНЫХ НАУК У Д К 1 (0 9 1 ) М ОДЕЛИ АЛЬТЕРНАТИВНОГО ОБЩ ЕСТВА В СОЦИАЛЬНО-ФИЛОСОФСКИХ УТОПИ ЧЕСКИХ ПРОЕКТАХ XIX Н АЧАЛА XX...»

«ИСТОЧНИКИ ПО ИСТОРИИ КАЗАХСТАНА В КОНТЕКСТЕ НОВЫХ ПАРАДИГМ И ИННОВАЦИЙ Современная историческая наука основана не на достижениях предшественников, а на постоянном переосмыслении оригинальны...»

«№4 ноябрь, 2012. Лицеист Музей – это сокровищница духовной жизни народа. Каких только музеев нет на земле! В них собрано по крупицам то, что несет в себе историю, культуру, богатейший опыт человечества. О школьном музее стра...»

«Вестник ДВО РАН. 2009. № 4 УДК561(551.763.333)(571.61/.62) Ю.Л.БОЛОТСКИЙ, Е.В.БУГДАЕВА, В.С.МАРКЕВИЧ Динозавры и среда их обитания в конце мелового периода (Зейско-Буреинский бассейн, российский Дальний Восток) На основе палиноспектров, содержащих обильные споры и пыльцу хорошей сохранности, установлен среднемаастрихтский возраст палинокомплексов м...»

«История и культура Горного Алтая С древнейших времён до конца XIV века 5-6 классы Учебное пособие Допущено Экспертным советом Министерства образования и науки Республики Алтай Горно-Алтайск, 2015 ББК 63. 3 И 90 Авторы-составители Е. Е. Ямаева, С. В. Трифанова, С. Н. Суховеркова. Научный редактор В. Я. Кыдыева, научный сотр...»

«Ерошкин Н.П. История государственных учреждений дореволюционной России СОДЕРЖАНИЕ Введение3 § 1. Государство и государственные учреждения3 § 2. Предмет и задачи истории государственных учреждений дореволюционной России9 § 3. Источники истории государственных учреждений дореволюцио...»

«Вадим Делоне Портреты в колючей раме Книга удостоена литературной премии имени Даля в 1984 г. ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА Друзья звонят из Москвы и спрашивают, как жизнь. Я отвечаю лагерной поговоркой: "Только первые пять лет худо. а дальше – все тяжелее и тяжелее". Ведь по сути дела, эмиграция – это такое...»

«КАЗАЧЕСТВО | официальные документы история и культура перспективы развития Указ Президента российской Федерации от 9 Февраля 2010 г. № 171 "о Форме одежды и знаках различия По чинам членов казачьих обществ, внесенных в госУдарственный...»

«Содержание Рубрики От редакции 2 Из истории языка. Происхождение фразеологизмов 48 Работа над ошибками 59 Публицистика: Даниил Николаев 105 Итоги конкурса "Посвящения" 114 Благодарности 120 Стихи Ива...»

«Васильев Дмитрий Валентинович ОРГАНИЗАЦИЯ РОССИЙСКОГО УПРАВЛЕНИЯ БАШКИРАМИ В КОНЦЕ XVIII ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XIX ВЕКА В статье рассматривается завершающий этап формирования российской административной системы в Башкирии, когда российское правительство от трансформации традиционных институтов перешло к внедрению в...»

«Вестник ПСТГУ I: Богословие. Философия 2013. Вып. 2 (46). С. 55-69 ПАРМЕНИД У ИСТОКОВ ФИЛОСОФИИ РЕЛИГИИ В АНТИЧНОСТИ И. С. ВЕВЮРКО Статья посвящена истории зарождения в античном мире такого значимого направления науки как философия религии. Автор показывает единственно эффективный метод определения философии р...»

«Аннотация к рабочей программе по литературе для 11 класса Данная рабочая программа (базовый уровень) по литературе для 11-го класса составлена на основе ООП МБОУ "СОШ №5" г. Абакана, с учётом учебника для общеобразовательных учреждений /под ред. В. П. Жур...»

«Муниципальное бюджетное учреждение дополнительного образования детско-юношеский центр "Радуга" Открытый урок Изостудии "Волшебная палитра" (рук. п.д.о. Горшков С.И.) Расписные ткани (от старины до современности) Материал подготовил п.д.о. Горшков С.И.Особенно шир...»

«МУНИЦИПАЛЬНОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ КАЛИКИНСКАЯ СРЕДНЯЯ ШКОЛА Приложение к разделу 2.1 основной образовательной программы среднего общего образования по Федеральному компоненту государственного образовательного стандарта среднего общего образования РАБОЧА...»

«1 АНКЕТА ПОРУЧИТЕЛЯ (юридического лица) Дата оформления анкеты ""_20 г.1. Общие сведения о поручителе Наименование поручителя (полное, сокращенное, на иностранном языке) Наименование Заемщика (за кого поручается Поручител...»

«Условия акции "Подарок за отзыв о продукции Oral-B и Blend-a-Med" (далее – Акция) 1.Наименование Акции "Подарок за отзыв о продукции Oral-B и Blend-a Med" (далее – Акция) Наименование ООО "Новая точка" 2. Информация Почтовый 129085, г. Москва, ул. Годовикова, д...»

«ТЕМАТИЧЕСКИЙ ВЫПУСК ШКОЛЬНОЙ ГАЗЕТЫ ДЕКАБРЬ 2013 МОУ "Средняя общеобразовательная школа №9" г.Магнитогорска Ул.Комсомольская 6, 22-43-44,сайт школы http://74202s009.edusite.ru/ Холокост (от англ. holocaust, из Этапы Холокоста: др. -греч. — "все...»

«Свойства вакуумного (баночного) массажа. Как делать вакуумный массаж банками дома Наверное, каждый может вспомнить случай из детства, когда для лечения органов дыхания, простудных, или воспалительных заболеваний, применялас...»

«Что такое масс-спектрометрия и зачем она нужна к.х.н. М. Токарев Статья размещена на сайте http://www.chromatec.ru/ с разрешения автора Содержание 1 ВВЕДЕНИЕ 2 КРАТКАЯ ИСТОРИЯ МАСС-СПЕКТРОМЕТРИИ 3 ИОНИЗАЦИЯ 4 МАСС-АНАЛИЗАТОРЫ 4.1 Двойная фокусировка 4.2 Квадруполь 4.3 Квадрупольная ионная ловушка 4.4 Ионно-циклотронный...»







 
2018 www.lit.i-docx.ru - «Бесплатная электронная библиотека - различные публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.