WWW.LIT.I-DOCX.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - различные публикации
 

Pages:   || 2 | 3 |

«Р. З. Хестанова В. В. Анашвили Проект осуществлен Ричард Бонни. Борьба за статус великой державы и конец совместно с Центром старого фискального режима · 3 фундаментальной Артур ...»

-- [ Страница 1 ] --

iii

А. Л. Погорельского

Р. З. Хестанова

В. В. Анашвили

Проект осуществлен Ричард Бонни. Борьба за статус великой державы и конец

совместно с Центром

старого фискального режима · 3

фундаментальной

Артур Цуциев. Об одном алгоритме кризисного

социологии

Государственного причинения на Северном Кавказе · 63

университета — Высшей

Р услан Хестанов. Привилегированные объекты

школы экономики

государственного управления · 70

Выпускающий редактор

Р. Бин Вон. История налогов: некоторые фискальные Е. Попова особенности китайского государства в прошлом Дизайн и верстка и настоящем · 86 С. Зиновьев Виталий Куренной. Государство как механизм Издательский дом деполитизации · 102 «Территория будущего»

105006, Москва, Виктор Мартьянов. Гетерархия как условие ул. Ольховская, 45, стр. 4 государства · 133 isbn 978-5-91129-053-5 Тираж 1000 экз .

Жан Ив Гренье и Андре Орлеан. Мишель Фуко, политэкономия и либерализм · 167 Отпечатано в типографии «Момент», Василий Жарков. Династическое государство европейской Московская обл., г. Химки, периферии в борьбе за управляемость. Московское ул. Библиотечная, 11 царство xvi–xvii вв. · 192 Ричард Бонни Идеи меркантилистов и камералистов оказали глубокое влияние на европейских правителей xviii века. «Финансовая система, оставленная отцом в наследство сыну и постоянно совершенствуемая, — писал в своих мемуарах Фридрих Великий, — может изменить положение государства .

Бедное государство благодаря ей способно приобрести такие богатства, что окажется в состоянии бросить свою песчинку на весы баланса между великими европейскими державами». Властители осознавали существование тесной связи между экономическим ростом, процветанием подданных и усилением своего финансового и военного могущества. Иосиф ii утверждал, что «к армии он был привязан менее, чем к финансам»; если бы он мог сократить размер своей армии и превратить своих подданных в тружеников, то так бы и сделал; но ответственность перед страной вынуждала его «сочетать необходимые меры безопасности с благосостоянием государства». Ему приходилось также обличать тех правителей, которые тратят все свои силы на «незначительные завоевания» и достижение «мелких преимуществ», при этом растрачивая реальный капитал своего государства и на долгие годы оставляя его без ресурсов. Аналогичные взгляды выражали и правители мелких государств. Так, о ландграфе Гессена Фридрихе ii говорилось, что он хорошийгосударь, который любит своих подданных и любим ими; но при этом его «самой сильной страстью» является армия, а причины этой страсти «коренятся в его любви к деньгам и к прибыли» — при том что Гессен занимал исключительное положение, монополизировав рынок германской «торговли солдатами» .

И все же, даже если правители подыскивали себе лучших советников, чем когда-либо доселе, и в принципе знали, что им следует делать в смысле управления своими государствами, из этого не следует, что они всегда находили разумные решения. Прусской модели в некоторых отношениях следовала Австрия и даже Гессен; но прусские rgie (откупы), даже построенные по образцу французских ferme gnrale, в долговременном плане проявили ряд изъянов, и от некоторых экспериментов пришлось отказаться даже в самой Пруссии. Та степень, в которой советники из числа физиократов и камералистов могли реально оценить фискальный потенциал того или иного государства, остается предметом дискуссий. В данном отношении наиболее красноречивые свидетельства нам дают неудачные переговоры о передаче Иосифу ii Баварии в обмен на австрийские Нидерланды .





Правда, осуществление такого предприятия всегда было делом рискованным вследствие опасности войны с Пруссией и скрытой оппозиции Франции. Но в 1784– 1785 гг., незадолго до смерти Фридриха ii Прусского, появилась реальная возможность сделать такой ход, который принес бы колоссальные территориальные приращения, а за ними, как признавал сам Иосиф, последовали бы серьезные административные перемены. Однако Кауниц, главный советник Иосифа ii, оказался неспособным понять, в чем заключаются реальные интересы монархии. Пять из шести вопросов, которыми Иосиф ii задавался в связи с этим обменом, относились к сфере финансов, и на каждый он получил отрицательный ответ. В результате обмена император терял 400 тыс. налогоплательщиков, а баварская армия насчитывала всего 4000 человек; кроме того, ожидалась потеря 4 млн талеров дохода, при том что терпимой считалась потеря лишь одного миллиона. Австрийские советники решили, что австрийские Нидерланды приносят больший доход, чем Бавария, и принесут еще больше, если открыть реку Шельду, результатом чего станет возрождение бельгийской торговли. По сути же, они даже не сумели толком решить элементарную задачу на сложение, поскольку по их же цифрам доходы от Баварии могли достигнуть 6,25 млн талеров, что гораздо ближе к аналогичному показателю для австрийских Нидерландов, чем к предполагавшейся величине ежегодных баварских доходов в 4 млн талеров. Согласно реальным цифрам, доходы от Баварии были выше, чем от австрийских Нидерландов (8 млн и 7,6 млн соответственно), и при более компетентной администрации, нежели правительство электора Карла-Теодора, они могли вырасти еще на треть. Потенциальные доходы от Баварии, возможно, были не так велики, как от австрийских Нидерландов, которые являлись еще и источником займов, однако к 1787 г. Иосиф ii уже открыто сожалел о том, что сделка не состоялась, потому что она сулила объединение «ядра» габсбургских земель .

Таким образом, близорукая поглощенность фискальными вопросами в ущерб более широким стратегическим и экономическим задачам порой приводила к фатальным ошибкам. В целом, правители xviii века могли ожидать увеличения своих доходов, особенно косвенных налогов, в результате экономического развития и в первую очередь роста населения. Как в своем сочинении «Против Макиавелли»

. Конторы откупов (фр.) .

4. iii 1739 г., так и в «Завещании» 1768 г. Фридрих Великий провозглашал максиму о том, что «реальная мощь государства зависит от численности его подданных». Он противопоставлял безлюдные просторы русской Сибири небольшой, но густонаселенной Голландии, с точки зрения как доходов, так и военной силы — не в пользу первой. Прусское государство тратило серьезные суммы на то, чтобы привлечь в страну иммигрантов, и к 1780-м гг. их число достигло четверти миллиона при общей численности населения в 4,75 млн человек, то есть иммигрантом был каждый двадцатый .

Другие государства, в первую очередь Австрия и Россия, последовали прусскому примеру, проводя программы колонизации, и лишь в 1770-е гг. стали выражаться первые серьезные сомнения в разумности поощрения иммиграции вследствие присущей населению тенденции к росту. Взамен образа густонаселенной и процветающей Голландской республики Мальтус в 1798 г. предложил образ густонаселенного и нищего Китая; но еще в 1767 г. сэр Джеймс Стюарт предупреждал, что слишком большое население не сможет обеспечивать себя продовольствием и начнет вымирать от голода, а Неккер в 1775 г. говорил о «всевозможных лишениях», которые влечет за собой излишний рост населения. Однако эти новые идеи вплоть до конца столетия не получили широкого признания. Вне зависимости от нашего отношения к мнению о том, что численность европейского населения с 1320 по 1720 г. если и выросла, то лишь незначительно (при том что это мнение опровергается хотя бы данными по Англии и Швеции, не считая менее очевидных примеров), после 1720 г. реальный рост населения зафиксирован практически повсюду. Население австрийских земель с 1740 по 1787 гг. выросло с 12,7 до 20,7 млн человек. Население Франции, в 1715 г. насчитывавшее 19–20 млн человек, к 1789 г. увеличилось до 29 млн, и в наполеоновскую эпоху сохраняло стабильную численность примерно в 30 млн человек. Наиболее быстрый рост населения наблюдался в Британии, славившейся своей малочисленностью; в период между «славной революцией» и окончанием войны за независимость оно увеличилось на 46 процентов, составляя к 1815 г. 10–12 млн человек, или 15–17 млн, если учитывать население Ирландии. Правительства были гораздо больше заинтересованы в подсчете своего населения, чем когда-либо прежде; настал век «протоцензуса» (причем проводившегося не только в фискальных целях), хотя реальная перепись населения в современном смысле была изобретена лишь в xix веке. Кроме того, исчерпание продовольственных ресурсов вследствие роста населения стало предметом серьезного политического беспокойства, а вопрос о зерновой «либерализации» — устранения традиционных барьеров в «политике», или управлении торговли зерном, — превратился к середине века в существенный политический фактор, как и создание хлебных складов на случай войны или недорода. Законная цена хлеба стала весьма щекотливым вопросом, поскольку она была связана с проблемой государственного вмешательства в рыночные процессы, что наиболее драматическим образом проявилось в период «максимума» (максимальных цен) во время французской революции .

С повышением благосостояния и ростом населения доходной базы государства могло бы стать достаточно для обеспечения его потребностей. Однако этого не случилось из-за негибкости фискальных систем большинства европейских государств, структуры привилегий и налоговых льгот, сомнительных последствий повышенного налогообложения и обострившейся борьбы между государствами за великодержавный статус. Хотя грубые соотношения между численностью населения и армии имеют ограниченную ценность (необходимо также учитывать колебания численности армии, изменение числа иностранцев, служащих в национальных армиях, и т. д.), очевидно, что одни государства были намного милитаризированнее других и что это могло оказать серьезное влияние на их способность к экономическому развитию и на фискальное бремя их подданных. В 1786 г. Пруссия по численности населения стояла на тринадцатом месте в Европе, а по размеру армии — на четвертом (или даже на третьем). Однако даже Фридрих Великий в последние годы жизни начал признавать, что содержание огромной армии является непосильной обузой для экономики и что для государства налогоплательщики и производители товаров гораздо важнее, чем солдаты. Армия Гессена была еще более непропорционально крупной по отношению к численности населения, чем прусская. Поскольку англичане были вынуждены брать на службу гессенских наемников, они тем самым субсидировали гессенских налогоплательщиков, чье налоговое бремя было вдвое меньшим, чем в Пруссии. Собственно, размер налогов на душу населения в Гессене был одним из самых низких во всей Священной Римской империи и даже снижался в течение xviii века. Таким образом, успехи государства и процветание его жителей зависели от организационных способностей его правителей .

Благодаря реформам в Пьемонте-Савойе это государство сделалось гораздо более сильным, чем можно было бы ожидать, исходя из его размеров и численности населения .

1 .

xiv В конце xvii века наступила эпоха «политической арифметики». Советники старались склонить своих правителей на сторону той или иной финансовой системы, расхваливая их относительные достоинства и сравнивая относительный размер государственных расходов и долгов. «Счастливы те королевства, которые обильны столь опытными политиками», — писал Чарльз Давенант вскоре после Рисвикского мира (1697). Он полагал, что французский долг гораздо выше, чем считалось (долги Англии он оценивал в 17,5 млн фунтов, долги Голланiii дии в 25 млн и долги Франции в 100 млн фунтов). Эти цифры можно оспаривать, но они важны для нас как напоминание о том, что рост государственной задолженности представлял собой важнейший экзамен на зрелость государства: управление долгом имело критическое значение для воюющих стран еще до 1698 г. и стало одним из ключевых вопросов в затяжных войнах xviii века. Кроме того, государства были озабочены тем, каким образом привести отток средств на покупку товаров и услуг и финансирование заграничных войн в соответствие с притоком аналогичных средств. Отсутствие положительного баланса платежей имело бы катастрофические последствия для обменного курса: «Если у нас не будет средств для оплаты армии, чужестранцы наверняка приберут наше серебро к своим рукам, ибо обменный курс определяется торговым балансом». Континентальные государства Европы в этом отношении обладали преимуществом: их заграничные войны обычно велись на небольшом удалении от страны. Что касается Австрии, Пруссии и России, они могли непосредственно снабжать свои войска; Франция и Соединенные Провинции не всегда практиковали непосредственное снабжение, но большая часть запросов, исходящих из армии, частично или полностью оплачивалась внутри страны .

Но и в этом случае чистый отток драгоценных металлов из Франции был нормой во время зарубежных войн xviii века, поскольку во Францию с 1710 по 1792 гг. не ступала нога завоевателя, и ее войска действовали в Германии, северной Италии, Нидерландах и Северной Америке. После «Славной революции» способность Англии оплачивать свои военные издержки зависела почти исключительно от положительного сальдо внешней торговли, что являлось невероятно рискованной политикой, поскольку в xvii в. английская торговля обычно сокращалась во время войны; более того, внешняя торговля терпела убытки из-за каперов и требовала введения конвойной системы, которая порой шла вразрез с потребностями военно-морского флота .

xviii век начался и завершился одним и тем же образом: всеевропейской войной, которая имела определяющее значение для расклада как экономической, так и политической власти в глобальном масштабе. Именно в этом заключалась сущность борьбы между Англией (или Великобританией, после принятия в 1707 г. Акта об объединении с Шотландией) и Францией, происходившей с 1689 по 1815 гг. — иногда эту борьбу называют «второй Столетней войной». В Англии после «славной революции», а в особенности после воцарения Ганноверской династии, Франция считалась «естественным и неизбежным врагом» .

И тем не менее борьба, разумеется, велась между пятью государствами, а не двумя, причем Австрия обычно принимала сторону англичан, а Испания оказывалась во французском лагере; за возможным исключением разве что Испании, Соединенные Провинции были первым европейским государством, сумевшим провести одновременную мобилизацию мощной армии и флота, и они оставались наиболее могущественной державой в смысле своего места в мировой экономике по меньшей мере до 1740 г., невзирая на то, что Утрехтский мир представлял собой серьезное политическое поражение Нидерландов и стал для Британии первым важным шагом на пути к смене голландцев в роли доминирующей торговой державы. Девятилетняя война (1689–1697; Десятилетней войной она была для Франции, начавшей ее в конце 1688 г.) представляла собой наиболее систематическую из когда-либо имевших место попыток вести экономическую войну. Англия и Голландская республика, при жизни Вильгельма iii вступив в уникальный союз, имели возможность потребовать от своих союзников, Испании и Австрии, присоединиться к блокаде Франции. Подобного единства в экономической войне больше не наблюдалось до времен наполеоновской Континентальной блокады, которая носила совершенно иной характер .

Напротив, Война за испанское наследство, хотя и необходимая с голландской точки зрения по экономическим соображениям, включала в себя лишь частичный запрет на торговлю с Францией и южными Нидерландами и вовсе никакого запрета на торговлю с Испанией и испанской Америкой. Возрожденная после 1706 г. голландская торговая гегемония в южных Нидерландах была непопулярна в Британии и внесла серьезный вклад в развитие англо-голландских трений на последних этапах войны. Когда голландцы по глупости отвергли французские мирные предложения 1709–1710 гг., пожинать экономические преимущества сепаратного мира с Людовиком xiv выпало на долю британского правительства тори. Однако эксплуатация тех возможностей, которые давал контракт asiento — право привилегированного доступа к испанским колониальным владениям — оказалась для Великобритании нелегким делом и привела к англо-испанской войне 1739– 1748 гг. По торговому договору, заключенному в 1750 г. между двумя странами, Британия отказалась от asiento. Однако британское торговое доминирование в xviii веке было обеспечено вовсе не дипломатической победой 1713 года. Оно стало итогом двух последних войн с Людовиком xiv. Во время Войны Аугсбургской лиги английская торговля пребывала в полном упадке, и механизм выплат функционировал только благодаря порче монеты; но даже это не смогло предотвратить серьезного снижения обменного курса в 1695–1696 гг. Англии очень повезло, что вследствие надвигающегося конфликта из-за испанского наследства Франция поспешила заключить мир в тот момент, когда продолжать войну было очень трудно. Напротив, Война за испанское наследство сопровождалась быстрым ростом британского экспорта, в частности благодаря спросу на одежду в разбухших вооруженных силах североевропейских стран (важным рынком для Англии стала Россия, хотя австрийская и шведская армия по уставу обеспечивались отечественной тканью) и временному упадку торговых соперников вследствие прямых военных действий либо учреждения высоких акцизов .

8. iii Великая Северная война нарушила балтийскую торговлю зерном и тем самым открыла новые рынки для британского экспорта зерна .

Но в первую очередь Война за испанское наследство закрепила за Британией место на двух рынках, действительно имевших большое значение из-за их развития в xviii веке, причем таких, на которых присутствие Британии в 1700 г. оказалось под угрозой: речь идет об Испании и Португалии. Более того, Британия получала доступ к их колониальным рынкам. Поставки в Португалию, Испанию и их колониальные империи в среднем обеспечили половину, а порой и две трети общего роста британского экспорта за первые сорок лет xviii века .

И особенно важной для успеха Британии оказалась эксплуатация ею «старейшего союза» с Португалией. В xvii в. Португалия при режиме графа Эрисейра (ум. 1690), «португальского Кольбера», пыталась следовать меркантилистской политике, нацеленной на исключение других стран из своей колониальной торговли. Такая протекционистская политика трещала по швам вследствие развития лузитано-атлантической экономики и роста бразильского золотого экспорта в частности .

Благоприятные для Англии условия торговли с Португалией были обеспечены Кромвелем в 1654 г.; но договор Метуэна от 1703 г. фактически превращал Англию в наиболее привилегированного торгового партнера Португалии и гарантировал, что бразильское золото будет попадать в Англию через Португалию. Договор Метуэна открыл для Англии новый источник драгоценных металлов, благодаря чему денежная масса в Британии могла возрастать теми же темпами, что и промышленность с торговлей. Адам Смит был прав, утверждая, что «почти все наше золото… происходит из Португалии» .

Первоочередное значение этой всемирной экономической конкуренции имело своим следствием то, что военные возможности воюющей державы оценивались не только ее способностью содержать крупную полевую армию, но и наличием флота. В этом состояло одно из различий между перво- и второстепенными державами, признававшееся современниками. Англия занимала уникальное положение, с 1689 г. взяв на себя «двойные обязательства» по содержанию армии и флота, в то время как Франция в 1693 и 1704 гг. была вынуждена отказаться от крупных морских операций. Даже во время Семилетней войны Франция не могла одновременно финансировать и сухопутную армию, и флот, размерами не уступавшие британским. Великобритании же было нелегко выбрать между сухопутной или морской войной: «Безопасность Европы необходима для безопасности Британской империи. Мы не можем их разделять», — заявил лорд Окленд в 1799 г .

в парламенте. Расходы на одновременное ведение войны обоих типов, нередко на театре всемирного масштаба, имели колоссальное значение для разбухания государственного бюджета. Вторым фактором, обусловившим рост военных расходов, а следовательно, порождавшим необходимость в увеличении доходов с целью избежания сильной задолженности, стало увеличение размеров армий. Несмотря на многочисленные исторические дискуссии о «революции в военном деле», завершившейся к 1660-м гг., размер отдельных полевых армий редко превышал 25–30 тыс. человек. Напротив, во время последних двух войн Людовика xiv полевые армии численностью в 50–100 тыс. человек стали нормой, причем у французов эти цифры были еще более высокими .

Размер французской армии значительно вырос за последние два десятилетия правления Людовика xiv: в 1689 г. в армии насчитывалось 158 тыс. человек, но эта цифра возросла до 273 тыс. человек к 1691 г .

и почти до 400 тыс. человек к 1693 г. Такая величина оставалась максимальным размером армии на любых театрах военных действий, допустимым с точки зрения ресурсов французской монархии при «старом режиме», а в реальности размер французских войск в 1710–1792 гг .

существенно снизился, обычно не превышая 150–200 тыс. человек .

Рост численности армий имел очевидные последствия для государственных расходов: Мале, один из главных чиновников министерства финансов, докладывал, что расходы за 1708–1714 гг. в среднем составляли 218 млн ливров, а во время Голландской войны 1672–1678 гг. эта же цифра равнялась лишь 99 млн ливрам. Продовольственный кризис 1693 г. сократил налоговые поступления государства, и войну удалось продолжить лишь благодаря относительному успеху нового подушного налога, введенного в 1695 г. по примеру австрийских Габсбургов. Угроза французским рубежам означала, что после 1693 г. на содержание большого флота уже не оставалось средств. Этот вакуум заполнили каперы, которые сперва действовали против английского и голландского судоходства; к 1709 г. французская торговля незаконно (но с полученного чуть ранее благословения французского министра финансов Шамийяра) проникла в испанскую империю в Южной Америке, несмотря на союз между Людовиком xiv и Филиппом v. Франция могла финансировать ведение военных действий благодаря масштабному импорту драгоценных металлов, который в 1709 г. составил 30 млн ливров .

Провал гертруденбергских мирных переговоров в марте 1710 г. резко обострил вопрос о финансировании войны: к середине июля единственным выходом представлялось продолжение войны — в противном случае Людовику xiv пришлось бы согласиться с требованием противников о том, что Филипп v не должен оставаться королем Испании и при необходимости даже пойти войной на своего внука с целью низвергнуть его с престола. В этих обстоятельствах следовало создать новую армию, но реальной подготовки к этому не велось, поскольку мучительные переговоры предыдущего года зародили надежду на урегулирование по одному из самых серьезных предметов раздора. Кроме. Впоследствии Наполеон оценивал максимальный размер армии при Людовике xiv в 546 тыс. человек в 1692 г.; но такие цифры могли получиться лишь при учете численности милиции. Здесь милиция исключена из расчетов .

10. iii того, после беспорядков, вызванных голодом 1709–1710 гг., который получил известность как «великая зима», в распоряжении у правительства не имелось налоговых поступлений для оплаты новой армии. После резкого пересмотра бюджета в конце лета 1710 г. был поспешно принят новый налог — «десятина», — авторы которого вдохновлялись голландским примером. По-видимому, французские министры считали, что успех нового налога имел большое значение для того, чтобы привести противников в чувство; в реальности же победа тори на выборах 1710 г. выбила почву из-под ног у военной партии в Великобритании, и голландцам осталось лишь вымаливать те уступки, которые они могли получить после заключения «коварным Альбионом» сепаратного мира .

Слабость французской валюты, особенно по отношению к испанскому дублону или пистолю, играла важнейшую роль в неуспехе французских военных начинаний между 1689 и 1714 гг. В течение обеих войн французское правительство не проводило более-менее последовательной политики регулярной девальвации, в то время как испанское правительство после 1686 г. никогда не отказывалось от своей политики стабилизации денежного обращения. Таким образом, обменный курс, который приобрел большое значение во время Войны за испанское наследство из-за вставшей перед французским правительством необходимости оплачивать пребывание своих войск на Пиренейском полуострове, более-менее последовательно изменялся в пользу Испании;

французские товары в Испании продавались за менее привлекательную цену, нежели голландская или английская контрабанда. Так, несмотря на значительный ввоз драгоценного металла во французское королевство через Нант, Сен-Мало, Ла-Рошель и Байонну, одновременно с тем, несмотря на все усилия правительства, существенные суммы нелегально вывозились в Женеву через Лион. В результате королевство столкнулось с острой проблемой нехватки металлической монеты. Для решения этой проблемы использовались самые разные меры, включая введение пресловутых billets de monnaie (ассигнаций) и последующего условия о том, что этими бумагами следует оплатить четверть всех издержек транзакции. После 1708 г. Демарец изъял большую часть этих бумаг из обращения и снял все условия, связанные с их использованием; но дефицит финансов оставался в порядке вещей, и к моменту смерти Людовика xiv в 1715 г. государственный долг находился в районе 1250 млн ливров, хотя Демарец представил эти цифры так, что сразу этого было не понять .

В любом случае, соглашения 1713–1714 гг. не стали для Франции большой проблемой, но положение страны было не такое, чтобы и впредь проводить авантюристическую внешнюю политику. Против серьезного финансового бремени в последние годы Войны за испанское наследство решительно восставали привилегированные классы, давая понять, что они согласны платить десятину лишь до окончания войны, и регент в 1717 г. уступил им, отменив этот налог. После этого Лоу в 1718–1720 гг .

сделал попытку расширить кредитный рынок, уменьшить сумму государственного долга и заменить металлические деньги бумажными в качестве главного средства обмена. Но чрезмерное увлечение этой системой (а вовсе не сопротивление заинтересованных группировок) привело 17 июля 1720 г. к ее окончательному краху. Доверие к финансовым новшествам и к бумажным деньгам было подорвано на долгие годы, причем Лоу, отнюдь не уменьшив государственный долг, напротив, ухитрился увеличить его примерно на 700 млн ливров и (вопреки своим намерениям) усугубить экономическую депрессию. Даже после волевого сокращения бумажных долгов посредством визы, долг все равно составлял около 1700 млн ливров, и вряд ли стоит сомневаться в том, что прошло целое десятилетие, прежде чем Франция начала оправляться от краха системы Лоу. Ревальвация livre tournois (турского ливра) в 1726 г. и его относительная стабильность вплоть до 1785 г. вернули столь необходимое доверие к валюте, ранее принесенное в жертву агрессивной французской внешней политике. Доходы французского государства в мирное время выросли с 207 млн ливров в 1727 г. примерно до 344 млн в 1768 г., благодаря чему произошло и скромное увеличение реальных доходов, хотя их подсчет зависит от того, как оценивать уровень инфляции. Важнее то, что реальное налоговое бремя мирного времени даже сократилось по сравнению с предыдущей эпохой мира .

Вплоть до начала Семилетней войны в 1756 г. военные операции проводились в относительно небольшом масштабе: финансовые потребности Войны за польское наследство (1733–1738) успешно сдерживались, и даже Война за австрийское наследство (1740–1748) не нарушила финансового спокойствия во Франции .

В противоположность Франции и несмотря на то, что Филипп v сохранил свой трон, Испанию заставили дорого заплатить за мирные соглашения 1713–1714 гг., по крайней мере в смысле территориальных уступок, но ее финансовое положение было гораздо более благоприятным. Во-первых, вопреки тому, чего можно было бы ожидать, доходы Филиппа v во время Войны за наследство в реальности возросли: общие поступления увеличились с 120,3 млн reales de velln в 1703–1704 гг .

до 229,4 млн в 1713 г., в разгар войны с Каталонией, главным образом благодаря безжалостной эксплуатации таких чрезвычайных источников доходов, как доходы церкви, конфискация собственности бунтовщиков и дополнительные налоги. Вторым, более поздним, аспектом финансового выздоровления стали долговременные последствия отмены привилегий Арагона и Валенсии в 1707 г. и Каталонии в 1714 г .

Эти меры позволили к 1718 г. распространить фактическое прямое налогообложение на внешние провинции страны, с которыми никогда. Можно сказать, что отчасти оно было восстановлено с учреждением Caisse d’escompte («Учетная касса») в 1776 г .

12. iii не удавалось совладать Габсбургам; к тому же моменту они обеспечивали примерно десятую часть всех доходов правительства. Так, хотя по оценкам на май 1787 г. поступления достигали 84 млн reales de velln, при том что расходы находились на уровне 122,9 млн, финансовое положение страны в 1717–1718 гг. было намного более надежным: правда, расходы составляли 237,9 млн, но и доходы достигали 236,4 млн. Впоследствии темпы роста доходов упали, и барьер в 300 млн был окончательно превзойден лишь после Войны из-за уха Дженкинса (1739–1748), да и то лишь с целью оплаты возросших расходов .

Судьба держав-победительниц 1713–1714 гг. в смысле роста их государственных доходов и стабильности финансов оказалась совершенно разной. Хуже всего среди трех победителей приходилось австрийским Габсбургам, поскольку при Леопольде i и налоги, и кредитные возможности по большей части контролировались властями различных подчиненных территорий. Попытка мобилизовать в 1703 г. армию в 129 тыс .

человек привела к колоссальной нагрузке на финансы. Ежегодные военные расходы во время Войны за испанское наследство, по крайней мере после 1704 г., в среднем превышали 20 млн флоринов. При Карле vi, несмотря на новую финансовую политику, реального роста чистых доходов так и не удалось добиться; государственный долг вырос с 52,1 млн флоринов в 1718 г. до 99 млн в 1739 г., и это без учета отдельных долгов правительств Милана и Брюсселя. Австрийские Габсбурги во время войны неизбежно попали в сильнейшую зависимость от иностранных субсидий, в первую очередь от британских, которые выдавались вплоть до дипломатической революции 1756 г. Но и при этом наследственное проклятие Марии-Терезии (которая писала о себе как об оставшейся «без денег, без кредита и без армии») 1740 г. стало предпосылкой для военного поражения в Войне за австрийское наследство и привело к необходимости реформ, проведенных Гаугвицем в 1747–1749 гг .

Вторая держава-победительница 1713–1714 гг. (Соединенные Провинции) находилась в лучшей форме, но была жестоко разочарована мирным договором и явно оказалась на грани финансового краха после трех продолжительных и дорогостоящих войн с Францией между 1672 и 1713 гг. Благодаря образцовой отчетности мы точно знаем, что лишь один раз до 1660 г. (в 1643 г.) общий размер голландской армии превышал 60 тыс. человек. В период Голландской войны (1672– 1679 гг.) очень большая численность армии наблюдалась в 1673–1675 гг .

(от 88 до 93 тыс. человек), но планка в 100 тыс. человек была преодолена лишь в 1695 г. Напротив, в 1702–1713 гг. размер голландской армии всегда превышал эту цифру; ежегодные военные расходы достигали 24,4 млн гульденов в 1703 г., 27,7 млн в 1708 г. и 29 млн в 1712 г.;

неудивительно, что к концу Войны за испанское наследство финансы республики находились в плачевном состоянии. По оценкам 1713 г., война обошлась республике примерно в 128 млн гульденов, в то время как одни лишь проценты по государственному долгу Голландии в промежуток между Неймегенским миром и Утрехтским миром почти удвоились. Более того, рост населения здесь был значительно ниже, чем в других странах, и реальное повышение доходов являлось труднодостижимым. При пересчете на текущие цены налоговые поступления в Голландии с 1725 по 1790 гг. выросли примерно лишь на 25 процентов, а во Франции и Великобритании — примерно на 35 процентов;

но в отличие от этих двух монархий, реальные налоговые поступления, то есть при пересчете на постоянные цены, сократились. Более того, как утверждал в 1771 г. Исаак де Пинто, основные факторы, обеспечивавшие голландское верховенство во всемирной торговле, к 1760-м гг .

начали отмирать .

Бесспорным победителем в 1713 г. оказалась Великобритания, хотя ее государственный долг с 1697 г. более чем удвоился (36,2 млн фунтов в 1713 г. по сравнению с 16,7 млн в 1697 г.), в то время как средний уровень расходов во время войны также был значительно выше, чем в 1690-х гг. (7 млн фунтов вместо 5,5 млн). Средняя общая численность вооруженных сил — то есть и флота, и армии — выросла со 116 с лишним тысяч человек во время Девятилетней войны до 135 с лишним тысяч человек во время Войны за испанское наследство. К моменту финансового краха 1720 г. («Пузырь Южных морей» по меньшей мере отчасти стал откликом на первоначальный успех системы Лоу) государственный долг превышал 50 млн фунтов, но впоследствии сократился в мирные 1720-е и 1730-е годы. Но и при этом к концу Войны за австрийское наследство (1739–1748) долг более чем удвоился по сравнению с 1713 г., составив 76 млн фунтов, и еще раз почти удвоился к окончанию Семилетней войны (1756–1763) — с 74 млн до 132,6 млн фунтов. Однако ни в одной из войн после 1714 г. нефундированная часть государственного долга не превышала 20 процентов, а в большинстве случаев была ниже 10 процентов: произошел решительный поворот к долговременной задолженности (фундированная задолженность впервые превысила нефундированную только в 1712 г.). Средние ежегодные расходы во время Войны за австрийское наследство были лишь незначительно выше, чем во время последней войны с Людовиком xiv (8,78 млн фунтов и 7,06 млн фунтов соответственно), главным образом благодаря сокращению численности армии военного времени. Однако в ходе Семилетней войны расходы более чем удвоились, достигнув среднегодовой цифры в 18 млн фунтов; основную роль здесь сыграло увеличение размера армии, превышавшего 90 тыс. человек. К 1760 г. военные расходы были эквивалентны большей доле национального дохода даже по сравнению с Войной за испанское наследство (15,5 процента по оценке для 1760 г. и 14,5 процента для 1710 г.). Помимо размеров вооруженных сил в военное время, тяжелым бременем для финансов стали субсидии союзникам: 7 млн фунтов за время одной лишь Войны за испанское наследство, и 24,5 млн фунтов между 1702 и 1763 гг .

14. iii И если британские субсидии были очень важны для Австрии, а впоследствии и Пруссии, то контракты на поставку наемников для Британии являлись животворной влагой для Гессен-Касселя: в 1702–1763 гг .

в качестве оплаты за наемников сюда поступило 25 млн талеров, что равнялось половине всех государственных расходов. «Эти войска — наше Перу, — заявлял в 1745 г. ландграф Вильгельм viii. — Потеряв их, мы лишимся всех своих ресурсов». Британская стратегия стала очевидной еще во время Войны за австрийское наследство: она заключалась в том, чтобы связать французскую мощь войнами в материковой Европе, субсидируя врагов Франции, производить блокаду французских портов с целью пресечь деятельность вражеского флота и использовать британские военно-морские силы для колониальных завоеваний и приобретения ведущей позиции в торговых перевозках, которая определялась исключительно размерами торгового флота. Поначалу эта политика не всегда была успешной: расчленить испанскую империю в 1739 г. оказалось гораздо сложнее, чем ожидалось; эта политика принесла свои плоды лишь во время Семилетней войны, представлявшей собой чистейший пример войны xviii века, в ходе которой британская заморская торговля возрастала, и соответственно росла таможенная выручка — отчасти благодаря заморским военным расходам .

2 .

« »

Великая борьба между Швецией и Россией за господство в восточной Балтике завершилась в 1721 г. решительной победой России. Однако до 1697 г. все как будто указывало на то, что Швеция имеет все шансы на сохранение своей гегемонии в этом регионе. Благодаря учреждению Карлом xi системы indelningsverket (военных поселений) Швеция приобрела постоянную оборонительную армию, которая в мирное время могла финансироваться путем выделения определенных статей дохода на ее содержание; это позволяло войскам жить с земли, не нанося ущерба сельской экономике. Карл xi сократил государственный долг с 44 до 11 млн талеров и держал про запас 2 млн талеров на экстренные расходы. Когда его сыну в 1700 г. объявили войну, система, оставшаяся в наследство от Карла xi, сработала безупречно и вполне оправдала себя громкой победой под Нарвой. В 1701–1709 гг. Карлу xii пришлось вернуться к традиционной политике «война кормит саму себя»; после поражения под Полтавой в 1709 г. она едва ли была возможна, хотя агрессивные финансовые мероприятия позволили продолжать войну. Гибель короля в 1718 г. привела к наступлению на следующий год «эпохи свободы», поскольку Фридрих Гессенский добился для своей жены права наследования лишь ценой отказа от абсолютной монархии. На этом шведские военные авантюры закончились, не в последнюю очередь по финансовым причинам: расходы в 1718 г. примерно в 12 раз превышали постоянные поступления (расходы составляли 34,7 млн серебряных талеров, а постоянные поступления — менее половины от суммы в 6,89 млн для 1696 года) .

Еще пагубнее чисто бюджетных последствий войны оказался ущерб для экономики, вызванный обезлюдением страны вследствие призыва солдат на заморскую службу. Швеция покинула клуб великих держав, но шведская модель успела продемонстрировать, что государство с относительно небольшим населением может стать серьезной военной державой и добиться региональной гегемонии благодаря эффективному использованию своих ресурсов и высокому уровню мобилизации населения в ряды действующей армии .

Из держав-победительниц 1719–1721 гг. Дания обладала самой крупной армией по отношению к численности населения; в отличие от Пруссии, у нее имелся также значительный флот. На Данию оказала влияние шведская модель, но в отличие от северной соседки, абсолютистский режим с высоким уровнем мобилизации оставался в Дании нормой в течение xviii века. Фредерик iv во время Войны за испанское наследство отправил английскому и голландскому правительствам 12 тыс. наемников в ответ на обещание военно-морской помощи в случае необходимости. Датские расходы выросли с 4,5 млн риксталеров в 1710 г. до 5,8 млн в 1720 г.; затраты на армию в этот период слегка сократились, но зато существенно выросли затраты на флот и администрацию. Дания во время Великой Северной войны отличалась от других балтийских государств тем, что испытывала в эти годы серьезное приращение бюджета: общие поступления возросли с 5,3 млн риксталеров в 1710 г. до 6,9 млн в 1720 г. Существенную роль в создании этого прироста играли заграничные военные субсидии: самую большую долю доходной части бюджета составляли поступления из различных источников (2,7 млн в 1710 г. и 3 млн в 1720 г.). Но и при этом государственный долг за время войны увеличился, обменный курс упал, а в 1713 г. впервые были выпущены бумажные деньги. После 1721 г. расходы на армию сократились до уровня ниже 2 млн риксталеров в год и (в зависимости от того, каким источникам верить) не превышали этой суммы до 1762 г. Несмотря на колебания в балтийской торговле, пошлина за проход кораблей через Зунд оставалась в xviii в. важным источником поступлений для датской короны .

Вплоть до русской победы под Полтавой в 1709 г., противостояние с Швецией поглощало почти все ресурсы России: в 1705 году, самом напряженном для русских, 96 процентов российского бюджета уходило на ведение войны. К 1710 г. эта цифра сократилась до 80 процентов .

О масштабах кризиса дает представление тот факт, что в том же году лишь 45 всех российских расходов обеспечивалось за счет сбора налогов при почти полном отсутствии кредита. Дефицит приходилось преодолевать порчей монеты, что являлось основным источником доходов в 1701–1709 гг. (который принес около 4,4 млн рублей), а впоследствии 16. iii и введением дополнительных налогов. Лишь в конце правления Петра, по бюджету за 1725 г., общие расходы на военные нужды (то есть на содержание армии и флота) сократились до 6,54 млн рублей, что составляло 64,5 процента общих расходов, которые по-прежнему почти на 2 млн превышали общие поступления, составлявшие 8,5 млн рублей .

Военная катастрофа, постигшая Петра под Нарвой в 1700 г., научила его ценить шведскую модель в смысле как фискальной, так и военной администрации; со слов немца Генриха Фика царь узнал о достижениях Карла xi и получил подробную информацию об устройстве шведского государства. После русской морской победы при Гангуте в 1714 г .

Петр i учредил в России видоизмененную шведскую систему администрации, в частности, основав коллегии, шесть из которых представляли собой исключительно фискальные учреждения или имели в числе своих задач сбор налогов. Аналогичным образом Табель о рангах была составлена в 1722 г. на основе шведского и прусского опыта, закрепив преимущество военной карьеры для дворян перед штатской и ключевую роль главы вооруженных сил в принятии решений. Самым очевидным последствием двадцатилетней войны со Швецией стала возросшая и более не снижавшаяся численность армии: даже фискальный кризис не привел к ее роспуску в 1724 г.; вместо этого офицеров отправили в неоплаченные отпуска. Амбиции питаются успехами, но необходимым условием для русских территориальных амбиций на западе являлся крах польской державы. В Польше признавалась необходимость срочных фискальных реформ, но они так и не были осуществлены после 1717 г., когда страна попала в зависимость от России. «Молчаливый сейм» того года установил государственные доходы на уровне 10 млн злотых в год — сумма, слишком маленькая для военных потребностей в случае противостояния с Россией; размер армии в любом случае ограничивался 24 тыс. человек. Бывшая великая держава, по крайней мере до мира 1686 г., подтвердившего территориальные потери по договору 1667 г., была низведена до статуса потенциальной добычи для стремившихся расчленить ее держав. И государство, и армия были слабыми в Польше из-за того, что знать не хотела платить налоги. Лишь в 1788 г. Польша решила создать армию в 100 тысяч человек, что составляло 1 процент населения; и окружающие Польшу державы окончательно поделили ее между собой в 1793 г. именно из-за того, что сейм 1788–1792 гг. пытался модернизировать государство и армию .

«Просвещенный деспотизм» не следует узко интерпретировать в фискальных и экономических терминах, поскольку он содержал в себе концептуальный элемент, непосредственно связанный с распространением идей Просвещения и с влиянием камерализма. Однако вряд ли можно сомневаться в том, что по крайней мере в случае двух крупнейших немецких государств — сперва Пруссии, а затем и Австрии — он представлял собой попытку догнать в политическом, фискальном и экономическом отношении другие европейские страны, такие как Великобританию и Нидерланды. Великобритания и Франция оставались великими державами, с которыми никто не мог сравниться. Предметом соперничества стало первенство во втором ряду держав и конкуренция за союз с двумя этими великими державами. Фридрих ii похвалялся, что такие государства, как Пруссия и Австрия, стоят выше стран третьей категории, которые не могут финансировать независимую внешнюю политику без заграничных субсидий. В этом смысле большинство прочих немецких государств попадало именно в третью категорию: там просвещенный деспотизм принимал не совсем такие формы, как в Австрии и Пруссии, или же вообще никак не проявлялся. Поначалу соперничество между Австрией и Пруссией затушевывалось военным сотрудничеством во время Войны за испанское наследство (благодаря чему электор Фридрих iii получил в 1701 г. титул короля Пруссии) и тем, что Фридрих-Вильгельм i (1713–1740) обычно придерживался проавстрийской политики. Хотя историки справедливо уделяют большое внимание предшествовавшим достижениям «великого электора» Фридриха-Вильгельма, учредившего постоянное налогообложение и Генеральный военный комиссариат, нередко забывается, что Пруссия, как и Россия, поначалу пыталась устроить военную и фискальную администрацию по шведскому образцу; на этом пути был достигнут ряд успехов, но в конце xviii века прусская кантональная система обнаружила те же недостатки, что и шведская система того же периода .

Содержание постоянной армии в 190 тыс. человек к правлению Фридриха ii превратилось в серьезную обузу для прусской экономики. Австрийская армия была на треть крупнее, но Пруссия содержала вдвое больше солдат по отношению к численности населения. Фридрих-Вильгельм i в 1722–1723 гг. создал ключевой институт — Генеральный директорат (но он так и не сумел учредить военную коллегию на шведский и русский манер, которая появилась в Пруссии лишь в 1787 г.); в 1733 г. была введена кантональная система рекрутирования войск. Подобно Карлу xi после 1679 г., прусский король избегал войн и к моменту своей смерти в 1740 г. скопил в государственной казне (Staatsschatz) 10 млн рейхсталеров в золотой монете. Это обстоятельство, как и сильная армия, которая считалась в Европе чрезмерно большой для государства с таким небольшим населением, как Пруссия, позволили Фридриху ii захватить в 1740 г. Силезию, что решительно изменило течение европейской истории в xviii веке. После оккупации Силезии там была учреждена реформированная фискальная система: налоги «на прусский манер» оказались более тяжелыми, чем прежде, но и более справедливыми, хотя все экономические выгоды получала Пруссия, а не Силезия. Две трети военных резервов Фридриха было истрачено за два года Первой Силезской войны; к 1745 г. в казне насчитывалось 6 млн рейхсталеров, хотя Вторая Силезская война обошлась в 12 миллионов. К 1752 г. Силезия обеспечивала 28 проценiii тов прусских доходов, а впоследствии она единственная из всех прусских провинций регулярно платила налоги во время Семилетней войны. Подготовка к войне и финансовые поступления позволили к 1756 г .

восстановить прусский денежный резерв, на этот раз составлявший 20 млн рейхсталеров .

Мария-Терезия в ответ на потерю Силезии решилась вести за ее возвращение борьбу не на жизнь, а на смерть, что имело своим следствием две неудачные войны в 1740-х гг. На реформаторских планах Гаугвица 1749 г., которые должны были стать поворотной точкой в финансовых и военных делах габсбургской монархии, отразились не только взгляды камералистов, но и его опыт пребывания в должности президента Королевского бюро в остатках австрийской Силезии после 1743 г., когда он был хорошо осведомлен о прусских реформах, осуществлявшихся по ту сторону границы. Гаугвиц указывал, что при прусском управлении Силезия стала платить почти вдвое больше налогов, при том что реальная фискальная нагрузка уменьшилась из-за повышения фискальной эффективности. Австрийским ответом на прусский Генеральный директорат стал Директориум, но первостепенной целью являлось создание постоянной армии мирного времени численностью в 108 тыс. человек, которую предполагалось финансировать за счет повышения налогов, собираемых с наследственных земель. Эта система самым жалким образом провалилась в ходе великого испытания силы — Семилетней войны. Та обошлась Пруссии в 140 млн рейхсталеров. Хотя русские войска (в союзе с Австрией) большую часть войны занимали Восточную Пруссию, Пруссия в свою очередь оккупировала Саксонию, Мекленбург и шведскую Померанию, что принесло ей 53 млн рейхсталеров. Британские субсидии в размере 670 тыс. фунтов в год в целом составили 27,5 млн рейхсталеров. Прежние сбережения, повышение налогов, решительная порча монеты оккупированных государств (а к концу войны и самой Пруссии), жестокая эксплуатация Саксонии и невыплата жалованья чиновникам помогли собрать средства и сократить расходы. В 1763 г. Фридрих ii вышел из войны, имея значительный запас (Dispositionsfond) в 14,4 млн рейхсталеров .

В другом лагере наблюдалась совершенно иная картина. Русским войскам в Восточной Пруссии к моменту восшествия Екатерины ii на престол перестали платить жалованье. Государственные расходы в 1762 г. достигали 16 млн рублей, из которых 73,7 процента уходило на армию. На следующий год расходы выросли до 17,2 млн рублей .

Хотя после заключения мира доходы быстро увеличились, их все равно не хватало для покрытия дефицита, который в 1763 г. составлял около 2,7 млн рублей, без учета недоимок. Бумажные деньги предполагал ввести Петр iii в мае 1762 г., но Екатерина, взойдя на престол, не стала проводить в жизнь изданный им закон. Австрийские владения к концу войны находились в еще более отчаянном финансовом положении .

После борьбы за власть между Гаугвицем и Кауницем в 1761 г. Директориум Гаугвица лишился большинства своих военных и финансовых функций, за исключением сбора «контрибуций». Процесс принятия решений центральным правительством пришлось видоизменить в целях соответствия требованиям войны. В то время как в 1704 г., в год битвы при Бленхейме, численность австрийской армии достигла 138 тыс. человек, а новый пик в 162 тыс. человек был зафиксирован во время Турецкой войны и последующих лет (1716–1720), уже в первые годы Семилетней войны размер армии превышал 200 тыс. человек. Лишь в 1762– 1763 гг. он снизился до уровня примерно в 180 тыс. человек. В то время как общие военные расходы во время Войны за австрийское наследство никогда не превышали 26,5 млн флоринов в год, а цифры за 1744– 1746 гг. были значительно выше, чем для других лет, военные расходы в ходе Семилетней войны достигали уровня 40 млн флоринов в год, регулярно превышая 32 млн флоринов. Такое повышение издержек требовало существенного увеличения фискального бремени, хотя австрийское правительство не стало по примеру прусского прибегать к порче монеты. Вместо этого оно в 1761–1763 гг. выпускало все больше бумажных денег, и бумажный кредит за эти годы вырос до 18 млн флоринов, что равнялось сумме, необходимой для возмещения по крайней мере половины всех расходов на целую кампанию; выплата процентов по займам была отсрочена, хотя на эти цели уходила все большая доля контрибуции и новых военных налогов. Франция сменила Великобританию в роли поставщика необходимых военных субсидий, оказавшись в этом смысле достаточно надежным союзником: в 1760– 1762 гг. она выплачивала 7,5 млн ливров в год; однако очень высокие требования, изначально заложенные в соглашение 1757 г. (12 млн флоринов в год), не могли быть и не были удовлетворены. Так или иначе, к 1763 г. австрийское правительство разочаровалось в субсидиях как в средстве финансирования будущих войн и взамен искало способы увеличения национального богатства, которое бы имело своим следствием повышение налоговых поступлений и рост государственной кредитоспособности .

3 .

В смысле англо-бурбонского соперничества Семилетняя война представляла собой борьбу за экономическое и торговое главенство, в которой Британия одержала убедительную победу. Но ни одно государство, претендовавшее на статус глобальной державы, не могло смириться с таким положением вещей. Соответственно, Франция взяла на себя инициативу сравнительного рассмотрения различных вариантов финансирования будущего конфликта, делая особый упор на реформаторском опыте некоторых итальянских государств. Проведенное ранее во Франции по приказу Бертена изучение обменных курiii сов дает разумные основания для сопоставления других валют с livre tournois, и у нас есть возможность существенно раздвинуть временные рамки этого сопоставления. В смысле одних только фискальных ресурсов (то есть за исключением кредита) Франция в 1763 г. по-прежнему занимала первое место, имея годовой доход в 321 млн ливров. Далее следовала Англия с 224 млн ливров. Испанский министр финансов, под чьим наблюдением составлялся отчет для французского правительства, не приводит никакой оценки испанских фискальных поступлений, но их можно оценить в 131,8 млн ливров. По французским данным на третьем месте стояли Соединенные Провинции с доходом в 120 млн ливров, но эта цифра учитывает общее фискальное бремя (то есть «общие поступления Генеральных Штатов и городов»); поступления, находившиеся в распоряжении государства, едва ли превышали 85 млн ливров. В спину Соединенным Провинциям дышали австрийские Габсбурги с 92 млн ливров, без учета Ломбардии и австрийских Нидерландов .

На подъеме находилась Пруссия, чьи доходы не учитываются во французском отчете — но как считается, они равнялись 49 млн ливрам. Однако они возрастали так быстро, что к моменту смерти Фридриха ii в 1768 г. могли оцениваться почти в 90 млн ливров, в то время как голландские доходы застыли практически на одном уровне .

Из числа других европейских государств, упомянутых в отчете 1763 г., лишь Португалия с доходами в районе 50 млн ливров находилась в положении, сопоставимом с прусским, но финансы этой страны были отягощены фиксированными статьями расходов. Швеция и Финляндия с 23 млн ливров, Неаполь с 27 млн, Дания и Норвегия с 24 млн значительно отставали от Пруссии, как и Папское государство (около 13 млн) и другие немецкие государства — такие как Саксония, Ганновер и Бавария. Хотя доклады французских зарубежных представителей свидетельствуют о постоянном повышении налогов в этих странах, лишь в немногих докладах делается попытка провести анализ подушного налогового бремени из-за отсутствия надежных данных о численности населения. Из французского исследования можно вывести явную взаимозависимость между высоким уровнем денежного оборота и наличием утонченной, высокоразвитой фискальной системы. В некоторых странах — таких как Папское государство и Швеция — денежный оборот оценивался как чрезвычайно низкий, практически отсутствующий. Напротив, высокий уровень денежного оборота в Великобритании и Соединенных Провинциях способствовал росту колоссальной фундированной задолженности (оценивавшейся соответственно в 2964 млн и 2100 млн ливров). Увеличение государственного долга, в свою очередь, стимулировало денежное обращение, как признавал в 1771 г. Исаак де Пинто. Даже некоторые мелкие итальянские княжества, такие как Тоскана, имели значительный государственный долг. Эта тенденция к накоплению долгов, являясь неизбежным последствием зависимости от займов вследствие невозможности финансировать войны за счет новых налогов, стала общеевропейским явлением и привела к так называемой пандемии банкротств, охватившей Европу во время революционных и наполеоновских войн, истоки которой следует искать в значительном несоответствии между долгами и поступлениями во второй половине xviii века .

Объясняя это несоответствие, в первую очередь следует учесть те препятствия, с которыми столкнулись европейские правительства в попытке реформировать структуру налогов, упразднить привилегии и обложить налогами новые формы богатства. Во Франции такие попытки самым жалким образом провалились вследствие указаний оппозиции на то, что правительство не имеет права бесконтрольно обкладывать население налогами. К 1763 г. стало ясно, что во Франции требуется радикальная налоговая реформа, поскольку Семилетняя война привела королевские финансы в полное расстройство. Влияние физиократов на французское правительство достигло максимальной степени именно в тот момент, когда было отменено учреждение кадастра, то есть ко времени отставки Бертена с поста генерального контролера финансов в 1763 г. Бертен составил проект либерализации торговли зерном, полностью воплощенный в жизнь сменившим его Л’Аверди. Первоначально либерализацию хлебного рынка предполагалось провести одновременно с учреждением национального кадастра, и ее не следует понимать как суррогат фундаментальной фискальной реформы или прелюдию к ней. Более того, политика зерновой либерализации получала (в отличие от кадастра) достаточную поддержку в парламентах. Успехи в сфере экономической реформы могли бы расчистить путь к будущим фискальным и институциональным реформам. Но провал зерновой либерализации — наметившийся во время неурожая 1765 г. и ставший очевидным к моменту отмены этой политики при Террэ — предотвратил возможность какой-либо будущей фискальной реформы в противоположность реформе структурной организации королевских финансов .

Предложенный Террэ территориальный налог (impt territorial) представлял собой мертворожденное детище; но осуществленное им частичное списание долга и превращение тонтин в пожизненные аннуитеты надолго оставили горький привкус, особенно у держателей тонтин .

Тюрго, из всех генеральных контролеров наиболее близкий к физиократам, заступив на должность в 1774 г. после отставки Террэ, при новом короле, в свою очередь, готовом отказаться от политики последнеПроведенная в 1681 г. Кольбером реформа косвенных налогов, продержавшаяся до конца «старого режима», продемонстрировала возможность осуществления серьезной структурной реформы без изменения природы самих налогов или их влияния на базу налогообложения .

. Людовик xvi именно по этой причине был против его назначения: „Il est bien systmatique, et il est en liaison avec les Encyclopdistes.” (“Он такой систематик и связан с энциклопедистами“). Тюрго продержался на своем посту лишь с августа 1774 по май 1776 г .

22. iii го, оказался не в состоянии осуществить широкомасштабные реформы, потому что к тому времени идеи реформаторов были по большей части дискредитированы. И все же, если фискальная реформа в целом провалилась, то колониальная торговля после окончания Семилетней войны процветала: если в период 1730–1740 и 1740–1754 гг. французская колониальная торговля демонстрировала существенный рост (соответственно на 119 и 71 процент), то самое большое приращение наблюдалось не в этом секторе (более сильно выросли левантийская торговля в первый период и северная торговля). Однако в период 1765 –1776 гг .

французская колониальная торговля росла быстрее, чем все прочие сектора французской торговли — уровень ее роста составлял 76,7 процента, при том что торговля с Испанией сократилась на 6 процентов. В стоимостном выражении колониальная торговля теперь почти в три раза превышала любой другой сектор торговли .

Для британских колоний торговля с испанскими поселениями являлась настоятельным императивом, поскольку те служили для них основным источником наличности. Захват вражеских колониальных владений считался желательным не только с целью удержания их как рынков и источников поступлений, но и потому что они, в свою очередь, усиливали финансовую мощь врага, будь то Франция или Испания. Общий баланс ввоза и вывоза драгоценных металлов оставался в Европе положительным в течение всего xviii века: золото и серебро утекало из Европы главным образом в качестве платы за дальневосточные товары, но этот экспорт более чем перекрывался импортом из Америки .

Но Британия находилась в лучшем положении по сравнению с другими европейскими державами за возможным исключением голландцев, чья дальневосточная торговля — по крайней мере до Четвертой англоголландской войны в 1780-х гг. — также процветала благодаря поражению, нанесенному англичанами французам. Добыча золота в Бразилии достигла максимума в 1726–1730 гг. и после 1750-х гг. испытала заметный спад, как и приток золота в Великобританию. Более того, против экономической зависимости Португалии от Великобритании выступал маркиз Помбал, министр в годы правления Жозе i (1750–1777), который проводил политику, сопоставимую с просвещенным деспотизмом в других странах. После смерти короля Помбал был смещен со своего поста, и от некоторых направлений его политики отказались; но в целом Португалия процветала благодаря своему нейтралитету в англофранцузских войнах 1778–1783 и 1793–1802 гг., причем ее экономическая зависимость от Великобритании в этот период снизилась .

Та энергия, с какой Испания и Франция возобновили свою колониальную политику, не имела бы особого значения для Великобритании, если бы она в 1763–1783 гг. не испытывала кризис в отношениях со своВ конкретный момент в конкретной стране, такой как Великобритания, этот баланс вполне мог быть отрицательным .

ей первой колониальной империей в Америке, который привел к потере тринадцати колоний. Этот кризис был спровоцирован британской попыткой сделать эти самоуправляющиеся колонии «управляемыми» .

С 1763 по 1778 гг. британский (фактически имперский) парламент претендовал на право вводить прямые налоги в американских колониях в форме гербового сбора, который перестал практиковаться с 1778 г .

вследствие размаха охватившего колонии восстания. Когда американская революция близилась к завершению, Уильям Нокс заметил: «Лучше вообще не иметь колоний, чем не иметь возможности подчинить их военно-морской мощи и торговым интересам Великобритании». Заявленной целью введенной в 1767 г. пресловутой пошлины Тауншенда было упорядочение торговли, а не выручка дополнительных средств;

но в случае неудачи со сбором этой пошлины представлялось «абсурдным даже думать о предотвращении контрабанды или сборе каких-либо налогов, как старых, так и новых». Прежние налоги, такие как таможенные пошлины, по сути представляли собой побочный продукт мер, вводившихся с другими целями, и в любом случае доля налогов, уплачиваемых континентальными американскими колониями по сравнению с вест-индскими, представляла собой ничтожно малую величину; но возникшая после 1763 г. потребность содержать в американских колониях постоянные войска, ежегодные затраты на которые оценивались цифрой примерно в 224 тыс. фунтов (гражданская администрация обходилась всего в 50 тыс.), имела своим следствием необходимость введения в колониях новых налогов для оплаты этих расходов .

С началом американской войны в 1775 г. британское правительство столкнулось с беспрецедентными трудностями в деле обеспечения продовольствием, одеждой, оружием и боеприпасами крупных сил, находившихся примерно в 3000 миль от основных источников снабжения .

В данном случае, в противоположность прежним войнам, британские силы примерно в 60 тыс. человек (возросшие до 92 тыс. человек в 1780– 1781 гг.) остались без местных источников снабжения из-за «отказа всех колоний удовлетворять потребности королевских войск по всем статьям снабжения, необходимым для их существования». Ключевое значение имело отношение англичан к этой революции: никто не ожидал затяжной кампании, и каждый раз все думали, что кампания этого года станет последней. Ожидание скорой победы вело и к тому, что торговые ограничения проводились в жизнь не слишком энергично. С вступлением в войну в 1778 г. Франции, а на следующий год и Испании британский флот стал испытывать серьезное перенапряжение сил. Еще сильнее осложняла британскую политику блокады враждебность нейтральных государств, которая в 1780 г. втянула в войну Соединенные Провинции .

После нескольких лет пребывания крупной армии в Америке и Вест-Индии стало ясно, что методы контрактов, применявшиеся для ее снабжения, затратны и неэффективны. Кроме того, не хватало морского транспорта для обеспечения постоянного притока людей и продовольствия:

24. iii если бы война продолжилась и в 1783 г., британская армия в Америке вполне могла сдаться из-за голода. Это была первая (и единственная) война в промежутке между 1689 и 1815 гг., в которой Великобритания сражалась одновременно против Испании и Франции при отсутствии другой «войны или цели, которые бы отвлекали их внимание и ресурсы .

Мы же, к несчастью, получили на свою голову еще одну войну, исчерпавшую наши финансы и требовавшую отвлечения существенной части нашего флота и армии…» Георг iii в сентябре 1780 г. утешался тем, что французские и испанские финансы находятся в печальном состоянии;

«эта война, как и предыдущая, окажется войной кредитов». Несмотря на пресловутую «экономию государственных средств» лордом Нортом, и главным образом из-за взлетевших до небес расходов на флот война за американскую независимость ежегодно обходилась в рекордные суммы (в среднем по 20,3 млн фунтов в год) и привела к существенному повышению налогов: земельный налог после 1775 г. никогда не опускался ниже трех шиллингов с фунта, в течение почти всей войны составляя четыре шиллинга с фунта; но куда большее значение имели акцизы, которые к концу войны принесли почти 6,5 млн фунтов выручки. Но разрыв между расходами и поступлениями все равно составлял в среднем по 8 млн фунтов в год. Поэтому едва ли удивительно, что государственный долг почти удвоился, с 127,3 млн фунтов в начале войны увеличившись до 242,9 млн в 1783 г., поскольку более 80 процентов дополнительных поступлений на финансирование войны составляли займы. Расходы страны во время войны составляли приблизительно 124 млн фунтов, что почти на четверть больше всего национального дохода за 1780 г. Реальный объем налогообложения за время войны вырос почти на треть .

Французский министр иностранных дел Верженн знал, что ведение войны невозможно без получения кредита: «Поистине это война наличности (une guerre d’ecus), и есть основания опасаться, что если она затянется, мы не последними останемся без средств». Он надеялся, что Франция вернет себе «общественное доверие, сильно подорванное превратностями последней войны, а также, возможно, иными причинами». Тюрго, генеральный контролер в момент воцарения Людовика xvi, выступал против войны, потому что для него самым важным были внутрифранцузские реформы. Он полагал, что пример Америки ставит крест на всей колониальной системе, что французские колонии не стоят того, чтобы из-за них воевать, что Англия, а не Франция, станет пожинать плоды новой экономической системы, которая может выстроиться после заключения мира, и что «первый же пушечный выстрел приведет правительство Вашего Величества к банкротству». Верженн нашел лучшие аргументы, и в конечном счете пророСр. аргумент Людовика xvi о том, что война велась «не с целью какой-либо территориальной агрессии с нашей стороны, а исключительно ради разрушения их торговли и подрыва их мощи…»

чества Тюрго о крахе колониальной системы не оправдались. Американские колонии получили независимость, однако Британия успешно отстояла свои прочие колонии от посягательств Бурбонов. Сама она снова сравнительно легко отделалась в этой последней большой войне при «старом режиме», хотя была вынуждена смириться с серьезным ущербом для «репутации». Таким образом, возврат к статус-кво, сложившемуся до 1763 года, был закрыт. Хотя кое-кто утверждал, что американские колонии к моменту своей независимости не приносили особой экономической пользы имперской державе, в реальности дело обстояло совершенно иначе (в Америку в 1772–1773 гг. направлялось 37 процентов британского экспорта по сравнению всего с 10 процентами в 1700–1701 гг.). Колонисты действительно были не в таком положении, чтобы отказываться от торговли с Британией, особенно осуществлявшейся через Вест-Индию (и великие замыслы французов отобрать этот рынок у англичан потерпели полный крах); более того, их финансы находились в отчаянном положении, и в 1780 г. бумажные деньги, выпускавшиеся Конгрессом в течение всей войны, фактически обесценились, что послужило серьезным предзнаменованием событий в Европе во время революционных и наполеоновских войн .

Лишь после отчета Александра Гамильтона о государственном кредите в 1790 г. ситуация окончательно стабилизировалась, хотя, разумеется, едва ли можно сравнивать те 80 с чем-то миллионов долларов, находившиеся в распоряжении правительства Гамильтона, с приблизительно 1275 млн долларов, имевшихся у правительства Питта в Великобритании. Но в первую очередь были решительно пресечены какие-либо французские колониальные захваты за счет Британии. Победа Клайва под Плесси в 1757 г. превратила Индию в «настоящую» колонию, чистый доход от которой к 1766–1769 гг. составлял 7,5 млн фунтов. Французская попытка взять в 1781–1782 гг. реванш за итоги Семилетней войны в Индии провалилась .

Неккер во время своего первого министерского срока (1776–1781) не сумел осуществить иных мер, помимо чисто организационных изменений в методе сбора прямых налогов; сущность самих налогов осталась прежней. Под влиянием британского примера и идей Исаака де Пинто о необходимости завоевать общественное доверие путем издания отчетов Неккер финансировал участие Франции в войне за независимость — которое за восемь лет обошлось по меньшей мере в миллиард ливров — в основном посредством займов, а не повышения налогов: сумма этих займов за время первого министерского срока Неккера составила 530 млн ливров. Часть затрат на обслуживание долга оплачивалась из резервов казны, но все это к 1788 г. оставило тяжелое долговое наследие и в первую очередь повлекло за собой высокие расходы на погашение долга. К концу пребывания Неккера в должности стало ясно, что такая политика сама по себе больше не работает и что налоги придется повышать. В Великобритании получили ошиiii бочное донесение о том, что Неккер в 1781 г. был отправлен в отставку из-за его противодействия дальнейшим военным расходам: «Лучшие люди считают уход г-на Неккера смертельным ударом по репутации Франции и независимости Америки». По Великобритании широко разошлись надежды на финансовый крах Франции, но даже Верженн в 1781 г. считал его вполне вероятным. В реальности же, хотя Неккер участвовал в неудачных мирных переговорах, нет никаких доказательств того, что он выступал против увеличения налогов после того, как все сбережения и все возможные источники займов были исчерпаны. Его отставка произошла из-за отказа короля удовлетворить его требование о допуске к работе в conseil d’en haut (государственном совете), которое, в свою очередь, было вызвано ростом расходов на содержание флота .

Мирабо впоследствии поносил Неккера за использование им пожизненных рент (rentes viageres), очень дорого обходившихся казне, хотя был ли средний уровень в 6 процентов годовых чрезмерным по сравнению с тем, что выплачивали предшественники Неккера, или по сравнению с преобладавшими на тот момент рыночными условиями, остается вопросом спорным. Французское правительство в 1782 г. издало отчет, в котором оценивались сравнительные военные расходы Великобритании и Франции и их влияние на государственный долг обеих стран. По оценке французского правительства, исходя из обменного курса в 23,17 ливра за 1 фунт стерлингов, британские вооруженные силы за семь лет, начиная с 1776 г., обошлись в 2834 млн ливров; если вычесть из этой цифры обычные расходы мирного времени, военные затраты составят 2270,5 млн ливров. На французские вооруженные силы за тот же период было израсходовано 1732,5 млн ливров;

опять же при вычете стандартных расходов мирного времени получалось, что военные затраты составили 928,9 млн ливров. Таким образом, британские военные расходы превышали французские более чем вдвое, поскольку Франция не вела сухопутной войны наряду с морской .

Аналогичным образом обстояла и ситуация с государственным долгом .

Британская задолженность, включая казначейские векселя, долговые расписки, выдававшиеся вооруженными силами, и недоимки, оценивалась в 5532 млн ливров при ежегодных процентах в 220 млн ливров (цифры для одного лишь консолидированного долга составляли соответственно 4538 млн и 170 млн ливров). Напротив, французский долг (включая займы 1782 г.) составлял 3315,1 млн ливров, на которые ежегодно накапливались проценты в 165,4 млн ливров. Эти подсчеты сохраняли силу вплоть до начала французской революции. Французский долг в стоимостном выражении был меньше британского, причем значительно меньше в смысле его отношения к валовому национальному. Хотя совсем другой вопрос — в полной ли мере французское правительство осознавало растущую финансовую сложность рынка .

продукту (56 процентов по сравнению со 182 процентами) и к подушному доходу. Однако серьезность долгов измеряется тем, насколько легко их обслуживать. Долговые проценты во Франции по отношению к размеру долга были намного существеннее, чем в Великобритании (7,5 процента и 3,8 процента соответственно), а отношение затрат на обслуживание долга к налоговым поступлениям было еще выше (62 процента по сравнению с 56 процентами). Франция последовательно выделяла меньшую долю налоговых поступлений на выплату процентов по долгам, но не получала никакой выгоды от этой политики, поскольку Великобритания выплачивала свой государственный долг, поднимая налоги, а Франция была вынуждена сдерживать рост своей задолженности путем частичных дефолтов, таких как в 1770 г. Одним из последствий такой традиции частичных дефолтов до 1774 г. являлась более высокая процентная ставка по сравнению с британской:

у рынка отсутствовало доверие к французской короне как к должнику .

Тем самым «риск дефолта» хронически повышал стоимость французского долга по сравнению с британским. До тех пор, пока Питт в 1783 г .

не стал канцлером казначейства, Британия не возмещала существенную долю своего долга через амортизационный фонд, однако почти 30 процентов расходов на обслуживание французского долга уходило на его погашение .

После 1783 г. британская политика изменилась: Питт превратил морские долговые обязательства и прочие краткосрочные долги в постоянную и непогашаемую задолженность, а кроме того, использовал новые налоговые поступления как для выплаты процентов по долгам, так и для частичного погашения основной суммы долга. В этом деле ему помогло повышение ежегодных доходов, составлявших в 1782– 1784 гг. около 12 млн фунтов, а в 1790–1792 гг. более 16 млн фунтов .

Реформированный в 1786 г. амортизационный фонд предусматривал погашение долга в течение 35 лет, что способствовало гармонизации отношений между Великобританией и Францией, проявившейся в англо-французском торговом договоре того же года. Мир 1783 г. привел к коренной переоценке целей британской политики в отношении колониальной торговли. Адам Смит собирался 4-й книгой своего труда «О богатстве народов» («О системах политической экономии») убедить британских политиков реформировать империю и в политическом, и в коммерческом плане. Его влияние на британское правительство зачастую сильно преувеличивается, однако в англо-французском торговом договоре 1786 г. наблюдается явное согласие с Францией: большинство товаров из обеих стран взаимно облагалось умеренными пошлинами, и фактически каждая из стран получала статус наибольшего благоприятствования во взаимной торговле. Французская колониальная торговля во время американской войны за независимость сильно пострадала, но в мирный период после 1783 г. она испытала наибольший расцвет за всю предреволюционную эпоху. В 1784–1788 гг. средiii ний ежегодный объем французской торговли вырос почти в пять раз по сравнению с 1716–1720 гг., с 215 млн до 1062 млн ливров (в текущих ценах). Этот рост соответствовал общему оживлению атлантической экономики, с 1760-х гг. находившейся в упадке. В 1783–1792 гг. возродилась и британская экономика после экономической депрессии во время американской войны за независимость, причем ежегодный рост экспорта в среднем составлял 6,9 процента — значительно выше, чем в последующие годы до 1815 г. Нет сомнений в том, что за Эденским договором 1786 г. последовало резкое возрастание британского экспорта во Францию. С другой стороны, за многими случаями снижения британских тарифов в 1783–1792 гг., по-видимому, стояло стремление казначейства к сокращению контрабанды и увеличению таможенной выручки. Поставленная британским правительством цель наводнить континентальный рынок дешевыми промышленными товарами не изменилась, и вплоть до отмены Зерновых законов в 1846 г. оно упрямо стояло на «меркантилистских» позициях .

4. :

В качестве полного отрицания прежней политики Людовик xvi, взойдя в 1774 г. на престол, сознательно решил не отказываться от выплаты государственного долга и придерживался такой позиции вплоть до конца своего правления. Однако без периодических дефолтов того или иного вида государство не могло выжить из-за хронического и постоянно растущего дефицита, порождаемого «политической системой, которая полностью оторвала привилегию тратить деньги от обязанностей по уплате налогов, и в то же время оставляла общественности достаточно политического влияния для агитации против налогообложения». Эскалация займов мирного времени являлась неизбежным последствием политики Людовика xvi: в период с апреля 1783 по ноябрь 1787 гг. чистая сумма займов составила 570,4 млн ливров. Расходы на обслуживание долга в мирное время почти удвоились, составляя 28 процентов от общих расходов в 1751 г. и 49,3 процента в 1788 г. Деятельность Калонна на посту министра (1783–1787) обычно считается поворотным пунктом в финансовых процессах, приведших к французской революции. На эти годы приходится пик займов мирного времени (чистая сумма займов составила 335 млн ливров), хотя критика фискальной структуры со стороны министра и его реформаторские предложения были наиболее смелыми из всех, что раздавались при «старом режиме». Провал его планов стал жестоким ударом для политической системы. Более осторожные планы Бриенна также не были воплощены в жизнь, и в качестве последнего средства были созваны Генеральные Штаты, когда кризис казны оказался неразрешимым из-за проблем с получением новых займов. Генеральным Штатам было обещано, что они получат право налогообложения и контроля над бюджетом, включая личные расходы короля. Первым решением объявившего о своем суверенитете Национального собрания в июне 1789 г. было заявление о том, что «оно от имени Нации единогласно высказалось за то, чтобы временно продолжить взимание на прежней основе всех налогов и сборов, несмотря на то, что те вводились и взимались незаконно» .

Хотя эта мера была призвана гарантировать, что король и его министры не смогут управлять страной, если Национальное собрание будет распущено, она имела катастрофические последствия, поскольку спровоцировала массовое уклонение от налогов, взимавшихся новым революционным правительством. Никакой новой (и поэтому ipso facto «законной») налоговой системы в приемлемые сроки создать было невозможно, вследствие чего у последующих революционных правительств отсутствовали возможности, и скорее всего воля для широких принудительных мер, поскольку они положили бы конец «налоговым каникулам», которые для многих стали главным политическим достижением революции. Неккер ясно выразился на тот счет, что необходим новый чрезвычайный налог для решения тройной проблемы: падения сбора существующих налогов («dprissement des impts existants»), задержек с введением новых налогов и риска, связанного со структурной реформой («hasards insparables d’un systme complet d’innovation») .

Задержки вызвали в провинции «un contentement trs-favorable la rvolution» («крайнее удовлетворение от революции»), но несмотря на это, люди путают фискальную реформу с налоговыми послаблениями («la libration des impts qui lui toient onreux, & la diminution de tous…»). Однако Национальное собрание вместо этого забаллотировало ненавистные косвенные налоги, не дожидаясь, когда им будет найдена подходящая замена, тем самым лишив новое государство наиболее обильного источника «старорежимных» поступлений и способствуя тому, чтобы баланс сместился с косвенных на прямые налоги совершенно незапланированным образом. Более того, собрание приостановило, а затем и упразднило взимание церковной десятины — пусть ненавистный, но тем не менее потенциально полезный источник дополнительных поступлений для нового государства, если духовенство в любом случае собирались экспроприировать (что и произошло при секуляризации церковной собственности, которая была переименована в biens nationaux ). Особенно резкой критике Неккер подверг принятое в декабре 1789 г. решение Национального собрания об учреждении бумажных денег — знаменитых ассигнатов, которые были выпущены в преддверии продажи церковной собственности, первоначально в объеме 400 млн ливров. Хотя принципиальное решение было принято, реально выпуск новых бумажных денег (numraire fictif) был отсрочен до апреля 1790 г. Была также введена новая тройная система пря

<

. Национальная собственность (фр.) .

30. iii мых налогов (contribution foncire, contribution mobilire et personnelle и patente ). Закон о новом земельном налоге содержал ряд серьезных изъянов (например, в отсутствие национального земельного кадастра этот налог продолжал взиматься на основе заявлений налогоплательщиков, в то время как его возмещение основывалось на прецедентах времен «старого режима»), но в первую очередь он был принят слишком поздно и на основании чрезмерно оптимистичных предположений о вероятной сумме поступлений. В течение 1790 и 1791 гг. ежемесячные расходы монархии хронически превышали ее доходы. В 1791 г. земельный налог принес лишь 34 млн ливров из 300 млн, которые предполагалось собрать к декабрю 1792 г.; тем не менее расходы государства в 1791 г. составили 822,7 млн ливров при налоговых поступлениях в размере всего 249 млн ливров (при прогнозе в 587 млн) .

Бриссо и его сторонники сумели спровоцировать депутатов Национального собрания на объявление войны Австрии (апрель 1792 г.), после чего война стала для французского революционного правительства «финансовой операцией против коалиции князей».

От войны зависела кредитоспособность революции в политическом смысле (эмигранты лишались какой-либо базы для контрреволюции) и в буквальном смысле (ассигнаты становились международно конвертируемыми):

Бриссо 31 декабря 1791 г. заявил в Якобинском клубе: «не начав войну, мы подорвем доверие к нашим ассигнатам». Мог быть восстановлен обменный курс; в случае выгодного мира ассигнаты могли затопить всю Европу, которая таким образом окажется заинтересована в успехе революции. С другой стороны, утверждалось, что Франция осталась «без дисциплинированной армии, без опытных генералов, без денег…», и таким образом, беспомощна перед силами коалиции. Выпуск ассигнатов все же состоялся, невзирая на горький опыт системы Лоу и прекрасную осведомленность о катастрофических последствиях применения бумажных денег в, Дании и Швеции, а также в России и Испании (хотя в этих двух странах полные последствия такого шага проявились позже). Хотя налоги обеспечивали 13 процентов всех поступлений французского революционного правительства в 1790– 1795 гг., бумажных ассигнатов сознательно выпускалось все больше как для покрытия дефицита, так и для восполнения недостаточных поступлений. Ассигнаты обеспечили 7000 млн ливров дохода (исходя из стабильного курса ассигнатов на 1790 г.), что соответствовало нормальным поступлениям за 14 лет. После января 1793 г. выпуск ассигнатов стал важнейшим средством финансирования войны. Но экономические издержки оказались колоссальными. Находившиеся в обороте бумажные деньги не были обеспечены никакими новыми экономическими ресурсами. Первоначально доверие к ассигнатам основывалось. Земельный налог, налог на движимое имущество и подушный налог, торгово-промышленный налог (фр.) .

на их обеспечении землей, то есть все рассчитывали, что бумажные деньги будут выкуплены путем продажи biens nationaux: но реальные продажи церковных земель и собственности, принадлежащей эмигрантам, принесли не более 900 млн ливров ассигнатами по стабильным ценам. Сперва ассигнаты были пущены в оборот в Париже и разошлись по департаментам по неравным курсам: стоимость ассигнатов могла сильно колебаться от департамента к департаменту. Система максимальных цен (то есть цен, фиксированных на уровне ниже рыночного), введенная в 1793 г., хотя и по иным причинам, на первых порах помогала поддерживать курс ассигнатов, по крайней мере до тех пор, пока продовольственный кризис не выявил невозможность обменять бумажные деньги на хлеб. Благодаря своей политике снабжения столицы хлебом и реквизирования хлеба и иных припасов для 750-тысячной армии летом 1794 г. правительство сумело избежать сильного обесценивания ассигнатов. К 1795 г. правительство планировало собирать налоги ассигнатами, принимая их по рыночному курсу (au cours);

но к тому моменту, как эти планы начали претворяться в жизнь, ассигнаты — чья стоимость в начале 1796 г. составляла менее 1 процента от номинала — слишком обесценились, чтобы оставлять их в обращении. Попытка заменить их бумажными деньгами (путем выпуска так называемых promesses de mandats territoriaux) также быстро провалилась. Реальной формой налогообложения стала инфляция, причиной которой являлся чрезмерный выпуск ассигнатов — причем такое налогообложение оказалось еще более регрессивным, чем ненавистные налоги «старого режима» (ассигнаты малого номинала печатались лишь с мая 1791 г.) .

Разрыв между доходами и расходами после объявления войны в апреле 1792 г. превратился в зияющую пропасть. Финансовое положение за 26-месячный период, начиная с 1 июля 1791 г., из которых 16 месяцев занимала война, обрисовывается в отчетах от сентября 1793 г .

Расходы за этот период возросли до 2652 млн ливров, из которых 2322 были потрачены на войну (714 млн — на пропитание армии, 490 млн — на выплату жалованья, 324 млн — на амуницию). Лишь 226 млн ливров военных расходов было выплачено наличными. При этом 5600 млн (т. е. 58 процентов) из 6800 млн ливров поступлений, предназначенных для финансирования военных действий, были получены посредством печати ассигнатов; налоги и доход от национализированных земель принесли гораздо меньше средств — соответственно 368 млн и 130 млн ливров. 15 декабря 1792 г. были упразднены учреждения бывших австрийских Нидерландов и приняты постановления об использовании местных ресурсов для снабжения французской армии; ассигнаты ввоНоминальная цифра равнялась 2100 миллионам. В законе от 18 марта 1796 г. отмечалась «la disproportion entre la quantit en mission et la valeur du gage» («диспропорция между объемом эмиссии и обеспечением») .

32. iii дились и на оккупированных территориях. Когда война превратилась в национальный кризис, Конвент в августе 1793 г. был вынужден объявить всеобщий призыв. Одним махом было снято фактическое ограничение на размер французской армии, действовавшее при «старом режиме» (200 тыс. человек в 1789 г.): к сентябрю 1794 г. в армии номинально числилось 1,17 млн человек, хотя лишь 750 тыс. были полностью оснащены и обучены военному делу, а дезертирство вскоре стало серьезной проблемой .

Внутри страны расходы на армию могли быть обеспечены командной экономикой с ее режимом «максимальных цен» (май 1793 — декабрь 1794), которая раскрывала перед Конвентом перспективу «неисчерпаемых ресурсов»: утверждалось, что «с момента введения максимума обесценивание ассигнатов создает для правительства проблемы лишь в вопросе приобретения импорта». Другое дело — затраты на содержание армии за границей. Расходы на армию в 400 тыс. человек на v год революции реально составляли 354 млн ливров (141 млн — жалованье, 158 млн — продовольствие и 55 млн — дополнительные расходы, включая 34 млн на транспорт, в т. ч. и доставку продовольствия) .

Население оккупированных территорий сперва приветствовало французские войска, но из-за принудительного введения ассигнатов и неоплаченных реквизиций от былого энтузиазма вскоре не осталось и следа. Во время суровой зимы 1794–1795 гг. оккупированные территории были объедены дочиста. К марту 1796 г. из земель между Рейном и Маасом начали поступать жалобы (почти наверняка преувеличенные) на захват или расхищение продовольствия и товаров на сумму в 257,5 млн ливров (в твердых ценах); 54,7 млн из этой суммы было возмещено ассигнатами, а еще 49,2 млн списано как убытки, вызванные обесцениванием ассигнатов. Точный подсчет суммы всех поборов в оккупированных странах и «братских республиках» совершенно невозможен при тех методах учета, которые применялись даже в самой Франции; но согласно осторожным оценкам, между 1792 и 1799 гг. было собрано по меньшей мере 360 млн франков, что составляет до четверти всех поступлений Директории на vi и vii годы республики. Питтмладший как-то похвалялся, что он может предсказать финансовый крах революционной Франции. «А кто же, — якобы возразил ему Уилберфорс, — был канцлером казначейства у Аттилы?»

С обесцениванием ассигнатов и «мандатов» официальные финансовые отчеты за iv год (сентябрь 1794 — сентябрь 1795) пришлось составлять с учетом реальной стоимости бумаг на момент их выкупа. Общие расходы составляли сумму в 457 млн ливров в твердой валюте, 252 млн из которых были выплачены наличными; 213 млн из этих наличных средств были выделены непосредственно на финансирование войны .

Имеющиеся запасы наличных средств за отчетный период составляли всего 271 млн ливров. Из этой суммы 51 млн приходилось на поступления от налогов, включая часть выручки от принудительного займа 1793 г. (полная величина которой достигала 228 млн ливров ассигнатами) и суммы, собранные в департаментах аннексированных территорий, прежде входивших в австрийские Нидерланды. Напротив, 122 млн ливров дали контрибуции в завоеванных странах (включая 105 млн, собранных в Голландии и 12 млн в Италии), а 55 млн ливров было получено благодаря тайной закупке наличных, за которые расплачивались ассигнатами (для того чтобы собрать эту сумму наличными, потребовалось 7400 млн ливров ассигнатами и 450 млн — «мандатами»!) .

В бюджете на v год (1796–1797) фигурировали поступления в сумме всего 422 млн (по большей части за счет налогов), а расходы находились на уровне в 842 млн: дефицит драгоценных металлов затруднял увеличение поступлений от налогов, в то время как численность армии к концу 1795 г. вынужденно сократилась примерно до 400 тыс. человек, просто из-за того, что у государства не имелось ресурсов для финансирования более крупных сил. Возврат к монетизации происходил медленно и болезненно, причем promesses de mandats и другие находившиеся в обращении бумажные деньги в переходный период перестали приносить государству какую-либо пользу. В эпоху ассигнатов наблюдалось также резкое падение обменного курса французской валюты, которое объясняется вывозом капитала, закупками зерна за границей и ограничениями на экспорт золота. Важными факторами оказались также потеря доверия и прекращение французской экспортной торговли во время войны. Однако объем бумажных денег нарастал так стремительно, что возврат к металлическому стандарту оказался чрезвычайно трудным, хотя, вероятно, его упрощали облегчение доступа к импорту драгоценных металлов благодаря франко-испанскому союзу 1795–1796 гг. и экспорт золота из Британии (вызванный колоссальными военными расходами этой страны за границей и закупками зерна) .

К 1797 г. эффективность сбора налогов во Французской республике несколько повысилась и номинальный объем поступлений стабилизировался, хотя нет особых сомнений в том, что низкие цены на сельхозпродукцию повысили реальное фискальное бремя земельного налога. Во время так называемого banqueroute des deux tiers («банкротство на две трети») в сентябре 1797 г. министр финансов Рамель одним росчерком пера сократил расходы на обслуживание долга с 250 млн (цифра, сама по себе резко снизившаяся с 1790 г.) до 80 млн. Однако армейские поставщики оставались привилегированными клиентами правительства. Директория в обход казначейства передала половину ожидавшихся поступлений от отдельных департаментов в 320 млн ливров в распоряжение армейских поставщиков, причем половина этой суммы (80 млн звонкой монетой) выдавалась компаниям авансом. Остальную часть предполагалось выплатить национализированными землями, причем это предложение сравнивалось с пистолетом, приставленным к горлу армейских поставщиков («le pistolet sur la gorge aux fournisseurs»). Но это был относительно экономичный метод оплаiii тить выставленные армейскими поставщиками счета на сумму 160 млн ливров за последние девять месяцев 1798 г. К концу этого года различные восстания против власти французов на оккупированных территориях были подавлены, а в республиках-сателлитах были готовы для эксплуатации ресурсы почти всего запада и юга Европы. На долю этих стран выпадали значительные расходы, хотя французы в конце концов обычно получали куда меньшие суммы, чем требовали первоначально. По Гаагскому договору (май 1795 г.), навязанному Сиейесом и Ребеллем голландцам, те должны были выплатить 100 млн гульденов за их освобождение из-под ига «оранского тирана» сверх обычных реквизиций, а также разрешить свободное хождение ассигнатов. В результате финансы новорожденной Батавской республики оказались в плачевном состоянии. В ноябре 1797 г. был предложен новый 8-процентный подоходный налог, который взимался с апреля 1798 г. По оценкам, с 1795 по 1804 гг. голландцы выплатили Франции более 229 млн гульденов, то есть более одного годового дохода республики. Сумма налогов на одного жителя в Голландии была выше, чем в любой другой стране Европы. По расчетам на 1803 г., каждый гражданин Франции уплатил в среднем 15,2 франка налогов, а каждый гражданин Батавской республики — сумму, эквивалентную 64,3 франкам .

5. :

Плоды эксплуатации покоренных территорий пожинала уже не республика, а первая империя. Наполеона называли человеком старого режима в том отношении, что он отказался от всего революционного опыта бумажных денег в пользу жесткого монетаризма. Он завершил работу революционного правительства, сократив размер государственного долга, а завоевывая другие страны — такие как Голландия в 1810 г. — проводил там ту же самую политику. Во многих отношениях он отвергал банковские эксперименты, проводившиеся Директорией, поскольку Французский банк (основанный в январе 1800 г., но работавший по правилам, утвержденным в законе от 14 апреля 1803 г.) имел весьма ограниченные функции. Он обладал монополией на выпуск банкнот, но их номинал был ограничен суммой в 500 ливров, и они имели хождение только в Париже. Общая масса этих бумажных денег в эпоху империи никогда не превышала 112 млн ливров, и поэтому они не могли играть существенной роли в механизме государственных платежей. Депозиты банка своим объемом едва ли превосходили средства Caisse d’escompte накануне революции. Наполеон противился «бумажному фунту» с убежденностью монетариста: так называемый franc de. 1 гульден был равен 42 су 6 денье, но вследствие различных уступок ежегодные платежи снизились до уровня в 15,3 млн франков .

germinal 1803 г. имел ту же стоимость, что и livre tournois 1785 г. Император не хотел прибегать к крупномасштабным займам, но фискальная дисциплина диктовалась еще и отсутствием у правительства кредитоспособности: аннулирование долгов Рамелем в 1797 г. вследствие фиаско с ассигнатами подорвало общественное доверие до такой степени, что даже если бы и удалось получить новые займы, то лишь под непомерно высокие проценты .

Если Наполеон был «старорежимным» человеком в смысле недоверия к бумажным деньгам, то он же презирал и финансистов, которых называл бичом и проказой нации («le flau, la lpre de la nation»). Впрочем, отказаться от их услуг он не мог: с 1806 г. генеральные ревизоры фактически снова оказались у дел, как и правительственные чиновники, отвечавшие за сбор прямых налогов. Заметным явлением первой империи стало и возвращение косвенных налогов в форме douanes (таможенные сборы) и droits runis («соединенные сборы»), хотя они не рассматривались как единый источник поступлений. Таким образом, если Наполеон и не воссоздал фискальную систему полностью, то он безусловно укрепил ее и санкционировал процесс ее централизации с опорой на Париж. Кроме того, император по своим взглядам был меркантилистом; у Континентальной блокады было чисто финансовое назначение, и ее цель, по словам министра императорской казны Мольена, состояла в том, чтобы «нанести Англии более глубокую денежную рану, чем те, что были получены Францией». Мольен полагал, что наполеоновская блокада «потрясла важнейшую опору британского правительства…» Император, по его мнению, стремился уничтожить «кредит Англии, мерой которого ошибочно считал капризный курс обмена, и истощить источник тех субсидий, которые Англия могла выдать новой коалиции». Так, Наполеон заинтересованно изучал обменные котировки, и колебания курса в Гамбурге или Данциге рассматривались как подтверждение того, что из Английского банка утекают запасы наличности, а не результат ввоза в континентальную Европу манчестерских тканей или ямайского сахара. В этом смысле Континентальная блокада имела оборонительную цель, заключавшуюся в том, чтобы не пускать британские товары в Европу. В общем плане перед Континентальной блокадой была поставлена и более положительная задача: создание структуры военных, дипломатических и династических союзов, фискальных и административных реформ и систематическая эксплуатация ресурсов стран-сателлитов с целью обеспечить самофинансирование и экономическое процветание империи .

Экономическая самодостаточность империи была необходима из-за стремительного роста военных затрат: в 1806–1814 гг. было истрачено 5100 млн франков, причем 817 млн из них — за один лишь рекордный 1813 год, после российской катастрофы. В годы правления

. Они приступили к работе в 1802 г., еще не называясь fonctionnaires banquiers .

36. iii Наполеона расходы взлетели до небес: если верить цифрам, их номинальный объем с 1801 по 1813 гг. практически удвоился, с 549,6 млн до 975,5 млн, достигнув в 1811 и 1812 гг. уровня в миллиард франков .

Что касается поступлений, то самым важным источником дохода служили военные успехи, которые обеспечивали контрибуции и другие чрезвычайные поборы, уходившие в императорский экстраординарный фонд (domaine extraordinaire). Наполеон в декабре 1805 г. разбил под Аустерлицем объединенные австрийско-русские силы и по Прессбургскому договору наложил на Австрийскую империю контрибуцию в 40 млн флоринов взамен прямого налога на города. Впрочем, не все контрибуции и компенсации были выплачены побежденными или оккупированными странами. Португалия должна была заплатить 100 млн франков в 1807 г., но сохранила пробританскую ориентацию и заплатила лишь 7 миллионов. Несмотря на многие неясности, связанные с привычкой Наполеона подводить баланс бюджета задним числом, весьма вероятно, что кампании 1806 и 1807 гг. принесли выручку, которая покрыла треть французских бюджетных расходов, помимо затрат на содержание французской армии за границей .

В оккупированных странах и полуавтономных королевствах проводились фискальные реформы, в основном по французскому образцу (сюда входило отделение доходов государства от доходов короны, упразднение феодальных привилегий, составление земельных кадастров, а также унификация, рационализация и упрощение контроля за доходами и расходами). Эти реформы заложили основу современной системы государственных финансов. Наполеон обеспечил мелким германским государствам быструю модернизацию в рамках Рейнской конфедерации. Даже тем государствам, которые находились под его покровительством, он предъявлял столь тяжелые фискальные претензии, исходя из принципа, требовавшего от них взять на себя долги тех государственных образований, которые им предшествовали, что их государственный долг стремительно нарастал. Долги Баварии выросли с 20 млн флоринов в конце xviii в. до 105 млн в 1818 г. Долги Бадена за то же самое время увеличились с 65 тыс. до 31 млн флоринов. Два эти государства были вынуждены взять на себя новые долговые обязательства в сумме соответственно 93 млн и 15 млн флоринов .

Им пришлось предпринять ряд важных шагов на пути к финансовой модернизации именно по причине резкого возрастания задолженности и воспользоваться талантами таких министров-реформаторов, как Монтгелас в Баварии. Напротив, королевство Вестфалию при Жероме Бонапарте постигла финансовая катастрофа. У Вестфалии не было никаких надежд на сохранение платежеспособности, поскольку Наполеон с самого начала обременил ее долгом в 34 млн франков; самому себе он выделил 7 млн в год из доходов королевских владений, а конкретные земли и имения, приносящие 5 млн в год, назначил имперскими фьефами. Тысяче бенефициариев было гарантировано получение 7 млн франков, или почти 20 процентов государственных доходов Вестфалии. В результате государственный долг вырос с 47 млн франков в 1808 г. до 220 млн в 1813 г.; как считалось, поступления не могли превысить уровень в 34 млн, в то время как на выплату военных контрибуций уходил 31 млн, не считая расходов на содержание 25-тысячной армии, которая обходилась еще в 11,5 млн франков. Хотя ставка земельного налога поднялась к 1812 г. с 5 до 20 процентов, отечественные поступления в реальности сократились, из-за чего ежегодный дефицит возрос с 8 млн франков в 1808 г. до 31 млн в 1813 г .

Из всех королевств-сателлитов успешнее всего шли дела в королевстве Италия, которым управлял вице-король Евгений Богарне, но даже здесь с 1805 по 1811 г. поступления увеличились лишь на 50 процентов, а дефицит вырос с 1 до 5 млн лир. Джузеппе Прина, министр финансов Евгения, установил ставку подушного налога в размере 176 миланских лир или 134 франков, которая не увеличилась за время правления Евгения, хотя в 1809 г. были учреждены новые косвенные налоги. Важным подспорьем для королевства стало присоединение Венеции, хотя одна пятая ее доходов, а также государственная собственность стоимостью в 30 млн франков были приданы новым фьефам; кроме того, ежегодно выделялась сумма в 1,2 млн франков на пенсии генералам, офицерам и солдатам, назначенным Наполеоном. В Неаполитанском королевстве, где правил Жозеф Бонапарт, феодализм был формально упразднен в августе 1806 г., и Редерер взамен прежних 23 налогов учредил единый земельный и промышленный налог по французскому образцу. Плоды этой реформы пожинал Иоахим Мюрат. 1808 год королевство закончило с дефицитом, но на следующий год бюджет был практически сбалансированным, а в 1810 и 1811 гг. наблюдалось увеличение поступлений, в то время как долг сократился более чем вдвое; лишь в 1812–1815 гг. военные расходы снова породили дефицит. Поступления в 1808–1811 гг. выросли с 48 до 72 млн лир, однако 71 процент всех расходов в 1813 г. (57 млн лир из общей суммы в 80,4 млн) уходило на содержание армии и флота. По вычислениям Редерера, налоговое бремя в Неаполе составляло 12 франков на одного жителя, по сравнению с 27–30 франками на душу населения во Франции в 1808 г.; но для бедной, по преимуществу аграрной страны это была, вероятно, серьезная сумма, вдобавок возросшая при Мюрате .

Но самые катастрофические последствия пребывание в составе империи имело для Голландии и Испании. Правда, в 1806 г. Гогель, голландский министр финансов, сумел внедрить в стране реформированную фискальную систему, которая в большей степени опиралась на его же неудачную попытку реформ 1801 г., чем на французский опыт. До этой реформы разрыв между доходами и расходами в 1804 г .

оценивался в 38,2 млн флоринов, а на 1805 г. прогнозировался рост расходов. Реформа Гогеля обеспечила повышение доходов примерно на 16 млн флоринов, но общие ежегодные поступления в 1806–1809 гг .

38. iii оставались более-менее на одном уровне в 52 млн флоринов (примерно 113 млн франков); чистый доход превысил 50 млн лишь в 1809 г. Признававшийся дефицит колебался в пределах 18–28 млн флоринов; однако, если в сумму ежегодных расходов включить рост государственного долга, эта цифра в среднем возрастет примерно до 135 млн флоринов .

Неспособность Луи Бонапарта осуществить финансовую реформу — в мае 1809 г. он уволил Гогеля, решив, что его неумолимость плохо сказывается на общественных настроениях — стала решающим фактором, обусловившим аннексию королевства Наполеоном в 1810 г .

В Испании долг Бурбонов в 7200 млн reales de velln (примерно 1920 млн франков) перешел к режиму Жозефа Бонапарта и был в значительной степени выплачен за счет «национальной собственности»

(то есть конфискованных владений монастырей и повстанцев, оценивавшихся в 9700 млн). Бумажные деньги Бурбонов (vales reales) можно было непосредственно обменять на собственность, но их предполагалось заменить «закладными» (cdulas hipotecarias), которые обращались в недвижимость, а затем сжигались. Эта система, которой были свойственны некоторые черты дискредитированных ассигнатов, дурно администрировалась, и в обращении находились другие виды бумажных денег, поскольку власть Жозефа простиралась лишь на часть страны. В результате бумажные деньги быстро обесценивались и к ноябрю 1809 г. стоили лишь четверть номинала. Поскольку ежегодные поступления сократились примерно на 100 млн reales de velln в год из-за отказа от королевских монополий, закрытия игорных домов и прекращения прежней тарифной политики, государственный долг нового режима стабильно возрастал и к июню 1813 г. достиг 327 млн reales de velln (87 млн франков). Если включить в эту цифру задолженность перед Францией (620 млн reales de velln или 165,3 млн франков), мы получим более реалистичную сумму долга, хотя инфляцию бурбонского долга оценить затруднительно из-за неудовлетворительного проведения политики по погашению задолженности. Совокупные затраты на содержание французской армии в Испании возросли с 532 млн reales de velln в 1808 г. (142 млн франков) до 3242 млн в июне 1813 г. (865 млн франков за пять лет). Согласно явно преувеличенным оценкам, пятилетняя война в Испании обошлась Наполеону в миллиард франков металлической монетой и еще в три миллиарда займами и бумажными деньгами .

6. « »

( 1815.) «Вскоре Амстердам станет вашей бухгалтерией», — говорил Камбон в Конвенте. Предполагалось, что оккупация австрийских Нидерландов и Голландии излечит французский финансовый дефицит и подорвет то доверие, на котором был основан британский кредит. Мало кто до конца осознает, насколько близко сменявшие друг друга революционные правительства подошли к осуществлению этой цели. Французское вторжение в Голландию 1794 года временно лишило такие иностранные державы, как Россия, их главного денежного рынка, при том что воевавшая с Францией коалиция в целом состояла (за исключением Великобритании) из держав, более отсталых и экономически, и в смысле финансовой структуры. Наполеон наносил им еще более сокрушительные удары, чем республика. Четыре самые значительные «старорежимные» монархии на континенте в период 1800–1806 гг. либо были вынуждены помириться с Наполеоном, либо потерпели от его войск поражение: Россия запросила мира и в 1800 г. едва не заняла профранцузскую ориентацию; Австрия, Пруссия, Россия и Испания были побеждены или оккупированы соответственно в 1805, 1806, 1807 и 1808 гг. (причем Австрия еще раз потерпела поражение в 1809 г.) .

В каждом из этих государств период войны имел колоссальное значение для фискальной системы. Результаты произошедших перемен следует рассматривать в совокупности, потому что для них характерен ряд общих черт .

Ключевая цель для каждой из этих четырех стран состояла в том, чтобы по крайней мере избежать ослабления в эпоху революционного и наполеоновского экспансионизма; по мнению их правителей и политических лидеров, было бы весьма желательно воспользоваться теми возможностями, которые сулил европейский конфликт, и стать сильнее соперников. Например, по сравнению с Пруссией и Россией Австрия в эпоху второй коалиции очень тщательно взвесила все возможные приобретения и потери. Большинство выдающихся мыслителей Просвещения крайне критически относились к современной им практике международных отношений, в которой по примеру Пруссии, в 1740 г .

захватившей Силезию, господствовало стремление к оккупации и расчленению. При анализе катастрофических последствий Семилетней войны нередко забывают о том факте, что финансы Пруссии имели более прочную основу, чем в какой-либо из других континентальных держав, участвовавших в войне. Как ни странно, конфликт 1740 года в долгосрочном плане оказался для этой страны очень выгодным: Пруссия с 1740 по 1786 гг. находилась в состоянии войны меньше времени, чем какая-либо из других главных европейских держав. Более того, эта передышка была удачно использована во время rtablissement, то есть периода послевоенных реформ Фридриха Великого. К 1786 г. Фридрих скопил резерв в 51,3 млн рейхсталеров в государственной казне и связанных с ней фондов, что соответствует примерно 192 млн ливрам .

Французское правительство в этот период никогда не имело текущих накоплений, не говоря уже о сопоставимом резервном фонде. Явное «возвышение» Пруссии в 1763–1793 гг. совпадало с частичным закатом Франции как в финансовом, так и в политическом смысле. Что касается Австрии и России, чьи финансы после 1763 г. находились в более 40. iii плачевном состоянии, чем прусские, то в силу одних лишь финансовых соображений необходимой предпосылкой для мобилизации являлся предварительный раздел завоеванных земель .

Мир 1763 г. раскрыл Марии-Терезии глаза на то, что попытка вырвать Силезию из-под власти Пруссии была «химерой». Иосиф ii, который с 1765 г. являлся соправителем Марии-Терезии в соответствии с практически неработоспособным политическим договором, пытался учредить на австрийских землях нечто подобное прусской кантональной системе. Такая политика была в известной степени внутренне противоречива, поскольку Иосиф был убежден, что «чисто военное правление» Фридриха Великого настолько опустошило «его провинции, что в случае войны он не сможет извлечь из них дополнительные ресурсы». Тем не менее не Иосиф, а Мария-Терезия воспрепятствовала полному воплощению кантональной системы, несмотря на большие успехи, достигнутые к 1771 г. К концу ее правления военные реформы совместно с ростом населения позволили в военное время выставлять такую большую армию, что затраты на ее содержание — 65 млн флоринов в одном лишь 1779 г. — были чрезмерными. Война за баварское наследство 1778–1779 гг. представляла собой косвенную попытку заставить Фридриха расплатиться за захват Силезии в 1740 г. Австрийская монархия в 1778 г. мобилизовала 195-тысячную армию, а на следующий год попыталась довести ее численность до 308 тыс. человек .

Военные действия не привели к решающему результату, однако финансовые затраты оказались существенными. Австрийская монархия, по словам Иосифа ii, осталась «фактически без союзников» и поэтому была вынуждена «изыскивать внутренние резервы и полагаться только на них». Как и предсказывал Кауниц, огромная армия не гарантировала решающего преимущества над Пруссией, однако гарантировала колоссальные расходы. При затратах в 100 млн флоринов и той энергии, которая ушла на упорное проведение после 1763 г. финансовых реформ, результаты оказались смехотворно малыми: приобретение Иннфиртеля, небольшой территории в 1000 кв. миль с населением в 120 тыс. человек, поступления от которой составляли около полумиллиона флоринов в год. Намного больший ущерб причинила трехлетняя война с турками-османами (1788–1790).

Иосиф ii признавал, что такие войны приносят сомнительную экономическую и финансовую выгоду:

«Даже если война окажется успешной, денежные затраты и людские потери, особенно вследствие болезней, неизбежно причиняют огромный вред, не говоря уже об опустошенных провинциях и обезлюдении и бесплодности тех земель, которые удастся завоевать». Расходы на армию численностью около 315 тыс. человек составляли 207,7 млн флоринов. Хотя поступления выросли с 65,8 млн флоринов в 1781 г .

до 87,5 млн к 1788 г., темпы роста оставались недостаточными. Для покрытия дефицита к 1790 г. было напечатано бумажных денег на 28 млн флоринов (Banco-Zettel или Bankozettel), а государственный долг к тому моменту достигал 400 млн флоринов. Таким образом, провал планов Иосифа ii по проведению фискальной реформы имел громадные последствия. Несмотря на его заявления о том, что «в отношении финансовых догматов веры я стал атеистом», единый земельный налог при его учреждении имел заметное сходство с impt unique («единым налогом») физиократов. Этот налог и аграрное законодательство вступили в силу в феврале 1789 г.; отныне с любых крестьянских земельных наделов, которые не входили в состав помещичьих земель, полагалось уплачивать налог в размере 12,22 процента от дохода владельца и еще 17,77 процента в качестве постоянного выкупного платежа дворянству; 70 процентов оставалось в распоряжении домохозяйства. Новые налоговые принципы в военное время оказались непрактичными, и Иосиф ii самочинно изменил сущность земельного налога: отныне он взимался не с чистого дохода, а с валового объема продукции .

Это создавало перспективу реального увеличения налогового бремени на крестьянство, в то же время сокращая доходы аристократии; вследствие этого реформа привела в восстанию в Венгрии и всеобщему недовольству в других частях империи. Намерение Иосифа перенаправить большую долю венгерских налоговых поступлений в Австрию было хорошо известно (по словам Иосифа, Венгрия в результате стала бы «новым Перу»). Столкнувшись с аналогичными мятежами в австрийских Нидерландах и в Венгрии, Леопольд ii, едва взойдя на престол в 1790 г., немедленно отменил эти реформы, и хотя это нисколько не способствовало преодолению финансового кризиса в монархии, Леопольду удалось несколько снизить чрезвычайные военные расходы (с 41,8 млн флоринов в 1790 г. до 16,4 млн флоринов в 1792 г.), однако государственный долг несколько возрос к 1792 г. (до 417 млн) .

Нежелание воевать с Францией было обычным делом в землях австрийских Габсбургов, но те заручились согласием подданных, пообещав, что война будет короткой и налоги не будут подняты; это обещание было нарушено в 1794 г. В промежутке между 1781 и 1818 г. только в одном году поступления оказались выше текущих расходов австрийской монархии. 1793 год был закончен с дефицитом в 10 млн флоринов (около 1 млн фунтов). В соответствии с прецедентом, установленным в 1702 г., австрийские власти попытались воспользоваться своей кредитоспособностью для получения займов на британском финансовом рынке. В декабре 1794 г. Питт признал, что в обмен на выставление австрийцами 200-тысячной армии британское правительство, вероятно, будет вынуждено дать им займовую гарантию на сумму в 6 млн фунтов. В январе 1795 г. займовая гарантия сократилась до размера в 4 млн фунтов или 40 млн флоринов, а впоследствии была увеличена до 4,6 млн фунтов, несмотря на страхи перед неминуемым банкротством Австрии и опасения относительно вероятного бездействия ее армии. Фокс считал займовую гарантию разновидностью субсидии, и события подтвердили его правоту. К окончанию Первой коалиционной 42. iii войны внешняя задолженность Австрии составляла около 116 млн флоринов, или одну пятую общего государственного долга .

С выходом Пруссии из войны в 1795 г. все бремя боевых действий легло на плечи Австрии, и к 1796 г. ее финансы продолжали функционировать лишь благодаря выпуску бумажных денег в объеме 46,8 млн флоринов; на следующий год обмен банкнот на металлическую монету был приостановлен. После того как военные поражения подорвали финансовую мощь Габсбургов, фискальная слабость все более затрудняла ведение войны. Хотя цели австрийцев казались англичанам подозрительными, и те предпочитали заключать союзы с Пруссией и Россией, британские займы Австрии с 1800 по 1808 гг. составляли 31,3 млн флоринов. Но и этой суммы не хватило, чтобы предотвратить банкротство, ставшее результатом затрат на две мобилизации и поражений в 1805 и 1809 гг. Австрийский финансовый кризис 1805 г. усугублялся тем фактом, что англичане приостановили платежи, опасаясь, что эти деньги просто перетекут во вражескую казну; но и при этом, по всей вероятности, 1 млн фунтов британских субсидий, полученных Австрией, ушло во Францию в качестве военной контрибуции. К 1806 г. в обращении находилось почти 450 млн флоринов в виде Bankozettel при дисконтной ставке, равной 175. Впоследствии Австрия потерпела еще одно поражение под Ваграмом в июле 1809 г. — к тому моменту Великобритания выдала Габсбургам 1,19 млн фунтов звонкой монетой на финансирование боевых действий. Два австрийских поражения привели к уплате контрибуции на общую сумму в 350 млн франков, большая часть которой была истрачена на оккупацию страны; но и во французскую казну попало около 120 млн франков. В декабре 1809 г. австрийское правительство было вынуждено изъять все серебро, находившееся в распоряжении его подданных (кроме Венгрии) для выплаты французам второй контрибуции. К тому времени общая масса находившихся в обращении Bankozettel увеличилась до 846 млн флоринов при дисконтной ставке 469, что напоминало печальную участь французских ассигнатов .

Незадолго до реформаторских мероприятий февраля 1811 г. общая сумма Bankozettel возросла до 1060 млн флоринов при дисконтной ставке, равной 800. В ходе реформы все Bankozettel и мелкая монета были изъяты из обращения и обменяны на новые бумажные деньги, которые назывались выкупными облигациями (Einlsungsscheine); старые деньги обменивались на новые в соотношении 5 к 1 при одинаковом номинале. Поскольку все налоги, как и государственные пенсии и жалованье, предстояло платить новыми деньгами, размер налогов и жалованья таким образом увеличился в пять раз. Однако процентная ставка по займам была урезана вдвое; выпуск бумажных денег никогда не превосходил уровень в 212 млн, и эта сумма подлежала постепенной амортизации. В Венгрии эту систему пришлось вводить указом от сентября 1812 г., поскольку венгерский сейм отказался давать на нее свое согласие. В австрийских землях она так и не выполнила своего назначения, поскольку когда в апреле 1813 г. снова началось серьезное перевооружение, правительство было вынуждено выпустить бумажных денег (которые на этот раз назывались Anticipationsscheine) еще на 45 млн флоринов; за этой эмиссией последовало еще семь секретных, в результате чего к апрелю 1815 г. новые деньги котировались при дисконтной ставке в 408. Количество находившихся в обращении бумажных денег, новых и старых, достигло 635 млн флоринов .

Поэтому Австрия крайне нуждалась в британских субсидиях, но англичане не могли много дать, поскольку коалиция была создана еще до вступления Австрии в войну и британские резервы были исчерпаны: в 1813 г. финансовые обязательства Британии составляли всего 1 млн фунтов, хотя австрийцы получили еще полмиллиона различными припасами. На следующий год сумма субсидий оказалась несколько меньше из-за прекращения военных действий. Решение сократить номинальный размер армии до 400 тыс. человек (на практике — от 200 до 230 тыс.) и сохранять военный бюджет на уровне в 45–50 млн флоринов (официальный предел сперва составлял 40 млн, впоследствии был поднят до 44 млн) стало возможным лишь после 1815 г., благодаря тому, что Австрия почти 35 лет ни с кем не воевала (за исключением военной интервенции в Италию в 1820–1821 гг.). Такая экономия, наряду с ростом обычных поступлений с 50,7 млн флоринов в 1814 г .

почти до 94 млн в 1817 г., который в основном произошел благодаря возвращению утраченных в 1809 г. территорий, давал некоторую надежду на возможность сбалансированного бюджета. Проблема состояла в том, что ежегодный дефицит продолжал существовать, и государственный долг вырос с 739 млн флоринов в 1816 г. до 905 млн в 1823 г., в то время как выплаты по процентам за этот период утроились с 12 до 36 млн. Даже списание британским правительством австрийского долга, составлявшего к 1823 г. 23,5 млн фунтов (несписанными остались 2,5 млн фунтов), на фоне этой долговой горы осталось почти незамеченным .

Имеющиеся у нас данные по прусскому бюджету ненадежны или ошибочны. По уцелевшим отчетам можно судить, что поступления даже в военное время регулярно превышали расходы. Однако все прочие источники сходятся в том, что после 1786 г. наблюдалось обратное явление и что накопления, оставшиеся после Фридриха Великого, были растрачены из-за того, что Фридрих-Вильгельм ii не желал пойти на ограничение своих внешнеполитических обязательств. К концу 1793 г. стало ясно, что Пруссия не может продолжать войну без субсидий .

Из 13 млн фунтов, оставленных в 1786 г. Фридрихом Великим, осталось менее 3 млн — по крайней мере, так сообщили Гренвиллу, британскому министру иностранных дел — при том что поступления прусской короны регулярно оказывались ниже расходов. Пруссия дала понять, что содержание полевой армии в 100 тыс. человек требует субсидий от соiii юзников в размере 22 млн талеров (или 3,5 млн фунтов); а ведь в свое время Фридрих Великий похвалялся, что государствам второго класса в военное время не требуются зарубежные субсидии. К 1794 г. государственный долг Пруссии достиг 38,1 млн талеров, чем отчасти объясняется выход из войны на следующий год. Государство, которое на первый взгляд казалось одной из самых эффективных «старорежимных»

монархий на континенте, в реальности страдало от внутренних политических разногласий и структурных слабостей, которые вынудили Пруссию после 1795 г. придерживаться нейтралитета в отношении Франции и обусловили неизбежное поражение в результате прямого военного столкновения в 1806 г. Пруссия в октябре 1806 г. была разбита под Йеной прежде, чем Англия успела ратифицировать ее запрос о возобновлении договора 1794 г. о субсидиях. Хотя ходили слухи о том, что перед захватом Берлина из прусской казны было вывезено звонкой монеты на сумму, эквивалентную 2 млн фунтам, англичане полагали, что прусские ресурсы «не только ослаблены и исчерпаны, но и… едва ли существуют вообще». Цена поражения оказалась громадной: территория Пруссии сократилась более чем вдвое (с 335 тыс. до 158 тыс. кв. километров), вследствие чего почти половина прусского населения оказалась в подданстве у других государств (население страны сократилось с 10,7 до 4,9 млн человек). Поражение едва не привело к фискальной катастрофе и имело колоссальные политические последствия, поставив страну на грань исчезновения как значительной державы. Даже около 1812 г. общие поступления составляли всего 17,2 млн талеров по сравнению с 29,7 млн около 1800 г. Государственный долг в 1807 г. достигал 53,7 млн талеров, к которым добавилась громадная контрибуция, наложенная Наполеоном: она составляла 515 млн франков, 220 млн из которых следовало передать в военное казначейство и такую же сумму выплатить оккупационным войскам; размер контрибуции превышал ежегодный доход усеченного прусского государства. Неудивительно, что долг быстро возрастал, достигнув уровня в 100 млн талеров в 1810 г., 112 млн в 1811 г. и 206 млн в 1815 г. К весне 1810 г. правительство Альтенштайна-Доны так и не смогло полностью выплатить французам контрибуцию и рекомендовало уступить Силезию; однако Харденберг, в том же году вернувшись на должность, обещал Фридриху-Вильгельму iii изыскать средства для полной выплаты контрибуции. В реальности прусское правительство всеми силами пыталось уклониться от уплаты контрибуции, которая была сокращена до 198,7 млн франков (56,3 млн талеров), причем 154,5 млн оставались невыплаченными к 12 июля 1807 г. Ожидалось, что 15 млн из этой суммы будет выплачено наличными, 45 млн путем уступки королевских земель, а 90 млн — в виде торговых кредитов .

Хотя путем различных ухищрений долг к ноябрю 1807 г. был сокращен до 108,4 млн, в марте 1813 г. он все еще составлял 44,4 млн. Тем не менее реформа прусской фискальной экономики все равно была жизненно необходима. Она началась после Тильзитского мира 1807 г., хотя к 1820 г. оставалась незавершенной: по словам Харденберга, государство, не взявшее на вооружение революционные принципы, «должно либо смириться с тем, что их ему навяжут силой, либо погибнуть». Краткосрочной целью реформы было обложение личных доходов чрезвычайным прямым налогом в 1808 г.; долгосрочные цели включали в себя более справедливое распределение земельного налога, включая отмену льгот от него, и выравнивание налоговых различий между городом и селом. Инициатором этих идей был Штайн, а его дело продолжил Харденберг. Идеи Штайна не могли не вызвать негодования у знати, вследствие чего Харденберг в 1811 г. был вынужден объявить отступление и отказаться от отмены льгот .

Доходы русского правительства стабильно росли с 1763 по 1796 гг., но расходы по их сбору возрастали как в абсолютном выражении, так и в отношении к вырученным суммам. Когда Екатерина ii в 1762 г. пришла к власти, полевой армии, сражавшейся против Пруссии, не платили уже восемь месяцев и задолженность по выплате составляла 17 млн рублей. Учет финансов велся из рук вон плохо (согласно одной оценке, доходы за 1764 г. составляли 9,3 млн рублей, а по другой — 19,9 млн за 1769 г.). Более правдоподобной цифрой за 1764 г. представляется общая сумма поступлений в 21,9 млн рублей; при вычете затрат по их сбору, достигавших 4,2 млн рублей, получим цифру чистого дохода в 17,7 млн (накладные расходы по сбору составляют 19,2 процента). К концу правления Екатерины объем поступлений подскочил до 73,1 млн рублей, но расходы на их сбор, равные 17,7 млн рублям (24,2 процента), снижают цифру чистого дохода до 55,4 млн рублей .

Если фискальная организация всех стран «пыталась угнаться за расходами», то это особенно верно в отношении России, в которой рост поступлений со значительным опозданием следовал за ростом расходов .

Расходы выросли с 21,6 млн рублей в 1764 г. до 78,2 млн в 1796 г. Дефицит приходилось покрывать выпуском бумажных денег — рублевых ассигнаций. Ассигнационный банк и бумажные деньги были учреждены в конце 1768 г. с целью финансирования первой русско-турецкой войны (1768–1774); к 1786 г. в обращении находилось около 45 млн рублей ассигнациями, причем лимит выпуска был поднят до 100 млн рублей ради финансирования второй русско-турецкой войны (1787– 1792); к концу правления Екатерины ii в 1796 г. было напечатано около 156,7 млн бумажных рублей. Итогом стало катастрофическое падение как стоимости ассигнаций, так и обменного курса рубля, например, в отношении к голландскому гульдену (особенно важному из-за того, что большая часть русских займов делалась на амстердамском финансовом рынке).

Финансы России находились в наихудшем состоянии по сравнению с прочими потенциальными партнерами по коалиции:

к 1796 г. государственный долг составлял 215 млн рублей, и при ежегодных поступлениях и расходах соответственно в 55,4 и 78,2 млн рублей он был обречен скорее расти, чем сокращаться .

46. iii Россия враждебно относилась к французской революции, но вплоть до 1797 г. ее война с якобинством ограничилась военной интервенцией в Польшу, несмотря на просьбы Австрии и Пруссии о военном содействии. Даже перспектива получить в 1795 г. британский заем на благоприятных условиях (1 миллион фунтов на 55-тысячную армию) не соблазнила Россию на нарушение нейтралитета. Этому наиболее предпочтительному для англичан союзнику приходилось действовать при наибольшем удалении от главного военного театра в условиях, когда его финансы были расстроены гораздо сильнее, чем у двух других потенциальных союзников. Период мира с Францией при Павле i затормозил накручивание дефицита, но за первое десятилетие правления А лександра i финансы совершенно вышли из-под контроля. В 1803 г. поступления находились на уровне от 95,5 до 101,6 млн рублей ассигнациями, но расходы достигали 109,4 млн рублей. К 1805 г. поступления остались более-менее на том же уровне (порядка 100 или 107,2 млн рублей), а расходы выросли до 125,5 млн .

Пагубная война с Наполеоном, закончившаяся Тильзитским миром, привела к росту расходов до 278,5 млн рублей в 1809 г. по сравнению со 127,5 или 133,8 млн рублей доходов. Русское правительство запросило у Британии 6 млн фунтов на продолжение войны, но получила отказ, вызванный опасением того, что русские не вернут долг; в любом случае англичане полагали, что война ведется ради защиты русских территорий и интересов, и поэтому финансовое содействие России оказывать не следует. В конце концов в ноябре 1807 г., выполняя обязательства, взятые на себя в Тильзите, Россия объявила войну Великобритании. Более того, увидев возможность вознаградить себя за Тильзитский мир, Александр i решил аннексировать Финляндию, что привело к новому витку расходов. Как и прежде, новые военные обязательства финансировались дальнейшим выпуском ассигнаций на рекордную сумму (соответственно 95 млн, 55,8 млн и 46,2 млн рублей в 1808–1810 гг.), и общее количество находящихся в обороте бумажных денег возросло до 477,4 млн рублей в 1808 г., 533,2 млн в 1809 и 579,4 млн рублей в 1810 г. К тому моменту ассигнации обесценились до рекордного уровня, составлявшего четверть их номинальной стоимости в серебре (25,4). Михаил Сперанский, новый финансовый советник при правительстве, называл в числе абсолютных приоритетов снижение объема находившихся в обращении ассигнаций, прекращение дальнейшей печати бумажных денег, сокращение расходов и выпуск бумаг внутреннего займа, аналогичного французскому Caisse d’amortissement. План Сперанского был принят указом от февраля 1810 г.: ассигнации признавались государственным долгом, который обещалось погасить полностью, а их дальнейший выпуск запрещался. Впоследствии предельный объем находившихся в обращении ассигнаций был установлен на уровне в 577 млн рублей, но соблюдать его не удавалось. Чрезвычайное финансовое бремя войн 1812–1815 гг., сопоставимых по своему значению с кульминацией борьбы с Карлом xii в 1709 г., не позволило воплотить в жизнь такое решение финансовых проблем. Россия потребовала от англичан ежегодную субсидию в 4 млн фунтов на продолжение военных действий, но Британия не могла столько заплатить с учетом того, что приоритетным для нее оставался Пиренейский полуостров. Более того, в той степени, в какой Британия вообще была согласна платить, она предлагала выдать субсидию бумагами, а не звонкой монетой; британские субсидии оказались невелики по сравнению с финансовыми потребностями, в частности, из-за сомнений в готовности русских сопротивляться Наполеону. Эти сомнения рассеялись только после Бородинского сражения, за победу в котором французы заплатили крайне высокую цену .

Разрыв между поступлениями и расходами продолжал увеличиваться вследствие негибкости российской налоговой основы, и для исправления ситуации требовались займы и другие срочные меры. К 1815 г .

в обращении находилось 825,8 млн рублей ассигнациями, которые еще немного обесценились по сравнению с 1810 г. (с 25,4 до 23,8). Долг продолжал возрастать даже после заключения мира и к 1825 г. достиг 1300 млн рублей .

Фактически провалом окончилась попытка более справедливого перераспределения налогового бремени при «старом режиме» в Испании, чем объясняются как низкая работоспособность фискальной системы, так и слабое сопротивление наполеоновской оккупации в 1808 г. Важнейшей идеей в правление Карла iii было введение «единого налога»

(nica contribucin), первоначально задуманного еще до распространения в стране идей физиократов. Была создана комиссия по реформе, задача которой состояла в том, чтобы продемонстрировать выгоды консолидированного сбора налогов по сравнению с тем множеством налогов, которые взимались в xviii веке. Комиссия дала положительное заключение в апреле 1756 г. Поначалу идея так и заглохла, но в 1760 г .

о ней снова вспомнили. Испанское правительство пыталось увеличить бремя прямых налогов за счет косвенных, но в тот раз из его усилий ничего не вышло (вследствие аристократической и народной оппозиции маркизу Эскилаче, кульминацией которой стали бунты 1766 г.). Неудачной оказалась и новая попытка реформ в 1770 г. Неспособность осуществить реформу фискальной структуры имела своим неизбежным следствием выпуск бумажных денег, а впоследствии лишение церковных земель неприкосновенности во время революционных войн. До 1768 г .

rentas provinciales никогда не превышали 90 млн reales de velln в год .

Тем не менее повышение фискальной эффективности после 1779 г., связанное с выводом сельских земель из сферы rentas provinciales и переходом к прямому администрированию налогов, привело к росту поступлений с 102,6 млн reales de velln в 1779 г. до 158 млн в 1793 г .

«Америка — душа нашего величия»: важнейшая роль колоний для благосостояния испанской монархии была восстановлена после мира 48. iii 1763 г. (последовавшего за катастрофическим поражением Испании в предыдущем году, когда англичане захватили Гавану). Рост испанской военной и морской мощи в ответ на необходимость борьбы с британским проникновением был невозможен без увеличения доходов короны. Испанская колониальная империя рассматривалась как источник, который требовалось не только защищать, но и эксплуатировать, и нет сомнений в том, что имперские доходы выросли в течение xviii века; после 1750 г. возобновились поступления из казначейства Лимы, хотя максимальных значений xvii века они достигли лишь к 1780 г. Хотя Испания в результате войны с Англией в 1779–1783 гг .

вернула Минорку и Флориду, ее финансы подтачивал хронический дефицит, который удавалось закрыть лишь эмиссией бумажных денег — vales reales. В ходе войны Испания напечатала vales reales на сумму до 452 млн reales de velln, и к концу войны бумажные деньги обесценились на 13 процентов (в какой-то момент они обесценились на 22 процента по отношению к номиналу). Доверие к бумажным деньгам было восстановлено лишь с заключением мира в 1783 г., и к 1789 г. правительство смогло выпустить бумажных денег еще на 99 млн с целью финансирования программы по строительству каналов .

Через два года после начала войны с Францией в 1793 г. коллективная воля правительства Годоя к продолжению сопротивления испарилась перед лицом внутренних заговоров и безудержного нарастания дефицита. В ходе войны были быстро исчерпаны как средства, полученные по новым займам, так и возможности стабильного увеличения обычных поступлений. За вычетом колоний, расходы к 1793 г. достигли 709 млн реалов, к 1794 г. возросли до 946 млн, а к 1795 г. — до 1029 млн реалов. Общий дефицит за четыре года (1793–1796) оценивался в 1269 млн реалов, из которых три четверти (964 млн) покрывалось выпуском бумажных денег (vales reales). Испанский флот был слишком слабым, чтобы сохранять нейтралитет по отношению к двум великим морским державами; Карл iv выбрал союз с Францией и войну с Великобританией; первый был заключен в августе 1796 г., вторая объявлена в октябре того же года. Эффективная британская блокада привела к финансовой катастрофе. Источники в данном отношении расходятся, но с началом военных действий и у генерального казначейства, и у его крупнейшего подразделения — мадридского казначейства — возникли проблемы с поступлениями. Согласно одной оценке, доходы короны, которые в 1793 г. составляли 584 млн reales de velln, в 1797 г. упали до 487 млн, а расходы выросли до 1423 млн, что привело к дефициту в 945 млн. Неизбежно сократились поступления от таможенных сборов — важного источника доходов, — как и от еще более важного источника, американских колоний: поступления от последних в среднем составляли 123 млн в 1793–1795 гг. и в 1796 г. достигли 232 млн, сократившись в среднем до 17 млн в 1797–1801 гг. Правительство было вынуждено принимать бумажные деньги по их номинальной стоимости, хотя они обесценились на 15–20 процентов: так, в 1797 г .

правительству пришлось выплатить 1080 млн в vales reales, чтобы покрыть расходы в 900 млн. В мае 1798 г. у испанского правительства накопилось неуплаченных счетов на 26 млн при прогнозировавшемся дефиците в 800 млн .

Добровольные пожертвования на ведение войны составили всего 23 млн, а подлежащий погашению беспроцентный патриотический заем помог собрать всего 1,5 млн. В конце августа 1798 г. Солар доносил о необходимости в «чрезвычайных мерах для накопления существенных фондов». Его предложение, в сентябре воплощенное в жизнь посредством четырех королевских указов, сводилось к прямой атаке на церковные богатства; vales reales можно было использовать для оплаты церковной собственности при постепенном выводе бумажных денег из обращения. Затраты на обслуживание королевского долга сократились на четверть, однако успех плана Солара зависел от результатов продаж церковных земель, выручка от которых помещалась в амортизационный фонд, что, в свою очередь, требовало сбалансированного бюджета, едва ли возможного во время войны с Англией. Почти сразу же пришлось объявить новый заем, а в апреле 1799 г .

было выпущено vales reales почти на 800 млн; стоимость vales reales в первой половине 1799 г. упала на 30–45 процентов ниже номинала и к августу 1800 г. колебалась в районе 62–72 процентов от номинала. Лишь в 1802 г., после заключения мира между Францией, Испанией и Англией, vales reales вновь стали котироваться на уровне в 10–20 процентов ниже номинала. В августе 1800 г., пытаясь укрепить доверие к себе, правительство признало все vales reales, напечатанные до 1780 г., законным долгом монархии и создало отдельный консолидированный фонд. Согласно цифрам, предоставленным Наполеону в 1808 г., со временем удалось погасить около 300 млн из 2193 млн vales reales, находившихся в обращении. Попытка продажи церковной собственности обернулась для правительства полным крахом; продажа изъятых земель принесла всего 340 млн, а оставшиеся 1653 млн составляли новый долг. Возобновление войны между Францией и Великобританией в мае 1803 г. свело на нет все попытки уплатить по долгам. Наполеон в октябре 1803 задним числом заставил Карла i v заплатить «субсидию за довоенный нейтралитет» в сумме 6 млн франков (24 млн reales de velln), несмотря на то, что война уже началась .

Поскольку в наличии не имелось источников поступлений, на оплату счетов испанцам пришлось пустить консолидационный фонд; однако и эта мера оказалась невыполнимой, и в сентябре 1805 г. Карл iv был вынужден подписать контракт с амстердамским домом «Хоуп и компания» на получение займа в 10 млн флоринов (80 млн reales de velln) при 5,5 процента годовых. В 1808 г. долг перед Францией достигал 31,6 млн reales de velln, и еще 318 млн Испания задолжала голландским банкирам .

50. iii В ответ на испанскую «субсидию за нейтралитет» англичане захватили три из четырех испанских фрегатов с серебром, направлявшихся в Испанию из Мексики; Испания, в свою очередь, в декабре 1804 г. объявила войну Англии. Доходы короны от Индий сократились со средней цифры в 193 млн за 1802–1804 гг. до 28 млн в 1805–1807 гг., а средняя выручка от таможен упала вдвое, с 187 до 85 млн. Согласно цифрам, предоставленным Наполеону, расходы в 1807 г. составили 637 млн при поступлениях в 505 млн, и дефицит соответственно равнялся 132 млн. Новые налоги оказались абсолютно непопулярными и не позволили получить достаточно средств для того, чтобы закрыть дефицит. Одним из факторов, стоявших за решением Бонапарта захватить Испанию в 1808 г., было опасение перед финансовым крахом в стане союзника: как считал Наполеон, Испания обладает колоссальными богатствами, которыми ее некомпетентные правители не в состоянии воспользоваться, и получаемые им донесения лишь укрепляли его в этом мнении. Однако он так и не понял, что война нанесла смертельный удар связям Испании с ее американскими колониями. В данном отношении контраст с Португалией очевиден. Успешное франко-испанское наступление на Португалию в 1807–1808 гг. заставило правительство этой страны отправиться в изгнание — в Бразилию, где в результате укрепилась власть португальцев и стало возможным организовать сопротивление испанскому правлению в Америке. Напротив, в испанских колониях царило недовольство имперским правительством; колонисты не знали, признавать ли им Фердинанда vii, Жозефа Бонапарта, либо провозглашать независимость: в рамках «лоялистского» восстания зародилась идея о «свободных нациях». Эти разногласия и расколы в сочетании с насильственной изоляцией от метрополии вследствие британской блокады вызвали утрату Испанией большей части своей империи в 1808–1810 гг. и изменили весь курс ее финансовой истории. К моменту реставрации Фердинанда vii неизбежное свершилось. Повстанцы в испанской Америке окончательно прекратили поставки драгоценных металлов, и без того сведенные почти к нулю британской блокадой в 1804 г. Внешние поступления (доходы от таможен и платежи из колоний), до войны 1793 г .

составлявшие почти четверть всех доходов испанского правительства, после 1815 г. упали ниже уровня в 10 процентов. Поставки серебра прекратились совершенно. Понесенные Испанией экономические потери по разным оценкам составляли от 2,3 до 5,6 процентов национального дохода, причем от 1 до 1,3 процента потерь были вызваны только прекращением поставок серебра. Вернувшись к власти, Фердинанд vii (1814–

1820) занялся восстановлением американской империи, пойдя лишь на минимальные уступки в отношении местной автономии. Результатом явилось политическое и финансовое банкротство страны. Его могло предотвратить лишь американское серебро, однако вновь покорить Америку могло лишь платежеспособное государство. В реальности испанская Америка была потеряна безвозвратно .

7., Войну Великобритании и Голландской республике в феврале 1793 г .

первой объявила Франция. Хотя Великобритания вступила в войну 1793 г. ради сохранения баланса сил в континентальной Европе, а не ради расширения империи («[французские] острова в Вест-Индии не стоят одного года бесценного спокойствия, которым мы сейчас наслаждаемся», — считал Гренвилл в 1791 г.), но раз уж война началась, целью Англии стали захват французской заморской империи, «имея в виду увеличение нашего национального богатства и повышение безопасности», и превращение в «крупнейшую торговую и военно-морскую державу мира». Генри Дандас утверждал в 1801 г., что «…нынешняя мощь и превосходство нашей страны» находятся в прямой зависимости от «объема ресурсов, извлекаемых благодаря торговле и военно-морским силам, которые неотделимы друг от друга». Однако было необходимо, чтобы развитие британских «промышленных и торговых предприятий» не «обгоняло расширения ее иностранных рынков». Французская колониальная торговля рухнула в самом начале войны, после восстания рабов на Гаити в 1791 г. (этот остров обеспечивал три четверти объема всей торговли). Большая часть французских владений в Вест-Индии была оккупирована в первые полтора года войны, но полный контроль над этим регионом (ликвидация всех вражеских гарнизонов и создание семнадцати собственных гарнизонов) Британия получила лишь в 1810 г. Морская блокада, установленная Британией в 1793 г., привела к гибели французского торгового флота, а закрытие континентальных рынков привело к остановке во Франции промышленного производства до 1796 г. Таким образом, практически одним махом экономическая мощь важнейшей соперницы Британии была серьезно подорвана и сделан решительный шаг к британской всемирной экономической гегемонии. Как полагал Рикардо, расходы на войну в какой-то степени были возмещены реальным ростом британской экономики, и это в значительной степени склонило чашу весов в пользу Великобритании. Тем не менее война несла с собой не только экономические выгоды, но и издержки. С 1792 г. до заключения Амьенского мира в 1802 г. британский экспорт в среднем возрастал на 5,9 процентов в год, причем в первые годы войны медленнее, чем в 1798–1802 гг. Решающую роль в успехе экспорта играли шерстяные, но в первую очередь хлопчатобумажные ткани (экспорт которых в 1790–1811 гг. в среднем возрастал на 5,6 процента в год) .

Тем самым часть субсидий в 21,2 млн фунтов, выплаченных британским правительством союзникам в 1793–1801 гг., вернулась в форме оплаты за британские товары .

Континентальная блокада Наполеона, вводившаяся берлинским указом от ноября 1806 г., представляла собой попытку лишить Бритаiii нию этих выгод путем экономической автаркии: британским товарам просто закрывался доступ на европейские рынки, находившиеся под контролем Наполеона. Эта политика принесла известный успех. Темпы роста британской экономики существенно сократились: в 1802–1814 гг .

экспорт ежегодно возрастал лишь на 3,1 процента по сравнению с 5,9 процентами в 1792–1802 гг. Даже поразительный рост экспорта хлопчатобумажных тканей (17,2 процента в год в 1792–1802 гг.: в 1800 г. хлопчатобумажные ткани составляли 24 процента всей стоимости экспорта промышленных товаров, а в 1815 г. — 42 процента) замедлился, в 1802– 1814 гг. в среднем повышаясь лишь на 8,4 процента в год. Британия была вынуждена принять решительные контрмеры, в первую очередь с целью защиты своих имперских интересов и охраны трансатлантической торговли. До 1807 г. нейтральным странам позволялось осуществлять значительную долю трансатлантических торговых перевозок .

Вакуум, образовавшийся в 1792 г. с устранением традиционного соперника по колониальной торговле — Франции, заполнили американские корабли. Стоимость американского экспорта возросла с 20 млн долларов в 1792 г. до 108 млн в 1807 г. — рекордной цифры для данного периода; в те же годы американский торговый флот сменил французский в роли второго в мире после британского. Итогом стал кризис британской имперской экономики, ответом на который явился королевский указ от ноября 1807 г., запрещавший американцам торговать с враждебными Британии странами иначе, чем через британские порты. Этот указ оставался в силе до июня 1812 г., но за четыре дня до его отмены Мэдисон провозгласил состояние войны с Великобританией .

Война 1812–1814 гг. отвлекала на себя существенную часть британских ресурсов в момент кульминации борьбы с Наполеоном; однако результатом экономического соперничества с Америкой в 1807–1815 гг. явилось изгнание американского торгового флота из морей и ликвидация этой серьезной угрозы для британской гегемонии. Великобритания сохранила контроль над Канадой, а Америка фактически превратилась в британского экономического сателлита. Отношения с традиционно дружественной Данией в результате принятия указа против нейтральной торговли также упали до наинизшей отметки; датчане в сентябре объявили войну, но англичане уже решили нанести превентивный удар по Копенгагену с целью уничтожения соперничающего флота, который мог попасть в руки Наполеона .

Вторым британским ответом на Континентальную блокаду стала более энергичная попытка пресечь, а по возможности захватить поставки металлической монеты в Испанию и Португалию из их колониальных владений. Французские революционеры утверждали, что Испанская империя смертельно больна и готова к освобождению (они говорили о «l’imbcillit du joug espagnol» ), но вследствие господства. Глупость испанского гнета (фр.) .

британского флота не могли протянуть колонистам руку помощи. Потребность Британии в импорте драгоценных металлов для облегчения выдачи зарубежных субсидий вновь со всей остротой поставила вопрос о «связях с испанской Америкой». В 1806 г. Попэм ненадолго захватил Буэнос-Айрес и послал домой призовых денег на 1,1 млн фунтов; но последующие военные действия против Буэнос-Айреса были неудачными, и сомнительно, чтобы финансовые и торговые выгоды перевешивали затраты на эти операции. Смена династии в Испании и восстание против французского правления в 1808 г. позволили англичанам куда более эффективно проникать на рынок испанской Америки, чем прежде, хотя испанская Хунта не горела желанием открывать свои колониальные рынки. К этим преимуществам добавилась существенная выгода, полученная благодаря нападению французов на Португалию в 1807 г.: англичане в безопасности доставили португальский двор в Рио-де-Жанейро, а договор 1810 г. о торговле и союзе открыл бразильский рынок (а через Бразилию и торговлю с Анголой) для британских товаров, не ставя никаких ограничений. К 1812 г. британский экспорт в Бразилию своей общей стоимостью превышал экспорт в Португалию .

Этот договор представлял собой классический пример британского превентивного удара в экономическом смысле: был получен привилегированный доступ к дешевому сырью, открыты новые рынки для британских товаров, предотвращен ответ со стороны иностранцев. Более того, португальское правительство оказалось не в состоянии вернуться к той политике, которую оно проводило со времен Помбала: с 1807 г .

и вплоть до возвращения Жоана vi из Бразилии в 1821 г. материковой Португалией правил регентский совет, самым влиятельным членом которого был британский генерал У. Карр Бересфорд. Едва ли Португалия могла заплатить более высокую цену за британскую помощь; в 1825 г .

она была вынуждена признать независимость Бразилии. Британия же сохранила свою империю, при этом явно выиграв от насильственной деколонизации двух своих формальных соперниц .

Накануне войны 1793 г. британский премьер-министр Питт якобы отмечал, что «у него готово два миллиона [фунтов стерлингов] и что он гарантирует увеличение постоянных поступлений на 600 тыс. фунтов в год…» Подобные суммы совершенно не соответствовали размаху последующего конфликта. Ежегодные британские расходы за время войны выросли шестикратно по сравнению с предвоенным уровнем, и общие затраты в 1793–1815 гг. составили около 1039 млн фунтов в текущих ценах. Военные расходы представляли собой основную долю всех затрат в течение всего xviii века. Расходы на войну составляли в среднем 5,2 млн фунтов в год во время Войны за испанское наследство, 9,5 млн фунтов в год во время Семилетней войны и 9,9 млн фунтов в год во время войны за независимость ; в последних войнах с Францией эта величина поначалу в среднем составляла 22 млн фунтов за 1793–1797 гг., а в 1815 г. достигла 84 млн фунтов. В реальном выiii ражении средние ежегодные расходы выросли с 13,2 млн фунтов за год в 1798–1801 гг. до 28,3 млн фунтов за год в последние годы войны. С учетом инфляции мы получаем явный рост расходов в реальном выражении. В последний период войны они выросли также в отношении к объему национального дохода, составляя около 6 процентов от него в 1792 г., а в критические 1808–1815 гг. доходя до 25 процентов, что также выше, чем во всех предыдущих конфликтах. Очевидным последствием этого колоссального скачка в расходах являлся столь же значительный рост номинальной суммы государственного долга — с 290 млн фунтов в 1788–1792 гг. до 862 млн фунтов к 1815 г. Годы войны были отмечены инфляцией, и суммы, ссужаемые государству, оценивавшиеся в ценах 1788–1792 гг., в реальности сократились, составляя в среднем по 18 млн фунтов в год на первых этапах войны (1793–1797) и 11 млн в средний период (1798–1812), но снова выросли, превысив 18 млн фунтов на затратном последнем этапе (1813–1816). Реальные процентные ставки в течение всей войны снижались, однако номинальный объем государственного долга утроился. Хотя этот момент остается предметом дискуссий, инвестиции в британскую экономику, судя по всему, были ограничены, но не совсем «вытеснены» огромной потребностью правительства в займах, поскольку доля инвестированного национального дохода в течение почти всей войны оставалась приблизительно постоянной .

Резкое возрастание государственного долга привело к тому, что объем выплат кредиторам по процентам в 1793–1815 гг. составил около 236 млн фунтов. Для того чтобы получить эти суммы и поддержать кредитоспособность правительства, приходилось серьезно повышать налоги: примерно 60 процентов всех чрезвычайных налогов, собранных в стране в 1793–1815 гг., ушло на выплаты по процентам или на погашение суммы долга. Процентное соотношение (но не абсолютные суммы в денежном выражении) оставалось примерно постоянным — 63 процента чрезвычайных налогов в годы войны составляли налоги на доходы и на роскошь, хотя это обстоятельство предполагает наличие какого-либо финансового планирования, в реальности совершенно отсутствовавшего: Питт и его преемники «просто-напросто хватались то за одно, то за другое, пытаясь протянуть от бюджета до бюджета» .

Большая часть дополнительных налоговых поступлений в 1793–1815 гг .

(около 55 процентов) была получена путем повышения ставки налогов, уже существовавших до войны; 36 процентов обеспечивалось примерно 21 новым налогом. Среди последних самым важным был налог 1799 г. на доходы или на собственность, предложенный Питтом в ноябре 1797 г. и учрежденный в январе 1798 г.: он позволил выручить 1,86 млн фунтов в 1798 г. и 6,05 млн фунтов в 1799 г. Вследствие того что правительство все больше нуждалось в средствах и старалось удовлетворить свои потребности в основном за счет косвенных налогов, а также благодаря инфляции, Великобритания — которая до войны и без того занимала второе место в Европе по тяжести налогов, уступая только Соединенным Провинциям — в какой-то момент во время войны стала страной с самым тяжелым налоговым бременем из всех европейских государств. С 1803 по 1812 гг. англичане платили в среднем втрое больше налогов на душу населения в хлебном эквиваленте, чем французы. К 1818 г. поступления британского правительства равнялись 1184 млн франков, французского — 732 млн. Отказ французского государства от своих долговых обязательств, а также нелюбовь Наполеона к долгам и невозможность брать взаймы дополнительно усиливали это неравенство относительного налогового бремени: государственный долг на душу населения в Великобритании составлял в 1818 г .

1210 франков, а во Франции — всего 80 франков .

Британские резервы драгоценных металлов и монеты в 1793 г. оценивались в 7 млн фунтов, а в апреле 1794 г. достигли 9 млн фунтов .

В 1793–1815 гг. Великобритания выплатила союзникам 65,8 млн фунтов в виде субсидий, причем почти половина из них (30,7 млн фунтов) приходилась на последние пять лет войны; общий объем субсидий составлял почти 10 процентов всех поступлений, собранных во время войны. Общая сумма «заморских расходов», за исключением расходов на содержание британских войск, за 1793–1815 гг. равнялась 163 млн фунтов, причем основная доля расходов опять приходилась на период после 1812 г. Впрочем, реальные цифры для последних лет войны были существенно ниже из-за серьезной ценовой инфляции. До 1808 г .

выплаты по иностранным субсидиям были относительно скромными, за исключением 1795 г., и не превышали более 1–2 процентов национального продукта. Гренвилл выступал против выдачи более 2 млн фунтов субсидий в год, указывая, что «германские князья принимают Англию за дойную корову»; Питт полагал, что было бы куда более разумно, если бы прусский король «действовал сам по себе, рассчитывая на собственные ресурсы». Однако, защищая политику субсидий от нападок Фокса, по словам которого «все военные расходы»

могут лечь на плечи Британии, Гренвилл указывал, что Британия всегда считала «более дешевым и политичным платить иностранным войскам вместо того, чтобы отрывать нашу молодежь от плуга и от ткацкого станка, и тем самым не только остановить всю отечественную промышленность, но и обескровить остров и уменьшить силу нашей нации». Британское превосходство в военно-морской мощи, торговле и богатстве «очевидно», но «в отношении населения и возможности иметь большую армию Британия вынуждена отдать пальму первенства своей сопернице…» Гарантии по австрийским займам служили лишь одним из нескольких факторов, которые в 1797 г. привели британскую финансовую систему на грань краха; с января по март резервы драгоценных металлов и монеты сократились с 3,3 до 2,2 млн фунтов — абсолютный минимум для данного периода. Правда, несмотря на попытки революционного правительства во Франции пресечь утечiii ку монеты за границу, и эмигранты, и оставшиеся в стране банкиры принимали активные меры, размещая в Лондоне инвестиции с целью избежать обесценивания своих капиталов в эпоху ассигнатов. Резервы Английского банка существенно возросли за счет таких зарубежных вкладов во время конфликта с Францией, но основной рост наблюдался после 1801 г. В 1796–1797 гг. возврат к металлическому стандарту во Франции стал неприятным ударом для Английского банка, хотя невозможно оценить, насколько серьезным. Противники Питта называли иностранные субсидии главной причиной банковского кризиса 1797 г.: Британия истратила на ведение войны не менее 13 млн фунтов либо в монете, либо в векселях и выплатила 10 млн фунтов субсидий .

Однако в год, предшествовавший банковскому кризису, было истрачено 4 млн фунтов только на покупку зерна за границей, и следовательно, кризис платежного баланса был вызван не только военными расходами и субсидиями союзникам. Питт решил, что следует не прекращать субсидии, а финансировать за счет налогов намного большую долю государственных расходов, чем прежде. Основным предметом беспокойства оставались обменный курс и платежный баланс; заметное внимание уделялось также резервам драгоценных металлов и монеты, однако считалось (вероятно, справедливо), что положение с резервами автоматически улучшится при сохранении обменного курса и платежного баланса на должном уровне .

По Акту о приостановке выплат от февраля 1797 г. Английский банк прекращал платежи наличными. С этим ограничением на конвертируемость векселей Английского банка в золото и в звонкую монету начался период так называемого бумажного фунта, который продолжался до 1821 г. В результате этой меры иностранные инвестиции были заперты в Великобритании, поскольку при их переводе за рубеж в векселях они обесценивались из-за падения лондонского обменного курса .

Количество находящихся в обороте денег возросло, и возникла опасность вызвать в Британии «гиперинфляцию», сопоставимую с французской. Этого так и не случилось, несмотря на страхи, одолевавшие критиков правительственной политики, и яростные нападки Давида Рикардо на деятельность сменявших друг друга в 1809–1810 гг. правительств. Англичане не смогли бы финансировать Веллингтона и армии европейских союзников, если бы пустили ограниченный золотой запас страны на обеспечение полной конвертируемости. Континентальная блокада Наполеона поначалу пагубно сказалась на способности британцев выплачивать зарубежные субсидии. Платежный баланс в 1808 г .

достиг критического уровня как раз в тот момент, когда снова возникла потребность в выдаче субсидий; испанцам было сказано, что невозможно «найти достаточно серебра, чтобы удовлетворить многочисленные запросы, предъявляемые в данный момент нашим ресурсам», и выплаты пришлось производить в казначейских векселях. Как только кризис 1808–1809 гг. был преодолен, британское правительство снова смогло выделять средства на субсидии и содержание своих вооруженных сил за границей: средние ежегодные платежи в 16,1 млн фунтов в 1808–1815 гг. соответствовали 5,3 процентам национального продукта в 1811 г., в то время как особенно выдающимся был 1813 год, когда выплаты составили 27,4 млн фунтов, что равнялось не менее чем 8 процентам национального продукта .

Эти общенациональные усилия привели к мирному урегулированию, весьма отвечавшему интересам Великобритании и закрепившему за страной экономическую гегемонию, которая продолжалась в течение почти всего xix века. Правда, союзные интересы Британии накануне битвы под Ватерлоо привели к тому, что Пруссия получила рейнские земли — «ошибка, оказавшаяся фатальной» для британских интересов, но проявившаяся значительно позже. Пальмерстон ясно выразился, что у Британии «нет ни сил, ни возможности для того, чтобы помешать независимым странам» присоединиться к созданному в 1834 г. прусскому таможенному союзу, Zollverein, хотя тот мог представлять собой угрозу для британского экспорта. Таможенный союз был создан отчасти в качестве реакции на дискриминационные британские зерновые законы, и экономическое соперничество между новым германским таможенным союзом и Великобританией было заложено с самого начала .

В целом, двусторонние торговые соглашения, в которые Англия вступила после Венского конгресса, просто устранили дискриминационные тарифы на британские товары и дискриминационные портовые сборы с британских кораблей. Этот меркантилистский протекционизм был взаимным. Некоторые государства — такие как Испания и Португалия — в полной мере познали на своем опыте все последствия политики «открытых дверей» и отказывались от каких-либо новых договоров. Франция после произошедшей в 1814 г. реставрации несколько месяцев заигрывала с принципом свободной торговли, но как только стали ясны ее катастрофические последствия, перешла на протекционистские позиции, на которых находилась до 1860-х гг., хотя французские тарифы с 1820 примерно до 1880-х гг. стабильно устанавливались на более низком уровне, чем в Великобритании. Продолжение меркантилистской политики во внешних сношениях после 1815 г. сопровождалось принципом laissez-faire во внутрибританских делах. Правительство лорда Ливерпуля осуществляло регрессивную фискальную политику, которая (после отмены подоходного налога в 1816 г.) основывалась на косвенных налогах для обслуживания государственного долга и финансирования увеличившихся в размерах армии и флота мирного времени (которые в 1820–1825 гг. обходились в 2,5 раза дороже, чем в 1788–1792 гг.). В качестве последнего примера финансового консерватизма в 1821 г. в связи с возвратом к золотому стандарту был отменен «бумажный фунт». Отказ от любых претензий на погашение долга в 1828 г. можно рассматривать как консервативный шаг в том смысле, что Амортизационный фонд представлял собой новшество. Но в перiii вую очередь, даже после наступления мира государственные расходы продолжали расти, и в 1816 г. налоговое бремя было почти в три раза тяжелее по сравнению с предвоенным уровнем. Кредиторы государства в целом выиграли от заключения мира гораздо больше, чем простые британские налогоплательщики .

8 .

Керсент в 1793 г. уверял Конвент в том, что «английский кредит основывается на фиктивном богатстве»; Наполеон тоже был убежден, что британский государственный долг — это «ненасытный червь» (ver rongeur), который может подточить экономику страны. Со стороны англичан, лорд Гренвилл еще до начала войны писал, что «пузырь французских финансов… неизбежно должен лопнуть» .

Предположение о том, что война окажется недолгой из-за финансовых проблем государств, оказалось и в революционный, и в наполеоновский период заблуждением. Англичане медленно приспосабливались к новым условиям войны, поскольку, за исключением потери тринадцати американских колоний, им сопутствовали поразительные успехи в «старорежимных» войнах ограниченного масштаба, которые велись не ради сокрушения врага, а ради приращения богатства и могущества. Согласно британскому конституционному принципу, исходя из того, что «все современные войны затеваются из-за кошелька», военный министр должен быть и министром финансов; но и при этом до 1807–1808 гг. главными направлениями британской стратегии были торговля и колонии, а не операции в материковой Европе. Неккер понимал этот конституционный принцип в тот момент, когда у Франции имелась наилучшая возможность расширить свою колониальную империю за счет британской, но в 1781 г. он не сумел убедить Людовика xvi в необходимости сделать министра финансов главным министром .

Считается, что «французские революционеры вели тотальную войну беспрецедентного накала и беспрецедентного размаха». Наполеон продолжил их работу, «устанавливая новые стандарты алчности всюду, где он проходил». Другие государства, в число которых в конце концов вошла даже Британия, были вынуждены взять на вооружение некоторые принципы массовой мобилизации и изъятия ресурсов просто для того, чтобы выжить. Согласно оценкам, Британия могла выставить около 615 тыс. человек на защиту нации; более скромная цифра в 500 тыс .

человек относится к 3–4 процентам населения, непосредственно находившихся на сухопутной военной службе (за исключением еще примерно 110 тыс. человек на флоте). Для соответствия британским пропорциям Франции пришлось бы призвать на службу около миллиона человек, при том что в 1805 г. ее фронтовые войска насчитывали примерно 310 тыс. человек, а население страны составляло 29,6 млн человек. Более половины сил Наполеона в 500 или 600 тыс. человек, вторгшихся в Россию, прибыло из других стран, а общее число солдат-иностранцев в наполеоновских войсках доходило, возможно, до миллиона человек. Максимальная численность армии, находившейся в распоряжении Наполеона, теоретически составляла 2,8 млн человек, но в реальности в 1813 г. было мобилизовано 1,1 млн человек, и не все из них были французами. Таким образом, в размерах британских и французских вооруженных сил наблюдалось значительное различие, в основном обусловленное подавляющим превосходством Франции в смысле общей численности населения. Чтобы преодолеть этот разрыв, англичанам приходилось сколачивать и субсидировать коалицию. Последняя стодневная кампания Наполеона в 1815 г. обошлась Британии почти в 7 млн фунтов субсидий. Однако расчет был ясен. Было дешевле потратить по 11 фунтов 2 шиллинга в год на содержание одного солдата-иностранца, чем на мобилизацию и содержание британских солдат в Европе, каждый из которых обошелся бы в 60–70 фунтов. Поэтому субсидии можно было подавать как меру экономии, а безденежность континентальных держав позволила Британии одолеть Наполеона ценой сравнительно небольших финансовых затрат .

Опыт революционного и наполеоновского периодов свидетельствует о том, что могла произойти и закрепиться еще более радикальная перекройка европейских границ, в результате которой на свет появились бы две «сверхдержавы», Великобритания и Франция, обладающие намного большими ресурсами, чем имелось в их распоряжении при «старом режиме»: так бы случилось, если бы Амьенский мир 1802 г .

оказался долговечным. Поэтому выживание прочих «старорежимных»

государств зависело от их способности полностью мобилизовать свои ресурсы во время войны. В 1805 г. Австрия, а на следующий год Пруссия оказались без средств и были стремительно разгромлены Наполеоном. В смысле фискальной эксплуатации революционный и наполеоновский режимы также имели колоссальное значение. Одним из крупнейших успехов наполеоновской администрации в покоренных землях (если не на родине) была рационализация государственных финансов и увеличение государственных поступлений; но эти достижения в итоге оказались бесплодными вследствие стремительного роста военных расходов. Период почти непрерывных войн в 1793–1815 гг. резко ускорил длительный процесс создания современного фискального государства в Европе .

Заманчиво сделать вывод о том, что Британия в конечном счете одержала верх в конфликте с Францией, в 1815 г. навсегда устранив ту угрозу, которую Наполеон нес ее гегемонии, благодаря предшествовавшей «фискальной революции», которая позволила ей раньше других государств адаптироваться к расходам на войну в глобальном масштабе. Можно даже утверждать, что опыт тотальной войны закрепил за Британией роль экономического лидера в промышленной революции вследствие «каталитического влияния военных импульсов на экоiii номический рост» в том смысле, что военные потребности «представляют собой ключевую детерминанту структуры производства». В ходе европейской истории нам встречается много технических инноваций, которые могли привести к «финансовой революции»; выделять английский вариант «голландских финансов» как единственный фактор успеха было бы чрезмерным упрощением, хотя один лишь английский государственный долг избежал эксцессов «гиперинфляции» в 1790-х гг .

и в дальнейшем. Чтобы преуспеть, кредитным структурам приходилось постоянно адаптироваться ради удержания доверия сменявших друг друга поколений инвесторов. Английский государственный долг сначала пришлось консолидировать в постоянный и непогашаемый капитал; затем пообещать выплату долгов; а в период революционных и наполеоновских войн понадобились как увеличение налогов в беспрецедентных масштабах, так и отказ от металлического стандарта при конвертации валюты с целью укрепления финансовой системы в эпоху тотальной войны. Ради достижения успеха от английского правительства по-прежнему требовалась разумная стратегия. Но, возможно, в первую очередь было необходимо сохранять экономический рост с целью создания налогооблагаемой прибавки к валовому внутреннему продукту. Ни один из этих моментов нельзя было гарантировать или хотя бы предвидеть. Мирное потребление хлопчатобумажных тканей в качестве источника зарубежных прибылей сохраняло большее значение, чем военные потребности, и кроме того, существует не до конца опровергнутое мнение о том, что «мирные» инвестиции в рост британской экономики были вытеснены финансированием войны — иными словами, что британская экономика могла бы достичь более крупных успехов, если бы не почти постоянные войны с 1793 по 1815 гг. — сперва с Конвентом, затем с Наполеоном. Французская экспансия привела к таким серьезным изменениям в расстановке сил, что изоляция не могла стать серьезным политическим выходом. Потенциальное закрытие европейских рынков для британских товаров грозило обернуться долговременными экономическими издержками. Противники гипотезы о «вытеснении» указывают, что ведение военных действий подняло общий уровень спроса и позволило сконцентрировать рабочую силу и ресурсы, которые иначе оставались бы недоиспользованными. Налоги и займы на ведение войны стали возможными благодаря повышению национального дохода, который, возможно, не имел бы места, если бы не рост государственных расходов в результате войны .

Великобритания не обошлась бы без роста населения, составившего в 1791–1811 гг. от 3,7 до 4,3 млн человек; без него экономические затраты на ведение войны могли бы оказаться непосильными. Кроме того, Британия нуждалась в колониальных захватах и случайных приобретениях в смысле усиления колониального проникновения после событий 1807–1810 гг., хотя здесь также существует контраргумент, согласно которому британская заморская торговля с «периферией», то есть с Латинской Америкой, Карибским бассейном, Африкой и Азией обеспечивала не более 15 процентов инвестиций в промышленную революцию. Если этот аргумент верен, то стоила ли британская политика «синей воды» потраченных на нее денег? Опять же, как и в случае с войной на континенте, ответ скорее всего следует искать в контраргументе о том, что проникновение других стран на колониальные рынки впереди Британии и их закрытие для британского экспорта могло привести к серьезным экономическим потерям: например, в 1808 г .

британский кабинет полагал, что «промежуток между захватом французами власти в самой Испании и оккупацией ими испанских заморских колоний может оказаться очень коротким…» Что могло случиться с британской долей во всемирной торговле, если бы Британия была вынуждена выпрашивать мир у Наполеона, который, в свою очередь, старался обратить свои военные успехи в континентальной Европе в экономические преимущества? Вполне вероятно, что в самой Великобритании наблюдалось чистое снижение инвестиций, объясняемое эффектом «вытеснения» в военное время, однако экономические выгоды, следующие из устранения угрозы, которую представляло собой самое могущественное из «старорежимных» государств континентальной Европы, явно перевешивали эти убытки: общая стоимость французского экспорта в 1788 г. вновь вышла на тот же уровень только около 1826 г. Не проводя энергичной политики списания долгов, Франция в 1789 г. не могла позволить себе сохранять статус великой европейской державы. Революционный переворот и войны 1792–1815 гг. привели к утрате ею своей относительной позиции как серьезной угрозы для британского экономического господства .

–  –  –

Интригующее описание математически выверенной организации рынков в Китае (середина xix века) представил в своих лекциях в Университете Дж. Хопкинса Фернан Бродель в 1976 г. Он очертил единую для всей территории Срединной империи структурную матрицу, в соответствии с которой определялось пространственное расположение городов и деревень, расстояния между ними внутри уездов, областей и регионов. Матрица выглядела следующим образом. Небольшой город — вокруг него расположено от 6-ти до 10-ти деревень, причем на таком расстоянии, чтобы крестьянин в течение одного светового дня мог сходить туда и обратно. Такой многоугольник с городским центром образовывал уезд. Но и расположение самих уездов было подчинено аналогичному принципу — они размещались вокруг крупных городов на соответствующем расстоянии. Геометрическая правильность организации рыночной сети обретала характеристики системы благодаря тому, что на эту пространственную конфигурацию накладывался календарь работы городских рынков: расписание их работы составлялось таким образом, чтобы даты не совпадали. Таким образом, торговцы имели возможность переходить с рынка на рынок, из одного места в другое, не пропуская ни одного рыночного дня .

Детально эта система иерархии городов и населенных пунктов (в которой административные границы далеко не всегда совпадали с физиографическими), а также алгоритмов китайских рынков, была описана Уильямом Скиннером. Уезды, как «физиографические единицы», и крупные торговые центры образовывали, в свою очередь, девять крупных региональных систем, в каждом из которых находилБродель Ф. Динамика капитализма. Смоленск, 1993. С. 35–36 .

. Ed. by G. William Skinner. The City in Late Imperial China. Stanford: Stanford University Press, 1977. P. 211–252, 275–352 .

ся столичный региональный центр. Девять главных китайских регионов были относительно автономными и самодостаточными. Каждый из крупных регионов представлял собой систему городов и соответствующих рынков, объединенных общим водным бассейном (системой рек и сетью оросительных каналов) .

Столь сложная система организации территорий, расписаний работы рынков и коммуникаций складывалась не как результат тщательно разработанного в едином центре плана. Вопреки расхожему мифу о Китае, как о сверхцентрализованной империи, бюрократия здесь была малочисленной .

Уильям Скиннер подчеркивает, что у центральной администрации были довольно ограниченные возможности по непосредственному регулированию и управлению. Города уездов представляли собой своеобразные «командные пункты», которые были самым низшим звеном имперской административной вертикали. При этом административные аппараты уездов были всегда предельно малочисленными, если принять во внимание те результаты, которых добивалась имперская бюрократия в контроле и организации территорий.

Отсюда возникает вопрос:

каким образом, вопреки административно-бюрократическому минимализму, имперская власть добивалась эффективного и системного контроля над обширной территорией и высокой степени хозяйственной координации между территориально-хозяйственными комплексами? Какова природа этой географической и хозяйственной координации и четкости?

Общий план этой великой китайской гармонии трудно объяснить с помощью теорий, которые рассматривают креативные, управленческие возможности государства и суверенной власти только через деятельность бюрократических аппаратов, регламентов и правового нормотворчества. В больших государственных формах остается незамеченным, так сказать, «второе дно» — сверхинституциональные (сверхюридические, сверхбюрократические и пр.) техники управления и контроля. Чтобы разглядеть эти сверхинституциональные техники, следует выйти за пределы феноменальной непосредственности — приказа, распоряжения и прочих форм явного принуждения. В этом случае анализ будет сосредоточен не на внутренней рациональности государственного управления, а на арсенале его техник .

Сверхинституциональный (или глобальный) режим государственного управления Мишель Фуко описал через процесс перманентной этатиМногие известные историки считают китайскую бюрократию в целом довольно эффективной. В особенности потому, что она была малочисленной. «Успехи бюрократического контроля кажутся тем более значимыми, что достигнуты они были сравнительно малыми силами» (Малявин В. Империя ученых. М., 2007. С. 88.) 64. iii зации. В самом общем смысле под этатизацией он понимал повышение уровня управляемости общества. Управлять — значит определять структуру возможному полю действий подвластных субъектов, то есть влиять на «поступки», стандартизировать действия и мотивы женщин и мужчин, семей, родов, общин, рынков, производств и пр. Что означает сверхинституциональное управление на более конкретном уровне? Это действие особого аппарата (в терминологии Фуко «диспозитива»), в котором классические государственные институты находят свое продолжение в организационных формах социальной жизни. Там, где директивы (приказы), законы, регламенты не действуют, начинается работа сверхинституционального государственного управления и сфера компетенции «косвенной власти» (так называл Карл Шмитт такие институты, как церковь, муниципальные автономии, цеховые союзы, городские и сельские общины и пр). Именно посредством этих «косвенных властей» государство укоренено, интегрировано в социальном мире и оказывает на него глобальное влияние, незаметное в деятельности органов власти .

Примеры формирования таких сверхинституциональных аппаратов мы находим в эпоху династии Мин (1368–1644), когда закладывались основания имперской государственности, просуществовавшей вплоть до начала xx в .

Новый имперский стиль правления был предопределен одним важным процессом: формирование того, что сегодня все еще принято называть «традиционной родовой китайской общиной» .

«Первоначальным китайским хозяйственным строем было, как мы знаем, родовое хозяйство, которое и доныне сохраняет силу в китайской деревне, где каждый род имеет свой маленький храм для культа предков, свою школу, совместно хозяйничает и сообща обрабатывает пашню», — пишет Макс Вебер в своем исследовании «История хозяйства» .

То что Веберу казалось «первоначальным китайским хозяйством»

стало результатом социальной революции, которую совершили правители династии Мин. До них центрами местных сообществ были храмы и буддистские монастыри, владевшие обширными землями и обладавшими привилегированными отношениями с властью. Население в массе своей отправляло буддийские культы. Только аристократии и высокопоставленным чиновникам позволялось исповедовать конфуцианский культ предков .

В районе дельты Жемчужной реки (Чжуцзян), откуда правители Мин распространяли свой суверенитет на территорию всего Китая, существовало разительное отличие между сознанием идентичности правящих элит, Яао («народом гор»), и подвластным населением, Дан («народом воды»). Отсутствие общего культа и общей государственной идеологии препятствовало прочному закреплению власти. Но главная. Вебер М. История Хозяйства. Город. М., 2001. С. 45 .

проблема проявилась сразу после того, как была первая перепись населения и регистрация земель. Был открыт важный инструмент повышения эффективности налоговых сборов и созданы основы для развития барщины и денежного налогообложения. Между тем в отношениях земельной собственности не было необходимой ясности — за конкретным участком земли трудно было зарегистрировать определенного собственника .

Правители Мин решились на радикальные преобразования как в сфере культов и идеологии, так и в хозяйственных отношениях .

В 1530 г. простолюдины получили право совершать жертвоприношения «предкам основателям», что стремительно демократизировало идеологию неоконфуцианства. Имперские власти всячески поощряли коллективные жертвоприношения предкам, реальным или воображаемым, деревней или группой деревень. Чувство родовой идентичности и принадлежности быстро проникало в деревню вместе с культом предков .

У государства появилась возможность избежать регистрации земли за индивидуальными владельцами, допустив ее запись на владельцев коллективных, а именно на имя предков появившихся родовых общин. С этого момента родовые общины довольно скоро трансформировались в настоящие корпорации. А «семейные предприятия» становились универсальной формой жизни коллективов не только в деревнях, но и в городах. Эта форма производства, жизни и самоуправления оставалась широко распространенной в Китае вплоть до 1949 г .

Именно из нее выросли гигантские и богатые роды Южного Китая .

Родовые коллективы изменили лицо города и деревни так, что храмы предков стали центральными для всей социальной жизни, в то время как храмы местных божеств были вытеснены на ее периферию. Превращение конфуцианства в традицию, в норму жизни южнокитайского общества совпала с кампанией разрушения народных храмов, в числе которых были и буддистские монастыри (две большие кампании 1489 и 1521). В 1537 министр ритуалов Ху Тао (Huo Tao) организовал погромы даже монастырей Пекина. Беспрецедентное по масштабам распространение неоконфуцианских институтов родства шло параллельно с созданием условий для единства народа и просвещенного чиновничества .

А родовое сознание воплощалось как в ритуалах, так и в особых формах коллективного владения землей. Неоконфуцианский род превратился в привилегированный объект управления и патроната государства, удобный в качестве единицы наблюдения, налогообложения и других форм контроля. И хотя в последующем между имперской бюрократией и общинами зачастую возникали серьезные конфликты, между ними не существовало отношений взаимного исключения. Свобода и автономия рода была условием слаженного функционирования имперской власти .

. David Faure. Emperor and ancestor: State and lineage in South China. Stanford: Stanford University press, 2007. P. 193 .

66. iii Однако ни творцы, ни участники управленческой революции не исходили в своем социальном творчестве из какого-либо общего плана реформы. Родовая община, как сложившийся аппарат сверхинституционального управления, не была плодом материализации конкретной идеи. Она стала результатом сложной динамики, которая сочетала в себе ситуативную серию выборов между альтернативами, адаптацию к социальным условиям, императив по изъятию прибавочного продукта, а также использование классических инструментов управления — приказ, регламентацию, статистику и пр .

Учреждение родовой общины — важный и интересный момент в области китайского администрирования. Хотя новая социальная форма насаждалась жестоким насилием со стороны государства, на первых порах роды получили множество прав в области простейшего администрирования. Малоизвестен факт, что основатель династии Мин император Чжу Юань-чжан запретил чиновникам под страхом смертной казни вмешиваться в дела общин и даже покидать свои города, где были расположены административные управления. Правда, эта новация протянула не очень долго. И все же некоторые его элементы сохранились. Например, малочисленность административных структур. Позже, в xvii и xviii веках, произошло обратное движение — общение между представителями администрации и населением восхвалялись как достоинство, а мобильность глав администраций всячески поощрялась .

Похоже, что вопрос о полноте самоуправления и о том, насколько «плотным» должно быть общение чиновников с родовыми общинами, на протяжении последующих столетий так и остался без однозначного ответа. С одной стороны, чрезмерная опека и вовлеченность чиновников в дела общин приводила к коррупции аппарата, а также к невыносимо тяжелым поборам. С другой стороны, недофинансирование аппарата вынуждало администраторов создавать неподконтрольные имперской вертикали дополнительные фонды. Эта так никогда и неразрешенная дилемма красной нитью проходит через учебник для функционеров Хуан Лю-хуна, главы уездной администрации Тэнчэна на юго-востоке провинции Шаньдун (впервые опубликован в 1694 г.) «Мы — другие», — так обращается Лю-хун к своим коллегам. Чиновники — это почти невидимые глазу публики актеры театра Кабуки, одетые во все черное. Лю-хун советует делать все, чтобы отслеживать любые контакты между личной резиденцией управляющего администратора и внешним миром: внутри, как и снаружи, люди стремятся обмануть администратора. Только доверенное лицо может быть посажено у окошечка, через которое передаются разные документы и через которое запрещены всякие разговоры. Но, по определению, сам контакт с внешним миром и населением делает это доверенное лицо корHuang Liu-hung. A Complete Book on Happiness and Benevolence: a manual for local magistrates in xvii th century China. The University of Arizona Press, 1984 .

румпированным. Поэтому резиденция и персонал служащих должны быть максимально изолированы и отчуждены от местного населения .

С другой стороны, автор учебника формулирует важное правило — функционер должен знать всех «лично», все проверять и разоблачать всех тех, кто пытается его обмануть. Ему необходимо самому посещать деревни, проводить там уголовные расследования, улаживать конфликты собственности, инспектировать состояние урожая .

Должна ли нас смущать возникшая двойственность? С одной стороны, родовая община рассматривалась чиновниками как мир, совершенно отчужденный от аппарата управления и подлежащий опеке .

С другой стороны, мы утверждаем, что родовая община, как социальная единица, была интегрированной частью сверхинституционального управления, в которой воплощалось сразу несколько важнейших компетенций и функций: производство, база налогообложения, отправление культа, сознание коллективной идентичности, самоорганизация и самоуправление .

Государственное управление, на наш взгляд, эксплуатирует и драматически разыгрывает такую двойственность. На ней основаны все успехи непрерывного процесса этатизации. На всех уровнях имперской бюрократии мы обнаруживаем то же недоверие к другим инстанциям управленческого аппарата. Так, в учебнике Лю-хуна явным образом проводится отождествление «стражей порядка» и бандитов. Во введении к главе «Бандитизм» он утверждает, что полицейские — это преступники: «люди, презирающие закон и зависящие в том, что касается одежды и питания от банд» .

Нельзя видеть в этом лишь стиль китайского имперского правления. Да, типичной практикой китайских ямэней (уездных администраций) было дробление и фрагментация полицейских сил, учреждение параллельных иерархий, как военных, так и гражданских. Главы низовых звеньев администраций всячески боролись с альтернативными монополиями на силу в своих уездах. Но ровно такая же тактика применялась на уровне провинций и в имперской столице. Та или иная практика отчуждения неизбежно культивируется внутри любых государственных аппаратов. В современных политических теориях она проходит под разными рубриками. Например, «баланса сдержек и противовесов» или «коррупция». И то и другое можно рассматривать как проявления сверхинституционального государственного управления .

К той же категории можно отнести даже современные квазинезависимые от государства рыночные институты .

Актуальность текущего глобального кризиса требует прояснения последнего тезиса о рынках. Оно и будет нашим заключением .

Необычный по масштабам финансовый и экономический коллапс вернул политико-экономические дискуссии к проблеме, которая обсуждалась на протяжении всего прошлого столетия — в какой мере государство должно участвовать в регулировании рынка, насколько рыiii ночные институты способны к автономной навигации и самостоятельной коррекции. Кризис резко изменил вес спорящих сторон в пользу критиков неолиберальной дерегуляции и сторонников активного государственного вмешательства .

С точки зрения доктрины Мишеля Фуко об этатизации, развитие рынков всегда отражало стремление к росту управляемости и контроля. Либерализм превратил различие между государством и рынком в политическую универсалию; Фуко разглядел в этой идеологической дизъюнкции конкретную форму схематизации, типичную для современной технологии управления. Рынок в либеральной критике и управленческой практике «сыграл роль „теста“, места привилегированного опыта, в котором можно заметить результаты избыточного государственного управления и даже измерить эту избыточность». Расположив рынок рядом с государством, либерализм получил принцип критики реальности, с помощью которого он всегда покажет, что действия государственного управления избыточны. Для китайской имперской бюрократии таким же камнем преткновения и формой схематизации технологии управления был вопрос о мере вмешательства государства в родовую общину. Рынок у современных либералов и община в китайских учебниках по управлению в одинаковой степени прошли процедуру доктринальной натурализации и превратились в объекты привилегированного управления и опеки .

. Дискуссия о необходимости регуляции или дерегуляции излишне идеологизирована. Ведь даже самые радикальные неолибералы выступали за усиление регулирующих функций государства в области патентного права или авторских прав столь же рьяно, как и за свободный рынок. Они же внесли инициаторами таких изменений в американском законе о банкротствах, которые потребуют еще большего государственного вмешательства в экономику .

. Филипп Кун отмечал, что недостаточное финансирование местных властей вынуждает их жить за счет дополнительных налогов и поборов, которые не контролируются и не отслеживаются чиновниками более высокого уровня; такое положение создавало существенные возможности для коррупции, и к концу xviii в. относится изобилие свидетельств о многочисленных проблемах, связанных с этим обстоятельством. Были ли общие проблемы местного управления, характерные для конца xviii и xix вв., свойственны и более ранним десятилетиям династии Цин, еще предстоит выяснить .

:

Р. Бин Вон

Вопросы налогообложения занимают ключевое место в процессе формирования современных западноевропейских государств. С одной стороны, европейские правители xvii и xviii вв. постоянно стремились увеличить свои доходы и ресурсы, чтобы иметь средства для ведения войн и содержания бюрократического аппарата, управляющего подданными государства. С другой стороны, торги в отношении налогов стали тем фундаментом, на котором развивались институты представительной власти. При этом от процесса формирования современного западного государства аналитически оторваны те признаки, традиционно приписываемые современному государству, в число которых входит система налогообложения, управляемая законом и отвечающая некоторым представлениям о справедливости и равенстве, являющимся предметом общественных соглашений. С другой стороны, несомненно, что процесс формирования современного западного государства и признаки системы налогообложения, присущей современному государству, эмпирически связаны с западными образцами. Удастся ли выявить их связи с другими частями света? Иными словами, в какой степени процесс формирования современного государства повлиял на особенности современной системы государственного налогообложения при отсутствии политических изменений, характерных для Западной Европы и Северной Америки?

Китай представляется превосходной площадкой для рассмотрения этого вопроса вследствие его долгой истории превращения в современное государство, а также богатых традиций налогообложения. Мы попробуем показать, что происходившие в Китае политические преобразования оказали определяющее влияние и на его современную фискальную систему, или, выражаясь более конкретно — что налоговая 70. iii в середине xx века, имела недвусмысленсистема, созданная в ную цель решить фискальные проблемы предыдущего столетия, которые служили косвенным обоснованием определенных идеалов и стандартов государственной деятельности, имеющих еще более давнюю историю. Проблемы фискальной реформы и, в первую очередь, взаимоотношения между центральными, провинциальными и местными финансами, получившие особую остроту в 1980-х и начале 1990-х гг., в аналитическом плане можно рассматривать и как преграду на пути административной рационализации, и как элементы „зависящего от пути“ (path-dependent) набора политических возможностей для изменений, которые переплетаются с новыми способами торга между заинтересованными сторонами в современном Китае .

Провозглашенные династией Цин принципы хорошего управления (good governance) включали и облегченное налогообложение. Историки в целом скептически относятся к этим притязаниям, приводя примеры тех областей, в которых налоги однозначно превышали официально установленный уровень. Экономисты и политологи нередко указывают, что государства стремятся повысить свои доходы точно так же, как деловые предприятия стараются увеличить прибыль .

Однако эти соображения уводят нас от рассмотрения тех отношений, в которых задача облегченного налогообложения представляла собой и символ, и цель хорошего управления, наделявшего стратегическим смыслом центральное правительство аграрной империи, искавшее способы эффективного поддержания своей власти .

Государство Цин в xviii в. зависело в первую очередь от земельных налогов, которые в последние годы династии Мин начали взиматься не зерном, а деньгами. Кроме того, династия Цин получала доходы от соляной монополии и от налогов на внутреннюю и внешнюю торговлю. По сравнению с успешными централизующимися государствами Европы, нуждавшимися во все больших средствах для содержания армий, налогообложение при императорах Цин оставалось скромным. Однако оно не ограничивалось обычными невысокими налогами .

Местные власти по большей части финансировались из отдельных источников. Кроме того, центральное правительство прибегало к дополнительным мерам по повышению доходов, включая разовые целевые налоги, продажу чинов и поборы с богатых купцов. Государство неоднократно вводило чрезвычайные налоги, когда начинало какую-либо. Низкое налогообложение входило составной частью в более обширный набор стратегий, включавших экзамены для чиновников, ротацию должностных лиц, запрет на службу в родных местах, а также плановые и чрезвычайные ревизии и проверки .

особенно крупномасштабную кампанию, включая военные кампании и чрезвычайные мероприятия в гражданской сфере. Но такая стратегия за первые два столетия империи Цин не стала шаблонной основой для увеличения фискальных поступлений. В противоположность европейским государствам, которые постоянно искали новые способы увеличения своих доходов и создания крупных и стабильных источников поступлений, государство Цин уже располагало широкой стандартной базой налогообложения и, расходуя куда меньше средств на военные цели, имело возможность ограниченно прибегать к экстраординарным мерам для мобилизации ресурсов .

Чиновники придерживались конфуцианского идеала умеренного налогообложения, имеющего целью сохранить богатство при народе:

ведь если люди останутся при своем добре, они добьются процветания, а материальное благополучие отбивает у людей охоту бунтовать .

Напротив, тяжелое бремя налогов может привести к восстанию. Государство имело серьезные политические причины для того, чтобы увязывать легкое налогообложение с социальной стабильностью. Многие значительные вызовы, с которыми сталкивалась аграрная империя, возникали на местном уровне и были связаны с социальным порядком в деревне, на базе которого осуществлялась политическая интеграция. Местная социальная стабильность укреплялась путем создания и сохранения институтов, основанных на конфуцианских представлениях об общественном порядке; в их число входили зернохранилища, школы и другие институты и мероприятия социального вспомоществования. Воспитанные в конфуцианском духе местные элиты помогали чиновникам в организации и финансировании этих проектов;

на их осуществление отводилась сравнительно небольшая доля государственных доходов. Таким образом, не тратя значительную часть регулярных налогов на обеспечение местного порядка и социальное вспомоществование, государство Цин тем не менее поддерживало общественный порядок на местах. В сочетании с усилиями по надзору за деятельностью людей и насаждению культурных традиций, государство осуществляло социальный контроль, эффективность которого поражает тех, чьи представления о возможностях и намерениях государства определяются в основном европейским историческим опытом .

Легкое налогообложение помогало избегать и другой, менее очевидной проблемы. Система относительно легких налогов, при которой большая часть налогов уходила из уезда под надзором центрального правительства, не позволяла местным чиновникам накапливать значительные ресурсы, которые могли бы стать основой для их притязаний на независимость от центра. Ограничение способности чиновников на уездном и провинциальном уровнях собирать крупные средства и лично распоряжаться ими дополняло правительственную политику по ротации должностных лиц и недопущению их службы в родных провинциях. Цинская фискальная система xviii в. позволяла под управiii лением центра мобилизовать и использовать доходы для решения различных задач, встающих перед правительством, не провоцируя конкуренцию со стороны местных и региональных чиновников, стремящихся отобрать у центра часть его полномочий. Из этого наблюдения следует, что успешность фискальной системы можно оценивать не только по уровню обеспечиваемых ею поступлений, но и по тому, как она определяет свои задачи и как их исполнение повышает или снижает жизнеспособность правительства. Государство Цин сознательно прибегало к легкому налогообложению. Поэтому максимизация доходов не является ни единственной, ни абсолютной целью для любого правительства. В частности, более изощренные технологии власти обычно связаны с такой идеологией, которая оценивает успешность государства по широкому набору критериев. Богатая традиция политической философии и политического выбора, унаследованная империей Цин, несомненно, не включала в себя требование максимизации доходов .

В пространственном смысле цинские чиновники устанавливали интегративные связи в дополнение к тем, которые создавались торговлей .

Если торговля соединяла различные части страны посредством важнейших транспортных артерий и способствовала экономическому развитию ключевых регионов, то чиновники налаживали связи с периферией, направляя туда ресурсы и поощряя переселение людей в эти области. В одних случаях речь идет о солдатах, посылавшихся в гарнизоны на северо-западе и юго-западе империи; в других — о гражданских лицах, осваивавших невозделанные земли или занимавшихся торговлей .

Держава Цин оказывала содействие людям, селившимся на новых территориях, выдавая им ссуды семенами или деньгами для покупки тяглового скота, а также освобождая от налогов новоосвоенные земли. Кроме того, государство отправляло на периферию зерно, чтобы обеспечить поселенцев запасами продовольствия. Такая помощь не была постоянной, да и не всегда в ней имелась нужда. Тем не менее она представляет собой достаточно небанальный подход к задаче имперской интеграции .

Многие политические системы, существовавшие до xix века, включая империи, стремились выкачивать ресурсы и скапливать их в политическом центре; напротив, государство Цин xviii века рассматривало заселение своих окраин как метод укрепления контроля над этими отдаленными территориями и поэтому поощряло отток ресурсов на периферию .

Колоссальные масштабы империи в сочетании со стараниями правительства сохранять невысокий уровень налогообложения, но при этом перераспределять ресурсы в рамках государства, приводили к тому, что центральное правительство не обладало всей полнотой контроля над фискальной деятельностью на уездном уровне. Чиновники высших уровней всегда могли предпринять чрезвычайное расследование с целью вскрытия накопившихся проблем, и эта возможность в принципе удерживала местных чиновников от грубого нарушения норм легкого налогообложения. Политическая экономия аграрной империи в целом вынуждала государство уделять повышенное внимание вопросам водопользования, созданию запасов продовольствия и насаждению прогрессивных технологий в сельском хозяйстве и ремесле. На эту деятельность отвлекалась существенная часть бюрократической энергии и усилий, а порой она требовала и значительной мобилизации ресурсов. Но даже при распространенности «чрезвычайных» кампаний их потребности не обязательно вели к хроническому расширению формальной фискальной базы в китайском государстве xviii века. Фискальные запросы династии Цин фундаментально изменились лишь во второй половине xix века. Оценивая препятствия, с которыми в конце концов столкнулись эти операции, можно увидеть, каким образом усиление налогового бремени и рост расходов в середине xix — середине xx вв. подорвали представления о хорошем управлении и преобразовали китайское государство .

, 1850–1950 Начиная приблизительно с середины xix века, центральное китайское правительство столкнулось с проблемой многочисленных крупных восстаний, а также с более скромными вызовами его власти в иных сферах. Сочетание неурожаев, истощения земель и роста населения вело к слабой управляемости многих территорий. Попытки навести порядок зачастую лишь усиливали сопротивление центральным властям .

В 1850-х гг. не составляло труда предсказать падение династии Цин, оказавшейся перед лицом массовых волнений при отсутствии ясных возможностей по расширению своей фискальной и военной власти, необходимой для сохранения государственной целостности. Хрестоматийный взгляд на цинское государство второй половины xix в. подчеркивает его неспособность стать эффективной силой, ведущей страну в xx век на манер государства Мэйдзи в Японии. Однако империи Цин все же удалось мобилизовать средства и живую силу, необходимые для подавления восстаний. Фискальная экспансия представляла собой ключевой компонент в преобразовании государства, которое включало отказ от прежде успешно применявшегося принципа хорошего управления, основанного на низком налогообложении .

В 1849 г. доходы правительства составили около 42,5 млн лянов, причем 77 процентов этих средств было получено благодаря сельским налогам и положительному внешнеторговому сальдо. 36 лет спустя государственные поступления превысили 77 млн лянов, главным образом за счет четырехкратного увеличения торговой выручки. Ежегодный уровень расходов с 1720-х до начала 1840-х гг. сохранялся на уровне в 30–40 млн лянов. Затем он удвоился до 70–80 млн лянов ежегодно в 1860-х — начале 1890-х гг. Способность к такому резкому увеличению доходов и расходов едва ли является признаком слабого государства, даже если сделать скидку на инфляцию и на рост экономики .

74. iii Большая часть выросших государственных доходов собиралась императорской морской таможней. Таможенные сборы использовались не только в качестве обеспечения внешних займов, пошедших на подавление мусульманского восстания 1867 г. в северо-западном Китае, но и для строительства железных дорог в 1880-х гг. Расширение контроля центрального китайского правительства над таможенными поступлениями — явный показатель способности государства к созданию новых инфраструктурных мощностей. Если судить центральное китайское правительство конца xix в. не по постигшему его в 1911 г. краху, а в сравнении с центральным правительством xviii в., то мы увидим, что его фискальные возможности явно повысились, в частности, благодаря освоению некоторых зарубежных методов по сбору средств. Но и эти доходы меркнут в сравнении с поступлениями, собранными в 1911 г., последнем году династии, которые составляли почти 302 млн лянов, — сельские налоги возросли приблизительно c 30 до 50 млн лянов, еще 45 млн поступило из различных источников и более 207 млн лянов дали налоги на торговлю. Какими бы ни были слабые стороны позднего государства Цин, сбор средств явно не входил в их число. К несчастью, сумма, равная поступлениям за целый год, была выплачена японцам в виде контрибуции, а контрибуция за Боксерское восстание оказалась еще в полтора раза больше .

Эти колоссальные выплаты привели финансы китайского правительства на грань катастрофы и в конечном счете лишили его жизнеспособности .

За развитие возможностей государства по расширению доходной базы и увеличению расходов пришлось заплатить высокую цену. Даже если империи Цин и удавалось повышать свои доходы в последнее десятилетие своей истории, она так и не сумела придумать убедительное политическое объяснение того, как и почему взимаются эти налоги. Падение династии Цин в 1911 г. положило конец императорской системы правления, для последних столетий которой было характерно построение вертикально интегрированной бюрократической структуры. Крушение последней династии сопровождалось провозглашением «независимости»

провинций от центра, которая в некоторых случаях снова декларировалась в 1913 и 1916 гг. Одним из важных моментов, в которых выражалось неподчинение провинций центральным властям, был отказ передавать в центр собранные земельные налоги. Из некоторых областей земельные налоги не поступали в центр вплоть до середины века, когда к власти пришли коммунисты. На центральном уровне не функционировали ни бюрократическая система xviii в. по сбору налогов, ни разработанная в xix в. стратегия взимания сборов за внутренние перевозки и пошлин на морскую торговлю. В то же время поступавшие из уездов требования выделить средства на строительство новых школ и особенно на содержание полицейских сил ложились тяжелым бременем на государственные финансы .

В то время как купцы имели возможность торговаться по вопросу о ставке выплачиваемых ими налогов, крестьяне такого права были лишены. Их основной способ диалога с властями по вопросу о налогах заключался в отказе от уплаты новых налогов, которые, по мнению крестьян, навязывались им в качестве платы за ненужные им услуги .

Даже если они в целом поддерживали деятельность нового правительства и соглашались платить новые налоги, нерешенный вопрос о размере этих налогов и о том, сколько будет взамен получено новых товаров и услуг, создавал возможности для разногласий и для протестов .

В начале xx в. простые жители Китая не имели институциональной основы для торга в отношении новых налогов — в лучшем случае они могли полагаться лишь на давние традиции коллективного сопротивления сбору налогов и индивидуальный отказ от их уплаты .

В то время как простые люди протестовали против множества новых налогов, элиты вырабатывали новые критерии участия в управлении на основе идей и институтов европейского происхождения. Как при поздней империи, так и при ранней республике призывы к созданию представительных органов власти на местном, провинциальном и национальном уровнях приводили к возникновению новых политических институтов, лишенных, однако, четкой и стабильной роли. В первую очередь озабоченность у элит вызывали угрозы военной безопасности государства. Национальное воображение подпитывалось страхами о расчленении страны иностранными державами, но в реальности страна после 1912 г. распалась из-за соперничества милитаристов. Даже после того, как Националистическая партия (Гоминьдан) в 1927 г. на десять лет номинально объединила Китай, сфера ее непосредственного контроля включала лишь провинции вблизи от столицы. В других регионах власть Гоминьдана опиралась на союз с местными милитаристическими группировками, которые включались в государственную структуру. Конкуренция между военными вождями не оставляла гражданским элитам возможности для того, чтобы требовать и добиваться права голоса в политике. Стратегия поборов, применявшаяся милитаристами, не могла привести к созданию новых и взаимовыгодных отношений между ними и торговыми элитами. Милитаристские режимы не смогли обеспечить условия, позволявшие бы гражданским элитам обменивать свою поддержку в фискальных вопросах на участие в политической жизни .

Гоминьдановский режим поощрял использование элитами своих ресурсов и организационной энергии для обеспечения порядка на местах, но тщательно дистанцировался от создания новых форм политического представительства и власти. Неспособность Гоминьдана создать себе надежную опору наподобие той, какая имелась у династии Цин, стала еще более явной после японского вторжения 1937 г. При этом, несмотря на то, что ожидания и возможности в сфере фискального администрирования не выходили за рамки стандартов, установленных в прежние эпохи, постоянная необходимость мобилизации дополнительных средств вынуждала гоминьдановское правительство идти на чрезвычайные меры налогообложения, далеко превосходящие все прежние поiii пытки такого рода. Сюда входят и принятое в начале 1940-х гг. решение создать систему государственной монопольной торговли различными потребительскими товарами, и всевозможные внутренние и внешние займы, бравшиеся и центральным, и провинциальными правительствами. Такая практика, как крупномасштабная печать денег ради получения дополнительных доходов, естественным образом вела к ценовой инфляции, которая особенно обострилась в конце 1940-х гг., когда общее расстройство экономики порождало гиперинфляцию .

В течение четырех десятилетий раздробленности, японского вторжения и гражданской войны между коммунистами и Гоминьданом связь между налогами и политическим представительством, порожденная ходом европейской истории, в Китае так и не прижилась, и поэтому она не могла стать основой для китайских представлений xx в. о хорошем управлении. В Китае отсутствовали развившиеся в Европе идеологические и институциональные основы для торга по вопросу о налогах. Здесь не было ничего, напоминавшего получение определенных прав и привилегий в обмен на согласие платить налоги, типичное для Франции, где короли торговались с городами, или для Англии с налоговыми полномочиями ее парламента, которыми его в конце xvii в. наделили британские элиты .

Идеалы хорошего управления, выдвигавшиеся Коммунистической партией после того, как в октябре 1949 г. она провозгласила Китайскую народную республику, восходили к более ранним представлениям о том, что государство должно поддерживать мир и насаждать материальное процветание. Новое правительство быстро установило централизованный контроль над фискальной системой. С точки зрения китайской истории xx века это достижение не имело прецедента .

Но в более длительной исторической перспективе коммунисты практически лишь воспроизводили и развивали старые стратегии. Логика, лежавшая в основе принципов хорошего управления в фискальной и других областях, представляла собой явную перекличку с позднеимперскими практиками, несмотря на внешние признаки революционных изменений в политической и социальной сферах .

Одной из первых фискальных целей нового китайского правительства в начале 1950-х гг. было установление централизованного контроля над финансами. Стандарты этого контроля, если не прямо, то косвенно воспроизводили крайне централизованную систему эпохи Цин, при которой провинциальные и местные власти не имели — по крайней мере, в принципе — каких-либо полномочий по введению налогов .

В реальности идеал унитарного государства с централизованным контролем над фискальной системой вел к тому, что после 1949 г., почти как во времена династии Цин, значительная часть местных финансов оставалась вне поля зрения центрального правительства. Столичные власти на практике терпимо относились к наличию неподконтрольных им местных финансов, хотя и не спешили узаконить это положение ни в xviii в., ни после 1949 г. Несмотря на то, что сложившееся после 1949 г. государство колоссально расширило свой бюрократический аппарат и использовало для выражения своих политических представлений коммунистическую риторику, не имевшую очевидных параллелей с конфуцианской риторикой эпохи Цин, фискальная власть центрального правительства на местах первоначально оставалась ограниченной, и одна из стратегий по расширению этой власти — а именно сохранение за собой права на проведение чрезвычайных расследований — представляла собой воспроизведение если не буквы, то духа некоторых принципов, применявшихся двумя столетиями ранее .

В республиканскую эпоху местные власти собирали значительные средства, которые никогда систематически не контролировались властями на более высоких уровнях. Можно было бы ожидать, что коммунисты, придя в 1949 г. к власти, предпримут более агрессивные усилия по установлению контроля над бюджетом местных властей. Но такой подход стал заманчивым лишь в 1980-х гг., когда появились новые возможности по сбору местных налогов, сопутствующие широкому распространению городских и сельских предприятий (tv e). Так наметился коренной отход от прежних фискальных практик, свойственных конфуцианской и коммунистической эпохам .

В 1980-х — 1990-х гг. центральные власти приступили к поиску нового механизма мониторинга и контроля над поступлениями, прежде не учитывавшимися в общегосударственном бюджете. К тому времени доходы местных властей многократно перекрыли уровень, дозволявшийся цинским правительством. С точки зрения центрального правительства реформаторской эпохи, главной проблемой, связанной с ростом этих внебюджетных поступлений, было наличие огромного числа лиц, распоряжавшихся этими деньгами всевозможными способами, что сильно затрудняло стандартизированное использование данных фондов .

Центральное правительство поставило перед собой цель ввести более жесткий контроль над местными доходами и бюджетами, четко отделив их от своего собственного бюджета. Такое разделение доходов и расходов удачно работает в тех местностях, которым экономические реформы пошли на пользу. Как правило, это те уезды и провинции, в которых стремительно развиваются новые формы производства. Большинство из них находится в восточных прибрежных регионах. С другой стороны, отсутствие быстрого экономического роста на большей части западной половины страны имеет своим следствием слабость фискальной базы, на которую могли бы опираться в своей деятельности местные власти на манер уездных властей в восточной части страны .

Экономические причины растущего разрыва между восточным и западным Китаем непосредственно следуют из той легкости, с какой разiii виваются негосударственные торговые и промышленные предприятия в восточных прибрежных районах, и тех затруднений, с которыми сталкиваются такие предприятия в западных глубинных областях .

Инвестиции в более богатые части страны стремительно возрастают по нескольким причинам. Новая финансовая политика поощряет накопление капитала и инвестиции, как государственные, так и частные .

Местные и провинциальные власти удерживают у себя часть увеличившихся доходов от налогов с быстрорастущей экономики и инвестируют эти средства в создание условий для дальнейшего экономического роста. Напротив, задача реформирования государственных предприятий тяжелой индустрии ложится непропорционально тяжелой ношей на западные провинции, обремененные этими предприятиями с их колоссальными убытками, которые нуждаются в значительном финансировании со стороны центрального правительства, чтобы остаться на плаву. Растущий разрыв между регионами в 1990-е гг. создал пространственное неравенство, своим уровнем превышающее то, что наблюдалось в бывшей Югославии и Индии. Обозреватели вслед за Дэн Сяопином выражают обеспокоенность тем, что региональное неравенство может стать одной из главных причин для социальных волнений, если правительство не сумеет обеспечить более быстрое экономическое развитие западной части страны .

Проблема перевода источников экономического роста из развитых в периферийные регионы в новом тысячелетии оказалась намного более сложной, чем двумя столетиями ранее. Во времена династии Цин чиновники могли инвестировать средства и способствовать насаждению аграрных технологий на периферии, рассчитывая на частичное воспроизведение наилучших технологий, адаптированных к местным условиям. Сейчас же создание различных институциональных инфраструктур, на которые опирается торгово-промышленная экономика, является гораздо более трудным делом, чем при аграрной экономике. Большое значение имеют различия в местных условиях. Задачи политической экономии усугубляются изменениями в налоговой политике. Двести лет назад центральное правительство имело возможность мобилизовать ресурсы развитых провинций и направлять их в менее развитые регионы. Уровень налогообложения в богатых областях был более высоким. Однако в 1990-е гг. самый низкий уровень налогов был характерен для таких приморских регионов, как Гуандун и Хайнань, а самый высокий — в наименее развитых территориях, таких как Тибет и Цинхай. Но несмотря на более тяжелое бремя налогов в бедных регионах, объемы поступлений в богатых провинциях были намного выше, главным образом благодаря высоким объемам внебюджетных доходов в развитых регионах .

Фискальные взаимоотношения между центральными и местными властями остаются сложными. С одной стороны, центральное правительство прикладывает усилия к тому, чтобы наделить местные власти известной фискальной автономией. С другой стороны, государство стремится расширить свои возможности по мониторингу за фискальными операциями на всех уровнях; сюда входит и право центрального правительства на аудит местных властей. Фискальные реформы 1994 г .

в каких-то отношениях увеличили, а в каких-то уменьшили уровень автономии местных властей. Уровень явно признаваемой автономии в отношении независимых фискальных поступлений повышался одновременно с расширением бюрократических возможностей по мониторингу автономных финансовых операций. Эти происходившие в Китае процессы укладывались в рамки общей глобальной тенденции к усилению фискальной децентрализации, которая наблюдается в самых разных экономических и политических условиях. Фискальные реформы являются одним из признаков государственных преобразований, происходящих по всему земному шару, а в случае Китая они, безусловно, приводят к отказу от давно сложившейся практики .

Китайское государство, как и многие другие государства, в своих фискальных реформах стремится к достижению как эффективности, так и большего равенства, но каким образом согласовать эти требования и добиться приемлемого компромисса между ними, не вполне ясно. Собственно, непросто дать определение самому понятию «равенства», хотя общепризнанно, что усиливающиеся диспропорции между «Востоком» и «Западом» в Китае требуют принятия каких-то мер, под которыми многие понимают перевод ресурсов в более бедные провинции, происходящий под контролем правительства. В то время как это явление в последние годы приобретает все более серьезный характер, идея выравнивания региональных диспропорций в политическом плане является очень древней, присутствуя в прежних представлениях об имперской интеграции и о том, как обеспечить единство нации .

В дискуссиях о фискальной реформе в прошлом десятилетии упор делался на «научность» и «рациональность». Китайские правящие круги подвергали критике некоторые ситуации, при которых не соблюдались эти требования, и утверждали, что цель реформ состоит именно в их обеспечении. В частности, наблюдатели отмечали, что распределение руководящих полномочий «нерационально», что разделение налогов на разные типы «ненаучно», а сам сбор налогов не стандартизирован. Но вопрос о том, какие средства «рациональны», не всегда ставится с достаточной четкостью; например, призывы к созданию «рациональной системы трансфертных выплат» или «научной системы трансфертных выплат»

не обязательно бывают связаны с проблемой определения уровня налогов. Другие авторы утверждают, что на фискальную администрацию возлагается «научная ответственность». Использование подобной риторики превращает щекотливые политические вопросы, в рамках которых 80. iii могут сталкиваться интересы различных группировок, в объективные проблемы, подлежащие решению по определенным правилам. Кроме того, такая риторика служит для должностных лиц основой для оправдания их политики, не всегда носящей однозначный характер .

Приверженность китайских исследователей и аналитиков к понятиям «научности» и «рациональности» ведет к тому, что выбор в пользу того или иного решения выглядит объективным и необходимым .

Тем не менее в Китае развернулись обширные дискуссии по самому широкому кругу фискальных вопросов. В десятилетие 1985–1995 гг. аналитики вели споры о том, каким образом государственной фискальной администрации следует контролировать различные сферы финансов, включая бюджеты, внебюджетные источники, кредиты и государственные предприятия. Кроме того, проходили дискуссии о том, какие именно черты делают эту фискальную систему социалистической. Хотя все исследователи, отвечая на этот вопрос, в первую очередь выделяли отношения собственности, некоторые также были склонны уделять особое внимание использованию государством фискальных механизмов для накопления капитала и руководства экономическим развитием .

Постановка вопроса о встающих перед Китаем фискальных задачах как проблемах, требующих рационального и научного решения, включает в себя и исследование условий в зарубежных странах. Предполагается, что практика, используемая в более развитых обществах, более рациональна и научна, а следовательно, достойна изучения и подражания. Китайские аналитики отмечали и глобализацию экономики в 1990-е гг., и развитие национальных систем налогообложения в соответствии с требованиями рыночной экономики. По мнению некоторых аналитиков, обзор иностранной фискальной практики создает общий политический контекст, в рамках которого Китай может делать свой выбор. В зарубежных примерах эти авторы усматривают общую тенденцию к стандартизации разных типов налогов и практики их сбора, а также ко все более рациональному распределению налогов в соответствии с увеличением местных фискальных затрат. Все эти темы служат обоснованием для происходящего в Китае процесса налоговых реформ .

Однако чего авторам не вполне удается, так это объяснить, каким образом следует вести торг между различными уровнями власти при отсутствии четких структур для таких дискуссий .

Возрождение китайского национального государства после поражения японцев во Второй мировой войне представляло собой возвращение к идеалам единообразия и интеграции, в последний раз успешно претворявшимся в жизнь при династии Цин. Китайское государство уже в xviii веке имело крупную и сложную бюрократическую структуру, а несколькими столетиями ранее решило задачу конкуренции с хорошо организованными элитами наподобие европейской знати, городских элит и духовенства. Принцип хорошего управления в xviii в. опирался на усилия императора и чиновников центрального правительства, агрессивно осуществлявших политику, направленную на воплощение неоконфуцианских принципов социального порядка, и в то же время сохранявших относительно легкое налоговое бремя .

Даже когда элита вносила свой вклад организационными талантами и деньгами, бывали времена, когда государству требовалось больше ресурсов и людских рук для осуществления своих целей. В этих случаях проводились так называемые кампании. Когда во второй половине xix века у китайского государства возникла хроническая потребность в финансах, у элит не нашлось характерных для Европы идеологических или институциональных средств для того, чтобы отвергнуть или смягчить запросы центральной власти. В распоряжении простых людей имелось еще меньше возможностей для отказа от новых поборов, что привело к их массовому участию в различных акциях протеста и сопротивления как принципиального способа заявить о нарушении старых норм. В первой половине xx века увеличивающиеся потребности местных общин в ресурсах влекли за собой все более частый отказ отдельных лиц от уплаты налогов и групповое сопротивление посторонним фискальным требованиям. Коммунисты, придя к власти, сумели восстановить порядок, в том числе и фискальный, не столько путем торга с населением, сколько применением такой практики, которая считалась достаточно справедливой и подкреплялась существенными возможностями по принуждению. Сопротивление фискальной политике стало для большинства людей более затруднительным и менее необходимым, чем в предыдущие десятилетия. В эпоху реформ государство по-прежнему однозначно отрицательно реагировало на попытки народа повлиять на правительственную налоговую политику, следствием чего было непрерывное выдвижение требований политического равноправия, а порой и насильственные акции протеста .

В позднеимперском Китае не имелось эквивалента представительных органов, посредством которых элиты могли вести с государством торг по вопросам налогов. В свою очередь, государство не сталкивалось с необходимостью постоянно изыскивать все новые средства на ведение войн. Напротив, китайскому государству в xvii и xviii вв. удавалось существовать при относительно невысоком уровне налога на село, который дополнялся различными фискальными механизмами при осуществлении специальных проектов или в условиях чрезвычайных кризисов .

Отсутствие как соответствующей идеологии, так и институтов, через которые могли быть воплощены в жизнь принципы торга, определяло иной по сравнению с Европой набор политических возможностей для государственных преобразований. Чиновники де-факто вступили в альянс с местными элитами, включавшими в себя отдельных лиц, прошедших экзамены на получение должности, а также людей, знакомых с учеiii нием Конфуция и получавших значительные доходы от землевладения или от коммерции. Именно эти местные элиты помогали финансировать и содержать такие институты общественного порядка, как школы, зернохранилища и пр., путем «пожертвований», которые формально не учитывались в бюджете центрального правительства. Постимперские власти, включая те, что существовали до и после 1949 г., продолжали вынашивать планы создания элит, приближенных к правительству .

Они старались направить чаяния элит и народа, стремившихся к участию в политическом процессе, на решение местных проблем и мобилизовать массовую поддержку, выражающуюся в символическом одобрении административных решений, принятых на высшем уровне .

Поскольку экономические реформы начались в 1978 г. с непрерывного усиления активности в сфере принятия решений, связанных с рыночной экономикой, центральное правительство в каких-то аспектах децентрализовало процесс принятия политических решений, а в других аспектах просто устранилось от него. В ходе этих изменений оно какое-то время в принципе продолжало устанавливать все налоговые ставки, передавая местным властям определенную долю поступлений. Однако экономические реформы ставили перед фискальной системой новые проблемы .

Как и в других развивающихся странах, где наблюдается быстрый экономический рост, доходы китайского правительства, выраженные в процентах от, сократились. Еще большую тревогу у центрального правительства вызывал тот факт, что доля доходов, достигнув определенного уровня, начала в 1980-е гг. падать. К 1992 г. примерно 19% доходов центрального правительства в реальности передавалось властям более низкого уровня. Более того, наблюдалось увеличение тех доходов местных властей, которые оставались «внебюджетными», то есть не учитывались в национальном бюджете. Перед лицом этих явлений центральное правительство старалось реконсолидировать свои фискальные полномочия, в 1994 г. взяв на вооружение новые налоговые принципы, главная цель которых сводилась к увеличению доходов центрального правительства .

С целью обеспечить согласие местных властей центр пошел на то, чтобы не повышать свою долю в существующих доходах, а находить дополнительные средства за счет общего роста поступлений. Впервые в истории Китая во многих местах были фактически созданы бюрократически раздельные центральные и местные налоговые администрации. Местные власти, получив более четко демаркированное пространство для своего общественного бюджета, в потенциале могут выиграть от налоговых реформ. Но и при этом основной целью пакета реформ остается возвращение центральному правительству единого контроля над налогами .

Центральное правительство не только старается сохранить свое значение для политической экономии Китая в эпоху реформ, но и стремится ограничить гибкость и экономическое значение местных финансов. Однако в то же время местная фискальная практика осуществляется на арене, на которой мы наблюдаем зарождение некоторых демократических политических практик. Население доказывает, что готово добровольно платить налоги в ответ на удовлетворение растущего спроса на общественные блага. В той степени, в какой люди имеют возможность решать, сколько средств тратить на те или иные проекты, они делают выбор, влияющий на их жизнь, что представляет собой основную черту демократического принятия решений. Можно указать несколько способов осуществления этого принципа. Иногда местные власти приступают к выполнению какого-либо общественного проекта и призывают население к финансовому участию в нем; если люди согласны с тем, что это достойное начинание, они оказывают ему поддержку. По крайней мере в одном городе в южной провинции Гуандун жители основали Совет директоров общественных проектов, который руководит местными усилиями по строительству и ремонту дорог, школ и больниц; существенно то, что в этот Совет не входит ни один чиновник. В целом средства на осуществление местных проектов подпадают под «внебюджетную» категорию, оставаясь вне контроля центрального правительства. Разумеется, центр всегда может попытаться остановить тот или иной проект. Подобные решения, в свою очередь, могут вызвать народное недовольство; например, от жителей уезда в провинции Аньхой начали поступать жалобы после того, как должностные лица прервали выполнение ирригационного проекта, на который уже были собраны средства. Поскольку проекты, связанные с водопользованием, зачастую могут иметь совершенно катастрофические последствия, властям более высокого уровня приходится быть особенно внимательным к начинаниям местного населения в этой сфере .

Изменения в местной политической практике тесно связаны с принятием экономических решений. Например, когда в 1990-е гг. система назначений местных руководителей начала заменяться сельскими выборами, люди часто голосовали за тех кандидатов, которые, по их мнению, могли лучше других обеспечить процветание деревни. Это вело к тому, что во многих местах выбирали тех лиц, которые обладали наибольшими возможностями по расширению городского и сельского производства, поскольку промышленные предприятия на селе и в малых городах являются движущей силой экономического роста в провинции .

Как и в случае с финансированием местных общественных проектов, демократические возможности оказались привязаны к улучшению материального благосостояния через участие народа в принятии решений .

Сельские лидеры могут «представлять» местные интересы в прямом экономическом смысле. Потенциал политических изменений связан с экономическими изменениями. Лишь в тех уездах, в которых существуют городские и сельские предприятия, должностные лица действительно имеют в своем распоряжении средства, которые можно потратить на местные общественные блага, например, образование. Запросы же, наблюдающиеся во всех городах, вне зависимости от их финансового положения, превышают их возможности, что заставляет политологов выступать за продолжение фискальных реформ .

84. iii Традиционный подход к историческим изменениям, происходящим в незападном окружении, не способствует выявлению местной динамики перемен. Вместо ее поиска мы предполагаем, что перемены приводят к созданию практик, аналогичных нашим собственным, в результате взятия на вооружение моделей, почерпнутых из евро-американского опыта. Поскольку примеры такого явного заимствования встречаются весьма часто, легко сделать вывод, что тема для разговора исчерпывается подобными явлениями. Такое мнение сторонних наблюдателей нередко разделяется и участниками процесса, которые порой не осознают механизм использования ими существующего диапазона возможностей, в то время как изучение ими иностранных примеров и их адаптация к местным условиям происходят более сознательным и очевидным образом. Мы должны несколько отойти от ограниченной точки зрения самих акторов, чтобы оценить более широкие тенденции и долговременные процессы. В то время как центральное китайское правительство по-прежнему не желает даровать народу право политического голоса в отношении общих вопросов налогообложения, сфера местных общественных финансов дает примеры как принятия решений на основе участия (participatory decision making), так и его отсутствия .

Повторимся, что развитие налогообложения и сферы общественных финансов в евро-американском окружении тесно переплеталось с двумя главными аспектами формирования территориальных государств: 1) формирование крупных бюрократических аппаратов и армий, позволяющих государствам выстоять в вооруженной борьбе;

2) торг правителей с элитами — процесс, определявший властные полномочия и их пределы для тех и других, одновременно закладывавший набор практических моделей для последующего демократического развития. Напротив, характерная для поздней китайской империи повестка дня правил и стратегий налогообложения задавала набор практик и ожиданий, которые определяют усилия китайского государства xx века по насаждению социального контроля и мобилизации средств для финансирования расширяющихся сфер государственной деятельности. Последние явления в китайской налоговой практике, создающие как препятствия, так и возможности для политических перемен на местном уровне, демонстрируют существование различий, несмотря на предположения о движении Китая в сторону евро-американской практики. Недавние проблемы, связанные со сферой общественных финансов и в Китае, и в западных странах, могут свидетельствовать о том, что и там, и там утрачена прежняя логика хорошего управления, из чего следует необходимость выдвижения новых претензий государства на легитимность и демонстрации новых возможностей для эффективного отправления им своих функций .

–  –  –

Общераспространенные дефиниции государства предписывают рассматривать его как институт политический и даже политический по преимуществу («государство — это политическая организация общества»). Такое понимание государства, однако, резко контрастирует с теми процессами, которые мы наблюдаем в современной России .

Усиление государства на деле оборачивается тенденцией, которую можно обозначить все более популярным понятием «деполитизация» .

Последние годы мы наблюдали стремительный процесс деполитизации, который развернулся в культуре,, обществе, захватив, наконец, саму партийную систему и ритуал выборов. Политическое стремительно маргинализуется, уходя на периферию и освобождая место какому-то иному феномену, в отношении которого распространенные политологические категории представляются не вполне нерелевантными .

Объяснений ad hoc этому явлению можно предложить множество — общество устало от потрясений, не стратифицировано, а потому и не может сформулировать свои групповые интересы, индивидуалистично, ориентировано на потребление, управляемо «административным ресурсом» или телевизором. Но здесь предложена попытка проанализировать данную ситуацию в несколько иных понятиях, обратившись к работе Карла Шмитта «Эпоха деполитизаций и нейтрализаций»

(1929). Это обращение не случайно: на наш взгляд политико-правовые категории Шмитта весьма адекватно позволяют описывать и объяснять некоторые существенные особенности современной политической ситуации в том числе и в России .

. Далее цитируется по Интернет-версии работы в переводе А. Филиппова Шмитт К .

Эпоха деполитизаций и нейтрализаций Социологическое обозрение. Т. 1. 2001. № 2 .

. См., в частности, Куренной В. Мерцающая диктатура: диалектика политической системы современной России // Левая политика. 2007. № 1. С. 17 – 24 .

86. iii Политическое, как известно, определяется Шмиттом через особую нередуцируемую пару категорий — категорий друг/враг, — лишенных личностного смысла (можно испытывать к кому-то симпатию, но политически быть его врагом). Государство, постольку, поскольку оно является политическим феноменом, а также поскольку оно является действительным государством, обнаруживает себя в том, что именно оно берет на себя прерогативу политической категоризации. Эта категоризация, однако, не является, согласно Шмитту, произвольной, но обнаруживает историческое измерение и определенную динамику. Последняя определяется как смена «центральных областей» культуры и общества, которые в новой и новейшей европейской истории сменяют друг друга как четыре «шага» или четыре «века»: теологический, метафизический, гуманитарно-моральный и, наконец, экономический. В этом вопросе, впрочем, мысль Шмитта колеблется. «Четыре века» у него неожиданно сменяет трехчастная система, включающая в себя религиозно-теологический, национальный и экономический период, каждый из которых резюмируется следующим принципом: «cujus regio ejus religio» (чья власть, того и вера), «cujus regio ejus natio» (чья власть, того и народ) и, наконец, «cujus regio ejus oeconomia» (чья власть, того и хозяйство — принцип советского государства) .

Таким образом, «государство тоже получает свою действительность и силу от соответствующей центральной области, потому что главенствующие темы споров при разделении на группы друзей и врагов точно так же определяются соответственно главенствующей предметной области». И если мы хотим понять сущность современного государства, то нам необходимо выяснить в каком «веке» мы живем, какова та центральная область, которая питает политическую витальность современного государства. Ибо только таким образом мы можем — применительно к любому «веку» — понять, в чем состоит «очевидность убеждений и аргументов, а равным образом — и содержание духовных интересов, принцип поведения, тайна политического успеха и готовность больших масс впечатлиться определенными внушениями». Государство как аппарат управления является политическим в той мере, в какой оно овладевает управлением именно в «центральной области». Можно сказать, что такое овладение центральной областью политического конфликта создает политическую инстанцию как таковую. Однако такое овладение, если развить логику рассуждений Шмитта, не проходит бесследно: данРазумеется, все это со следующей оговоркой: «Я не говорю о культуре человечества в целом, о ритме мировой истории, я ничего не способен сказать ни о китайцах, ни об индийцах, ни о египтянах. Поэтому последовательность смены центральных областей [здесь] не мыслится также ни как непрерывная восходящая линия „прогресса“, ни как его противоположность, а считать ли эту последовательность восходящей или нисходящей, подъемом или упадком, — это отдельный вопрос» (Указ. соч.) .

ная область нейтрализуется и деполитизируется, тогда как живительный для политического конфликт переносится в новую область. Чтобы сохранять свое политическое значение центр власти (государство) должно не упустить этот момент, иначе политическим может завладеть другой центр или другая группа. Например, «государство, которое в экономическую эпоху отказывается от того, чтобы самостоятельно правильно познавать экономические отношения и управлять ими, должно объявить себя нейтральным в отношении политических вопросов и решений и отказывается тем самым от своего притязания на господство» .

В чем, однако, состоит сущность нейтрализующей «деполитизации»? Она заключена в «технике»: «Очевидность распространенной ныне веры в технику покоится лишь на том, что могли поверить, будто именно техника представляет собой искомую абсолютно и окончательно нейтральную почву. Ведь, кажется, нет ничего более нейтрального, чем техника». Специфика позиции Шмитта состоит, однако, в том, что хотя он и выделяет технику как особую область по отношению к другим «центральным областям», однако это ее особое положение отнюдь не означает, что она в самом деле может полностью нейтрализовать политическое, приведя к установлению «вечного мира», в котором политическому в его фундаментальном смысле больше нет места. В конечном итоге, считает Шмитт, «политика достаточно сильна, чтобы совладать с новой техникой, и каковы настоящие разделения на группы друзей и врагов, возникающие на этой новой почве» .

Описав этот специфический взгляд Шмитта на существо политической динамики современного государства, необходимо двинуться дальше, попробовав извлечь основные выводы, следующие из данной позиции применительно к настоящему времени. Но имеет смысл задержаться на некоторых особенностях того понимания техники, которое предъявляет здесь Шмитт, чтобы несколько лучше понять те границы, которые наложили на него время и место. Во-первых, нужно отметить, что рассуждения Шмитта имеют эскизный и даже не вполне последовательный характер (например, в уже отмеченном вопросе о содержательной исторической периодизации новой европейской истории). Во-вторых, когда Шмитт подводит итог своим рассуждениям, он фактически воспроизводит одну из тривиальностей, получивших широкое распространение среди немецких философских антропологов и ранних «философов техники». Когда он пишет «Техника уже не есть нейтральная почва в смысле вот этого процесса нейтрализации, и ею будет пользоваться всякая сильная политика», — то, очевидно, речь идет о том, что техника есть всего лишь средство, т. е. пусть и необычайно мощный, но все же инструмент. Она не имеет самостоятельного значения, но обречена стоять на службе действительно политических интересов. Именно в этом смысле техника может приобрести какую угодно ценностную окраску — она может быть обращена против любого или во благо любого. Все зависит от того, что овладевает техникой. По отношению к чему 88. iii артикулируется данная позиция? — Шмитт пишет: «Так с самого начала двадцатое столетие оказывается не только веком техники, но и веком религиозной веры в технику». Но если речь и идет, действительно, о xx веке, то лишь о самом его начале. Критика «веры в технику» как пацифистской панацеи, безусловно, не является оригинальной в 1929 году, когда Шмитт произносит свою знаменитую речь «Эпоха деполитизаций и нейтрализаций». Вера в научно-технический прогресс, конечно, родовая особенность просвещенческого мышления как такового. Но все же специфически политическое звучание техницизм приобретает именно в xix веке. Последствия Великой французской революции, одним политическим рывком пытавшейся переустроить общество на рациональных основаниях, привело к разочарованию в планах прямой политической инженерии, что вкупе с воспоследовавшей эпохой Священного союза заставило искать обходные пути построения гуманного и рационального общества — и, прежде всего, в русле научнотехнического прогресса. Именно последний должен был косвенно помочь достичь того, что не удалось посредством прямого политического действия. В Германии с ее запаздывающим развитием особое значение имеет в этой связи неудача мартовской революции 1848 года. Неуспех парламентской либерализации вновь уводит политические устремления в отвлеченные сферы — апологетика научно-технического прогресса в форме эпатажного материализма совершенно не случайно вызывает столь напряженные дискуссии, ведь именно эту форму приобретает «религия техники», имеющая прямой политический подтекст. Марксова концепция смены надстройки на основе трансформации базиса — лишь один из протовариантов этого техницистского мировоззрения. Шмитт совершенно точно формулирует основу для такой притягательности технического мышления: «В противоположность теологическим, метафизическим, моральным и даже экономическим вопросам, о которых можно спорить целую вечность, технические проблемы имеют какую-то освежающую объективность, у них есть внятные решения, и понятно, что выход из безнадежно запутанной проблематики всех других сфер попытались найти в техничности. Кажется, будто здесь смогут быстро прийти к согласию все народы и нации, все классы и конфессии, люди всех возрастов и полов, потому что все с одинаковой очевидностью пользуются преимуществами и удобствами технического комфорта». Задержимся, однако, на этом эпизоде духовно-политической истории Германии, чтобы лучше понять интригу, стоящую за логикой размышлений Шмитта. Итак, политическое, лишенное возможности своего публичного развертывания через чаемые институты политического процесса, возвращается вновь в лоно научно-технического проекта. Но наука и техника дают прибежище такого рода мотивам уже не первый раз .

В ситуации новоевропейских религиозных войн наука таким же образом рассматривалась как наиболее надежный, убедительный, но в то же время мирный способ разрешения религиозных конфликтов. Коль скоро старые книги вызывают не просто споры, но непрекращающееся кровопролитие, тогда их следует позабросить и, вслед за Декартом, обратиться к тому, что можно найти «в самом себе» и «книге мира». Изначальным условием, впрочем, при котором религия потеснилась, чтобы дать место самостоятельной науке в интеллектуальном пространстве Европы, была декларируемая религиозная лояльность со стороны науки (тот же Декарт и его онтологическое доказательство бытия Бога — прекрасный тому пример). Позабытые ныне условия контракта между наукой и религией Ф. Бэкон формулирует, например, так: «Прежде всего, науки еще сильнее и эффективнее побуждают нас превозносить и прославлять божественное величие… С другой стороны, философия дает замечательное лекарство против неверия и заблуждения». И все же данный внешний альянс завершился масштабной секуляризацией, в результате которой наука фактически взяла на себя функции церкви (если следовать известной интерпретации Пола Фейерабенда), когда место клира заняли научные эксперты. Однако то, что вышло с религией, не вполне удалось с политической властью. Разумеется, идеал политика-философа или политика-ученого имеет древние корни, восходя к Платону. И все же именно в Новое время и период модерна этот идеал был разработан как никогда основательно и подробно. Философы Просвещения все еще довольствуются ролью консультантов при просвещенном монархе. Классики немецкой философии, лишенные такого рода влияния на властный центр, были более аккуратны в своих построениях, хотя и здесь в ходе бесконечной исторической аппроксимации предполагается постепенное совпадение позиций «власти» и «разума». Только Гегель, наиболее признанный одно время философ Пруссии, объявил о реализации разума в своем знаменитом тезисе о действительности разумного (во многом отказавшись от либеральных позиций своего доберлинского периода). Однако появляются и более амбициозные проекты, в частности, грандиозный замысел Огюста Конта, в котором обществом должны в конечном счете управлять социальные инженеры, руководствующиеся «позитивной наукой». Эта же идея, хотя и существенно видоизмененным образом, получила воплощение в советской версии марксизма, которая — по меньшей мере декларативно — наделяла политической властью партию как орган, владеющий передовой формой знания об обществе и его подлинных тенденциях. Но все же, если мы посмотрим на общую судьбу науки в xix столетии, мы увидим, что ее институционализированные формы все более и более нейтрализуются, изживая из себя ценностное и тем самым политико-идеологическое содержание. Макс Вебер — наиболее известный, но отнюдь не первый университетский ученый, декларировавший тезис о ценностной нейтральности научного знания («Наука как призвание и профессия»

. Бэкон Ф. Великое восстановление наук // Бэкон Ф. Соч. в 2-х томах. Т. 1. М.: Мысль,

1971. С. 128 .

90. iii (1918)). В русле этой тенденции лежит и идея «философии как строгой науки», опять же более известная по статье Эдмунда Гуссерля 1911 года, но в действительности поставленная на повестку дня уже в 1830-е годы xix в., фактически сразу после смерти Гегеля (Адольф Тренделенбург, Фридрих Эдуард Бенеке и др.). Таким вот образом и возникает та структура, которой оперирует в том числе и Карл Шмитт: техника (научнотехнологическая рациональность) является, по сути, нейтральной сферой, которой овладевают те или иные «политические», «ценностные»

силы, «элиты» (М. Шелер) и т. д. Шмитту прекрасно известно о том, что научно-техническая рациональность на самом деле долгое время представляла собой пространство ценностной борьбы. Фактически воспроизводя тезис Вебера, он замечает: «Процесс постоянной нейтрализации различных областей культурной жизни дошел до конца, потому что дошел до техники». Так ли это? — К этому вопросу мы обратимся ниже .

А пока вернемся к проблеме нейтрализации и деполитизации .

Окинув взглядом современную историю или, точнее, общепринятый способ рассказывания о ней, трудно не согласиться с тезисом Шмитта о нейтрализации. Причем источником нейтрализации и деполитизации выступает именно государство: государство ограничивает безусловность религиозного конфликта, вытесняя саму религиозность в приватную сферу. Затем государство нейтрализует социально-сословный источник конфликтности, упраздняя сословия и вводя понятие равноправного гражданства. Государство смягчает экономический источник политического конфликта (будь то в советском варианте или в варианте «социального государства» всеобщего благосостояния) .

В своей смешанной форме социально-экономический конфликт является источником формирования партийно-парламентской системы, каковая является нейтрализованным пространством улаживания политической вражды больших социальных групп или «классов». Государство ровно таким же образом снимает этнические и культурные конфликты (посредством гражданско-правовых институтов или же, если брать новейший вариант, посредством социокультурной политики толерантности и мультикультурализма). Государство (в рамках своих учреждений) нейтрализует науку, изживая из нее ценностный элемент и требуя «чистой» науки или столь же нейтральных «образовательных услуг». (Этот список может быть, конечно, продолжен и дифференцирован.) Что же происходит с некоторой областью после того, как она подверглась нейтрализации? — Она теряет общественно-политический смысл, вытесняясь в сферу приватных интересов индивида, производства индивидуальных и индивидуально групповых различий. Или, как определяет это Макс Шелер, имеет место «тенденция к выравниванию при постоянно растущей дифференциации индивидуума „человек“» .

. Шелер М. Человек в эпоху уравнивания // Шелер М. Избранные работы. М.: Гнозис, 1994. С. 107 .

А что же происходит с этой сферой дальше? Не будет большим преувеличением (хотя здесь есть и значимые исключения, например, религия) предположить, что нейтрализация открывает пространство для действия и развертывания второй важнейшей подсистемы современного общества — экономической. Это легко объяснить тем, что экономика как система обмена нуждается в определенного рода гомогенности, гомогенности, допускающей эквивалентную квантификацию и отсутствие непреодолимых ценностных барьеров на пути этого обмена .

Действительно, единственная преграда для экономической интеракции — это преграда политическая, безусловная, проводящая границу, пересечение которой не может быть компенсировано никакими «транзакционными издержками». Т. е. политическое столкновение по своей имманентной логике не может быть разрешено посредством экономической калькуляции. Но как только политическое нейтрализовано, открывается пространство для появления новых и расширения старых рынков. В этом пространстве можно сколько угодно множить индивидуальные (или групповые) дифференциации, но они не способны перейти в качественно иной, серьезный политический конфликт .

Здесь можно привести следующий, возможно, несколько неожиданный пример. Важнейшим генератором политического является утопия, утопический жанр литературы. Именно утопизм является эмоциональным двигателем политических преобразований современности, без утопий невозможно себе представить ни либеральный западный политический проект, ни социалистическую систему — два основных проекта «современности», определившие политическую судьбу xx в .



Pages:   || 2 | 3 |



Похожие работы:

«САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ОЛИМПИАДА ШКОЛЬНИКОВ САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА Общеобразовательный предмет/ комплекс предметов: География 2010-2011 учебный год Заключительный этап. Вариант I...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Государственное образовательное учреждение высшего профессионального образования "РОССИЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ГУМАНИТАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" (РГГУ) ИСТОРИКО-АРХИВНЫЙ ИНСТИТУТ ФАКУЛЬТЕТ АРХИВНОГО ДЕЛА КАФЕДРА ИСТОЧНИКОВЕДЕНИЯ УНИФОРМОЛОГИЯ Направление подготов...»

«М.М. Сафонов К БИОГРАФИИ ПЕТРА III (Виселица для крысы) Я хочу рассказать вам об одном забавном эпизоде из моей жизни. Свою карьеру историка я начинал в школе, не в гимназии, не в колледже, не в лицее для особо одаренных детей, а в обыкновенной школе № 397 Кировского района, где учились обычные дети. Однажды после урока ко мне...»

«УДК 821.161.1-312.9 ББК 84 (2Рос=Рус)6-44 Л84 Серия "Дозоры" Художник А. Ферез Лукьяненко, Сергей Васильевич. Л84 Шестой Дозор : [фантастический роман] / Сергей Васильевич Лукьяненко. — Москва: АСТ, 2015. — 381, [3]...»

«© В.Т. Власенко Форма одежды и знаки различия Внутренних Войск МВД СССР Справка об авторе статьи Майор Внутренних войск Власенко Валерий Тимофеевич . Родился в 1949 году. 22 года прослужил во Внутренних войсках МВД СССР, затем служил в милиции. Общая выслуга 35 лет. Находился в командировках в Наг...»

«Дж. Х. Пембер РАННИЕ ВЕКА ЗЕМЛИ и их связь с современными спиритизмом, буддизмом и теософией Новое издание с введением и примечаниями Дж. Ланга Перевод с английского Москва, 2013 год Есть ли у вас вопросы о творении, на которые вы не можете найти ответ? Автор о...»

«РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ (19) (11) (13) RU 2 586 181 C2 (51) МПК B24B 1/00 (2006.01) B24D 3/20 (2006.01) C09K 3/14 (2006.01) ФЕДЕРАЛЬНАЯ СЛУЖБА ПО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ СОБСТВЕННОСТИ (12) ОПИСАНИЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ К ПАТЕНТУ 2014108739/02, 28.08.2...»

«Philosophy of Religion: Философия религии: Analytic Researches аналитические исследования 2017, vol. 1, no. 1, pp. 7–29 2017. Т. 1. № 1. С. 7–29 УДК 130.3 ПОНЯТИЯ И КАТЕГОРИИ В.К. Шохин Определения мистического: первый опыт экспозиции Владимир Кириллович Шохин – доктор философских наук, профессор, руководитель сектора фи...»

«Лонгчен Рабджам. Драгоценная Сокровищница Дхармадхату Лонгчен Рабджам ДРАГОЦЕННАЯ СОКРОВИЩНИЦА ДХАРМАДХАТУ Монастырь-академия йоги "Собрание Тайн" Лонгчен Рабджам. Драгоценная Сокровищница Дхармадхату Киев. Ника-Центр 2002 ББК 87.3 Л76 Лонгчен Рабджам считается самым реализованным и эрудированным Мастером за всю историю древнейшей школы Нь...»

«1. Цели освоения дисциплины Цель курса – введение магистров в проблемное поле исторически сложившихся теоретических подходов к способам, технологиям и направлениям развития личности посредством различных видов искусства (воздействия на нее художе...»

«ВЫСШЕЕ ОБРАЗОВАНИЕ Т. Д. МАРЦИНКОВСКАЯ ИСТОРИЯ психологии Рекомендовано Советом по психологии УМО университетов России в качестве учебного пособия для студентов высших учебных заведений, обучающихся по направл...»

«ПРОФИЛЬ КОМПАНИИ ПЕРФОРИРОВАННЫЕ И РИФЛЕНЫЕ ЛИСТЫ PERFORATED AND EMBOSSED PLATES Содержание Gatti Precorvi Профиль группы Группа История и присутствие в мире Ценности Наше призвание и ценности Иновации Исследование и развитие Технология Инжиниринг и перфорация Изделия Перфорированные и рельефные ли...»

«М.М. Шахнович Л.Я. Штернберг и "наука о религии" В конце V в. под влиянием сочинения немецкого просветителя И.Г. Гердера "Идеи к философии истории человечества" формируется представление о единстве человечества, с одной стороны, и о самостоятельной ценности каждой отдельной кул...»

«Лекция 1: • Введение в предмет, примеры "больших задач"• Архитектура фон Неймана и Гарвардская архитектура • История и основные направления развития вычислительных систем Введение в предмет (1) • Основное направление развития технологий высоко...»

«М.И. МИКЕШИН СОЦИАЛЬНАЯ ФИЛОСОФИЯ ШОТЛАНДСКОГО ПРОСВЕЩЕНИЯ М.И. Микешин СОЦИАЛЬНАЯ ФИЛОСОФИЯ ШОТЛАНДСКОГО ПРОСВЕЩЕНИЯ Санкт-Петербургский Центр истории идей Санкт-Петербург УДК 1(091)(4/9) ББК 87.3 Рекомендовано к печати кафедрой истории философии Санкт-Петербургского государственного универ...»

«#ЖенскаяИсторическаяНочь Ирен Жолио-Кюри (12.09.1897-17.03.1956) — французская физикиня, лауреатка Нобелевской премии по химии (1935 г.), старшая дочь Марии Склодовской-Кюри. По окончании Первой мировой войны, Ирен Кюри стала работать ассистенткой-исследовательницей в Институте радия, a c 1921 года начала проводить самостоятельные...»

«Православие и современность. Электронная библиотека. Карташев А.В. Очерки по истории Русской Церкви Том 1 © Holy Trinity Orthodox School Содержание Предисловие Введение Эпоха догосударственная Был ли апостол Андрей Первозванный на Руси? Начатки христианства на территории будущ...»

«Популярная история медицины Елена Грицак Данная книга посвящена истории медицины: традиционной, народной и научной. С ее помощью читатель узнает о том, как на заре человечества зародилось целительство, каким образом первобытные люди определяли болезни и чем лечили их. Страница за страницей ему откроются различные тайны древней науки...»

«Департамент образования Ярославской области Всероссийская олимпиада школьников 2016/2017 учебного года История, 7 класс, муниципальный этап Указания к проверке Историческая хронология Произведите хронологические расчеты. Найдите значение выражения, составленного из 1. и...»

«Трейдинг на валютном рынке для начинающих содержание Предисловие к русскому изданию Благодарности Вступление Об этой книге Четвертое издание Как организована эта книга Обратите внимание! Веб-сайт Отказ от ответственности Часть I. Рынки иностРанных Ва...»

«П.В. Романов ПО-БРАТСКИ: МУЖЕСТВЕННОСТЬ В ПОСТСОВЕТСКОМ КИНО С тех пор как первые зрители посмотрели фильм братьев Люмьер, собираться перед киноэкраном стало привычкой для множества людей, желающих отдохнуть, развеяться, получить удовольствие от пр...»







 
2018 www.lit.i-docx.ru - «Бесплатная электронная библиотека - различные публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.