WWW.LIT.I-DOCX.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - различные публикации
 

Pages:   || 2 | 3 |

«Ридер для курса «Философия техники» 4-й курс бакалавриата факультета философии Государственного университета – Высшей школы экономики Тема: Вопрос о технике и критика современности в ...»

-- [ Страница 1 ] --

НЕМЕЦКАЯ ФИЛОСОФИЯ ТЕХНИКИ*

Ридер для курса «Философия техники»

4-й курс бакалавриата факультета философии

Государственного университета – Высшей школы экономики

Тема: Вопрос о технике и критика современности в Германии между Первой и

Второй мировыми войнами1

СОДЕРЖАНИЕ:

1. Х. Фрайер: К философии техники (1929)

2. О. Шпенглер: Человек и техника (1931)

3. Э. Юнгер: Рабочий. Господство и гештальт (1932)

4. Ф.Г. Юнгер: Совершенство техники (1939)

5. К. Ясперс: Истоки истории и ее цель (1949)

6. М. Хайдеггер: Вопрос о технике (1949) * Ридер подготовлен к.ф.н., доц. А.В. Михайловским при поддержке индивидуального исследовательского гранта Научного фонда ГУ-ВШЭ, номер проекта 09-01-0059 («Философия техники в Германии меж двух мировых войн как радикально-консервативный ответ на вызовы модерна: от «героического преодоления»

критики техники к «экологическому мышлению») .

Программа курса: http://www.hse.ru/data/088/552/1235/fil_tex.doc Ханс Фрайер К ФИЛОСОФИИ ТЕХНИКИ (1929)2 Шпрангер в своей теории жизненных форм не включает человека техники, инженера, в число основных идеальных форм индивидуальности3. Он принципиально выступает против того, чтобы ставить в один ряд жизненную форму техника с жизненной формой эстетического, теоретического, экономического или социального человека. Это решение должно было бы показаться странным, если бы теория жизненных форм ставила перед собой задачу с помощью эмпирически-дескриптивных методов зафиксировать те человеческие образования и идеалы, которые актуальны в современную эпоху и заключают в себе притягательную силу .

Нет никаких сомнений в том, что жизненная форма техника в этом смысле представляет собой вполне определенный, подлинный тип мужской жизни. Ярко выраженный профессиональный этос налицо или, по меньшей мере, пребывает в становлении; высокое самосознание вследствие достижений, по праву воспринимаемых в современной культуре как попросту необходимые; чувство офицера, находящегося на фронте современного рабочего мира; уверенность в том, что на техническом поле возникает бесчисленное множество все новых и новых задач, за решение которых люди берутся с упорством и непременной верой в успех. Но дело не только во внешних соображениях: жизненная форма техника воздействует на нашу сегодняшнюю молодежь самим своим содержанием и привлекает ее сильнее прочих .

Решение Шпрангера может быть объяснено только тем, что его теория жизненных форм руководствуется не эмпирически-дескриптивным, а дедуктивным методом в духе философии культуры. По его замыслу, именно из вечной системы духовных ценностей, т.е., в конечном счете, из сущности духа, должны выводиться те ценностные взаимосвязи, которые придают человеческой жизни конечный смысл и, став руководящим началом личности, способны преобразовать индивидуальное существование в тотальность. А важнейшим признаком техники оказывается как раз то, что она сама по себе не обосновывает никакого автономного ценностного порядка и не имеет в космосе духовных ценностей отдельного, самостоятельного места. Техник — поскольку он выступает как таковой — не задает вопроса о ценности или отсутствии ценности применительно к тем целям, для которых он создает средства. Он берет на себя выполнение задач, поставленных перед ним кем-то другим. Он не раздумывает об их смысле, а исходит из того, что решение о ценности было принято на другой основе или в другой области души .





Его единственное дело — максимально совершенно, надежно и экономно выполнить поставленные задачи, какими бы они ни были. А они могут быть самыми разными — уничтожать или консервировать материалы, производить жизненно необходимые вещи или простые побрякушки, исцелять или же, наоборот, отравлять людей .

Перевод выполнен по изданию: Freyer Hans. Zur Philosophie der Technik // Freyer H. Herrschaft, Planung und Technik. Aufstze zur politischen Soziologie. Hrsg. und komm. von E. ner. Weinheim: Acta humaniora, VCH Verlagsgesellschaft, 1987. S. 7–16. Статья была впервые опубликована в журнале: Bltter fr die Deutsche Philosophie 3, 1927–8 .

Эдуард Шпрангер (1882–1963), немецкий философ и педагог, ученик В. Дильтея. С 1920 г. профессор в Берлине, с 1946 г. — в Тюбингене. Работал над философским обоснованием наук о духе. В центре психологического учения Шпрангера (базис философии жизни и культуры) находится вопрос о сущности понимания как способа постижения смыслового содержания явлений объективного духа. По способу духовного постижения Шпрангер выделял шесть жизненных форм, т.е. основных типов человека (Lebensformen, 1914): 1) теоретический; 2) экономический; 3) эстетический; 4) социальный человек; 5) человек власти; 6) религиозный человек .

Таким образом, с чисто культур-философской точки зрения, техника оказывается чистой системой средств, культурной системой, имеющей производную ценность. А соответственно, жизненная форма техника выпадает из ряда основных идеальных типов индивидуальности. Она превращается в промежуточный тип, в смешанный тип. Она сочетает в себе теоретический принцип строго предметного познания закона (Gesetzeserkenntnis) с принципом минимальной затраты сил (kleinsten Krafmaes), основным принципом экономической сферы. Она означает своеобразное сочетание научности и хозяйственности. Эта смесь научной объективности и практикоэкономической установки духа способно пронизать собою всю душевную структуру человека. При известных исторических условиях она даже могла бы сформировать важный человеческий тип. Однако с точки зрения системы духовных ценностей она всетаки остается производной величиной. Она не воплощает какой-то автономной духовной ценности в человеческом бытии. Потенциально она служит всем ценностям, но лишь тем, что предоставляет в распоряжение средства, которые, будучи применяемы правильной волей, годятся для осуществления ценностей в материальном мире .

Тезис Шпрангера, выводимый на основании культур-философских и ценностнофилософских соображений, большей частью находит поддержку у самих людей техники (Mnner der Technik), размышляющих о технике. Преобладающая часть той философии техники, которая создается самими техниками, отводит ей точно такое же место и приписывает только одно философское значение — предоставлять лучшие средства для заданных целей. Техника — не устают повторять сами техники — есть не что иное, как совершенное претворение в жизнь экономического принципа. Всегда минимальная затрата сил ради максимального успеха, всегда наикратчайший путь к самой желанной цели, всегда самый совершенный учет находящихся в распоряжении запасов, — в этом, по их мнению, не только состоят технические процедуры, но и заключается их предельный смысл .

В философских самоистолкованиях техники можно найти и обратную сторону этого размышления. В качестве чистой системы средств техника представляется чем-то нейтральным по сравнению с последними целями человечества. Она может служить как добру, так и злу, может сдерживать или ускорять процессы, созидать или разрушать, и стремиться быть лишь средством для достижения поставленных и непроверенных целей .

«Лишь скажите нам, что мы должны делать, — будто намекают техники другим людям, — а уж мы найдем, как это осуществить». Впрочем, это скромное и якобы безобидное самоистолкование, как правило, связано с большим оптимизмом и высокой оценкой техники как системы средств. Думают примерно так. «Человечество уж наверняка знает, чего оно хочет! Чего ему не хватает, так это способности осуществить желаемое; тут-то и приходит ему на помощь техника с ее неудержимым прогрессом». Эти неявные допущения относительно глубокого значения техники в культуре в целом и в исторической ситуации современности, в частности, часто выходят наружу в рассуждениях техников о технике. Но все формулировки сводятся к одной и той же мысли. И только немногие техники, отдающие себе философский отчет в своем деле, попытались оставить абстракции структурной философии техники и развить философию истории техники (Geschichtsphilosophie der Technik), т.е. постичь технику как действительную силу огромного значения и задать вопрос: насколько с системой культуры, которая по сути своей должна лишь поставлять средства для всевозможных целей, может быть связана судьба, а именно внутренняя судьба всей культуры .

Справедливость этой догадки подтверждает вся история девятнадцатого века .

Безобидному определению понятия и истолкованию смысла техники противоречит целый хор голосов, сопровождавший появление техники в эпоху высокоразвитого капитализма и ее прогресс в течение XIX столетия. Внутренняя полемика с переживающей бурный рост и проникающей всюду техникой приобрела особую серьезность в Германии. Ведь именно здесь классический идеализм и романтика наполняли слова «культура», «гуманизм», «образование» священным содержанием и, кроме того, четко противопоставляли их всем ценностям голой цивилизации. Но и во Франции и в Англии тоже ведется жаркая дискуссия по проблемам техники. В ее основании всегда лежит убежденность в том, что так называемая техника означает возникновение нового принципа внутри самого духовного мира. Люди знают: эта техника не только затрагивает надежное устройство нашего привычного внешнего существования, нашего буржуазного мира, но и касается самих принципов, на которых, с тех пор, как началась история, зиждилась человеческая жизнь. Люди знают: техника не просто предоставляет нам лучшие средства для достижения целей, которые раньше вообще были недостижимы либо достигались с большим трудом. Но то, что мы называем техникой, есть измененный дух, желающий овладеть нами. И вот какое серьезнейшее решение нам следует принять: сопротивляться ли этому духу всеми силами или отдаться ему и подвергнуться трансформации под его воздействием. Вспомним образ Сюзанны из «Годов странствий»4: «Овладевающее мною механическое существо мучает и страшит меня, оно приближается словно гроза, медленно, медленно; оно движется в выбранном направлении, оно придет… остается лишь двойной исход, один не менее печальнее другого: либо самому овладеть новым и ускорить погибель, либо, взяв с собой лучших и достойнейших, отправиться на поиски более благоприятной судьбы за морями» .

Далеко не все мыслители XIX века, ответственно бравшиеся за жизненно важную проблему новой техники, приходили к выводу, что перед нами разворачивается процесс разрушения, который оставляет лишь две альтернативы — ускорять его или бежать от него. Есть благородные умы: они не готовы бездумно плыть по течению, любят старое доброе прошлое, поставленное на грань вымирания, но все же говорят «да» техническому развитию и верят в человеческий смысл, более того, в высшую нравственную ценность начинающейся эпохи. Из немцев приведу в пример Фридриха Листа5 .

Но всем — и сомневающимся в ценности технической культуры, и присягающим ей на верность, т.е. и алармистам, и активистам — свойственна одна общая мысль. Все знают, что появление техники знаменует наступление новой эпохи в человеческой истории, да и вообще в истории самого человека, истории его души. Кто сопротивляется ей, тот знает: здесь не только подвергаются полному разрушению старый городской порядок, деревенский мир, образ ландшафта, но и подвергается атаке структура человеческой души; и все сопротивление сводится лишь к тому, чтобы помешать принесению этой жертвы. Кто надеется, тот знает, что человеку придется претерпеть изменения в своей сущности, чтобы врасти в технический мир. А надежда и вера связаны с тем, что техникой создастся нравственное чувство серьезной, предметной, интенсивной работы, что появится новое человечество, более жесткое, но и более ценное. Так или иначе: вступление в техническую эпоху приобретает всемирно-исторический вес. Оно становится критической точкой, в которой решается судьба западноевропейской культуры и, возможно, судьба человечества как такового. Оно видится как вторжение губительных сил или же, наоборот, как прорыв к человечеству высшего рода, как новое христианство или как декаданс человека .

Эта история философии техники, типичная для XIX века, вовсе не взята из воздуха .

Поставленные ей проблемы живы до сих пор — сегодня, когда начала современной техники, вызвавшие такую реакцию, первые машины, первые железные дорогие, сами «Годы странствий Вильгельма Мейстера» (1821–29) — роман И.В. фон Гёте .

Фридрих Лист (1789–1846), немецкий экономист и политический деятель .

Автор труда «Национальная система политической экономии» (1841), в котором выступает как противник английской политической экономии. Лист полагал, что поскольку уровни экономического развития различных стран отличаются друг от друга, то процветание свободной торговли будет тормозить развитие производительных сил отстающих стран. Он предлагал развивать промышленность собственной страны, защищая ее от иностранных конкурентов. Экономические взгляды и политическую позицию Листа высоко ценил, например, такой представитель «консервативной революции», как Освальд Шпенглер .

кажутся нами посланцами из далекого прошлого. Правда, жизнь в насквозь проникнутом техникой мире стала для нас сейчас чем-то само собой разумеющимся. Его атмосфера перестала казаться нам грозовой, мы вдыхаем этот воздух полной грудью. И все же необходимо почувствовать противоречие между всемирно-историческим значением современной техники, которое ощущает каждый сознательный человек, и теми структурными понятиями философии культуры, которые отводят технике роль чистой системы средств на службе других культурных ценностей. Необходимо задать вопрос: как система чистых средств способна оказывать настолько судьбоносное воздействие, трансформируя человека и формируя его историю. Должно возникнуть подозрение: а не получается ли так, что те первые понятия выражают сущность техники, ставшей практической реальностью современного европейского человечества, далеко не полностью?

Тут и рождаются (весьма формалистичные) теории, которые на основании того факта, что техника есть простая, лишенная самостоятельной ценности система средств, делают выводы о ее роковом историческом предназначении. Я имею в виду, прежде всего, идею Зиммеля о «диалектике средства»6. Зиммель исходит из того обстоятельства, что ценность, определяющая конечную цель наших поступков, отбрасывает свой свет и на средства, которые, не будучи включены в телеологический ряд, оказались бы чуждыми миру. Размышление это руководствуется самой общей закономерностью душевного порядка: все части целого окрашиваются в тон целого. Участие средств в ценности цели, которой они служат, — лишь частный случай общей закономерности. Кроме того, достижение цели, реализуемой лишь с помощью средств, напрямую зависит от того, насколько серьезно нам удастся сосредоточиться вначале на производстве средств. С точки зрения конечной цели нет ничего лучше, чем работать со средствами так, как если бы они сами были целью. Такая как бы инстинктивная стратегия подталкивает к тому, чтобы сконцентрировать всю энергию на первых, подготовительных уровнях целевого ряда. Чем сложнее системы средств, тем более необходимой (правда, и более опасной) становится эта стратегия. Целям грозит своего рода восстание средств. Аппарат разрастается до самостоятельного организма. Он высасывает силы, предназначавшиеся, собственно, не ему, а цели. Более того, он подобно узурпатору сам становится на ее место .

Итак, благодаря своей понятийной конструкции Зиммель (как и многие другие вместе с ним) пытается объяснить критическую ситуацию высокотехнической эпохи и, в частности, современности, и как бы вывести философию техники исходя из чистого структурного понятия. Человек технической эпохи всецело поглощается системой средств. Он прилагает все свои усилия к тому, чтобы поддерживать машину в работе, но забывает, ради чего она заведена. Средство и раба стало господином над своим господином .

Ход мысли весьма изобретательный, а вскрываемый им проблемный контекст бесспорно важен. Но я все же думаю, что философия техники, прежде всего, должна развиваться в направлении содержательной философии истории техники (inhaltliche Geschichtsphilosophie der Technik), коль скоро мы хотим понять, что происходит в современности. Правда, тогда необходимо решительно пересмотреть представление о технике как чистой системе средств. Начну с простого довода: в Рим ведут хотя и не все, но многие дороги. Иными словами, для достижения некоей цели существует хотя и не бесконечное количество, но множество средств. Прокормить большое множество народа в В своем основополагающем труде «Философия денег» (1910) философ и социолог Георг Зиммель (1858–

1918) рассуждает об инверсии средств и целей, когда уже не цели определяют средства, а наличествующие технические средства обусловливают выбор целей. Современная эпоха характеризуется Зиммелем как «трагедия культуры»: перверсивная целерациональность, оторванность от субъекта, противопоставление человеку «объективной культуры. Диалектика техники заключается в том, что, будучи произведенной самим человеком, эта «объективная культура» выходит за пределы горизонта его опыта и поступков. В годы учебы Х. Фрайер тесно контактировал с Г. Зиммелем .

плотно населенной стране возможно благодаря интенсивному садоводческому хозяйству по китайскому образцу; либо благодаря колониальному империализму; либо благодаря индустриализации страны и обмену промышленных изделий на продукты питания .

Вопрос о том, какой их трех способов более экономичен, т.е. соответствует принципу минимальной затраты усилий, очевидно бессмыслен. Каждый из трех путей отвечает определенной психической структуре, необходим для нее, является для нее «кратчайшим». Не только то, какие цели ставятся, но и какие силы и средства приводятся ради них в движение, какие формы деятельности выбираются для их достижения — все это определяется в соответствии с душевными свойствами людей и с духом их культуры .

Причинно-следственное устройство естественного мира, конечно, обусловливает определенную последовательность шагов (если уж выбрана какая-либо из возможных линий). Однако ее характер зависит от самого выбора между различными путями. В геометрическом пространстве кратчайшим расстоянием между двумя точками является один-единственный путь, а в душевно-духовном пространстве только от всей индивидуальной культуры человечества зависит, какой путь окажется той самой «прямой» и какие средства будут признаны целесообразными, а какие нет .

Подобно любому действию, общественное действие некой человеческой группы вместе с техникой, которую она использует, представляет собой некое целое и должно пониматься в качестве такового. В основе его лежит живое отношение человека к земле, к природе, к металлам, к камню, к животным, и оно определяет пути, прокладываемые волей через действительность. Вот к этому фундаментальному решению и подбираются затем технические средства: они производятся ею, встраиваются во взаимосвязь. Их находят, потому что ищут. Они суть то оружие, которое подбирает себе определенным образом направленная воля. Они суть не что иное, как объективации того пути, который избрало для себя человечество; дух, пронизывающий его волю к жизни и действию .

Наивно полагать, будто люди создали некое множество средств и инструментов без всякого предшествующего решения — лишь для того, чтобы при случае воспользоваться либо одним, либо другим средством. История техники ни о чем другом не говорит так красноречиво, как о постоянных технических изобретениях и их осмысленной связи с тем, чего желает человечество на земле. Техника может возникнуть и сформироваться только в прочной спайке с историческим целеполаганием. А значит, она опять-таки не есть нечто ценностно-нейтральное, но обладает однозначной ценностью как член этого целеполагания, как воплощение исторического воления .

Лишь выработав такое понятие техники, можно подступаться к рассмотрению намеченной проблемы — содержательной философии истории новоевропейской техники .

В основе духовной полемики с высококапиталистической техникой эпохи XIX века лежало становящееся теперь повсеместным осознание того, что мы сами таковы, таков западноевропейский дух, таково наше отношение к земле.

А дальше возникал вопрос:

сможем ли мы наполнить смыслом жизнь, чьи контуры проглядывают сквозь систему наших технических средств, или же она так и останется незавершенным фрагментом?

Справится ли наше человечество с начатым им предприятием или же надорвется в своей попытке?

В сущности, мы имеем дело с чистым предрассудком, когда полагаем, будто технические средства возникли сами собой словно призрак, вне всякой зависимости от духа человека и его исторического воления, а люди потом только задним числом заметили, что что-то произошло. Ведь вполне возможно обратное, когда человечество прежде всего узнает себя в своих творениях. А что если перед ним стоит задача признать свои творения, признать и принять самих себя, интегрировать их в свою жизнь, в ее целостность. И тогда останется две возможности: либо отступить, либо выполнить ее .

Мне представляется, что этот процесс самопознания и имманентного формулирования задачи как раз и происходит в случае отношения к современной технике в XIX веке и в настоящую эпоху .

Известно, какими характерными признаками эта техника отличается от технических систем всех известных нам иных культур. Когда Аристотель говорит: «Техника отчасти доводит до завершения то, что была неспособна осуществить природа, а отчасти она подражает природе»7, то он удивительным образом символизирует тот самый принцип, по которому строилась техника античности, средних веков и в немалой мере раннекапиталистических веков. То, что природа воплощает в своих органических формообразованиях, подражательно воспроизводится техникой; органы живого тела «проецируются» (в соответствии с известной теорией инструмента); кроме того, у природы как бы снимается с языка едва высказанное слово; техника «завершает» то, что было задумано природой8 .

Напротив, там, где современная техника осознает себя в качестве таковой, она эмансипируется от ограничивающей ее органической природы. Она шаг за шагом превосходит свои естественные образцы. Она заменяет ритмичное движение тела вверхвниз, взад-вперед монотонным ротационным движением. Она заменяет взмах крыльев пропеллером. Она отказывается от устройства, приводимого в движение живой рукой, в пользу машины .

Перед нами всего лишь первый момент в развитии духа современной техники. Однако очень важный момент, ибо от него уверенно отталкиваются все философско-исторические размышления о технике. Стоит появиться машине, как сразу становится ясно: здесь начинается новый технический мир. Теперь неизбежна не только трансформация земли и способа ее возделывания, но должен будет фундаментально измениться человек и его труд, общество и его структура, если мы захотим вновь подвести под общий знаменатель все элементы нашего жизненного мира .

Посредством машины современная техника реализует внутренне необходимое для нее стремление к активизации скрытой в недрах Земли энергии, к превращению ее в механическую работу или в иные эквиваленты, предполагающие дальнейшее техническое использование. Учесть всю имеющуюся в наличии латентную энергию — леса и водоемы, уголь, нефть, газ, наконец, атомные системы, — установить над ней плановый контроль и перевести ее в свет, тепло, движение, — это стремление есть вторая отличительная черта, придающая духу западноевропейской техники совершенно особый характер, уникальный в истории техники .

И третий отличительный признак, тесно связанный с принципом машины и принципом трансформации энергии, — это ее систематизм: взаимопроникновение отдельных технических средств и методик, вследствие чего возникает сплошная сеть способов овладения природой .

Речь идет о специфическом отношении человека к Земле и жизни, т.е. о системе глубоко обоснованных человеческих решений, на которых основывается эта современная техника, о которых она свидетельствует. Идея пластичности материи изначально присуща европейскому мышлению, и она же образует духовную основу новой техники. Земля рассматривается как материал, будто бы ждущий оформляющего движения человеческой руки и используемых ею инструментов и готовый стать всем, чем угодно. Или лучше сказать, ее представляют словно бы гигантскую систему сил: части можно использовать друг против друга, а само целое, хотя и не поддается воспроизведению, допускает управление и контроль .

То же Гегель говорит и о разуме: он в равной мере хитер и могущественен, но его хитрость заключается в опосредующей деятельности, которая достигает своей цели, заставляя объекты в соответствии с их природой действовать друг на друга и производить необходимую работу. То же самое можно слово в слово повторить Имеется в виду следующее место из Аристотеля: «Вообще же искусство (techne) в одних случаях завершает то, что природа (physis) не в состоянии произвести, в других же подражает ей» (Физика. II, 8, 199a 15–17) .

В частности, принцип «органопроекции» развивал Эрнст Капп (1808—1896) в своей работе «Основные направления философии техники» (1877) .

и применительно к западноевропейской форме технического разума (и только к ней, если брать всю историю техники). Истоки активной, доминирующей формы европейского мышления о природе прослеживаются вплоть до первых столетий нового времени и даже до средневековья. Она дает науке импульс к развитию, прежде чем техника заключила союз с естествознанием. Насильственное опрашивание природы с целью научиться управлять ее силами, одухотворение Земли с целью подчинить и оформить ее — эта воля издавна присутствует в европейском духе. И именно он гарантировал технике, окончательно поставленной на научную основу, ее постоянный прогресс с начала XVIII столетия .

Правда, система техники, построенная на описанном духовном принципе, является всего лишь фрагментом во всех смыслах этого слова. Фрагментом не только в том смысле, что она способна постоянно технически развиваться, т.е. ставить все новые и новые проблемы и находить все новые и новые решения. Но и в том смысле, что она лишена внутренней завершенности. Если раньше искусный мастер знал, как применить свой инструмент, то теперь существует серьезный разлад между системой техники и жизнью народа, которой она должна служить. Техника не интегрирована в полной мере в культуру, частью и созданием которой она является .

С универсально-исторической точки зрения, начиная с эпохи высокоразвитого капитализма, были сделаны решительные шаги в построении системы современной техники. В минувшее столетие фазы технического развития совпадали с фазами развития капиталистической экономики. Крах абсолютистских государств с их сословными порядками, вступление европейских народов в эпоху классовых движений, распадение национального целого на подвижные равновесные состояния социальной борьбы — вот та историческая ситуация, в которой взросла великая техника. Хаотичное стремление к прибыли форсировало свои средства и десятилетиями возводило свои постройки, нисколько не обращая внимания на целое. Отсюда и берут свое начало обвинения против техники, проходящие сквозь весь XIX век, сомнения в ее ценности, наконец, все материалистические теории, которые видят в состоянии технических средств однозначное выражение духовной культуры. И все же в XIX веке техника, подталкиваемая наукой, как будто совершает резкий скачок. Таким образом, остается вопрос, подлинно философскоисторический вопрос в отношении техники: или контроль над ее развитием безнадежно утрачен, или остается шанс интегрировать ее в жизненную тотальность европейских народов. Иными словами, возможен ли такой рабочий порядок, такое устройство общества, такая политическая система, которые бы создали живое ядро для системы техники .

Исторический смысл современной техники на самом деле можно было бы выразить просто: она есть «базис» все культуры. Подобно тому, как базис получает свой смысл и свое оправдание лишь позднее, становясь фундаментом для возводимого на нем здания, так и современная техника в сущности своей не есть система нейтральных средств, служащих для достижения самоценных целей, но некая задача, решение которой возможно лишь в рамках целостной культуры .

–  –  –

/Проблема техники в ее отношении к культуре и истории впервые возникает в XIX в .

.

XVIII столетие ставило вопрос о смысле и ценности культуры главным образом скептически, с равным отчаянию сомнением — тот вопрос, который вел к дальнейшим, все более мелким вопросам, а тем самым создал предпосылки для того, чтобы сегодня, в XX в., стала заметной проблематичность всей мировой истории .

Тогда, в век Робинзона и Руссо, английских парков и пастушеской поэзии, в самом «первобытном» человеке видели некую овечку, мирную и добродетельную, лишь впоследствии испорченную культурой. Технику вообще не замечали и во всяком случае считали ее — в сравнении с рассуждениями о морали — чем-то не заслуживающим внимания .

Но со времен Наполеона колоссально разросшаяся машинная техника Западной Европы, с ее фабричными городами, железными дорогами и пароходами, заставила, наконец, со всей серьезностью поставить эту проблему. Что означает техника? Каков ее смысл в рамках истории, какова ее ценность для человеческой жизни, каков ее нравственный или метафизический уровень? На это были даны бесчисленные ответы, но по существу они сводятся к двум .

По одну сторону стояли идеалисты и идеологи, запоздалые потомки гуманистического классицизма времен Гёте, которые с презрением относили технические предметы и экономические вопросы вообще за пределы культуры как нечто низменное .

Наделенный великой чувствительностью ко всему реальному, Гёте во второй части «Фауста» попытался проникнуть в глубины этого мира действительности. Но уже с Вильгельма фон Гумбольдта начинается чуждающееся действительности филологическое рассмотрение истории, для которого уровень исторической эпохи измерялся в конечном счете количеством написанных картин и книг. Государь получал значимость лишь в том случае, если меценатствовал. Во всем остальном он не стоил внимания. Государство было постоянной помехой для истинной культуры, свершавшейся в лекционных залах, ученых салонах и мастерских художников; война считалась невероятным варварством прошлых эпох, а хозяйство — чем-то прозаическим и тупым, что можно было не замечать, каждодневно им пользуясь .

Упоминание великого купца или инженера наряду с поэтами и мыслителями означало чуть ли не оскорбление величия «истинной» культуры. Достаточно посмотреть на «Размышления о мировой истории» Якоба Буркхардта. Такой была точка зрения большинства занимавших кафедры философов, да и многих историков — вплоть до литераторов и эстетов нынешних больших городов, которые ставят изготовление романа выше конструирования мотора самолета .

По другую сторону стоял материализм, в основном английского происхождения — великая мода полуобразованных слоев второй половины прошлого столетия, мода Приводится с сокращениями по изданию: Шпенглер О. Человек и техника / Пер. с нем. А.М. Руткевича // Культурология XX век. М., 1995. С. 454–492 .

либеральных статей и радикальных сборищ, марксистских и социалистических писак, полагавших себя мыслителями и писателями .

Если первым не доставало чувства реальности, то для вторых характерна поразительная нехватка глубины. Идеалом было исключительно полезное. К культуре принадлежало, культурой было полезное для «человечества». Все остальное считалось излишеством, предрассудком или варварством .

Но полезным было то, что служило «счастью большинства». А счастье заключалось в бездельи. Таково последнее основание учений Бентама, Милля и Спенсера. Цель человечества состояла в том, чтобы избавить индивида от возможно большей части работы, возложив ее на машины. Свобода от «рабства зарплаты», равенство в развлечениях, довольство и «наслаждение искусствами» — во всем этом дает о себе знать «panem et circenses» поздних мировых городов. Филистеры прогресса приходили в восторг от всякой кнопки, приводившей механизм в движение, якобы сберегавшее человеческий труд. На место подлинных религий прошлых времен пришла плоская мечтательная болтовня о «достижениях человечества под которыми, в конечном счете, подразумевался прогресс трудосберегающей и развлекающей техники. О душе не могло быть и речи .

За малыми исключениями, это соответствовало вкусу не великих первооткрывателей и истинных знатоков технических проблем, но их зрителей, которые сами не были способны что бы то ни было открыть, да и ничего не понимали в технике, хотя, чуяли в ней какой-то для себя прок.

При полном отсутствии воображения — а это отличает материализм всех цивилизаций — рисовалась лишь одна картина будущего:

вечное блаженство на земле как конечная цель и как постоянное состояние. В качестве предпосылки брались тенденции развития техники, скажем, 80-х годов прошлого века — с тем сомнительным противоречием самому понятию прогресса, которое исключает «состояние». Примерами могут служить книги, вроде «Старой и новой веры» Штрауса, «Взгляд на 2000 год» Беллами и «Женщина и социализм» Бебеля. Более не будет войн, различий между расами, народами, государствами, религиями, исчезнут преступники и авантюристы, не станет конфликтов с властями и с чужаками, не будет ненависти, мести — лишь бесконечное удовольствие на тысячи лет. Даже сегодня, когда мы переживаем заключительную фазу этого тривиального оптимизма, подобные нелепицы вызывают в душе ужасающую скуку — taedium vitae времен Римской империи — при одном лишь чтении этаких идиллий. Хотя бы частичная их реализация привела бы к массовым убийствам и самоубийствам Oбe точки зрения на сегодняшний день устарели. XX век наконец-то достиг зрелости, чтобы дойти до смысла тех фактов, составляющих целое действительной мировой истории. Речь идет уже не о том, чтобы на вкус индивида или всей массы подгонять вещи и события под свои желания или надежды, выдавая их за некую рационалистическую тенденцию. На место: «Так должно быть» или «Так должно было бы быть» приходит. Так есть и так будет. Гордый скепсис отбрасывает сентиментальности предшествующих веков. Мы научились тому, что история ни в малейшей мере не считается с нашими ожиданиями .

Только физиогномическое чувство, как я его назвал10, способно проникнуть в смысл происходящего — взгляд Гёте, взгляд прирожденного знатока людей, жизни, истории .

Oн смотрит сквозь эпохи и раскрывает глубинный смысл каждой из них .

Unterg.d.Abendl., Bd.I Kap II Чтобы понять сущность техники, нужно исходить не из машинной техники, по крайней мере не поддаваться искушению видеть цель техники в создании машин и инструментов .

В действительности техника принадлежит древнейшим временам. Она не является и какой-то исторической особенностью, будучи чем-то чудовищно всеобщим. Она простирается за пределы человека, назад, к жизни животных, а именно, всех животных .

В отличие от растений, к жизненному типу животных принадлежит свободное передвижение в пространстве, относительная самопроизвольность и независимость от всей остальной природы, а тем самым и необходимость себя ей противопоставлять, чтобы наделять свой вид смыслом, содержанием, и превосходством. Значение техники установимо только исходя из души .

Свободно передвигающаяся жизнь животных есть не что иное, как борьба, и в истории этой жизни решающую роль игpaeт тактика жизни, ее превосходство или подчиненность «иному», идет ли речь о живой или неживой природе. Ею решается, в чем судьба — претерпевать ли историю других или быть для других историей. Техника есть тактика всей жизни в целом. Она представляет собой внутреннюю форму способа борьбы, который равнозначен самой жизни .

Следует избегать и другой ошибки: технику нельзя понимать инструментально .

Речь идет не о создании инструментов-вещей, а о способе o6paщeния с ними, нe об оружии, а о борьбе .

В современной войне решающее значение имеет тактика, то есть техника ведения войны, тогда как техника изобретения, изготовления и применения оружия есть лишь элемент целого. То же самое мы обнаруживаем повсюду. Имеются бесчисленные техники без каких бы то ни было орудий: есть техника льва, перехитрившего газель, есть техника дипломатии, техника управления, как поддержания формы государства для борьбы в политической истории. Имеются химические методы и техники применения газов. При всякой борьбе наличие проблемы предполагает логическую технику. Есть техника живописи, скачек, управления самолетом. Речь идет повсюду не о вещах, но о целенаправленной деятельности. Именно это часто упускается в исследованиях о доисторических временах, в которых слишком много думают о музейных экспонатах и слишком мало о бесчисленных методах, которые наверняка существовали, но не оставили видимого следа .

Любая машина служит лишь одному методу и возникла из его замысла. Все средства передвижения родились из мысли о езде, гребле, хождении под парусами, полете, а не из представления о вагоне или лодке. Сам метод является оружием. Вот почему техника не является какой-то «частью» экономики, равно как экономика не представляет собой самостоятельной «части» жизни, наряду с войной и политикой. Все это — стороны одной деятельной, борющейся, одушевленной жизни. Но от правойны ранних животных путь ведет к методам современных ученых и инженеров, и тот же путь ведет от первобытного оружия, хитрости, к конструированию машин, при помощи которых ведется нынешняя война против природы, с помощью которых ее удается перехитрить .

Это называется прогрессом. Таково великое слово прошлого столетия. История виделась как прямая дорога, по которой бодро и все дальше марширует «человечество». По существу, под ним подразумевались только белые народы, а среди них только обитатели больших городов, а из последних только «образованные» .

Но куда марширует? Как давно? И что затем? Есть что-то комичное в этом марше в бесконечность, к цели, о которой всерьез даже не задумывались, не пытались себе ясно представить — не осмеливались представить, ибо цель является концом .

Никто ничего не делает, не помыслив хоть на мгновение, чего он тем самым достигнет, чего он хочет. Люди не начинают войн, не выходят в море и даже на прогулку, не подумав о длительности и о завершении. Всякому действительно творческому человеку ведома та пустота, которая наступает вслед за завершением работы, а потому он его боится .

Развитию принадлежит его завершение — всякое развитие имеет начало, всякое завершение является концом: юности принадлежит старость, возникновению — исчезновение, жизни — смерть. Привязанное своим мышлением к настоящему животное не знает о смерти, не подозревает о ней как о чем-то грозящем ему в будущем. Ему ведом только страх смерти в то мгновение, когда его убивают. Но человек, чье мышление освободилось от пут «здесь» и «теперь», который блуждает в своих раздумьях по завтра и вчера, улавливая смысл «некогда» бывшего и будущего, заранее о ней знает, и уже от глубин его сущности и от его мировоззрения зависит, преодолевает он страх конца или нет. Согласно одной древнегреческой легенде, которая вошла в «Илиаду», мать Ахилла поставила его перед выбором: долгая и спокойная жизнь или короткая, но полная дел и славы. Он выбрал последнее .

Мы были и остаемся слишком мелкими и трусливыми, чтобы выносить факт бренности всего живущего. Отсюда розовые краски прогрессистского оптимизма, в который, по сути, никто не верит. Мы прикрываемся литературой, прячемся за идеалы, только б ничего не видеть. Но преходящесть, возникновение и исчезновение — это форма всего действительного, начиная с непредсказуемой судьбы звезд и вплоть до мимолетной толкотни на этой планете. Жизнь индивида — идет ли речь о животном, растении или человеке — столь же преходяща, как жизнь народов и культур. Всякое творение подлежит гибели, любая мысль, каждое открытие или деяние будут забыты. Во всем мы ощущаем пропавшую без вести судьбоносную историю. Перед нашими глазами повсюду лежат руины бывших творений умерших культур. Дерзкому Прометею, поднявшемуся в небо, чтобы подчинить человеку божественные силы, не избегнуть падения. Что нам до болтовни о «вечных достижениях человека»?

Мировая история не похожа на мечтания нашего времени. История человека коротка, если соизмерять ее с историей растений и животных, не говоря уж о долгой жизни планет. Внезапный подъем и упадок через несколько тысячелетий — это маловажно для судеб Земли, но для нас, здесь и теперь рожденных, эта история обладает трагическим величием и силой. Мы, люди XX в., спускаемся вниз зрячими. Наше видение истории, сама наша способность писать историю — предательские знаки того, что путь ведет вниз .

Лишь на вершине высоких культур, при переходе их в цивилизацию, на мгновение пробуждается этот дар проницательного познания .

Само по себе совершенно безразлично, какой будет судьба этой миленькой планеты в толпе «вечных» звезд, куда через краткое время повлечет ее по бесконечным пространствам; еще безразличнее мы к тому, будет ли через пару мгновений что-нибудь на ней двигаться. Но каждый из нас — сам по себе ничто — на несказанно короткое мгновение заброшен в эту толкотню длиной в одну жизнь. Потому для нас она безмерно важна — этот малый мир, эта «мировая история». Судьба помещает каждого не в мировую историю вообще, но каждый рождается в каком-то столетии, в определенном месте, народе, религии, сословии. Выбирать нам не дано, родимся ли мы сыном египетского крестьянина, за 3000 лет до Христа, персидским царем или сегодняшним бродягой. Этой судьбе — или случаю — нужно повиноваться. Она осуждает нас на какие-то ситуации, созерцания, деяния. Нет «человека в себе», о котором болтают философы, но только человек своего времени, места, расы. Он утверждает себя или покоряется в борьбе с данным ему миром, а божественную Вселенную, простирающуюся вокруг него, это совершенно не трогает. Эта борьба и есть жизнь, а именно, борьба в смысле Ницше, как воля к власти, свирепая, жестокая, борьба без пощады. […] Происхождение человека: рука и орудие C какого времени существует этот тип изобретательного хищника? Это равнозначно вопросу: с каких пор существует человек? — Что такое человек? Благодаря чему он стал человеком?

Ответ звучит так: благодаря появлению руки, несравненного оружия в мире свободно передвигающейся жизни. Достаточно сравнить ее с лапой, клювом, рогами, клыками и хвостами других существ. В ней настолько сконцентрирована тактильность, что ее можно поставить чуть ли не в один ряд с такими органами чувств, как зрение и слух. Она различает не только тепло и холод, твердое и мягкое, но прежде всего тяжесть, образ и место противостоящего ей предмета, короче говоря, вещь в пространстве. Но сверх этого в ней столь поздно сосредоточивается жизнедеятельность, что она одновременно формирует осанку и движение тела в целом. В мире нет ничего сопоставимого с этим ощупывающим и деятельным членом. К глазу хищника, «теоретически» господствующим над миром, добавляется эта практическая властительница .

В сравнении с темпом космических потоков она должна была возникнуть внезапно, вдруг, как землетрясение, как возникает все решающее, в высшем смысле слова эпохальное в мировых событиях. Поэтому нам нужно освободиться от воззрений прошлого века, которые со времен Лайелла подводят геологические исследования под понятие «эволюции». Медлительнофлегматичное изменение соответствует английской натуре, но не природе. Чтобы подкрепить «эволюцию», накручивают миллионы лет, хотя обозримые времена не показывают ничего подобного. Но мы не могли бы различать геологические слои, если б они не разделялись неведомыми по роду и происхождению катастрофами, и не отличали бы друг от друга виды ископаемых животных, если бы они не возникали внезапно, не сохранялись бы в неизменности вплоть до своего вымирания. О «предках» человека мы ничего не знаем, несмотря на все розыски и анатомические сопоставления. Со времени появления человеческих скелетов он таков же, каков и сегодня. «Неандертальцев» можно найти во всяком народном собрании. Также совершенно невозможно, чтобы рука, прямохождение, посадка головы и т.д. развивались бы по отдельности или одно за другим. Все они возникли вместе и неожиданно11. Мировая история идет от катастрофы к катастрофе, независимо от того, можем ли мы это понять и обосновать .

Начиная с Г. де Фриза12 это доныне называется мутацией. Последняя представляет собой внутреннюю трансформацию, которая вдруг охватывает все экземпляры вида, разумеется, без всякой «причины», как и все в действительности. Таков таинственный ритм действительного .

Не только рука, прямохождение и осанка возникли одновременно, но и рука и орудие — ранее на это никто не обращал внимания. Невооруженная рука сама по себе ничего не стоит. Она требует оружия, чтобы самой быть оружием. Подобно тому как орудие формируется по образу руки, так и, наоборот, рука формируется по образу орудия .

Бессмысленно разделять их по времени. Невозможно, чтобы сформировавшаяся рука, хотя бы краткое время была деятельной без орудия. Самые ранние останки людей и их инструменты одинаково древние .

Не по времени, но логически отделимы друг от друга технический метод, а именно изготовление оружия, и его применение. Как есть техника производства скрипки и техника игры на ней, точно так же соотносятся искусство кораблестроения и мореплавания, изготовления лука и сноровки в стрельбе. Ни, один другой хищник не избирает себе оружия. Человек же его не только избирает, он его изготавливает согласно своим собственным соображениям. Тем самым он обрел ужасающее превосходство в борьбе с себе подобными, в борьбе против других животных, против всей природы .

Вообще, что это за «развитие»! Дарвинисты говорят, что обладание великолепным оружием подобного рода способствовало борьбе за существование и самосохранение. Но только уже готовое оружие давало бы преимущества; если брать сто в развитии — которое должно было бы длиться тысячелетия, — оно было бы бесплодным привеском и даже вело бы к прямо противоположному. Л как они представляют себе начало такого развития? Заняты охотой на причины и следствия, каковые являются все же формами человеческого мышления, а не мирового процесса. Было бы нелепо полагать, будто подобным образом можно проникнуть о тайны мира .

H. de Vries. Die Mulallonslheorio. (1901, 1903) .

Таково освобождение от принуждения вида, неслыханное в истории всей жизни на этой планете. Вместе с ним появляется человек. Он сделал свою жизнь в значительной степени независимой от обусловленности своего тела. Инстинкт вида сохранился во всей своей силе, но от него отделились мышление и мыслящее действие индивида, свободного от чар вида. Эта свобода есть свобода выбора. Каждый сам мастерит свое собственное оружие, согласно собственному умению и замыслу. Многочисленные находки неудачных и отброшенных заготовок доныне свидетельствуют о муках этого первоначального «умного деяния» .

Чрезвычайное сходство этих обломков на всех пяти континентах едва ли дает право различать «культуры» (вроде Ашельской или Солютрийской), и уж совсем не дает права проводить временные сопоставления. Сходство объясняется тем, что это освобождение от уз вида поначалу выступало как великая возможность — до реализации индивидуализма было еще далеко. Никто не хотел оригинальничать. Столь же мало думали тогда и о подражании другим. Всякий мыслил и работал сам по себе, но жизнь вида столь могущественна, что результаты повсюду были сходными — так это, по существу, остается до сих пор .

К «мысли глаза» — понимающему острому взгляду крупного хищника — добавляется теперь «мысль руки». Из первого вырабатывается в дальнейшем теоретическое, рассуждающее, созерцающее мышление — «размышление», «мудрость»; из второго развивается практическое, деятельное мышление, хитрость, «рассудительность» в подлинном смысле слова. Глаз ищет причины и следствия, рука работает по принципам средства и цели. Ценностные суждения действующего относительно целесообразности или нецелесообразности не имеют ничего общего с истинным и ложным, с ценностями размышляющего, с истиной как таковой. Цель является фактом, тогда как связь причины и следствия — истиной13. Так возникают столь различающиеся способы мышления: у людей истины — священников, ученых, философов — и людей факта — политиков, военачальников, купцов. С тех времен и поныне отдающая команду, указывающая, сжатая в кулак рука является выражением воли. Отсюда объяснения по почерку и по форме руки .

Отсюда же словесные формулы о твердой руке завоевателя, счастливой руке дельца, отсюда свойства души, прочтенные по руке преступника или художника .

Вместе с рукой, оружием и личностным мышлением человек сделался творцом. Все, что делает животное, остается в рамках деятельности вида, а потому не обогащает его жизни. Человек же, созидающее животное, расширяет свои владения в мире с помощью ищущей мысли и дела, а это оправдывает то, что собственную краткую историю он называет «мировой историей», именует свое окружение «человечеством», включая в него всю остальную природу в качестве фона, объекта и средства .

Деятельность мыслящей руки мы называем деянием. Деятельность присуща животным, деяние возникает только с человеком. Ничто так не подчеркивает различия, как зажжение огня. В появлении огня видны причина и следствие. Их видят и многие животные .

Но только человек измыслил метод — цель и средство — вызывание огня. Никакое другое деяние не впечатляет столь могущественно своим творческим началом. Таково деяние Прометея. Одно из ужасающих, насильственнейших, загадочнейших явлений природы — молния, лесной пожар, вулкан — само вызывается человеком к жизни, против всей природы .

Как оно подействовало на душу — первое сияние им самим зажженного огня!

Под сильнейшим впечатлением свободного, сознательного, индивидуального деяния, которое поднимается над одинаковым, инстинктивным, массовым «действием вида», происходит формирование собственно человеческой души. Она одинока даже в сравнении с душами других хищников, она наделена гордым и мрачным взором ведающего о собственной Untergang des Abendlandes, Bd.l, Kap. II, 'S 16; Bd.II, Kap.Ill, § 6 .

судьбе, о неукротимости чувства власти в привычном к деяниям сжатом кулаке. Он враг всех и каждого — убивающий, ненавидящий, решительно избирающий победу или смерть .

Страсти этой души глубже, чем у любого другого зверя. Она находится в непримиримом противостоянии со всем миром, от которого ее отделило собственное творчество. Это душа мятежника .

Самый ранний человек гнездится наподобие хищной птицы. Даже если несколько «семей» сбиваются в стаю, тo связи между ними чрезвычайно слабы. Еще не может быть речи о племенах, не говоря уж о народах. Стаю образует случайное объединение пары мужчин, которые по случаю не стали сражаться друг с другом, с их женами и детьми, без всякого общего чувства, в совершенной свободе — тут нет стадного «мы» простых экземпляров вида .

Душа этого одиночки насквозь воинственна, недоверчива. Она ревниво оберегает собственную власть и добычу. Ей знаком пафос не только собственного «Я», но также того, о чем она говорит «Мое». Ей ведомо упоение, когда нож входит в тело врага; запах крови и стоны вызывают чувство триумфа. Всякий «настоящий мужчина» даже на стадиях поздней культуры иной раз ощущал спящий в нем жар этой первоначальной души. Тут нет жалких слов о «полезности» чего-нибудь «трудосберегающего». Еще меньше беззубого сострадания, примирений, стремления к покою. Зато есть гордость своей силой, радость от того, что его боятся, что им восхищаются, его ненавидят; есть жажда мести ко всем, — живым существам и предметам, хоть как-то задевшим эту гордыню пусть только самим своим существованием .

Эта душа идет по пути растущего отчуждения от всей природы. Оружие всех хищников естественно не таков лишь вооруженный кулак человека — с искусно выделанным, замысленным, избранным оружием. Здесь начинается «искусство» как противоположность, природы. Всякий технический метод человека представляет робой искусство, да так они всегда и назывались: искусство стрельбы из лука, военное искусство, строительное искусство, искусство правления, жертвоприношения, гадания, рисования и стихосложения, научного экспериментирования .

Искусственно, противоестественно любое человеческое действие — от зажигания огня и вплоть до тех свершений высших культур, которые обозначаются нами как собственно принадлежащие к «искусствам». У природы были вырваны привилегии творчества. Уже «свободная воля» есть акт мятежа. Творческий человек выходит из союза с природой и с каждым своим творением он уходит от нее все дальше, становится все враждебнее природе. Такова его «всемирная история», история неудержимого, рокового раскола между человеческим миром и Вселенной, история мятежника, переросшего материнское лоно и подымающего на него руку .

Трагедия человека начинается потому, что природа сильнее. Человек остается зависимым от нее, ибо она все охватывает, в том числе и его, свое творение. Все великие культуры являются поэтому столь же великими поражениями. Целые расы пребывают сломленными, внутренне разрушенными, впавшими в бесплодие и расстройство духа — это ее жертвы. Борьба против природы безнадежна и все же она будет вестись до самого конца .

[…]

Вторая ступень: речь и предприятие

Руководимое речью предприятие теперь связано с насильственным ограничением свободы, древней свободы хищника — как для вождей, так и для ведомых. И те, и другие духовно, душевно, плотью и жизнью своей делаются членами большого единства .

Это мы называем организацией. Она представляет собой отлитую в твердые формы деятельную жизнь, бытийную форму любого предприятия. Вместe с деятельностью многих свершается решающий шаг от органического к организованному существованию, от жизни в естественных группах к искусственным группам, от стаи к народу, сословию и государству .

От борьбы между одинокими хищниками происходит война, предприятие племени против племени, с вождями и дружинами, с организованными маршами, нападениями и сражениями. На место уничтожения побежденных приходит закон, возлагающий дань на уступившего в бою. Человеческое право всегда есть право сильнейшего, коему должен следовать слабейший14, и такое право между племенами как нечто длительное понимается как «мир». Подобный мир имеется и внутри, каждого племени, чтобы приуготавливать его силы для внешних задач: государство есть внутренний порядок народу для достижения внешних целей. Как форма, как возможность государство является действительной историей народа15. Но история есть история войн, так это остается и поныне. Политика есть лишь преходящий эрзац войны с помощью оружия духа. Мужское население какого-либо народа издревле было равнозначно его войску. Характер свободного хищника в значительной степени передается от индивида организованному народу — зверю с одной душой и многими руками16. Техники правления, войны, дипломатии имеют один и тот же корень, и во все времена они пребывали в глубоком родстве .

Есть народы, сильная раса которых сохранила характер хищника, — разбойничьи, завоевательные народы господ, любители борьбы с людьми, передоверяющие другим хозяйственную борьбу против природы, чтобы их грабить и покорять. Вместе с мореплаванием появляется пиратство, вместе с кочевничеством — нападения на торговые пути, вместе с крестьянством — его закрепощение воинственным дворянством .

Вместе с организацией предприятий разделяются также политическая и хозяйственная стороны жизни — по направлениям к власти или, к, добыче .

Подразделение по родам деятельности имеется не только внутри народов (воины и ремесленники, предводители и крестьяне), но также организация целых племен для выполнения единственной хозяйственной задачи. Уже тогда существовали племена охотников, скотоводов, земледельцев, поселения горняков, гончаров, рыбаков, политические организации, мореплавателей и торговцев. Но помимо этого, существовали народы-завоеватели, не имеющие хозяйственной работы. Чем узы права и насилия для каждого .

В древних племенах индивидуальная, жизнь значит очень мало или вовсе ничего .

Должно быть понятно — исландские саги дают нам образ, — что из всякого путешествия по морю возвращалась лишь часть команды, при любом большом строительстве гибла немалая часть работников, во время засухи вымирали от голода целые племена. Главное — сохранить ровно столько, чтобы они могли представлять душу целого. Численность снова быстро возрастет. Уничтожением считали не гибель немногих или многих, но угасание организации, «Мы» .

В растущей взаимозависимости обнаруживается безмолвная и глубокая месть природы тому существу, которое вырвало у нее привилегию творения. Этот малый творец против природы, этот революционер мира жизни сделался рабом собственного творения .

Культура, включающая в себя искусственные, личностные, самодельные формы жизни, развилась в клетку с тесной решеткой для этой неукротимой души. Хищник, делающий другие существа домашними животными, чтобы эксплуатировать их в своих целях, поймал в загон и самого себя. Великим символом этого служит человеческий дом .

Растет число люде, в которых индивид утрачивает всякое значение. Ибо действия человеческого духа предпринимательства чреваты многократным увеличением населения .

Unterg. d. Abendl., Bd.II, Kap.I, § 15; Кар. IV, § 6 Там же И с одной головой, не с многими .

Там, где бродила стая из нескольких сотен, теперь сидит народ из десятков тысяч17, не остается пустого безлюдного пространства. Народ граничит с народом, и простой факт границы — границы собственной власти — возбуждает древние инстинкты ненависти, агрессии и уничтожения. Любого рода граница, в том числе и духовная — смертельный враг воли к власти .

Неверно, будто человеческая техника сберегает труд. Сущность изменчивой, личностной человеческой техники, в противоположность видовой технике животных, в том, что каждое изобретение содержит в себе возможность и необходимость новых изобретений. Всякое исполненное желание пробуждает тысячи других, любой триумф над природой подвигает к еще более грандиозным. Душа этого хищника ненасытна, его воля никогда не удовлетворяется — таково проклятие, лежащее на этом роде жизни, но также и величие его судьбы. Покой, счастье, наслаждение неведомы как раз высшим его экземплярам. Ни один изобретатель не мог правильно предсказать, каким будет практическое воздействие его деяния. Чем плодотворнее работа вождя, тем больше требуется ведомых им рук. Поэтому начинается эксплуатация физической силы пленников враждебных племен — их перестали убивать. Таково начало рабства, которое должно быть столь же древним, как и рабство домашних животных .

Эти народы и племена приумножаются вниз, растет число не «голов», но рук. Группа природных вождей остается небольшой. Это стая хищников в собственном Смысле слова, стая одаренных, которая так или иначе располагает растущим стадом всех прочих .

Но даже это господство далёко от древней свободы. Об этом сказано Фридрихом Великим: «Я — первый слуга моего государства». Отсюда глубокое, отчаянное стремление избранных людей к внутренней свободе. Только здесь начинается индивидуализм, противостоящий психологии «массы». В этом заключается последнее восстание души хищника против темницы культуры, последняя попытка выхода за пределы душевного и духовного выравнивания, возникающего и устанавливающегося под воздействием факта многочисленности. Тут берет свое начало тип жизни завоевателя, авантюриста, отшельника, даже некий тип преступника или человека богемы. Хотят избегнуть влияния засасывающего количества — поставив себя над ним, убегая от него, его презирая. Идея личности, начало которой теряется во тьме, есть протест против человека массы. Напряжение между ними обоими растет вплоть до трагического конца .

Ненависть, подлинное расовое чувство хищника, предполагает, что врага почитают .

Это связано с неким признанием душевного ранга. Нижестоящих презирают. Низкие существа завистливы. Все древние сказки, мифы о богах и саги о героях полны такими мотивами. Орел ненавидит лишь ему подобных. Он никому не завидует, он презирает многих, всех. Презрение смотрит свысока, зависть косит глазами снизу — это всемирноисторические чувства организованного в государства и сословия человечества. Мирные его экземпляры покорно трутся о прутья клетки, охватывающей все человечество. От этого факта и его последствий не освободиться. Так было, так будет — или вообще больше никак не будет. Есть смысл почитать или презирать положение дел, изменить его невозможно. Судьба человека уже в пути, и она должна свершиться. […]

Исход: подъем и конец машинной культуры

«Культура» вооруженной руки существовала долгое время и охватывала весь человеческий вид. «Культуры речи и предприятия» уже четко между собой различаются, - их много. В этих культурах начинается противостояние личности и массы. Только часть человечества входит в эти культуры с маниакально рвущимся к А сегодня теснятся миллионы .

господству «духом» и насилуемой им жизнью. К сегодняшнему дню, через несколько тысячелетий, все эти культуры давно угасли и разрушились. Тех, кого мы сегодня называем «детьми природы» или «первобытными людьми», представляют собой лишь останки жизненною материала, руины некогда одушевленных форм, в которых погасло пламя становления .

На этой почве с III тыс. до н.э. тут и там вырастает высокие культуры18, культуры в узком и великом смысле слова. Каждая из них заполняет уже совсем небольшое пространство земной поверхности и длится едва больше тысячелетия. Это время последних катастроф. Каждое десятилетие что-нибудь значит, чуть ли не всякий год имеет «свое лицо». Такова мировая история в подлинном и взыскательном смысле слова. Эта группа страстных потоков жизни нашла свой символ и свой «мир» в городе — против деревни на предшествующей ступени: каменный город, как обиталище искусственной, оторванной от матери-земли, совершенно противоестественной жизни;

Город оторван от корней мышления, он притягивает к себе и потребляет потоки жизни, идущие от страны19 .

Туг возникает «общество»20 с его рангами — дворяне, священники, бюргеры — против «грубой деревенщины». Такие ступепи жизни искусственны, естественно деление на сильных и слабых, умных и глупых. «Общество» становится местом культурного развития, которое целиком пронизано духом. Здесь царствуют «роскошь» и «богатство». Эти понятия завистливо искажаются, теми, кто не принадлежит этому миру. Но роскошь есть не что, иное, как культура в самой притязательной форме .

Достаточно, вспомнить об Афинах времен Перикла, о Багдаде Гарун Аль-Рашида или об эпохе Рококо. Эта городская культура насквозь и во всем пронизана роскошью, во всех слоях и профессиях, становясь со временем все более богатой и зрелой, все более искусственной, идет ли речь об искусстве дипломатии, стиля жизни, украшений, письма и мысли, хозяйственной жизни .

Без экономического богатства, сосредоточившегося в руках немногих, невозможно «богатство» изящных искусств», духа, благородства нравов, не говоря уж о такой роскоши, как мировоззрения, как теоретическая мысль, сменяющая мысль практическую. Упадок хозяйства влечет за собою духовную и художественную нищету .

В этом смысле духовной роскошью являются также технические методы, вызревающие в группе этих культур — поздний, сладкий, легкоранимый плод все возрастающей искусственности и одухотворенности. Они начинаются со строительства египетских гробниц-пирамид и шумерских храмовых башен в III тыс. до н.э. Они рождаются далеко на Юге и знаменуют победу над тяжкой массой, затем они проходят сквозь творения китайской, индийской, античной, арабской и мексиканской культур, движутся к фаустовской культуре II тыс. н.э. на высоком Севере. Она представляет собой победу над тяжкой проблемой чисто технического мышления .

Эти культуры растут независимо друг от друга и одна за другой сдвигаются с Юга к Северу. Фаустовская, западноевропейская культура, быть может, не последняя, но она, наверняка, самая насильственная, страстная, трагичнейшая в своем внутреннем противоречии между всеохватывающей одухотворенностью и глубочайшей разорванностью души. Возможно, в следующем тысячелетии, где-нибудь между Вислой и Амуром, запоздало явится ее бледный наследник, но здесь борьба между природой и человеком, восставшим против нее своим историческим существованием, будет вестись практически до самого конца .

Северный ландшафт тяжестью условий жизни, холодом, постоянной нуждой выковал из людской породы твердую расу — с предельно обостренным духом, с холодным пламенем неукротимой страсти к битвам, со стремлением вперед и вперед, к Unterg. d. Abendl. I, Kap.ll, § 6 Unterg. d. Abendl. II, Kap.ll, Die Seele der Stadt .

Unterg. d. Abendl. II, Кар. IV, §1 .

тoмy, что я назвал пафосом третьего измерения21. Это воистину хищники, сила души которых устремлена к невозможному, а превосходство мысли, искусственно организованной жизни, претворяется в кровь и преображается в служение, возвышающее судьбу свободной личности до мирового смысла. Воля к власти, смеющаяся над всеми границами времени и пространства, имеющая своей целые безграничное, бесконечное, подчиняет себе все континенты, охватывая, наконец, весь земной шар своими средствами передвижения и коммуникации. Она преображает его насилием своей практической энергии и неслыханностью своих технических методов .

В начале всякой высокий культуры образуются оба первых сословия, дворянство и жречество, представляя собой первое «общество», возвышающееся над равниной крестьянской жизни22. Они воплощают идеи, причем идеи взаимоисключающие .

Благородный, воин, авантюрист живет в мире фактов, жрец, ученый, философ обитает в мире истин. Один чувствует себя или является судьбой, другой мыслит каузально. Один желает поставить дух на службу сильной жизни, другой ставит жизнь на службу духу .

Нигде это противоречие не обретало столь непримиримых форм, как в фаустовской культуре, где кровь хищника в последний раз восстает против тирании чистой мысли. От борьбы идей императоров и папства в XII-XIII вв. и вплоть до борьбы между силами благородной традиции — королем, дворянством, войском — теориями плебейского рационализма, либерализма, социализма во французской и немецкой революциях вновь и вновь отыскивается решение этого противоречия. […] Во всем своем величии заявляет о себе это расхождение викингов крови и викингов духа во времена подъема фаустовской культуры. Одни ненасытно рвутся в бесконечную даль: с высокого Севера в Испанию (796 г.), в глубь России (859 г.), в Исландию (861 г.) .

Одновременно они приходят в Марокко, оттуда идут к Провансу и Риму, в 865г, через Киев (Kaenugard) движутся к Черному морю и Византии, в 880 г. доходят до Каспийского моря, в 909 г. в Персию. Около 900г. они заселяют Нормандию и Исландию, в 980 г .

Гренландию, в 1000 г. открывают Северную Америку. В 1029 г. они приходят из Нормандии в Южную Италию и Сицилию, в 1034 г. через всю Византию проходят из Греции в Малую Азию, в 1066 г. из Нормандии завоевывают Англию23 .

С той же дерзостью и такой же жаждой духовной власти и добычи нордические монахи XIH-XIV вв. погружаются в технико-физические проблемы. Здесь нет ничего похожего на чуждое деяниям и праздное любопытство китайских, индийских, античных и арабских ученых. Тут нет спекуляций с одной лишь целью получения чистой «теории», картины того, что познается. Всякая естественнонаучная теория есть рассудочный миф о силах природы, и каждая из них целиком зависит от своей религии24. Здесь и только здесь теория с самого начала является рабочей гипотезой25. Последней не требуется быть «правильной», она должна быть только практически пригодной. Она не разгадывает тайны мира, но становится на службу определенным целям. Отсюда требование математического метода, выдвинутое англичанами Гроссетестом (род. в 1175 г.) и Роджером Бэконом (род. около 1210 г.), немцами Альбертом Великим (род. в 1193 г.) и Витело (род. в 1220 г.). Отсюда эксперимент, scientia experimentalis Бэкона: допрос природы с применением пытки, с помощью рычагов и винтов26. Experimentum enim solum certificat, как писал Альберт Великий. Такова военная хитрость хищника духа. Они думали, Unterg. d. Abendl. I, Kap.IV, § 2, Kap. V § 3 .

Unterg. d.Abendl. II, Кар.IV, § 2 .

K.Th.Strasser. Wikinger und Normannen (1928) .

К этому Unterg. d.Abendl. Bd.l, Kap. VI Там же Bd.ll, Kap.lll, §19 .

Unterg. d. Abendl. Bd.ll, Kap.V, § 6 что хотят «познать Бога», но желали только неорганических сил природы, той невидимой энергии, которая пребывает во всем; они хотели сделать полезным все происходящее, изолированное, ощутимое. Фаустовское естествознание и только оно одно представляет собой динамику — против статики греков и алхимии арабов27 Речь тут идет не о веществе, но и силе. Самая масса есть функция энергии. Гроссетест развивает теорию пространства как функции света, Петр Перегрин — теорию магнетизма. В одной рукописи 1322 г .

намечается коперниковская теория движения Земли вокруг Солнца, а полвека спустя Николай Орезм в «De coelo et mundo» обосновывает эту теорию яснее и глубже, чем это сделал сам Коперник, а в «De differentia qualitatum» им предугадывается закон падения Галилея и геометрия координат Декарта .

В Боге видят более не господина, правящего миром со своего трона, а бесконечную, едва персонифицировано мыслимую силу, которая повсеместно присутствует в мире. Необычна такая служба Богу — это экспериментальное исследование тайных сил благочестивыми монахами. И как было сказано одним старым немецким мистиком: как ты Богу служишь, так служит тебе Бог .

Уже не удовлетворялись службой растений, животных и рабов, захватом у природы сокровищ — металлов, дерева, волокна, воды в каналах и в колодцах; ее сопротивление стали побеждать мореплаванием, дорогами, мостами, туннелями и плотинами. Ее уже не просто грабили, отнимая у нее вещества, но вместе со всеми своими силами она попадала под иго и рабски прислуживала приумножению человеческой мощи. Этот неслыханный для всех других культур замысел столь же стар, как фаустовская культура. Уже в X столетии мы встречаем технические инструкции совершенно нового типа. Роджер Бэкон и Альберт Великий думали о паровых машинах, пароходах и самолетах. Многие в своих кельях ломали голову над идеей реrpetuum mobile28 .

Эта мысль нас потом уже не оставляла. Вечный двигатель был бы окончательной победой над Богом и над природой (deus sive natura10): малый мир творит сам себя и, подобно большому миру, движим своей собственной силой, послушной только человеку .

Самому построить мир, самому быть Богом — вот фаустовская мечта, из которой проистекли все проекты машин, насколько возможно приближавшиеся к недостижимой цели Perpetuum mobile. Понятие добычи хищника было продумано до самого конца. Не что-то одно, вроде огня, украденного Прометеем, но сам мир со всеми своими тайными силами стал добычей, привносимой в постройку этой культуры. Тот, кто никогда не был одержим этой волей к всевластию, должен находить ее дьявольской — машин всегда боялись, считая их выдумкой дьявола. С Роджера Бэкона начинается долгий ряд тех, кто погибал как колдун или еретик .

Но история западноевропейской техники продвигается вперед. Около 1500 г .

вместе с Васко де Гама и Колумбом начинается новый цикл походов викингов. В Вест- и Ост-Индии создаются новые царства, и поток людей с нордической кровью29 выливается на Америку, Уде некогда впустую высаживались исландцы. Одновременно гигантским становится продвижение викингов духа, изобретаются порох и книгопечатание. Со времен Коперника и Галилея один за другим следуют новые технические методы, имеющие один и тот же смысл: найти неорганические силы окружающего мира и приспособить их к работе вместо животных и людей .

Вместе с ростом городов техника становится бюргерской. Наследником готического монаха был мирской ученый-изобретатель, познающий жрец машины. С появлением рационализма «вера в технику» делается чуть ли не материалистической религией: техника вечна и непреходяща, подобно Богу-Отцу; она освобождает Unterg. d. Abendl. Bd.l, Кар. IV, § 2 .

Unterg. d. Abendl. Bd II, Kap.ll, Die Maschine. Эпистола о магнитеПетра Перегрина относится к 1269 г .

Ибо те, кто пустился в странствия из Испании, Португалии и Франции, по большей части были, конечно, потомками завоевателей времен Великого переселения народов. На месте остались представители той же самой человеческой породы, которые пересидели еще кельтов, римлян и сарацин .

человечество, подобно Сыну; она просветляет нас, как Дух Святой. А молится на нее филистер прогресса — от Ламетри до Ленина .

На деле страсть изобретателя не имеет ничего общего со своими последствиями .

Она представляет собой личностное жизненное влечение, личное счастье и страдания, ему нужны победа над трудной проблемой, богатство и слава, приносимые успехом. Польза или вред, созидательный или разрушительный характер изобретения его не касались бы даже в том случае, если б о них дано было знать заранее. Но воздействия «технического достижения человечества», никто не предскажет, не говоря уж о том, что «человечество»

никогда и ничего не изобретало. Открытия в химии, вроде синтеза индиго, а потом искусственного каучука, уничтожили благосостояние целых стран, электрическая передача и освоение гидравлики обесценили старые угледобывающие районы Европы вместе со всем их населением. Разве мысли о подобных последствиях остановили хоть одного изобретателя? Подобные мысли говорят о полном непонимании хищнической природы человека. Все великие открытия и изобретения происходят из радости победы сильного человека. Они — выражение личности, а не думающей о пользе массы, которая только наблюдает, но которая должна принимать последствия, какими бы они ни были .

А последствия чудовищны. Маленькая горстка прирожденных вождей, предпринимателей и изобретателей заставляет природу выполнять работу, исчисляемую миллионами и миллиардами лошадиных сил. В сравнении с нею физическая сила человека уже ничего не значит. Тайны природы понятны не больше, чем когда бы то ни было, но используются рабочие гипотезы, которые не «истинны», но только целесообразны. С их помощью природу понуждают покоряться человеческим приказам, малейшему нажатию кнопки или рычажка. Темп открытий фантастически растет, и тем не менее, все время приходится повторять, что нет никакого сбережения человеческого труда. Количество необходимых человеческих рук растет вместе с числом машин, поскольку роскошь техники ведет к росту всякого рода роскоши30, а искусственная жизнь делается все более искусственной .

Вместе с изобретением машины, хитрейшего из оружий в борьбе против природы, предприниматели и изобретатели получают необходимое им число рук для изготовления машин. Работа машины осуществляется благодаря неорганической силе пара или газа, электричества или тепла, высвобождаемой из угля, нефти и воды .

Но вместе с тем угрожающе растет душевное напряжение между вождями и ведомыми Они более не понимают друг друга. Самые ранние «предприятия» дохристианских тысячелетий требовали понимающих работников, знающих и чувствующих, что предпринимается. Имелось некое товарищество, наблюдаемое сегодня разве, что на охоте или спортивном состязании. Уже великие стройки древнего Египта и Вавилона этого не знали. Единичный работник не понимал ни цели, ни предназначения всего метода в целом. Он был к нему равнодушен, он мот его даже ненавидеть. «Труд» был проклятием, как, о том говорится в библейском сказании о рае. Но теперь, начиная с XVIII столетия, бесчисленные «руки» трудятся над вещами, о действительной роли которых в жизни (включая и собственную жизнь) они практически ничего не знают, в созидании которых они внутренне не принимают никакого участия. Всеохватывающее духовное опустошение, безотрадное равнодушие, не ведающее ни высот, ни глубин, пробуждает ожесточенность — против жизни одаренных, против рожденных творцами .

Работники не желают ни видеть, ни понимать, что труд вождя является самой тяжелой работой, что от ее исполнения зависит и их собственная жизнь. Ощутимо лишь то, что эта работа делает счастливым, что она окрыляет и обогащает душу — за это ее и ненавидят .

Достаточно сравнить уровень жизни рабочих в 1700 и 1900 гг.,вообще жизненные условия городских рабочих с крестьянами .

В действительности ни головы, ни руки ничего не могут изменить в судьбах машинной техники, развившейся из внутренней, душевной необходимости и ныне приближающейся к своему завершению, к своему концу. Мы стоим, сегодня на вершине, там, где начинается пятый акт пьесы. Падают последние решения. Трагедия завершается .

Каждая высокая культура есть трагедия; трагична история человека в целом .

Злодеяния и крушение фаустовского человека, однако, превосходят все то, что могли изобразить Эсхил или Шекспир. Творение поднимается на творца. Как некогда микрокосм-человек поднялся на природу, так восстает теперь микрокосм-машина против нордического человека. Властелин мира сделался рабом машины. Она принуждает его, нас, причем всех без исключения, ведаем мы об этом или нет, хотим или нет — идти по проложенному пути. Взбесившаяся упряжь влечет низвергнутого победителя к смерти .

К началу XX в. «мир» на этой небольшой планете выглядел следующим образом:

группа наций нордической крови под руководством англичан, немцев, французов и янки была хозяином положения. Их политическая влacть покоилась на богатстве, а богатство заключалось в силе их промышленности, она, в свою очередь, была связана с углем .

Наличие освоенных угольных шахт практически обеспечивало чуть ли не монополию германских народов и влекло за собой беспримерное во всей истории умножение населения. В местах добычи угля и в узловых точках путей сообщения собирались неслыханные человеческие массы, выведенные машинной техникой — для нее они работали и ею они жили. Прочие народы, будь они колониями или формально независимыми государствами, играли роль поставщиков сырья или покупателей .

Такое разделение обеспечивалось армией и флотом, содержание которых предполагало богатство индустриальных стран, а сами они в силу технической оснастки сделались машинами и «работали» по мановению руки. Здесь вновь заметно внутреннее родство, чуть ли не тождество политики, войны и, экономики. Уровень военной мощи зависит от ранга индустрии. Промышленно бедные cтpaны вообще бедны, а потому не способны оплачивать армию и войну. Они политически бессильны, а потому их работники, как вожди, так и ведомые ими, являются объектами экономической политики своих противников .

Массой исполнителей, смотрящих только своим завистливым взглядом «маленького человека», уже не понималась и не ценилась растущая значимость работы вождей, небольшого числа творческих голов, предпринимателей, организаторов, изобретателей, инженеров. В чуть большей мере они ценились в практичной Америке, в наименьшей степени в Германии «поэтов и мыслителей». Дурацкая фраза: «Все колеса встанут, если того захочет твоя сильная рука» затуманивала мозги болтунов и писак. На это способен и козел, если допустить его к приборам. Изобрести и создать эти колеса, чтобы от них кормилась эта самая «сильная рука», — это могут только немногие для того рожденные .

Непонимаемые и ненавидимые, стая сильных личностей, обладают иной психологией. Им еще ведомо победное чувство хищника, сжимающего в своих клыках трепещущую добычу, чувство Колумба, смотрящего на проступающую на горизонте землю, чувство Молътке под Седаном, наблюдающего с высот Френуа, как к концу дня его артиллерия замкнула кольцо окружения под Илли и тем самым довершила победу .

Такие мгновения, такие вершины человеческого переживания сходны с теми, которые испытывает конструктор сходящего со стапелей огромного корабля или изобретатель новой безукоризненно решающей машины, или первого вздымающегося в воздух цепеллина .

Трагизм нашего времени заключается в том, что лишенное уз человеческое мышление уже не в силах улавливать собственные последствия. Техника сделалась эзотерической, как и высшая математика, которой она пользуется, как физическая теория, незаметно идущая со своими абстракциями от анализа явлений к чистым формам человеческого познания31. Механизация мира оказывается стадией опаснейшего перенапряжения. Меняется образ земли со всеми ее растениями, животными и людьми. За несколько десятилетий исчезает большинство огромных лесов, превратившихся в газетную бумагу. Это ведет к изменениям климата, угрожающим сельскому хозяйству целых народов. Истребляются бесчисленные виды животных, вроде буйвола, целые человеческие расы, вроде североамериканских индейцев и австралийских аборигенов, доходят до почти полного исчезновения .

Все органическое подлежит тотальной организации, искусственный мир пронизывает и отравляет мир естественный. Сама цивилизация стала машиной, которая все делает или желает делать но образу машины. Мыслят теперь исключительно лошадиными силами. Во всяком водопаде видят только возможность электростанции. На кочующие по земле стада не могут смотреть без оценки привеса мяса, а на прекрасный предмет древнего ремесла первобытного народа не могут глядеть без желания заменить его современным техническим устройством. Есть в том смысл или нет, но техническое мышление желает осуществления. Роскошь машины — следствие принудительности мышления. В конечном счете, машина есть cимвол, подобно своему тайному идеалу, Perpetuum mobile, — это душевная, духовная, а не жизненная необходимость .

Машина входит в противоречие с хозяйственной практикой. Распад уже повсеместен. Цель машин исчезает за их числом и утонченностью. В больших городах масса автомобилей привела к тому, что пешком можно дойти быстрее. В Аргентине, на Яве и в других местах простой плуг с лошадью у мелкого землевладельца оказываются продуктивнее больших моторов и снова их вытесняют. Во многих тропических районах цветные крестьяне со своими примитивными методами сделались опасными конкурентами современных технизированных плантаций белых. Между тем, белый промышленный рабочий старой Европы и Северной Америки начинает ставить под сомнение свою работу .

Глупо говорить сегодня, как то модно было в XIX в., об yгрожающем истощении угольных шахт за несколько столетий и о последствиях оного. Все это мыслилось тоже материалистически. Даже не упоминая о том, что нефть и вода все более привлекаются в качестве неорганических резервуаров энергии, техническое мышление способно очень быстро открыть и освоить совсем другие источники. Но речь должна идти о совсем иных временных отрезках. Западноевропейско-американская техника умрет раньше. Этому послужит не какое-нибудь плоское обстоятельство, вроде нехватки сырьевых ресурсов, якобы способное сдержать развитие. Пока на, высоте действующая мысль, она всегда сумеет создать средства для своих целей .

Но сколь долго она будет на этой высоте? Только для того, чтобы сохранить на достигнутом уровне технические методы и приспособления, требуется, скажем, 100 000 выдающихся голов организаторов, изобретателей и инженеров. Это должны быть сильные и одаренные головы, воодушевленные своим делом и готовые долгие годы учиться с железным упорством и огромными затратами. Действительно, на протяжении полувека у самой одаренной молодежи белых народов господствовало именно это стремление. Уже маленькие дети играли техническими игрушками. В городских слоях и семьях, сыновей которых в первую очередь следует принимать в расчет, имелись благосостояние, традиция профессиональной духовной деятельности и утонченная культура — нормальные предпосылки образования такого зрелого и позднего плода, как техническое мышление .

За последние десятилетия ситуация меняется во всех странах великой и старой промышленности. Фаустовское мышление начинает пресыщаться техникой. Чувствуется усталость, своего рода пацифизм в борьбе с природой. Склоняются к более простым, близким природе формам жизни, занимаются спортом, а не техникой, ненавидят большие города, ищут свободы от принуждения бездушной деятельностью, свободы от рабства у Unterg. d. Abendl. Bd.l. Kap.VI, § 14-15 машины, от холодной атмосферы технической организации. Как раз сильные и творчески одаренные отворачиваются от практических проблем и наук и поворачиваются к чистому умозрению. Вновь всплывают на поверхность презиравшиеся во времена дарвинизма индийская философия, оккультизм и спиритизм, метафизические мечтания христианской или языческой окраски. Это, настроения Рима времен Августа. Из пресыщенности бегут от цивилизации в примитивные уголки Земли, уходят в бродяги, бегут в самоубийство .

Начинается бегство прирожденных вождей от машины. Скоро в распоряжении тут останутся только второсортные таланты, запоздалые потомки великого времени. Во всяком большом предприятии обнаруживается убывание качества духа наследников. Но великолепное техническое развитие XIX в. было возможно только на основе постоянно растущего духовного уровня. Не только убывание, уже остановка тут опасна и указывает на приближение конца, независимо от числа хорошо обученных рабочих рук .

Но как обстоят дела с ними? Противостояние между работой вождей и работой ведомых достигло катастрофического уровня. Значимость первых и хозяйственная ценность всякой истинной личности в данной области стала настолько велика, что для большинства из нас эта ценность сделалась невидимой и непонятной. По другую сторону работа рук индивида утратила всякое значение. Цену теперь имеет лишь количество. Знание неотвратимости этого положения, возбуждаемое, растравляемое и финансово эксплуатируемое болтунами и писаками, оказывается столь безотрадным, что по-человечески можно понять восстание против машин (а не их владельцев, как то рекомендуется большинству). Этот бунт принимает бесчисленные формы — от покушений или забастовок до самоубийств — бунт рук против своего удела, против машины, против организованной жизни, наконец, против всего и вся. Деятельность многих на протяжении тысячелетий предполагала организацию работы32, основанием которой было различие между вождями и ведомыми, головой и руками. Теперь она подрывается снизу. Но «масса» есть лишь отрицание, а именно: отрицание самого понятия организации. Поэтому масса нежизнеспособна. Войско без офицеров представляет собой просто потерявшуюся и ненужную толпу33. Мешанина из обломков кирпича и железа — уже не здание. Этот бунт грозит уничтожением технико-хозяйственной работы на всей Земле. Вожди могут удалиться, но тогда погибнут и сделавшиеся ненужными ведомые. Их обрекает на смерть самое их число .

Третий и самый серьезный симптом начинающегося крушения я назвал бы предательством техники. Речь тут идет о всем известном, но никогда не рассматривавшемся во взаимосвязи, которая только и выявляет роковой смысл .

Неслыханное превосходство Западной Европы и Северной Америки во второй половине прошлого века по мощи всякого рода — хозяйственной, политической, военной мощи — покоилось на неоспоримой промышленной монополии. Крупная индустрия имелась только там, где были залежи угля этих стран Севера. Остальной мир служил только рынком сбыта, и колониальная политика всегда была направлена на поиск новых рынков сбыта и сырья, а не на образование новых районов производства. Уголь имелся и в других местах, но добывать его мог только «белый» инженер. Мы были единственными владельцами не природных ископаемых, но методов и мозгов, обученных для применения этих методов. На этом покоилась роскошь жизненного уровня белого рабочего, доход которого был сравним с доходом цветного князька34 — это положение привело марксизм к гибели. Оно мстит нам сегодня, когда проблема безработицы приобретает все большие размеры. Заработок белого рабочего представляет сегодня угрозу для его жизни: величина заработка зависела исключительно от монополии, воздвигнутой для него вождями промышленности35 .

См. выше .

На протяжении 15 лет советская власть занята не чем иным, как восстановлением под другими именами политической, военной и хозяйственной организации, которую она же и разрушила .

Под «цветными» я подразумеваю и жителей России, а также части Южной и Юго-Восточной Европы .

На это указывает уже различие между заработком сельского батрака и доходом рабочего в промышленности .

Так слепая воля к власти к концу XIX в. начала совершать ошибки решающего значения. Вместо того чтобы держать в тайне технические знания, величайшее сокровище «белых» народов, им стали хвастаться и предлагать всему миру в высших школах, да еще гордились, глядя на изумление индийцев и японцев. Так называемое «рассеивание промышленности» также родилось из мысли об увеличении доходов, путем приближения производства к потребителю. На место простого экспорта продуктов пришел вывоз тайн, методов, инженеров и организаторов. Уезжают даже изобретатели. Они бегут от социализма, желающего подчинить их своему игу. Всем «цветным» открыты тайны нашей силы, они их постигают и используют. Японцы за тридцать лет стали первоклассными знатоками техники, доказав свое военно-техническое превосходство во время войны с Россией. У них могли бы поучиться и их учителя. Повсюду сегодня — в Восточной Азии, в Индии, в Южной Америке, в Южной Африке — возникают или замышляются промышленные центры, которые в силу низкой заработной платы представляют собой смертельных конкурентов. Непременные привилегии белых народов промотаны, растрачены, преданы. Их противники могут достичь того же или даже превзойти свой образец с помощью хитрости цветных рас и перезрелого интеллекта древнейших цивилизаций. Но там, где имеются уголь, нефть и водная энергия, можно выковать и оружие против самого сердца фаустовской культуры. Тут начинается месть эксплуатируемого мира против своих владык. Бесчисленные руки цветных работают столь же умело и без таких притязаний, а это потрясает самые основания западной хозяйственной организации. Привычная роскошь белого рабочего в сравнении с кули сделается его проклятием. Сама работа белых становится избыточной. Гигантские массы северных шахт, промышленных предприятий, вложенного капитала, целые города и края находятся под угрозой конкуренции. Центр производства неуклонно смещается, а после мировой войны цветные утратили и всякое почтение к белым. Такова последняя причина безработицы в белых странах — это не кризис, это начало катастрофы .

Но для цветных — а в их число входят и русские — фаустовская техника не является внутренней потребностью. Только фаустовский человек мыслит, чувствует и живет в этой форме.

Ему она душевно необходима — не ее хозяйственные последствия, но ее победы:

navigare necesse est, vivere non est necesse. Для «цветного» она лишь оружие в борьбе с фаустовской цивилизацией, что-то вроде времянки в лесу, которую оставляют, когда она выполнила свою роль. Машинная техника кончится вместе с фаустовским человеком, однажды она будет разрушена и позабыта — все эти железные дороги, пароходы, гигантские города с небоскребами, как некогда были оставлены римские дороги или Великая китайская стена, дворцы древних Мемфиса и Вавилона. История этой техники приближается к скорому и неизбежному концу. Она будет взорвана изнутри, как и все великие формы всех культур. Когда и как это произойдет — мы не знаем .

Перед лицом такой судьбы есть только одно достойнее нас мировоззрение, некогда выраженное Ахиллом: лучше прожить короткую жизнь, полную деяний и славы, чем долгую пустую жизнь. Опасность настолько возросла — для каждого индивида, слоя, народа, — что, самообман был бы жалким делом. Время неудержимо, обратного пути нет, как нет и мудрого отречения. Лишь мечтатели верят в наличие выхода. Оптимизм является трусостью .

Мы рождены в это время и должны смело пройти до конца предназначенный нам путь. Другого нет. Терпеливо и без надежды стоять на проигранных позициях — таков наш долг. Стоять, как тот римский солдат, чьи кости нашли перед воротами Помпеи, погибшего, потому что ему забыли отдать приказ об отходе во время извержения Везувия. Вот величие, вот что значит быть человеком расы. Этот полный чести конец есть единственное, чего нельзя отнять у человека .

Эрнст Юнгер РАБОЧИЙ ГОСПОДСТВО И ГЕШТАЛЬТ (1932)36

–  –  –

Высказывания о технике, которые может сформулировать наш современник, дают нам скудный материал. В частности, бросается в глаза, что сам техник не способен вписать свое определение в ту картину, которая охватывает жизнь в совокупности ее измерений .

Причина заключается в том, что хотя техник и репрезентирует специальный характер работы, у него нет непосредственной связи с ее тотальным характером. Там, где эта связь отсутствует, при всем превосходстве отдельных результатов речь не может идти о связующем и внутренне непротиворечивом порядке. Недостаток тотальности обнаруживается в явлении безудержной специализации, которая пытается возвести в решающий ранг свойственные ей особые вопросы. Однако даже если бы мир был в конструктивном плане продуман до мелочей, ни один из значительных вопросов все же не получил бы решения .

Чтобы иметь действительное отношение к технике, необходимо быть больше, чем техником. Везде, где пытаются установить связь между техникой и жизнью, повторяется одна и та же ошибка, которая мешает вынести справедливое решение – причем не важно, приходят ли при этом к отрицательным или к положительным выводам. Это основное заблуждение заключается в том, что человека ставят в непосредственное отношение к технике – будь то в качестве ее творца или в качестве ее жертвы. Человек выступает либо как начинающий чародей, заклинающий силы, с которыми он не умеет справиться, либо как творец непрекращающегося прогресса, спешащего навстречу искусственному раю .

Но мы станем судить совершенно иначе, если увидим, что человек связан с техникой не непосредственно, а опосредованно. Техника – это тот способ, каким гештальт рабочего мобилизует мир. Та мера, в какой человек решительным образом становится в отношение к ней, та мера, в какой она не разрушает его, а ему содействует, зависит от той степени, в какой он репрезентирует гештальт рабочего. Техника в этом смысле есть владение языком, актуальным в пространстве работы. Язык этот не менее значим, не менее глубок, чем любой другой, поскольку у него есть не только своя грамматика, но и своя метафизика. В этом контексте машина играет столь же вторичную роль, что и человек; она является лишь одним из органов, позволяющих говорить на этом языке .

Итак, если техника должна пониматься как способ, каким гештальт рабочего мобилизует мир, то необходимо, во-первых, показать, что она в некотором отношении соразмерна представителю этого гештальта, то есть рабочему, и находится в его распоряжении; а во-вторых, что ни один представитель связей, находящихся вне пространства работы, будь то бюргер, христианин или националист, не будет вступать в это отношение. Скорее, технике должно быть свойственно открытое или тайное посягательство на такие связи .

Текст приводится по изданию: Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт / Пер. с нем. А.В .

Михайловского. СПб., 2000. С. 234–294 .

На самом деле, имеет место и то и другое, и мы приложим все усилия, чтобы подтвердить это с помощью некоторых примеров. Неясность, в особенности романтическая неясность, которая сопровождает множество высказываний по поводу техники, проистекает из недостатка в устойчивых точках зрения. Она исчезает сразу же, как только в гештальте рабочего признается покоящийся центр столь многообразного процесса. Гештальт этот в той же мере содействует тотальной мобилизации, в какой разрушает все, что этой мобилизации противится. Поэтому за поверхностными процессами технических преобразований нужно суметь показать как всеобщее разрушение, так и новое созидание мира, при том, что и тому и другому придается совершенно определенное направление .

Чтобы представить это наглядно, вернемся еще раз к примеру войны. Когда мы рассматривали, скажем, силы, действовавшие под Лангемарком, могло возникнуть впечатление, будто речь в сущности идет о процессе, который разворачивается между двумя нациями. Это верно лишь в той степени, в какой сражающиеся нации представляют собой рабочие величины, являющиеся основой этого процесса. В центре столкновения стоит вовсе не различие наций, а различие двух эпох, из которых одна, становящаяся, поглощает другую, уходящую. Таким образом определяется подлинная глубина и революционный характер этого ландшафта. Приносимые и требуемые жертвы обретают свой высший смысл в том, что они вписываются в пределы, которые хотя и не могут и не должны быть заметны для сознания, все же ощущаются неким глубинным чувством, как это явствует из множества свидетельств .

Метафизическая, то есть соразмерная гештальту, картина этой войны обнаруживает иные фронты, нежели те, что могли открыться сознанию ее участников. Если рассматривать ее как технический, то есть как достигающий большой глубины процесс, то можно будет заметить, что вмешательством этой техники оказывается сломлено нечто большее, чем сопротивление той или иной нации. Обмен выстрелами, происходивший на столь многих и столь разных фронтах, сосредоточивается на одном-единственном, решающем фронте. Если мы увидим гештальт рабочего в самом центре этого процесса, то есть в том месте, откуда исходит разрушение, не затрагивающее, однако, его самого, то перед нами раскроется весьма цельный, весьма логичный характер уничтожения .

Этим прежде всего и объясняется тот факт, что в каждой из стран-участниц есть и победители, и побежденные. Число тех, кого сломила эта решающая атака на индивидуальное существование, чрезмерно велико, куда бы мы ни взглянули. Тем не менее тут можно повсюду встретить и людей особого склада, которые благодаря этому вторжению ощущают прилив сил и видят в нем искру нового чувства жизни .

Несомненно, это событие, подлинный размах которого пока еще не поддается измерению, намного превосходит по своему значению не только Французскую революцию, но даже Реформацию в Германии. Непосредственно за его ядром следует шлейф второстепенных столкновений, которые способствуют скорейшей постановке всех исторических и духовных вопросов, и которым еще не видно конца. Не принимать в них участие, означает понести потерю, которую уже сегодня вполне ощущает юношество нейтральных стран. Здесь проходит черта, разделяющая не только два столетия .

Если теперь мы детально проанализируем масштабы разрушений, то найдем, что результативность попаданий возрастает по мере удаления от зоны, свойственной типу .

Поэтому не надо удивляться тому, что последние остатки старых государственных систем рухнули под нажимом словно карточные домики. Это объясняется прежде всего недостаточной силой сопротивления монархических образований: рушится почти каждое из них, независимо от того, относится ли оно к фронту побежденных или одержавших победу государств. Монарх оказывается повергнут и как самодержец, и как династический правитель, гарантирующий единство земель, наследуемых еще со времен Средневековья. Он оказывается повергнут и как удельный князь, запертый в кругу уже почти исключительно культурных задач, и как первый епископ, и как глава конституционной монархии .

Вместе с коронами рушатся и последние сословные привилегии, сохранявшиеся у аристократии, то есть наряду с придворным обществом и особо защищенной земельной собственностью рушатся прежде всего офицерские корпуса старого образца, которые и в эпоху всеобщей воинской повинности еще отличались всеми признаками сословной общности. Причина, по которой была возможна такая замкнутость, состоит в том, что сам по себе бюргер, как мы видели, не способен к ведению военных действий, и оттого вынужден полагаться на своих представителей, образующих особую касту воинов .

Положение изменяется в эпоху рабочего, который наделен стихийной связью с войной и потому способен представлять себя на войне своими собственными средствами .

Поражает та легкость, с какой весь этот слой, еще каким-то образом связанный с абсолютным государством, сносится ветром или, скорее, разваливается сам собой. Не оказав сколь-нибудь достойного сопротивления, он гибнет под натиском катастрофы, которая, не ограничиваясь им одним, задевает и все еще относительно относительно невредимые бюргерские массы .

Правда, какое-то короткое время, причем особенно в Германии, кажется, будто именно этим массам произошедшее событие дарит запоздалый, но окончательный триумф. Однако нужно видеть, что это событие, в первой своей фазе выступающее как мировая война, во второй фазе выступает как мировая революция, чтобы затем, быть может, вновь вернуться к военным формам. В этой второй фазе работы, ведущейся то втайне, то открыто, выясняется, что вести бюргерский образ жизни с каждым днем становится все более невозможным .

Причины этого явления могут быть найдены в любой сфере исследования; их можно увидеть в проникновении стихийных сил в жизненное пространство и в одновременной утрате чувства безопасности, в распаде индивида, в исчезновении унаследованных идей и материального достояния, а также в нехватке порождающих сил как таковых. В любом случае подлинная причина состоит в том, что новое силовое поле, сосредоточивающееся вокруг гештальта рабочего, разрушает все чуждые узы, и в том числе узы бюргерства .

Эта катастрофа влечет за собой иногда почти необъяснимый разлад в исполнении привычных функций. Литература становится безвкусной, хотя по-прежнему старается обсуждать те же самые вопросы, экономика хиреет, парламенты утрачивают работоспособность, даже если не подвергаются нападкам извне .

Тот факт, что техника в это время выступает как единственная власть, не подверженная этим симптомам, явно выдает ее принадлежность к иной, более значительной системе отсчета. За это короткое послевоенное время ее символы быстрее проникли в самые удаленные уголки земного шара, чем тысячу лет назад крест и колокол

– в первобытные леса и болотистые земли германцев. Там, куда вторгается вещественный язык этих символов, рушится старый закон жизни; из действительности он смещается в сферу романтики – однако требуется особый взгляд для того, чтобы увидеть здесь больше, чем всего лишь процесс уничтожения .

Поле уничтожения будет измерено не полностью, если оставить без внимания наступление на культовые начала .

Техника, то есть мобилизация мира гештальтом рабочего, является как разрушительницей всякой веры вообще, так и наиболее решительной антихристианской силой, какая была известна до сих пор. Она является таковой в той мере, в какой ее антихристианский характер оказывается одним из ее производных свойств – отрицание подобает ей уже в силу одного лишь факта ее существования. Имеется большая разница между древними иконоборцами и поджигателями церквей, с одной стороны, и артиллеристом мировой войны, которому высокая степень абстракции позволяет рассматривать готический собор исключительно как точку наводки в зоне огня .

Там, где появляются технические символы, пространство очищается от всех иных сил, от большого и малого мира духов, которые поселились в нем. Разнообразные попытки Церкви заговорить на языке техники ведут лишь к ускорению ее заката, к осуществлению широкого процесса секуляризации. Истинные отношения власти еще не выступили в Германии на поверхность потому, что они скрыты под мнимым господством бюргерства. То, что было сказано об отношении бюргера к касте воинов, сохраняет силу и для его отношения к Церкви – будучи чужд этим началам, он все же зависит от них, и об этом говорит тот факт, что он нуждается в помощи с их стороны. Ему не хватает как военной, так и культовой субстанции, если, конечно, отвлечься от мнимого культа прогресса .

Напротив, рабочий, как тип, выходит из зоны антитетики либерализма – его характеризует не то, что он не имеет веры, а то, что вера у него другая. За ним остается право вновь открыть тот великий факт, что жизнь и культ тождественны – факт, который, за исключением жителей каких-нибудь узких окраинных областей и горных долин, упускают из виду люди нашего пространства .

В этом смысле можно, конечно, осмелиться сказать, что уже сегодня среди зрительских рядов кинозала или на автогонках можно наблюдать более глубокое благочестие, нежели то, какое еще встречается под кафедрами и перед алтарями. Если это происходит уже на низшем, наиболее смутном уровне, где человек лишь пассивно подчинен новому гештальту, то, пожалуй, можно догадаться и о приближении новых игр, новых жертв, новых восстаний. Роль техники в этом процессе можно сравнить, скажем, с римской имперской выучкой, которой в отличие от германских герцогов обладали первые христианские миссионеры. Новый принцип обнаруживается в новых фактах, в создании особых действенных форм – и эти формы глубоки, поскольку экзистенциально связаны с этим принципом. В сущности, различия между глубиной и поверхностью не существует .

Далее следует упомянуть и о крушении в ходе войны подлинной народной церкви XIX века, а именно, преклонения перед прогрессом, – упомянуть прежде всего потому, что в зеркале этого краха особую отчетливость приобретает двойственный лик техники .

Ведь техника выступает в бюргерском пространстве как орган прогресса, движущегося в направлении разумно-добродетельного совершенства. Поэтому она тесно связана с ценностями познания, морали, гуманности, экономики и комфорта .

Воинственная сторона ее лика, подобного лику Януса, плохо сообразуется с этой схемой .

Однако нельзя спорить с тем, что к локомотиву можно прицепить не вагон-ресторан, а платформу с ротой солдат, и что мотор может приводить в движение не шикарный автомобиль, а танк, – что, стало быть, развитие транспортных средств быстрее приводит в соприкосновение друг с другом не только доброжелательных, но и злонамеренных европейцев. Подобно этому, искусственное производство азотсодержащих препаратов оказывает влияние как на сельское хозяйство, так и на технику изготовления взрывчатых веществ. Все эти вещи можно оставлять без внимания лишь до тех пор, пока с ними не соприкоснешься .

Поскольку же применение в ходе борьбе прогрессивных, «цивилизаторских»

средств нельзя отрицать, постольку бюргерская мысль стремится оправдать их применение. Происходит это за счет того, что прогрессистская идеология применяется к процессу войны; использование вооруженной силы оказывается тогда прискорбным исключением, средством обуздания противящихся прогрессу варваров. Эти средства применяются только ради гуманности, ради человечности, да и то лишь когда их приходится защищать. Цель их применения – не победа, а освобождение народов, принятие их в сообщество, обладающее более высокой нравственностью. Таково то моральное прикрытие, под которым совершается ограбление колониальных народов и которое распространяется на все так называемые мирные соглашения. Всюду, где в Германии проступало бюргерское чувство, люди с наслаждением смаковали эти фразы и участвовали в организациях, рассчитывавших увековечить это состояние .

Тем не менее положение вещей таково, что мировое бюргерство во всех странах, не исключая и Германии, одержало лишь мнимую победу. Его позиции ослабли ровно в той степени, в какой оно после войны распространилось по всей планете. Выяснилось, что бюргер не способен применять технику как властное средство, приспособленное для нужд его существования .

Возникшая таким образом ситуация – это не новый порядок мира, а по-иному распределенная эксплуатация. Все мероприятия, претендующие на установление нового порядка, отличаются своей бессмысленностью, будь то пресловутая Лига наций, процесс разоружения, право народов на самоопределение, создание пограничных и карликовых государств или коридоров. На них лежит слишком отчетливый отпечаток замешательства, чтобы это могло остаться незамеченным даже цветными народами. Господство этих посредников, дипломатов, адвокатов и дельцов есть мнимое господство, день ото дня теряющее свою опору. Его установление можно объяснить только тем, что война завершилась перемирием, лишь слегка прикрытым высокопарными либеральными фразами, перемирием, под покровом которого продолжает разгораться мобилизация. На политической карте множатся красные пятна; идет подготовка к взрывам, от которых взлетят на воздух все эти призраки. Они появились лишь из-за того, что во главе сопротивления, которое Германия развернула из глубинных сил своего народа, не стал слой вождей, владевших стихийным языком приказа .

Поэтому одним из важнейших результатов войны стало бесследное исчезновение этого слоя вождей, не сумевшего подняться даже до уровня ценностей прогресса. Его немощные попытки утвердиться вновь неизменно сопряжены со всем, что есть в мире затасканного и запылившегося – с романтикой, либерализмом, церковью, бюргерством .

Все отчетливее проступает граница, разделяющая два фронта – фронт реставрации и фронт, решившийся продолжать войну всеми – и не только военными – средствами .

Но кроме этого, мы должны знать, где находятся наши истинные союзники. Они находятся не там, где хотят сохранить положение вещей, а там, где хотят атаки; и мы приближаемся к тому состоянию, когда всякий конфликт, развязанный в любом уголке мира, будет укреплять нашу позицию. До войны, во время войны и по ее окончании бессилие старых образований становилось все более отчетливым. Но для нас лучшее вооружение состоит в том, чтобы каждый единичный человек и все люди вместе решились жить жизнью рабочего .

Только тогда будут обнаружены подлинные источники силы, которые скрыты в доступных нашему времени средствах и истинный смысл которых раскрывается не в прогрессе, а в господстве .

Война выступает в качестве первостепенного примера потому, что она раскрывает присущий технике властный характер, исключая при этом все элементы экономики и прогресса .

Здесь нельзя дать ввести себя в заблуждение диспропорции между огромными затратами средств и достигнутыми результатами. Уже по тому, как формулировались различные цели войны, можно было понять, что нигде в мире не было такой воли, которая соответствовала бы жесткости этих средств. Нужно, однако, знать, что незримый результат бывает более значим, чем зримый .

Этот незримый результат состоит в мобилизации мира гештальтом рабочего. Его первый признак проявляется в том, что оружие обращается против властей, у которых не было сил для его продуктивного применения. Тем не менее признак этот по своей природе вовсе не негативен. В нем заявляет о себе начало метафизической атаки, необоримая сила которой заключается в том, что тот, против кого она направлена, сам – и, по-видимому, добровольно – выбирает средства для своего уничтожения. Так бывает не только на войне, но и везде, где человек сталкивается со специальным характером работы .

Везде, где человек попадает в сферу влияния техники, он обнаруживает себя перед неизбежной альтернативой. Он должен либо принять своеобразные средства и заговорить на их языке, либо погибнуть. Но если их принять, – и это очень важно, – то мы становимся не только субъектом технических процессов, но в то же время и их объектом. Применение таких средств влечет за собой совершенно определенный стиль жизни, распространяющийся как на великие, так и на малые ее проявления .

Итак, техника никоим образом не есть некая нейтральная власть, вместилище действенных и удобных средств, откуда может по своему усмотрению черпать какая угодно традиционная сила. Напротив, за этим будто бы нейтральным ее характером скрывается таинственная и прельстительная логика, с помощью которой техника и предлагает себя людям. Эта логика становится все более очевидной и неодолимой по мере того, как пространство работы становится все более тотальным. В той же мере ослабевает и инстинкт тех, к кому она обращена .

Инстинктом обладала церковь, когда она хотела уничтожить знание, называвшее Землю спутником Солнца; инстинктом обладал и рыцарь, презиравший ружейные стволы, и ткач, разбивавший машины, и китаец, запрещавший импортировать их. Все они, однако, каждый в свою очередь, заключили мир, причем такой мир, который свидетельствует об их поражении. Последствия наступают со все большей скоростью, со все более беспощадной очевидностью .

Еще сегодня мы видим, как не только обширные народные слои, но даже целые народы ведут борьбу против этих последствий, и борьба эта несомненно окончится неудачей. Кто захотел бы отказать в своем участии, скажем, крестьянскому сопротивлению, которое в наше время приводит к отчаянному напряжению сил?

Но здесь можно сколько угодно спорить о законах, о принятии различных мер, о ввозных пошлинах и о ценах – эта борьба будет оставаться бесперспективной, потому что свобода, как она понимается здесь, ныне уже невозможна. Пашня, обрабатываемая машинами и удобряемая искусственным азотом, произведенным на фабриках, это уже не прежняя пашня. Поэтому неверно и говорить, будто существование крестьянина вневременно и все великие перемены пролетают над его клочком земли как ветер и облака. Революция, которой мы захвачены, обнаруживает свою глубину как раз в том, что разрушает даже самые древние состояния .

Пресловутая разница между городом и деревней существует сегодня лишь в романтическом пространстве; она лишилась значения так же, как и разница между органическим и механическим миром. Свобода крестьянина не является иной, чем свобода каждого из нас – она состоит в понимании того, что все другие образы жизни, кроме образа жизни рабочего, стали для него недоступны. Доказать это можно на любых мелочах, и не только из экономической области; именно вокруг этого момента идет борьба, исход которой, в сущности, давно уже решен .

Здесь мы принимаем участие в одной из последних атак на сословные отношения, которая сказывается еще болезненней, чем истребление десятой части городских культурных слоев посредством инфляции, и которая, наверное, может сравниться только с окончательным уничтожением старой воинской касты в ходе механических сражений .

Между тем назад пути нет; вместо того, чтобы создавать заповедные парки, нужно стараться оказывать планомерную помощь, которая будет тем полезнее, чем больше она будет соответствовать смыслу событий. Речь идет о внедрении таких форм возделывания, обработки и заселения земли, в которых находил бы свое выражение тотальный характер работы .

Таким образом, тот, кто использует собственно технические средства, утрачивает свободу, испытывает ослабление закона своей жизни, которое сказывается и в великом, и в малом. Человек, проведший к себе электрическую сеть, может быть и располагает большим комфортом, однако, бесспорно, менее независим, чем тот, кто сам зажигает свой светильник. Земледельческое государство или цветной народ, выписывающий себе машины, инженеров или специальных работников, становится данником, явным или неявным образом вступает в отношение зависимости, которое как динамит разрывает привычные для него связи .

«Победное шествие техники» оставляет за собой широкий след из разрушенных символов. Его неминуемым результатом является анархия – та анархия, которая разрывает жизненные единства на составляющие их атомы. Разрушительная сторона этого процесса хорошо известна. Позитивная его сторона состоит в том, что техника сама коренится в культе, что она располагает своими собственными символами, и что за техническими процессами кроется борьба между гештальтами. Поэтому кажется, будто она в сущности своей нигилистична, так как ее наступление затрагивает всю совокупность отношений и так как ни одна ценность не в состоянии оказать ей сопротивления. Однако именно этот факт и должен озадачить нас: он выдает, что техника, хотя сама она лишена ценности и якобы нейтральна, носит тем не менее служебный характер .

Мнимое противоречие между безразличной готовностью техники ко всему и для каждого и ее разрушительным характером исчезает тогда, когда мы распознаем в ней ее языковое значение. Этот язык выступает под маской строгого рационализма, который способен с самого начала однозначно решать те вопросы, которые перед ним поставлены .

Другая его черта – примитивность; для понимания его знаков и символов не требуется ничего, кроме их голого существования. Кажется, нет ничего более эффективного, целесообразного, удобного, чем использование этих столь понятных, столь логичных знаков .

Намного труднее, правда, увидеть, что здесь используется не логика вообще, а такая совершенно особая логика, которая по мере обнаружения своих преимуществ выдвигает собственные притязания и умеет преодолевать любое сопротивление, которое несоразмерно ей. Та или иная власть пользуется техникой; стало быть, она приспосабливается к властному характеру, скрытому за техническими символами. Она говорит на новом языке; стало быть она пренебрегает всеми следствиями, кроме тех, которые уже заключены в применении этого языка, подобно тому как решение арифметической задачи содержится в ее условии. Этот язык понятен любому и, стало быть, сегодня существует лишь одна разновидность власти, к которой вообще можно стремиться. Однако если технические формулы, которые являются всего лишь средствами для достижения цели, пытаются подчинить не соразмерным с ними жизненным законам, это неизбежно приводит к продолжительным периодам анархии .

В связи с этим можно наблюдать, что анархия возрастает в той мере, в какой поверхность мира становится все более однообразной, а разнородные силы сливаются воедино. Эта анархия есть не что иное, как первая, необходимая ступень, ведущая к новым иерархическим структурам. Чем шире та сфера, которую создает себе новый язык как якобы нейтральное средство общения, тем шире и круг, который раскрывается для него как для языка приказа. Чем глубже подведены мины под старые связи, чем сильнее эти связи изношены, чем чаще атомы высвобождаются из их узлов, тем меньшее сопротивление оказывается органической конструкции мира. Однако в отношении возможности такого господства в наше время сложилась ситуация, которую нельзя сопоставить ни с одним историческим примером .

В технике мы находим самое действенное, самое неоспоримое средство тотальной революции. Мы знаем, что у сферы уничтожения есть ее тайный центр, в котором берет начало будто бы хаотичный процесс подчинения старых сил. Этот акт проявляется в том, что починившийся вольно или невольно начинает говорить на новом языке .

Мы видим, что новое человечество движется к этому решающему центру. Фаза разрушения сменяется действительным и зримым порядком, когда к господству приходит та раса, которая умеет говорить на новом языке не в духе голого рассудка, прогресса, пользы или комфорта, а владеет им как языком стихийным. Это будет происходить в той мере, в какой на лице рабочего станут проступать его героические черты .

Поставить технику на службу по-настоящему и без каких-либо противоречий можно будет только тогда, когда в распоряжающихся ею единичных людях и их сообществах будет репрезентирован гештальт рабочего .

Если в разрушительном и мобилизующем центре технического процесса увидеть гештальт рабочего, использующий деятельного и страдающего человека как посредника, то изменится и прогноз, который можно составить для этого процесса .

Каким бы подвижным, взрывным и переменчивым ни представлялся эмпирический характер техники, она ведет к установлению совершенно определенных, однозначных и необходимых порядков, росток которых изначально содержится в ней как задача, как цель. Это отношение можно выразить также, сказав, что свойственный ей язык находит все более отчетливое понимание .

Как только мы поймем это, исчезнет и та завышенная оценка развития, которая характерна для отношения прогресса к технике. Быть может, очень скоро нам станет непонятна та гордость, с которой человеческий дух очерчивает свои безграничные перспективы и которая породила свою особую литературу. Мы сталкиваемся тут с ощущением стремительного марша, которое окрыляет конъюнктурные настроения и в расплывчатых целях которого отражается блеск старых лозунгов разума и добродетели .

Здесь происходит замена религии – и притом религии христианской – познанием, которое берет на себя роль Спасителя. В пространстве, где мировые загадки разрешены, на долю техники выпадает задача избавления человека от обрекшего его на работу проклятья и создания ему условий для занятия более достойными вещами .

Прогресс познания выступает здесь как возникший благодаря акту творения созидательный принцип, который окружен особым почитанием. Характерно, что этот прогресс предстает в виде непрерывного роста – он уподобляется растущей сфере, которая вступает в соприкосновение с новыми задачами по мере того, как увеличивается ее поверхность. Здесь тоже можно обнаружить то понятие бесконечности, которое опьяняет дух и тем не менее для нас уже неосуществимо .

При виде бесконечности, неизмеримости пространства и времени рассудок достигает той точки, в которой ему открываются его собственные границы. Единственный выход для рационалистической эпохи состоит в том, что она проецирует прогресс познания в эту бесконечность, – словно плавучий огонек, уносимый зловещим потоком .

Однако чего рассудок не видит, так это того факта, что эта бесконечность, это сверлящее «что дальше?» порождены им самим, и что их наличие свидетельствует не о чем ином, как о его собственной несостоятельности – о его неспособности схватывать величины, стоящие выше пространственно-временной взаимосвязи. Без поддерживающей его среды, без пространственно-временного эфира дух сорвался бы вниз, и сам инстинкт самосохранения, сам страх заставляет его создавать такое представление о бесконечности .

Именно потому этот взгляд на бесконечность принадлежит эпохе прогресса; его не было прежде, не будет он понятен и позднейшим поколениям .

В частности, там, где мышление определяют гештальты, ничто не принуждает нас отождествлять бесконечное и безграничное. Скорее, здесь должно проявляться стремление постичь картину мира как завершенную и вполне ограниченную тотальность .

Но тем самым с понятия развития спадает и та качественная маска, которой его снабжает прогресс. Никакое развитие не в состоянии извлечь из бытия больше того, что в нем содержится. Напротив, ход самого развития определяется бытием. Это справедливо и для техники, которую прогресс видел в перспективе ее безграничного развития .

Развитие техники не безгранично; оно завершается в тот момент, когда она в качестве инструмента начинает соответствовать особым требованиям, которые предъявляет к ней гештальт рабочего .

Таким образом в практическом отношении мы сталкиваемся с тем фактом, что жизнь разворачивается в некоем промежуточном пространстве, для которого характерно не развитие само по себе, а развитие в направлении вполне определенных состояний. Наш технический мир не является областью неограниченных возможностей; скорее, его можно охарактеризовать как эмбрион, стремящийся достичь совершенно определенной стадии зрелости. Наше пространство словно уподобляется грандиозной кузнечной мастерской .

От взора не может укрыться, что здесь ничто не создается в расчете на долгий срок, чему мы восхищались в строениях древних, равно как и в том смысле, в каком искусство пытается выработать действенный язык форм. Любое средство носит, скорее, промежуточный, мастеровой характер и предназначено для недолгосрочного использования .

Этой ситуации соответствует то, что наш ландшафт выступает как ландшафт переходный. Здесь нет какого-либо постоянства форм; все формы непрерывно видоизменяются и находятся в динамическом беспокойстве. Нет никаких устойчивых средств; нет ничего устойчивого, кроме роста кривой показателей, которые сегодня обращают в металлолом то, что еще вчера являлось непревзойденным инструментом .

Поэтому постоянства нет и в архитектуре, в образе жизни, в экономики, ибо все это связано с устойчивостью средств, как она была свойственна топору, луку, парусу или плугу .

Жизнь единичного человека проходит в пределах этого мастерового ландшафта, и в то же время от него требуется пожертвовать частью работы, в преходящем характере которой нет никаких сомнений и у него самого. Изменчивость средств сопровождается непрерывным вложением капитала и рабочей силы, которое хотя и скрывается под маской экономической конкуренции, но осуществляется вопреки всем законам экономики .

Оказывается, что целые поколения уходят, не оставив после себя ни сбережений, ни памятников, но всего лишь отметив собой определенную стадию, определенный уровень мобилизации .

Это промежуточное отношение бросается в глаза в том запутанном, беспорядочном состоянии, которым вот уже более ста лет характеризуется технический ландшафт. Это малоприятное для глаз зрелище вызвано не только разрушением природного и культурного ландшафта – оно объясняется несовершенством самой техники. Эти города с их проводами и испарениями, с их шумом и пылью, с их муравьиной суетой, с их хаосом архитектурных стилей и новшеств, каждые десять лет придающих им новое лицо, суть гигантские мастерские форм – однако сами они не имеют никакой формы. Они лишены стиля, если не считать анархию его особой разновидностью. В самом деле, сегодня, когда говорят о городах, их оценивают двояко, имея в виду степень их сходства либо с музеем, либо с кузницей .

Между тем можно констатировать, что ХХ век, по крайней мере в некоторых своих моментах, уже предлагает большую ґ чистоту и определенность линий, свидетельствующую о том, что стремление техники к своей оформленности становится более ясным. Так, можно заметить отход от усредненной линии, от уступок, которые еще недавно считались неизбежными. Начинает появляться интерес к высоким температурам, к ледяной геометрии света, к доведенному до белого каления металлу. Ландшафт становится более конструктивным и более опасным, более холодным и более раскаленным; из него исчезают последние остатки комфорта. В нем есть уже такие участки, которые пересекаешь как окрестности вулкана или вымершие лунные ландшафты, где господствует столь же незримая, сколь и вездесущая осмотрительность .

Побочных целей, скажем, соображений вкуса, стараются избегать; в решающий ранг возводятся технические проблемы, и в этом есть свой резон, поскольку за этими проблемами кроется нечто большее, чем их технический характер .

В то же время инструменты приобретают бoльшую определенность и ґ однозначность – и, можно сказать, большую простоту. Они приближаются к состоянию совершенства – как только оно будет достигнуто, будет завершено и развитие. Если, к примеру, сравнить экземпляры во все пополняющемся ряду технических моделей в одном из тех новых музеев, которые, как Немецкий музей в Мюнхене, можно назвать музеями работы, то обнаружится, что большей сложностью отмечены не поздние, а начальные стадии. В качестве одного замечательного примера можно привести то обстоятельство, что планирующий полет был разработан только после моторного полета.

С формированием технических средств дело обстоит так же, как и с формированием расы:

отчетливость черт характерна не для его начала, а для его завершения. Для расы характерно то, что она избегает многочисленных и сложных вариантов и выбирает, наоборот, очень однозначные и очень простые возможности. Потому и первые машины похожи еще на сырой материал, который шлифуется в ходе непрерывной работы. Как бы ни увеличивались их размеры и функции, они словно погружаются в более прозрачную среду. В той же степени возрастает не только их энергетический и экономический, но и эстетический ранг – одним словом, возрастает их необходимость .

Однако этот процесс не ограничивается лишь увеличением точности отдельных инструментов – он ощущается и на всем протяжении технического пространства. Здесь он дает о себе знать как возрастание единообразия, технической тотальности .

Технические средства, подобно болезни, поначалу заявляют о себе в отдельных точках; они оказываются чужеродными телами в той среде, которая их окружает. Новые изобретения прокладывают себе путь в самых разных областях с неразборчивостью летящих снарядов. В той же степени множится число помех и проблем, которые ждут своего разрешения. Тем не менее, о техническом пространстве нельзя говорить до тех пор, пока все эти точки не оказываются сплетены в единую плотную сеть. Лишь тогда обнаруживается, что нет такого отдельного достижения, которое не было бы связано со всеми остальными. Одним словом, сквозь совокупность специальных характеров работы пробивается ее тотальный характер .

Это восполнение, сводящее воедино, казалось бы, очень различные и далекие друг от друга образования, напоминает посадку многочисленных и разнообразных семян, органический смысл которых становится виден в его единстве лишь ретроспективно, то есть лишь по завершении развития. В той самой мере, в какой рост близится к своему завершению, можно наблюдать, что число проблем уже не увеличивается, а уменьшается .

В практическом отношении это проявляется очень разными способами. Это становится заметно по тому, что устройство средств становится более типичным. Так возникают инструменты, объединяющие в себе множество отдельных решений, которые как бы вплавлены в них. В той самой мере, в какой средства становятся более типичными, то есть более однозначными и предсказуемыми, определяется их положение и ранг в техническом пространстве. Они встраиваются в системы, пробелы в которых уменьшаются, тогда как их прозрачность растет .

Это проявляется в том, что даже неизвестное, нерешенное поддается рассчету – то есть становится возможно планирование и прогноз решений. Происходит все более плотное переплетение и выравнивание, стремящееся при всей специализации технического арсенала превратить его в один-единственный гигантский инструмент, выступающий материальным, то есть глубинным, символом тотального характера работы .

Мы вышли бы за рамки нашего исследования, если бы пожелали даже лишь наметить те бесчисленные пути, что ведут к единству технического пространства, хотя тут скрывается множество потрясающих моментов. Примечательно, например, что техника вводит в строй все более тонкие движущие силы, при том, что основная идея ее средств остается неизменной; так за паровой машиной следует двигатель внутреннего сгорания и электричество, круг применения которого в ближайшее время будет в свою очередь прорван высшими динамическими силами. Все это, так сказать, один и тот же экипаж, который поджидают всё новые перекладные. Подобно этому и техника оставляет позади свои экономические подпорки, свободную конкуренцию, тресты и государственные монополии, двигаясь навстречу имперскому единству. Сюда же относится и тот факт, что чем отчетливее она предстает в своем единстве как «огромный инструмент», тем более многообразными становятся способы управления ею. В своей предпоследней, только проступающей на свет фазе, она начинает обслуживать великие планы, все равно, относятся ли эти планы к войне или к миру, к политике или к научному исследованию, к средствам передвижения или к экономике. Последняя же ее задача состоит в том, чтобы осуществлять господство в любом месте, в любое время и в какой бы то ни было мере .

Таким образом, сейчас наша задача состоит не в том, чтобы следовать этим многообразным путям. Все они приводят к одной и той же точке. Дело, скорее, в том, чтобы дать глазу привыкнуть к новому совокупному образу техники. Техника долгое время представлялась как перевернутая и беспредельно разрастающаяся пирамида, свободная площадь которой непредсказуемо увеличивалась. Мы же, напротив, должны приложить все усилия к тому, чтобы увидеть ее как пирамиду, свободная площадь которой постоянно сужается и которая через очень короткое время достигнет своей высшей точки. Но эта еще невидимая вершина уже определила размеры общего плана .

Техника содержит в себе корень и росток своей последней возможности .

Этим объясняется та строгая последовательность, которая скрывается за анархической оболочкой ее развития .

Итак, последняя и высшая ступень мобилизации материи гештальтом рабочего, как она проявляется в технике, пока еще столь же малозаметна, как и в случае протекающей параллельно ей мобилизации человека тем же гештальтом. Эта последняя ступень состоит в осуществлении тотального характера работы, которое в первом случае выступает как тотальность технического пространства, а во втором – как тотальность типа. В своем появлении обе эти фазы связаны друг с другом – это становится заметно, поскольку, с одной стороны, тип, для того чтобы обрести действенность, нуждается в подобающих ему средствах, а эти средства, с другой стороны, скрывают в себе язык, на котором может говорить только тип. Приближение к этому единству выражается в стирании различий между органическим и механическим миром; его символ – органическая конструкция .

Теперь возникает вопрос, насколько изменятся формы жизни, если за динамическивзрывным состоянием, в котором мы находимся, последует состояние завершенности. Мы говорим здесь о завершенности (Perfektion), а не о совершенстве потому, что совершенство принадлежит к атрибутам гештальта, а не к атрибутам его символов, которые только и может увидеть наш глаз. Состояние завершенности поэтому столь же вторично, что и состояние развития: и за тем и за другим стоит гештальт как неизменная величина более высокого порядка. Так детство, юность и старость отдельного человека суть лишь вторичные состояния по отношению к его гештальту, начало которого – не в его рождении, а конец – не в его смерти. Завершенность же означает не что иное, как ту степень, в какой исходящие от гештальта лучи по-особому касаются тленного взора – и здесь тоже кажется трудным решить, отражаются ли они с большей ясностью в лице ребенка, в деяниях мужа или в том последнем триумфе, который иногда прорывается сквозь маску смерти .

Это означает лишь, что и нашему времени доступны те предельные возможности, которые способен реализовать человек. Об этом свидетельствуют жертвы, которые следует ценить тем более высоко, что они принесены на краю бессмыслицы. В эпоху, когда ценности исчезают под действием динамических законов, под натиском движения, эти жертвы подобны бойцам, павшим во время штурма, которые быстро пропадают из поля зрения и все же скрывают в себе высшее существование, гарантию победы. Это время богато безвестными мучениками, ему свойственна такая глубина страдания, дна которой не достигал еще ни один взор. Добродетель, приличествующая этому состоянию, есть добродетель героического реализма, который не может поколебать даже перспектива полного уничтожения и безнадежности его усилий. Поэтому завершенность представляет собой сегодня нечто иное, нежели в иные времена – она, быть может, чаще всего имеет место там, где на нее меньше всего ссылаются. Быть может, лучше всего она проявляется в искусстве обращения со взрывчатыми веществами. Во всяком случае ее нет там, где ссылаются на культуру, искусство, на душу или на ценность. Речь об этом либо еще, либо уже не ведется .

Завершенность техники есть не что иное, как один из признаков завершения тотальной мобилизации, ходом которой мы захвачены. Поэтому она может, пожалуй, поднять жизнь на более высокий уровень организации, но никак не на более высокий ценностный уровень, как то полагал прогресс. В ней намечается смена динамического и революционного пространства пространством статическим и предельно упорядоченным .

Таким образом, здесь совершается переход от изменчивости к постоянству – переход, который, конечно же, принесет очень значительные плоды .

Чтобы понять это, мы должны увидеть, что состояние непрерывного изменения, в которое мы вовлечены, требует для себя всех сил и резервов, коими располагает жизнь .

Мы живем в эпоху великого расточения, единственное следствие которого видится в ускоренном беге колес. Пусть в конечном счете совершенно безразлично, двигаемся ли мы со скоростью улитки или со скоростью молнии – при условии, что движение предъявляет к нам постоянные, а не изменчивые требования. Однако своеобразие нашего положения состоит в том, что нашими движениями управляет настойчивое стремление к рекордам и что минимальная единица масштаба, которым измеряются ожидаемые от нас достижения, непрестанно растет. Этот факт в значительной мере препятствует тому, чтобы жизнь в какой-либо из своих областей могла закрепить для себя надежные и неоспоримые порядки. Наш образ жизни подобен, скорее, смертельной гонке, в которой приходится напрягать все свои силы, чтобы только не оказаться в ее хвосте .

Для духа, которому от рождения чужд ритм нашего пространства, этот процесс по всем признакам представляется загадочным и, может быть, даже безумным. Под безжалостной маской экономики и конкуренции здесь творятся удивительные вещи. Так, христианин скорее всего придет к выводу, что тем формам, которые в наше время принимает реклама, присущ сатанинский характер. Абстрактные заклинания и состязание световых бликов в центре городов напоминают безмолвную и жестокую борьбу растений за почву и пространство. Глаз человека с Востока с ощущением чисто физической боли увидит, что каждый человек, каждый прохожий движется по улице словно бегун на дистанции. Самые новые устройства, самые эффективные средства могут здесь продержаться лишь короткое время; они либо изнашиваются, либо расходуются .

Вследствие этого здесь нет уже капитала в старом, статическом смысле этого слова;

сомнительна даже ценность самого золота. Нет уже такого ремесла, которому можно было бы выучиться, чтобы затем достичь в нем совершенного мастерства; все мы лишь ученики. Средствам передвижения и производству присущи чрезмерность и непредсказуемость – чем быстрее мы двигаемся, тем реже приходим к цели, а рост урожаев и производства всевозможных благ составляет странный контраст с растущим обнищанием масс. Изменчивы и средства власти; война на великих фронтах цивилизации предстает как лихорадочный обмен формулами из физики, химии и высшей математики .

Грандиозные арсеналы средств уничтожения не гарантируют никакой безопасности; быть может, уже завтра мы разглядим, что у этого колосса глиняные ноги. Нет ничего постоянного, кроме изменения, и об этот факт разбивается любое усилие, направленное на обладание имуществом, на достижение удовлетворенности или безопасности .

Счастлив тот, кто умеет ходить иными, более отважными путями .

Итак, если мы усматриваем в гештальте рабочего определяющую и магнетически притягивающую к себе всякое движение силу, если мы видим в нем последнего и истинного конкурента, незримо опосредующего собой бесчисленные формы конкуренции, то мы понимаем, что эти процессы обладают своей собственной целью. Мы уже предугадываем тот пункт, в котором скрывается оправдание жертв, принесенных, повидимому, в очень различных и далеких друг от друга местах. Завершенность техники есть один, и только один из символов, подтверждающих завершение этих процессов. Как уже было сказано, она пресекается с появлением расы, отличающейся высшей степенью однозначности .

Момент завершения технического прогресса фиксирован, таким образом, в той мере, в какой может быть достигнута совершенно определенная степень пригодности .

Теоретически это завершение могло бы произойти в любое время – как пятьдесят лет назад, так и сегодня. Гонец из Марафона принес весть о не более предпочтительной победе, чем те, о которых сообщал беспроволочный телеграф. Когда волнение успокаивается, любой момент может сойти за исходный пункт для китайского постоянства. Если бы вследствие какой-нибудь природной катастрофы все страны мира, включая Японию, погрузились на дно моря, то достигнутый на этот момент уровень техники, вероятно, без изменений просуществовал бы столетия во всех своих деталях .

Средства, которыми мы располагаем, не только способны удовлетворить всем требованиям жизни; своеобразие нашего положение состоит как раз в том, что они дают больше, чем мы ожидаем от них. Так возникают ситуации, когда рост средств пытаются ограничить, будь то в договорном или в приказном порядке .

Эта попытка сдержать силу слепого потока наблюдается всюду, где выдвигаются притязания на господство. Поэтому государства стараются заслониться от необузданной конкуренции с помощью покровительственных пошлин; а там, где монопольные образования подчинили себе некоторые отрасли промышленности, изобретения нередко засекречиваются. Сюда же относятся соглашения, запрещающие военное использование определенных технических средств – соглашения, которые нарушаются во время войны и которым по решению победителя придается монопольный характер, что по окончании последней войны и было сделано в отношении права производить ядовитые газы, танки или военные самолеты .

Таким образом, здесь, как и в некоторых других областях, мы сталкиваемся с волевым стремлением достичь большей или меньшей степени завершенности технического развития с целью создать зоны, недоступные для безостановочных изменений. Однако эти попытки обречены на неудачу уже потому, что за ними не стоит никакое тотальное и неоспоримое господство. Тому есть свои причины: мы видели, что формирование господства сопряжено с формированием средств. С одной стороны, только тотальное техническое пространство создает возможность для тотального господства, с другой – только такое господство действительно способно распоряжаться техникой .

Пожалуй, до поры до времени будет все же возможно только все более строгое управление состоянием техники, а не его окончательная фиксация .

Причину этого следует искать в том, что между человеком и техникой существует отношение не непосредственной, а опосредованной зависимости. Техника движется своим собственным ходом, и человек не может по своей воле оборвать его тогда, когда состояние средств покажется ему удовлетворительным. Все технические задачи должны быть разрешены, и постоянство в технике наступит не раньше, чем будет найдено это решение. Примером того, в какой мере увеличивается планомерность и прозрачность технического пространства, может служить тот факт, что по крайней мере часть таких решений является не столько удачной находкой, сколько результатом упорядоченного продвижения, которое в течение все более предсказуемого времени достигает той или иной отметки. Пусть и не в самой технической практике, но по крайней мере в идущих впереди нее частных науках уже существуют области, где можно наблюдать максимум технической точности, которая может дать вполне отчетливое представление о ее последних возможностях. Кажется, здесь остается еще сделать лишь несколько шагов, чтобы достичь очертаний последней формы, которая возможна в нашем пространстве. И именно здесь, к примеру, при рассмотрении достижений атомной физики, мы можем оценить то расстояние, которое все еще отделяет техническую практику от оптимальной реализации ее возможностей .

Если мы теперь захотим представить себе состояние, соответствующее этому оптимуму, то сделаем это не с целью умножить число утопий, в которых наше время не знает недостатка. Техническая утопия характеризуется тем, что ее любопытство направлено на то, как, каким образом все происходит. Оставим, однако, открытым вопрос о том, какие средства еще будут найдены, какие источники силы будут открыты и как их станут использовать. Намного важнее факт завершения как таковой, какие бы форм в нем ни вызрели. Ибо лишь тогда можно будет сказать, что средства обладают формой, в то время как сегодня они представляют собой лишь беглое инструментальное сопровождение кривых производительности .

Нет достаточно веского основания для опровержения гипотезы о том, что постоянство средств будет однажды достигнуто. Такая стабильность на протяжении длительных отрезков времени является, скорее, правилом, тогда как окружающий нас лихорадочный темп изменения не подкреплен никаким историческим примером .

Продолжительность этой изменчивости ограничена будь то в силу того, что оказывается сломлена лежащая в ее основании воля, будь то вследствие достижения ей своих целей .

Поскольку мы полагаем, что видим такие цели, постольку рассмотрение первой возможности лишено для нас смысла .

Постоянство средств, какую бы форму оно ни принимало, подразумевает и стабильность образа жизни, о которой мы утратили всякое представление. Разумеется, эту стабильность не следует понимать как отсутствие трения в разумно-гуманистическом смысле, как последний триумф комфорта, но в том смысле, что надежный предметный фон позволяет отчетливее и яснее увидеть меру и ранг человеческих усилий, побед и поражений, чем это возможно в рамках непредсказуемого динамически-взрывного состояния. Мы выразим это в предположении о том, что завершение мобилизации мира гештальтом рабочего создаст возможность для такой жизни, которая была бы соразмерна гештальту .

Стабильность образа жизни в этом смысле относится к предпосылкам любой плановой экономики. Пока капитал и рабочая сила, все равно, кто бы ими ни распоряжался, поглощаются ходом мобилизации, об экономике не может идти речи .

Экономический закон перекрывается тут законами, подобными законам ведения войны – не только на полях сражений, но и в экономике мы обнаруживаем такие формы конкуренции, где не выигрывает никто. Со стороны рабочей силы затрата средств уподобляется военным платежам, со стороны капитала – подписке на военный заем, причем и то и другое без остатка поглощается этим процессом .

Мы живем в таких обстоятельствах, когда не приносят выгоды ни работа, ни собственность, ни состояние, когда прибыль уменьшается в той мере, в какой растет оборот. Ухудшение уровня жизни рабочего, все более короткие сроки, в течение которых состояния находятся в руках одного владельца, сомнительный характер собственности, в частности, земельной собственности, и средств производства, находящихся в постоянном изменении, являются тому свидетельством. Производству не хватает стабильности и, следовательно, предсказуемости на хоть сколько-нибудь долгий срок. Всякая прибыль поэтому поглощается снова и снова дающей о себе знать необходимостью дальнейшего ускорения. Необузданная конкуренция обременительна для всех: и для производителей, и для потребителей – как пример назовем рекламу, которая превратилась в какой-то фейерверк, сжигающий громадные суммы, и чтобы добыть их каждый должен заплатить свою дань. Далее, сюда относятся беспорядочно возникающие потребности, удобства, без которых человек, как ему кажется, уже не может жить, и благодаря которым возрастает степень его зависимости, его обязательств. Эти потребности в свою очередь столь же многообразны, сколь и изменчивы – остается все меньше вещей, которые приобретаются на всю жизнь. Заинтересованность в длительном обладании, воплощаемом в недвижимом имуществе, похоже, находится в состоянии исчезновения, иначе нельзя было бы объяснить, почему те суммы, на которые можно было бы приобрести виноградник или загородный дом, сегодня расходуются на автомобиль, жизнь которого продлится всего несколько лет. Вместе с натиском товаров, порождаемым лихорадочной конкуренцией, неизбежно множатся и каналы, по которым всасываются деньги. Эта мобилизация денег имеет своим следствием возникновение системы кредитов, которая отмечает все до последнего пфеннига. Случается, что люди живут буквально в рассрочку и, стало быть, экономическое существование представляется непрерывным покрытием кредитов в счет работы, записываемой авансом. Этот процесс в гигантских размерах отражается в военных долгах, за сложным финансовым механизмом которых скрывается конфискация потенциальной энергии, взимание процентов с невообразимой добычи, поставляемой рабочей силой, – и нисходит вплоть до частного существования единичного человека .

Далее, следует упомянуть стремление придать имуществу формы, которым присуща все меньшая завершенность и способность к сопротивлению. Сюда относятся превращение остатков феодальной собственности в частную собственность, своеобразная замена индивидуальных и общественных резервных фондов выплатами страховки, и прежде всего – разнообразные нападки, которым подвергается роль золота как символа ценности .

К этому присоединяются формы налогообложения, которые придают имуществу своего рода административный характер. Так после войны домовладельцев сумели сделать своего рода сборщиками податей для финансирования программ нового строительства .

Этим частным атакам соответствует генеральное наступление на последние уголки экономической безопасности в форме катастрофических инфляций и кризисов .

Эта ситуация уже потому ускользает от какого бы то ни было экономического урегулирования, что подчиняется другим законам, нежели законы экономические. Мы вступили в ту фазу, когда расходы превышают доходы и когда становится совершенно ясно, что техника не относится к ведению экономики, подобно тому как рабочего нельзя постичь в рамках экономического способа рассмотрения .

Быть может, при взгляде на вулканические ландшафты технической битвы у когонибудь из ее участников мелькнула мысль, что такого рода расходы слишком огромны, чтобы их можно было оплатить, и бедственное положение даже держав-победителей, состояние всеобщей военной задолженности дают тому подтверждение. Та же мысль напрашивается и при рассмотрении состояния техники вообще. Какими бы способами и в какой бы мере мы ни улучшали и ни умножали технический арсенал, это непременно приведет к подорожанию хлеба .

Мы вступили в процесс мобилизации, который отличается ненасытным характером, который пожирает людей и средства – и это не изменится до тех пор, пока идет развертывание этого процесса. Лишь по его завершении может идти речь как о порядке вообще, так и об упорядоченной экономике, то есть о контролируемом соотношении расходов и доходов. Лишь безусловное постоянство средств, какую бы форму они ни принимали, способно свести необузданную конкуренцию к конкуренции естественной, как она наблюдается в царствах природы или в пределах ушедших в историю состояний общества .

Здесь вновь обнаруживается единство органического и механического мира;

техника становится органом и отступает как самостоятельная власть в той мере, в какой возрастает ее завершенность и тем самым ее самоочевидность .

Лишь постоянство средств создает возможность для закономерного регулирования конкуренции, как оно осуществлялось по регламентам гильдий и торговым уставам, и как оно уже сегодня предусматривается концернами и государственными монополиями – правда, безуспешно, так как изменчивы и подвержены непредсказуемым атакам именно сами средства. При постоянстве же средств прежние расходы обернутся сбережениями, которые сегодня поглощаются необходимостью все большего ускорения .

Становится также очевидно, что лишь после этого может зайти речь о мастерстве – а именно тогда, когда искусство будет состоять уже не в переходе от одного предмета обучения к другому, а в доведении умения до совершенства. Наконец, вместе с изменчивостью средств исчезнет и мастеровой характер технического пространства и это приведет к тому, что сооружения станут структурированными, устойчивыми и поддающимися рассчету .

Здесь мы затронем область конструктивной деятельности, в которой влияние устойчивости средств, какую бы оно ни принимало форму, становится гораздо более отчетливым. Мы уже касались понятия органической конструкции, которая в отношении типа предстает как тесное и лишенное противоречий слияние человека с находящимися в его распоряжении инструментами. В отношении самих этих инструментов об органической конструкции можно говорить тогда, когда техника достигает той высшей степени самоочевидности, какая свойственна анатомическому строению животных или растений. Даже в том эмбриональном состоянии техники, в котором мы находимся, нельзя упускать из виду стремление не только к повышенной рентабельности, но и к эффективности, связанной со смелой простотой линий. Мы по опыту знаем, что ход этого процесса доставляет наивысшее удовлетворение не только рассудку, но и зрению – причем происходит это с той непреднамеренностью, которая характерна для органического роста .

Высшая ступень конструкции предполагает завершение динамически-взрывного отрезка технического процесса, который находится в одинаковом противоречии, – правда, лишь мнимом – как с естественной, так и с исторической формой. Поэтому в нашем ландшафте есть фрагменты, которые оставались для глаза чужеродными на протяжении сотни лет. Вид железной дороги хороший тому пример, в противоположность, скажем, воздухоплавательным средствам. То, насколько сокращается разница между органическими и техническими средствами, можно, впрочем, и не без основания, уловить с помощью одних только чувств по мере того как на них обращает внимание искусство .

Так, даже натуралистический роман лишь спустя десятилетия начинает считаться с фактом существования железных дорог, тогда как не видно такой причины, которая заставила бы эпос или даже лирическое стихотворение отказаться от созерцания полета .

Вполне можно помыслить такой род языка, на котором о боевых самолетах говорили бы так же, как о запряженных колесницах Гомера; и планирующий полет может послужить сюжетом менее пространной оды, чем та, в которой воспевается бег на коньках. Правда, этому долен быть предпослан и иной человеческий род; мы затронем это подробнее, когда будем рассматривать отношение, в котором тип находится к искусству .

Вступление в органическую конструкцию ознаменовано тем, что форма некоторым образом воспринимается как уже знакомая, а взор постигает, что она обязательно должна иметь именно такой, а не какой-либо иной вид. В этом отношении остатки акведуков в Кампанье соответствуют такому состоянию технической завершенности, которое у нас еще не наблюдается – не зависимо от того, являются ли наши сегодняшние сооружения более эффективными, или нет. В присущем нашему ландшафту мастеровом характере заключена причина того, что мы не можем отважиться возводить постройки на тысячу лет. Поэтому даже самые внушительные строения, порожденные нашим временем, лишены того монументального характера, который является символом вечности. Это можно было бы показать вплоть до мельчайших деталей, вплоть до подбора строительных материалов – между тем для подтверждения достаточно окинуть взглядом любое здание .

Причину этого явления следует искать не в том, что наша строительная техника находится в противоречии со строительным искусством. Отношение между ними, скорее, таково, что строительное искусство, как любой род мастерства, требует завершенной в себе техники, причем как в отношении средств, используемых им самим, так и в связи с ее состоянием в целом .

Невозможно построить такой вокзал, которому уже не был бы свойствен мастеровой характер, до тех пор пока сама железная дорога принадлежит к числу проблематичных средств. Поэтому абсурдно было бы помышлять об укреплении железнодорожной насыпи фундаментом, который соответствовал бы фундаменту Via Appia37. И наоборот, сегодня нелепо возводить церкви как символы вечности. Время, которое довольствовалось копированием великих образцов прошлого в стиле детских кубиков, сменяется другим временем, которое выказывает полное отсутствие инстинкта, пытаясь строить христианские церкви средствами современной техники, то есть типично антихристианскими средствами. Эти старания лживы, так сказать, до последнего кирпича .

Наиболее масштабная попытка такого рода, строительство Sagrada Familia38 в Барселоне, порождает романтическое чудовище, а примером подобных усилий в сегодняшней Германии может служить художественное ремесло, то есть та особая форма бессилия, которая прячет свою негодность под маской предметности. Эти здания производят такое впечатление, будто они с самого начала возводились в целях секуляризации. В частности, знаменитый железобетон – это типичный материал мастерских, который как бы олицетворяет полное исчезновение камня в строительном растворе – материал, который предназначен главным образом для постройки окопов, но не церквей .

В этой связи хотелось бы выразить надежду, что Германия еще дождется того поколения, у которого достанет благочестия и почтения перед героями, чтобы снести памятники воинам, воздвигнутые в наше время. Однако мы пока еще живем не в ту эпоху, которой будет предоставлено право провести грандиозную ревизию всех памятников. Это ясно уже по тому, в какой мере утрачено сознание высокого ранга, подобающего культу Аппиева дорога (лат.) .

Собор Святого Семейства (исп.) .

мертвых, и огромной ответственности за него. Из всех поставляемых бюргером зрелищ, наиболее зловещим оказывается тот способ, которым он осуществляет свои погребения, и довольно одной прогулки по какому-нибудь из этих кладбищ, чтобы обрела наглядность поговорка об окрестностях, в которых никто не желает не только жить, но даже умереть .

Между тем, война и здесь отмечает поворотный пункт: кое-где мы вновь видели подлинные могилы .

Таким образом, неумение по-настоящему что-нибудь построить, равно как и неспособность к подлинной экономике, связано с изменчивостью средств. И все-таки нужно отдавать себе отчет в том, что эта изменчивость существует не сама по себе, что она представляет собой всего лишь знак того, что техника не стала еще со всей определенностью в служебное отношение – или, иными словами, что господство еще не осуществилось. Но это осуществление мы обозначили как последнюю задачу, лежащую в основании технического процесса .

Когда эта задача будет выполнена, тогда и изменчивость средств сменится их постоянством и это означает, что революционные средства станут легитимными. Техника есть мобилизация мира гештальтом рабочего; первый этап этой мобилизации по природе своей обязательно разрушителен. По завершении этого процесса гештальт рабочего в плане созидательной деятельности выступает как распорядитель застройки. Естественно, тогда вновь появится возможность строить в монументальном стиле – и притом в той мере, в какой чисто количественная производительность находящихся в нашем распоряжении средств будет превосходить любые исторические мерки .

Чего не хватает нашим постройкам, – так это именно гештальта, метафизики, той подлинной величины, которую нельзя получить никаким усилием: ни через волю к власти, ни через волю к вере. Мы живем в одну из тех странных эпох, когда господство в одно и то же время и уже ушло, и еще не наступило. Тем не менее можно сказать, что нулевая точка уже пройдена. Об этом свидетельствует то, что мы вступили во второй этап технического процесса, где техника предоставляет себя в распоряжение обширным и смелым планам. Конечно, эти планы по прежнему изменчивы сами по себе и втянуты в широкую конкуренцию, – так и мы пока далеки от вступления в последнюю, решающую фазу. Однако важно, что план представляется человеческому сознанию не как решающая форма, а как средство для достижения цели. В нем находит свое выражение процесс, соразмерный мастеровому характеру нашего мира. Соответственно, надменный язык прогресса сменяется новой скромностью – скромностью поколения, отказавшегося от иллюзии обладания неоспоримыми ценностями .

Завершенность и вместе с тем постоянство средств не порождает господство, а осуществляет его. Еще отчетливее, чем в области экономики и строительства, это заметно там, где техника выступает источником непосредственных властных средств – отчетливее не только потому, что здесь с наибольшей ясностью открывается связь между техникой и господством, но и потому, что каждое техническое средство либо тайно, либо явно заключает в себе военную ценность .

Тот способ, каким этот факт в наше время выступает на свет, а также те возможности, которые начинают обозначаться помимо него, вселяют в человека вполне оправданные опасения .

Однако что есть забота без ответственности, без воли к овладению окружающей нас опасной стихией? Ужасающее усиление средств пробудило наивное доверие, стремящееся отвести взгляд от фактов как от видений страшного сна. Корни этой доверчивости залегают в вере, считающей технику инструментом прогресса, то есть разумнонравственного мирового порядка. С этим связано мнение, будто существуют средства столь разрушительные, что человеческий дух держит их под замком как в аптечных шкафах, где хранятся яды .

Однако, как мы видели, техника является никоим образом не инструментом прогресса, но средством мобилизации мира гештальтом рабочего, и пока этот процесс не закончен, можно с уверенностью предсказать, что ни одно из ее разрушительных свойств не будет устранено. Впрочем, даже предельное напряжение технических средств не способно привести ни к чему иному, кроме смерти, равно печальной во все времена .

Поэтому то воззрение, согласно которому техника в качестве оружия будто бы производит между людьми вражду, так же ложно, как и перекликающееся с ним воззрение, будто там, где техника выступает в качестве средств сообщения, она имеет своим следствием укрепление мира. Ее задача состоит совсем в другом, а именно в том, чтобы быть пригодной к службе у власти, которая в своей высшей инстанции выносит решение о войне и мире и тем самым – о нравственности или справедливости этих состояний .

Тот, кто понял это, немедленно оказывается в решающей точке обширной полемики, разгоревшейся в наше время вокруг войны и мира. Вопрос о том, можно ли и каким способом можно с разумной или моральной точки зрения оправдать применение технических средств в борьбе, и даже о том, можно ли и каким способом можно оправдать сам факт войны, – является второстепенным, и можно сказать, что все книги, обсуждающие эти темы, по крайней мере в практическом плане были написаны напрасно .

Независимо от того, желаем ли мы войны или мира, вопрос, в котором только и заключается здесь все дело, состоит в том, существует ли точка, в которой власть и право тождественны – причем акцент с равной силой должен ставиться на обоих этих словах .

Ибо только тогда можно уже не вести разговоры о войне и мире, а выносить о них авторитетное решение. Поскольку в том состоянии, которого мы достигли, всякое действительно серьезное столкновение приобретает характер мировой войны, необходимо, чтобы эта точка имела планетарное значение. Мы сразу оказываемся в контексте, который связывает этот вопрос с завершенностью технических средств, то есть, в данном случае, средств борьбы – только прежде нужно кратко отметить, что каждая из двух великих опор государства XIX века, а именно, как нация, так и общество, уже внутренне ориентированы на такой высший форум .

Применительно к нации это выражается в стремлении вывести государство за пределы национальных границ и наделить его имперским рангом, применительно к обществу – в заключении общественных договоров планетарной значимости. Оба пути, однако, показывают, что принципы XIX века для такого регулирования не пригодны .

Грандиозные усилия национальных государств сводятся в результате к сомнительному факту присоединения провинций; а там, где можно наблюдать имперский подход к делу, речь идет о колониальном империализме, испытывающем необходимость в вымысле, согласно которому будто бы существуют народы, которые, как, например, германский народ, еще нуждаются в воспитании. Нация находит свои границы в себе самой, и каждый шаг, выводящий ее за эти границы, в высшей степени сомнителен .

Приобретение какой-нибудь узкой полоски пограничной земли на основании национального принципа намного менее легитимно, нежели приобретение целой империи посредством женитьбы в системе династических сил. Поэтому в случае войн за наследство речь идет лишь о двух интерпретациях одного и того же права, признанного обоими соперниками, в случае же национальных войн – о двух разновидностях права вообще. Поэтому национальные войны и приводят, скорее, к естественному состоянию .

Причина всех этих явлений заключается в том, что XIX век представлял себе нации по образцу индивидов; это гигантские индивиды, руководствующие «моральным законом в них», и потому они лишены возможности образовывать настоящие империи. Высшего суда права или власти, который бы ограничивал или согласовывал их претензии, не существует – эту задачу, скорее, берет на себя механическая сила природы, а именно естественное равновесие. Усилия наций, претендующих на легитимность за пределами своих границ, обречены на провал потому, что они становятся на путь чистого развертывания власти. То, что почва здесь с каждым шагом становится все более непроходимой, объясняется тем, что власть нарушает границы отведенной для нее правовой сферы и тем самым проявляется как насилие, вследствие чего, в сущности, уже не воспринимается как легитимная .

Усилия общества, претендующего на то же самое, следуют обратным путем; они пытаются расширить сферу права, для которой не отведена никакая властная сфера. Так возникают объединения типа Лиги наций – объединения, чей иллюзорный контроль над огромными правовыми пространствами находится в странной диспропорции с объемом их исполнительной власти .

Эта диспропорция породила в наше время ряд новых явлений, в которых следует усматривать признаки гуманистического дальтонизма. Благодаря ему получила развитие процедура, которую с необходимостью должно было повлечь за собой теоретическое конструирование таких правовых пространств, а именно, процедура последующей юридической санкции уже совершенных актов насилия .

Так сегодня появилась возможность вести войны, о которых никому ничего не известно, потому что сильнейший любит изображать их как мирное вторжение или как полицейскую акцию против разбойничьих банд – войны, которые хотя и ведутся в действительности, но ни коим образом не в теории. Та же слепота наблюдается и в связи с разоружением Германии, которое как акт силовой политики столь же понятно, сколь подло оно в том обосновании, которое подводится под этот акт. Эту подлость может превзойти только подлость немецкого бюргерства, пожелавшего участвовать в Лиге наций. Но довольно – для нас важно лишь показать, что тождество власти и права не может быть достигнуто путем расширения принципов XIX века. Позднее мы увидим, не открываются ли для этого возможности иного рода .

В отношении средств, – а о них мы здесь и говорим, – устремления империалистического характера выступают как попытки добиться монопольного управления техническим аппаратом власти. В этом смысле мероприятия по разоружению, о которых только что шла речь, вполне закономерны; закономерно в частности, то, что они стремятся не только сократить конкретный арсенал, но и парализовать потенциальную энергию, которая производит такие арсеналы. Эти посягательства направлены уже не против специального, а против тотального характера работы .

На основании предшествующих размышлений нам будет несложно выявить источник заблуждения, порождающий эти усилия. Этот источник заблуждения имеет, с одной стороны, принципиальную, с другой – практическую природу .

В принципиальном плане нужно заметить, что монополизация средств, причем даже там, где она выступает как чисто торговый процесс, идет в разрез с сущностью либерального национального государства. Национальное государство не может обходиться без конкуренции, и этим объясняется тот факт, что Германию разоружили не полностью, а оставили ей как раз столько солдат, кораблей и пушек, сколько требовалось для поддержания по крайней мере иллюзорной конкуренции. Идеалом либералистского пространства является не открытое, а завуалированное превосходство и, соответственно, завуалированное рабство; гарантом универсального состояния выступает именно более слабый конкурент – тот, кто занимает подчиненное положение в экономике, обеспечивает его благодаря владению небольшим садовым участком, тот, кто более слаб в политическом плане – благодаря подаче избирательных бюллетеней. Это бросает свет на тот совершенно несоизмеримый интерес, который мир проявляет к строительству даже самого малого немецкого линкора – все объясняется потребностью в стимулирующих средствах. Это бросает свет также и на важную систематическую погрешность, которая заключается в том, что эту страну лишили всех колоний; небольшая уступка в южной части Тихого океана, в Китае или в Африке намного лучше гарантировала бы ситуацию, и очень вероятно, что подарок данайцев вскоре попытается исправить эту ошибку .

Сюда относится и одна из парадоксальных возможностей, порожденных нашим временем – а именно, та возможность, что в результате разоружения будет нарушено монопольное владение средствами власти. Этот процесс подобен выпадам против золотого стандарта или отказу от участия в парламентской системе; в эту особую форму власти и в ее существенное значение уже не верят – и выходят из игры. Правда, такая процедура доступна лишь революционным властям, да и то лишь в совершенно определенные моменты. Одним из признаков такого рода властей является то, что у них есть время и что оно играет им на руку. Канонада в Вальми, мир в Брест-Литовске в той же мере являются определениями сформировавшейся исторической власти, в какой выпадают из сферы потенциальной революционной энергии, которая под покровом договоров и поражений только и начинает развертывать свои подлинные средства .

Сигнатура революции имеет столь же сомнительную силу, сколь мало легитимно ее прошлое .

Тут мы затронули самую суть монополизации техники, в той мере, в какой она выступает как ничем не прикрытое средство власти. Эта суть заключается в том, что либеральное национальное государство вообще неспособно на такую монополизацию. В этой сфере владение техническим арсеналом обманчиво, и это происходит оттого, что техника по своей сущности не есть средство, отведенное для нации и приспособленное к ее нуждам. Скорее, техника есть тот способ, каким гештальт рабочего мобилизует мир и совершает в нем революцию. Получается, что, с одной стороны, мобилизация нации приводит в движение более разнообразные и многочисленные силы, чем входило в ее намерения, в то время как, с другой стороны, разоруженная ее часть необходимым образом оттесняется в те опасные и непредсказуемые пространства, где в хаотичном нагромождении спрятано оружие революции. Однако сегодня есть лишь одно революционное пространство и оно определяется гештальтом рабочего .

Вследствие этого в Германии – положение которой рассматривается тут лишь в качестве примера – возникла следующая ситуация: монополия на средства власти, установленная державами, вышедшими с победой из мировой войны, признается представителями либерального национального государства, причем в той мере, в какой дозволенные властные уступки, то есть армия и полиция, выступают как исполнительные органы, действующие по поручению этих иностранных монополий. В случае задержки с выплатой дани или вооружения определенных частей народа или страны это немедленно стало бы очевидно и уже не кажется удивительным после того пережитого нами спектакля, когда так называемые немецкие военные преступники были в оковах приведены немецкой полицией к высшему суду этой страны. Этот наглядный пример лучше всего демонстрирует, насколько либеральное национальное государство стало для нас иностранным, и даже всегда было таковым. Это говорит о том, что средства этого государства стали совершенно недостаточными и что ни в чем нельзя полагаться ни на них, ни на то шовинистическое и национал-либеральное мелкое бюргерство, которое после войны появилось также и в Германии .

Ныне существуют вещи, обладающие большей взрывной силой, чем динамит. То, в чем мы увидели задачу единичного человека, составляет сегодня и одну из задач нации;

она состоит в том, чтобы отказаться от индивидуального образца и постичь себя как представителя гештальта рабочего. Как именно осуществляется этот переход, подлежит детальному рассмотрению в другом месте. Он знаменует уничтожение поверхностного либерального слоя, которое, в сущности, лишь ускоряет его самоуничтожение. Он знаменует также и превращение национальной сферы в стихийное пространство, в котором только и можно обрести новое сознание власти и свободы, и в котором говорят на ином языке, нежели язык XIX века – на языке, который уже сегодня понимают во многих уголках земли и который, стоит только ему зазвучать в этом пространстве, будет понят как сигнал к восстанию .

Лишь перед лицом такого пространства станет ясно, насколько легитимна существующая монополия на средства власти. Станет ясно, что технический арсенал гарантирует либеральному государству лишь частичную безопасность, что уже было доказано в том числе и исходом мировой войны. Не существует оружия самого по себе, форма любого оружия определяется как тем, кто его носит, так и объектом, противником, которого оно должно поразить. Меч может пробить доспехи, но проходит сквозь воздух, не оставляя в нем следа. Порядок Фридриха был непревзойденным средством против линейного сопротивления, однако в лице санкюлотов он встретил противника, который пренебрег правилами искусства. Подобное иногда случается в истории, – и это означает, что началась новая партия, где козырной становится другая карта .

Итак, в принципиальном отношении можно сказать, что обладание техническими средствами власти обнаруживает предательский фон всюду, где оно предоставлено не сообразному с ним господству. Господства в этом смысле, то есть такого господства, которое превращало бы монополистское притязание в прерогативу, не существует ни в одном уголке мира .

Где бы ни шел процесс вооружения, он идет ради иной цели, которая не подчиняется усилиям планирующего рассудка, а сама подчиняет их себе .

В практическом же плане, в отношении конкретного своеобразия средств, монополия на оружие ставится под угрозу в силу изменчивости техники, выступающей здесь как изменчивость властных средств .

Именно эта изменчивость полагает границы накоплению уже оформленной энергии. Дух еще не располагает средствами, в которых находит неоспоримое выражение тотальный характер боя и ввиду которых возникает связь между техникой и табу. Чем быстрее растет специализация арсенала, тем сильнее сокращается тот промежуток времени, в течение которого его можно использовать эффективно. Мастеровой характер, присущий техническому ландшафту, в военном ландшафте проявляется как ускоренная смена тактических методов. На этом отрезке разрушение самих средств разрушения превосходит по темпу создание этих средств. Этот факт придает расширению процесса вооружения спекулятивный оттенок, который приводит к возрастанию ответственности и сам усиливается в той мере, в какой практический опыт бездействует .

Сегодня мы находимся во второй фазе применения технических средств власти, после того как в первой фазе осуществилось уничтожение последних остатков сословной касты воинов. Эта вторая фаза характеризуется разработкой и проведением в жизнь обширных планов. Само собой разумеется, эти планы нельзя сравнивать со строительством пирамид и соборов, напротив, им все еще присущ мастеровой характер .

Соответственно, мы наблюдаем, как подлинно исторические державы участвуют в лихорадочном процессе вооружения, который пытается подчинить себе всю совокупность проявлений жизни и придать им военный ранг. Вопреки всем социальным и национальным различиям между жизненными единствами, озадачивает, ужасает и пробуждает надежду именно сухое однообразие этого процесса .

Мастеровой характер этой второй фазы является причиной того, что она не воплощает никакого окончательного состояния, если таковые вообще возможны на земле, хотя, пожалуй, и подготавливает возникновение таких состояний. В тоске по миру, противостоящей изготовившимся к бою огромным военным лагерям, кроется притязание на неосуществимое счастье. Состояние, которое можно было бы рассматривать как символ вечного мира, никогда не будет гарантировано мирным договором между государствами, – но только одним государством, обладающим неоспоримым имперским рангом и соединяющим в себе «Imperium et libertas39» .

Завершение грандиозного процесса вооружения, который со все большей отчетливостью низводит национальные государства старого стиля до ранга рабочих величин и ставит перед ними задачи, требующие в сущности более широких рамок, чем рамки нации, – такое завершение будет возможно лишь тогда, когда достигнут завершенности и те средства, на которые опирается вооружение. Завершенность технических средств власти выражается в предельном состоянии, которое сопровождается ужасом и возможностью тотального уничтожения .

С правомерной озабоченностью следит человеческий дух за появлением средств, благодаря которым начинает вырисовываться эта возможность. Уже в последней войне существовали зоны уничтожения, описать которые можно лишь сравнив их с природными катастрофами. За короткий отрезок времени, отделяющий нас от тех пространств, мощь находящихся в нашем распоряжении энергий увеличилась во много раз. Вместе с тем возрастает ответственность, вытекающая уже лишь из того, что мы обладаем и управляем такими энергиями. Мысль о том, что их раскрепощение и применение в борьбе не на жизнь, а на смерть, можно обуздать с помощью общественного договора, отдает романтизмом. Ее предпосылка состоит в том, что человек будто бы является добрым – однако это не так, человек является добрым и злым одновременно. Любой расчет, если он хочет устоять перед действительностью, должен учитывать, что нет ничего, на что человек не был бы способен. Действительность определяют не моральные предписания, ее определяют законы.

Поэтому решающий вопрос, который должен быть поставлен, гласит:

существует ли такая точка, исходя из которой можно принять авторитетное решение, следует ли тут применять имеющиеся средства или нет? Отсутствие подобной точки есть знак того, что мировая война не создала мировой порядок, и этот факт достаточно четко запечатлелся в сознании народов .

Предельное развитие средств власти и связанное с ним постоянство этих средств само по себе, естественно, не имеет никакого значения. Ведь техника впервые получает свое значение лишь благодаря тому, что она есть тот способ, каким гештальт рабочего мобилизует мир. Конечно, это обстоятельство придает ей символический ранг и постоянство ее средств означает, что революционная фаза мобилизации завершена .

Вооружение и контрвооружение народов – это революционное предприятие, которое осуществляется в более обширном контексте, откуда можно увидеть его единство, хотя оно и разрушает облик тех, кто участвует в нем. Единство, а с ним и порядок мира представляет собой то решение конфликтных вопросов, которое уже содержится в самой их постановке, и это единство слишком глубоко, чтобы его можно было достичь примитивными средствами – сделками и договорами .

Тем не менее уже сегодня существует возможность обзора, которая позволяет приветствовать всякое крупномасштабное развертывание сил, в какой бы точке земного шара оно ни происходило. Ведь именно здесь выражается стремление предоставить новому гештальту, давно уже заявившему о себе в страдательном плане, также и активных представителей. Дело не в том, что мы живем, а в том, что в мире вновь стало возможно вести жизнь в великолепном стиле и с большим размахом. Мы содействуем этому в той мере, в какой заостряем собственные притязания .

Господство, то есть преодоление анархических пространств посредством нового порядка, возможно сегодня только как репрезентация гештальта рабочего, выдвигающего притязание на планетарную значимость. Намечается много путей, которые ведут к этой репрезентации. И все они отличаются своим революционным характером .

Империю и свободу (лат.) .

Революционным оказывается новое человечество, выступающее как тип, революционным оказывается устойчивый рост средств, который ни один из традиционных социальных и национальных порядков не может вобрать в себя, не впадая при этом в противоречие. Эти средства полностью меняются и обнаруживают свой скрытый смысл в тот момент, когда их подчиняет себе действительное, неоспоримое господство. В этот момент революционные средства становятся легитимными .

Резюмируя, следует сказать, что основная ошибка, делающая бесплодным любое размышление, состоит в том, что техника рассматривается как замкнутая в себе самой каузальная система. Эта ошибка приводит к тем фантазиям по поводу бесконечности, в которых выдает себя ограниченность чистого рассудка. Заниматься техникой стоит лишь в том случае, если видеть в ней символ превосходящей власти .

Существовало уже множество видов техники, и везде, где может идти речь о подлинном господстве, мы наблюдаем совершенное проникновение в смысл находящихся в распоряжении человека средств и их употребление сообразно их природе. Мост из лиан, который негритянское племя протягивает над потоком в окружении первобытного леса, в пространстве этого племени обладает непревзойденной завершенностью. Клешни рака, хобот слона, раковину моллюска не заменит никакой инструмент, как бы он ни был устроен. Наши средства тоже соразмерны нам, причем в каждый момент, а не только в ближайшем или отдаленном будущем. Они будут послушными орудиями разрушения, пока дух помышляет о разрушении, и они будут созидать тогда, когда дух решится возводить великие строения. Однако нужно понять, что дело тут не в духе и не в средствах. Мы находимся на поле боя, который не может быть прекращен по чьему-либо желанию, но имеет свои четко очерченные цели .

Если же теперь мы пытаемся представить себе ситуацию, отличающуюся безопасностью и постоянством жизни, ситуацию, которая хотя и была бы теоретически возможна в любой момент и ее хотело бы уже сегодня достичь всякое плоское устремление, но которая, конечно же, для нас еще недоступна, то это делается не ради того, чтобы увеличить число утопий, в которых нет недостатка. Скорее, мы делаем это потому, что нам нужны строгие руководящие указания. Жертвы, которые требуются от нас, хотим мы того или не хотим, велики – необходимо еще, чтобы мы согласились пойти на такие жертвы. Среди нас оживает склонность презирать «разум и науку» – это ложное возвращение к природе. Дело состоит не в том, чтобы презирать рассудок, а в том, чтобы подчинить его себе. Техника и природа не противоположны друг другу – если они так воспринимаются, то это первый признак того, что с жизнью происходит что-то неладное .

Человек, который стремится извинить собственную несостоятельность, ссылаясь а неодушевленность своих средств, уподобляется той сороконожке из басни, которая обречена на неподвижность, занявшись пересчетом своих ножек .

На земле еще есть далекие долины и красочные рифы, где не раздаются гудки фабрик и пароходов, еще есть потаенные уголки, ждущие романтических бездельников .

Еще существуют островки духа и вкуса, окруженные изысканными ценностями, еще существуют молы и волнорезы веры, к которым человек «может причалить с миром». Нам ведомы нежные наслаждения и приключения сердца, нам ведом и обещающий счастье звук колоколов. Все это пространства, ценность, и даже возможность которых подтверждается нашим опытом. Но мы пребываем в рамках эксперимента; мы совершаем вещи, не основанные ни на каком опыте. Сыны, внуки и правнуки безбожников, для которых подозрительным стало даже сомнение, мы проходим маршем посреди ландшафтов, угрожающих жизни слишком высокими и слишком низкими температурами .

Чем больше усталость единичных людей и масс, тем выше ответственность, данная лишь немногим. Выхода нет, нет пути ни вперед, ни назад; остается увеличивать мощь и скорость процессов, которыми мы захвачены. И как отрадно предчувствовать, что за динамическими излишествами эпохи скрывается некий неподвижный центр .

Вопросы к тексту

1. В чем ошибочность предшествующих взглядов на технику? Что, по мысли автора, следует противопоставить этому взгляду .

2. В чем заключается специфический характер Первой мировой войны и какова его связь с техникой?

3. В чем заключается глубокое отношение между техникой и культом?

4. Какие изменения в мировой действительности вызывает техническая революция и в чем смысл ее соотнесения с «гештальтом рабочего?

5. Каков, по оценке автора, характер и каковы тенденции современной техники?

6. Что означает характеристика техники как «тотальной мобилизации»? Как описывается цель процесса «тотальной мобилизации»?

7. Какую трансформацию власти вызывает техническая революция? Каковы возможные черты государства «рабочего»?

8. Каков общий диагноз современной ситуации в последнем параграфе?

Фридрих Георг Юнгер СОВЕРШЕНСТВО ТЕХНИКИ (1946)40

–  –  –

Сочинения в жанре технической утопии, как показывает наблюдение, отнюдь не редкость в литературе и даже напротив: их так много и читательский спрос на них так велик, что невольно заставляет предполагать существующую в обществе потребность в такого рода книгах. Следовательно, сам собой напрашивается вопрос: почему именно техника дает такую обильную пищу для разума, упражняющегося в построении утопий? В прежние времена авторов такого рода сочинений прежде всего интересовало государство, и книга, давшая название всему этому направлению, трактат Томаса Мора «De optimo rei publicae statu, de que nova insula Utopia»,41* была романом о государстве. Самый выбор темы, вытеснение старых тем новыми показывает, как меняется интерес к данному предмету. Интерес к себе вызывает не то, что уже доступно для наблюдения в готовом, законченном виде: прошлое и настоящее не привлекают внимания, любопытными представляются те возможности, которые таит в себе будущее, и объектом интереса становятся явления, в которых вырисовываются черты будущего .

Для утопии требуется схема, несущая в себе возможности рационального развертывания, а в настоящее время самую удобную схему подобного рода предлагает техника. Ни одна другая схема не может в этом отношении соперничать с техникой, и даже социальная утопия меркнет, если она не подкреплена темой технического прогресса. Без нее социальная утопия теряет правдоподобие. Век технического прогресса еще не пришел к своему завершению, он протекает на наших глазах, и его стремительное развитие неуклонно ускоряет свой бег .

Технический прогресс не идентичен историческому движению, которое наряду с технической сферой охватывает многие другие стороны жизни, однако играет в нем служебную роль кузнечной мастерской .

Утопист не пророк и не провидец — даже в том случае, когда его предвидения сбываются и предсказания получают подтверждения.

Никому не придет в голову говорить о пророческом даре Жюля Верна или Беллами, поскольку ни тот ни другой не были пророками:

они не ставили перед собой такой задачи, потому что не питали к тому призвания, а следовательно, не обладали ни соответствующим знанием, ни даром вещего глагола. В лучшем случае, им удавалось угадать кое-что, чему суждено было осуществиться в грядущем. Они шутя рисовали картины будущего, но это будущее никогда не представлялось им с той непреложностью истины, с какой видят его живущие по вере и религиозно мыслящие люди .

Эти писатели всего лишь проецируют в будущее уже улавливаемые в настоящем возможности, описывая их дальнейшее развертывание рационально-логическими средствами .

Ничего большего от них и требовать нельзя. Если от пророчеств и прозрений мы требуем, чтобы они сбывались в точности, как предсказано, то от утопии мы ожидаем всего лишь намека на правдоподобие и известной вероятности в пределах разумного. Нечто совершенно неправдоподобное и невероятное производит на нас неприятное впечатление, кажется скучным и недостойным внимания. Следовательно, для того чтобы фантастическое предположение привлекло наше внимание и пробудило интерес, оно должно взывать к Текст приводится по изданию: Юнгер Ф.Г. Совершенство техники / Пер. с нем. И.П. Стребловой .

Послесл. С.А. Федорова. СПб.: Владимир Даль, 2002. С.13–56; с. 86–145; с. 215–247 .

* «О наилучшем устройстве государства и о новом острове Утопия»

нашему разуму. Надо, чтобы оно подкупало нас последовательностью рассуждения, внутренней логикой, холодными доводами ума. Тот, кто хочет невероятное представить вероятным, добьется этого трезвостью интонации, сухостью слога. Именно этими средствами, как правило, пользуются авторы утопий, чтобы увлечь за собой читателей в путешествие на луну, к центру земли или куда бы то ни было еще. Потчуя нас небылицами, они призывают на помощь науку, чтобы прикрыть их несбыточность .

Однако в чем же заключается собственно утопическая часть утопии? Она заключается в соединении несоединимого, в несоблюдении границ, в неоправданных выводах, делаемых из противоречивых предпосылок. Тут не действует правило: a posse ad esse nоn valet consequentia42*. Обратившись к такой утопии, например к техническому роману, мы обнаружим, что его утопизм заключается не в технической схеме, которую развертывает перед нами писатель. Автор может описывать города с самодвижущимися тротуарами, где каждый дом представляет собой совершенную жилую машину, на каждой крыше имеется аэродром, а все заказы поступают к хозяйке по системе трубопроводов в готовом виде прямо на кухню, где обед варится сам или подается на стол роботами, он может рассказывать, что стены домов сделаны из особенного вещества, которое светится в темноте, а шелка, в которые одеты обитатели города, произведены из мусора или из кислого молока, — все это еще не делает из писателя настоящего утописта. И дело здесь не в том, осуществится ли это в действительности, а в том, что все это не выходит за пределы возможного. Такие вещи мы спокойно принимаем к сведению как нечто возможное, не вдаваясь в рассуждения о том, какой от них может быть реальный прок. В утопию такие сочинения превращаются тогда, когда автор, описывая подобную картину, начинает внушать нам, что в этих домах живут более совершенные люди, что они не знают зависти, что у них не бывает убийств и супружеских измен и что им не нужны законы и полиция. Ибо тем самым автор утопии уходит от технической схемы, в рамках которой развертывались его фантазии, и чисто утопически сопрягает с этой схемой уже нечто иное, не имеющее к ней отношения и из нее не выводимое. По этой причине Беллами был в большей степени утопистом, чем Жюль Верн, который гораздо последовательней придерживался заданной схемы. Фурье, как социальный утопист, вполне серьезно верил, что если бы люди приняли и провели в жизнь его утопии, то даже морская вода превратилась бы в сладкий лимонад, а китов можно было бы запрягать и они дружно повлекли бы по морю корабли. Он приписывал своим идеям силу, превосходящую чары Орфея, и продолжал в них верить даже после крушения своего фаланстера «La Reunion».

Если бы Фурье хоть немножко задумался, то, наверное, и сам бы сообразил, что морские животные не могут жить в лимонаде:

ведь хороший лимонад должен быть приготовлен не из суррогатов, а из лимонов .

Надо было очень постараться, чтобы измыслить эту приторную картинку! Над такими вывертами рассудка можно было бы только посмеяться при условии, что ты не принадлежишь к числу тех, кто на своей шкуре испытал пагубные последствия этих бредней. Однако надо все же признать, что всякой системе кроме цельности требуется еще крупица утопической соли, иначе она никого не увлечет. В качестве примера могут служить философские теории Конта. Сегодня, когда позитивизм повсюду, включая даже частные научные области, вытесняется из своих исконных владений, это проявляется особенно отчетливо. Очевидно, мы уже прошли ту пресловутую третью и высшую позитивную стадию человеческого развития, к которой, по утверждению Конта, принадлежало его учение, а его девиз «Voir pour prevoir, prevoir pour pr6venir»,43* подобно выдвинутой им естественной иерархии наук, совершенно утратил свое значение. В учении Конта есть оттенок какого-то сепаратизма; в его основе лежит та уверенность в надежности существующих условий, которая нами давно утрачена. Когда * От возможного не следует заключать к действительному (лат) * Cмотреть, чтобы предвидеть; предвидеть, чтобы предотвращать (фр) жизнь вступает в новую зону, чреватую опасностью, меняется все — и сам наблюдатель, и его наблюдения. Увлечение позитивизмом — удел спокойных времен .

Если мы обратимся теперь к утопиям нашего времени, например к романам Уэллса и Хаксли, пытаясь выяснить, чем же они отличаются от утопий XIX века, то увидим, что фантазия здесь уже совершенно оторвалась от технического антуража. Будущее больше не представляется раем, прогнозы становятся мрачнее, пожалуй даже чересчур мрачными .

Надежда на будущее угасла, сменившись мучительными сомнениями. Уэллс, воспользовавшийся для исследования будущего машиной времени, обнаруживает там не тщательно продуманную техническую организацию, а ничем не прикрытый свирепый каннибализм. Машина времени — это, конечно же, вздорная выдумка. Она предполагает наличие двоякого времени — необратимого (собственного жизненного времени) и обратимого (машинного времени). При этом условии я могу путешествовать по жизненному времени. Но если я вздумаю вернуться с помощью машины времени в предыдущий год, то застану там (что не учитывается Уэллсом) самого себя, так что буду расхаживать в нем уже с двойником. Если я прихвачу в машину времени своего младшего двойника и вернусь с ним еще на год назад, то нас станет уже трое. И так далее до бесконечности. Что касается каннибализма, то он, разумеется, неизбежен. Без него невозможна человеческая жизнь, ибо существует бесспорная истина, что человек питается человеком и что мы всегда будем пищей друг для друга. Другой вопрос, впадем мы в старинную полинезийскую форму каннибализма или в ту еще более мерзкую, которая описана Уэллсом. У Хаксли будущее, настающее после взрыва атомной бомбы, выглядит не менее мрачно. Ослабевшее, впавшее в детство, поклоняющееся темным фетишам человечество подошло к концу своего существования. Не вдаваясь в споры по поводу этих картин, отметим только, что по ним видно нарастание скептических настроений .

Однако отвлечемся на время от утопий. Возьмем в качестве исходного материала техническую сферу, то есть технику и связанные с ней представления в том виде, как они сложились в наше время в уме среднего человека. Здесь также нет недостатка в утопиях, поскольку с техническим прогрессом связаны как вековечные, так и новейшие надежды. А коли уж человек возлагает свои надежды на технику — а эти надежды включают в себя предвосхищение будущего, — он должен также отдавать себе ясный отчет о спектре возможностей техники и не ожидать от нее ничего более. Он должен отделить от нее химерические наслоения, никак не связанные с ее целями и задачами. Не сделав этого, он вместе с машинами попадет в царство мифологии, сконструированной разумом. Как это происходит, мы сейчас покажем .

В наши дни большинство людей верит не только в то, что техника берет на себя часть работы, облегчая жизнь человека, но и в то, что вследствие этого облегчения человек приобретает больше времени для досуга и любимых занятий по своему собственному выбору. Многие верят в это как в нерушимую истину, не требующую доказательств; зримые проявления этого подспудного убеждения вызывают ощущение, что эта вера составляет одну из глубинных опор технического прогресса, обеспечивающих его оправдание и розовый взгляд на будущее. Естественно, что такая механика, которая не приносит пользы человеку, ни у кого не встретит поддержки; нужно, чтобы она давала твердую надежду на будущее. Однако тут мы сталкиваемся с утверждениями, истинность которых недоказуема, а настойчивое повторение не делает их более убедительными. Досуг и занятия по собственному выбору суть состояния, доступные далеко не каждому, не всякому дана эта способность, да и к технике ни то ни другое не имеет ни малейшего отношения.: Человек, частично освобожденный от лишней работы, не обретает тем самым способность с пользой употреблять свой досуг и посвящать свободное время занятиям по собственному выбору. Досуг не равнозначен ничегонеделанью. Состояние досуга не определяется негативным образом, оно предполагает, что человек удосуживается посвятить себя духовным, мусическим интересам, которые делают его жизнь содержательной и плодотворной, придают ей смысл и достоинство. Otium sine dignitate44* означает пустопорожнее ленивое безделье и может служить подтверждением нашей старинной немецкой поговорки, которая гласит, что безделье — всех пороков исток. Вопреки распространенному представлению, досуг не является также перерывом между рабочими часами, неким ограниченным промежутком времени досуг по определению не ограничен и неделим, и именно он является источником всякого осмысленного труда. Досуг является условием всякой свободной мысли, всякой свободной деятельности, и потому лишь немногие обладают способностью к досугу .

Большинство же, получив прибавку свободного времени, ни на что другое не способны, как только убивать это время. Не каждый рожден для свободного занятия, в противном случае мир был бы устроен иначе и был бы совсем не похож на тот, что мы видим сейчас .

Допустим, техника отчасти освобождает нас от какой-то работы, однако это еще не служит залогом того, что избыток времени будет использован для досужих, духовных, мусических занятий. Рабочий, оставшийся без работы и не обладающий этой способностью, отнюдь не похож на философа-киника, который на радостях заплясал бы перед своей бочкой, узнав, что может, ничего не делая, получать от государства пособие по безработице, которого хватит на покупку хлеба и лука. В отличие от философа, такой рабочий будет погибать от тоски, не зная, чем заполнить бездну бесполезного времени .

Мало того, что ему нечем будет занять это время, вдобавок оно нанесет ему прямой вред .

От праздности рабочий впадет в уныние, ощущая себя деклассированным элементом, оттого что перестал выполнять свое предназначение. У него не найдется ни сил, ни желания для свободной деятельности, а так как он ничего не приобрел, кроме пустого времени, то досуг и богатый выбор свободных занятий, открывающийся для мыслящего человека, для него недоступны. Таким образом, избавление от лишней работы и досуг для свободных занятий точно так же не связаны друг с другом, как ускоренное передвижение не связано с повышением нравственности, а введение телеграфа не способствует ясности мышления .

Но, в отличие от вышеизложенного, пожалуй, есть смысл рассмотреть вопрос о том, как влияют наши технические методы на количество производимой работы — уменьшаются или увеличиваются ее затраты. Следует сразу оговориться, что это заведомо неточная постановка вопроса, учитывающая лишь общую массу механического и ручного труда. Для начала нужно четко разграничить механический и ручной труд, поскольку сама постановка этого вопроса обычно подразумевает, что благодаря введению машин уменьшается количество ручного труда. Следует также отвлечься от того, что труд по определению есть явление, не имеющее четких границ и трудно поддающееся ограничениям, что работы всегда бывает больше, чем может выполнить человек, и что необходимая мера затрачиваемых усилий зависит от требований исторической ситуации. Кроме того, здесь не следует рассматриваться важное различие между принудительным и свободным трудом (этому вопросу будет уделено внимание во второй части книги), отметим только, что доля свободного труда постоянно уменьшается и он сохраняется лишь в ограниченном объеме, в то время как сфера принудительного труда обладает такой способностью к расширению, что предел ему может положить только смерть или уничтожение человека .

Нам предстоит установить степень реальных трудовых усилий, которые вынужден затрачивать человек в условиях машинного производства. А это нелегкая задача, при решении которой не обойдешься одним лишь точным учетом рабочего времени. И наконец, было бы ошибкой выводить поспешные заключения, основываясь на *Досуг без достоинства (лат) – в противоположность к otium cum dignitate (достойный, т.е. заслуженный отдых) - Цицерон. Об ораторе.1,1 .

законодательных нормах и предписаниях, касающихся ограничения рабочего времени в области механического и ручного труда, поскольку предусмотренные законом ограничения ничего не говорят ни о реальных затратах труда, ни о том какой дополнительной нагрузке подвергается человек в условиях технической организации уже за рамками непосредственно рабочего времени. Так, совершенно справедливо выдвигаемое шахтерами требование о сокращенном рабочем дне, а все доводы противной стороны, которая ссылается на уменьшение доли ручного труда и рост социальных гарантий, не выдерживают никакой критики. Труд в шахтах, которые становятся все более глубокими и жаркими, не делается легче, а работа отбойным молотком ничуть не легче ручной работы с лопатой. Рабочий, который трудится под землей, имеет право на более короткий рабочий день, по сравнению с работающими на поверхности .

Согласно общепринятому мнению раньше людям приходилось работать больше, то есть труд их был тяжелее и продолжительнее, чем теперь, и если мы обратимся к официальным данным по этому вопросу, то должны будем согласиться, что такой взгляд во многом является обоснованным. Это относится к тем областям, в которых ручной труд вытеснен механическим. Однако на самом деле эти данные вводят нас в заблуждение .

Чтобы понять это, следует, абстрагируясь от всех единичных моментов, рассматривать техническую организацию в целом, во всей совокупности ее составляющих. Тогда мы увидим, что ни о каком уменьшении количества затрачиваемого труда не может быть речи и что, напротив, технический прогресс ведет к постоянному увеличению этих затрат, потому-то в периоды кризисов, которым подвержен технический рабочий процесс, начинается массовая безработица. Почему же никто до сих пор не подсчитал это увеличение трудовых затрат? Находясь лицом к лицу с отдельно взятой машиной, человек оказывается в плену наивной иллюзии. Бесспорно, что машина по производству бутылок изготавливает несравненно больше бутылок, чем стеклодув, который прежде подолгу трудился над каждой бутылкой. Механический ткацкий станок, несомненно, производит гораздо больше ткани, чем в старину производил ткач, работавший на ручном станке; да к тому же на ткацкой фабрике один рабочий обслуживает сразу несколько станков .

Механическая молотилка работает лучше и быстрее, чем мужики в старину цепами. Но такие детские сравнения недостойны думающего человека. Машина по производству бутылок, механический ткацкий станок и молотилка являются лишь конечными продуктами в цепи огромного по своему охвату технического процесса, вобравшего в себя громадное количество затраченного труда. Нельзя сравнивать производительность специализированной машины с производительностью ручного труда, такое сравнение бессмысленно и ничего не дает. Любое техническое изделие неотделимо от технической организации в целом .

Техническая организация — та основа, без которой не было бы ни пивных бутылок, ни готовых костюмов. Поэтому ни один рабочий процесс нельзя рассматривать вне его связи с технической организацией в целом — он не может существовать изолированно, как Робинзон на необитаемом острове. Трудовые затраты, необходимые для производства готового технического изделия, рассеяны мелкими долями по обширной технической сфере. Сюда относятся не только те трудовые затраты, которые пошли непосредственно на изготовление того или иного продукта, но и доли других видов труда, затрачиваемых на то, чтобы обеспечить бесперебойное движение гигантского конвейера, которым техническая организация опоясала весь земной шар .

Никто не сомневается, что общее количество работы, производимой механическим способом, неимоверно возросло. Однако каким образом оно могло бы возрасти без соответствующего увеличения количества ручного труда? Ведь человеческая рука — это инструмент инструментов, это орудие, которое создало весь технический инструментарий и поддерживает его в действии. Машинный труд, если взять его в целом, не ведет к уменьшению количества ручного труда, как бы велика не была численность рабочих, вовлеченных в сферу механического труда. Он исключает ручной труд лишь в тех областях, где работу можно выполнить механическими средствами. Однако нагрузка, которую он снимает с рабочего, не исчезает по мановению технического волшебника, а лишь перемещается в те области, где работу невозможно выполнить механическим способом .

Количество такого труда возрастает пропорционально увеличению доли механического, превращаясь из самостоятельного ручного труда во вспомогательный труд по обслуживанию механизмов. Чтобы это понять, не требуется сложных расчетов; достаточно внимательно вглядеться в соотношение между отдельными трудовыми процессами и технической организацией в целом. Тогда мы увидим, что любой шаг в сторону большей механизации влечет за собой увеличение количества ручного труда по обслуживанию машинных механизмов. Тому, кто в этом еще сомневается, следует напомнить о том, что наши методы труда не распространяются на один какой-то народ или континент, а стремятся подчинить себе все народы земного шара и что основная доля тяжелой и грязной работы перекладывается на плечи тех, кто не изобретал техническую организацию .

Из всех представлений, связанных с техническим прогрессом, кажется, наиболее прочно укоренилось в умах представление о том, что технический прогресс порождает богатство. Найдется ли кто-нибудь, кто бы еще сомневался, что промышленность способствует росту благосостояния, которое все увеличивается по мере ее развития благодаря техническому прогрессу? В этом не сомневается никто, разве что кроме тех, кто на свою беду очутился в условиях неблагоприятной конъюнктуры, которая под корень подрубила его оптимистические ожидания. Очевидно, такие представления поддерживаются при определенной исторической и экономической ситуации, которая способствует возникновению подобного взгляда на вещи; порой складывается такая благоприятная конъюнктура, которая как бы служит ему наглядным подтверждением. Именно такая конъюнктура, причем в ее самом выгодном варианте, сложилась для некоторых европейских народов вследствие того, что они опередили всех других в деле развития техники; эта выгодная конъюнктура, основанная на монопольном положении, не могла сохраняться вечно и постепенно сходила на нет, по мере того как техническая мысль все шире распространялась по всему миру. Для конъюнктуры такого рода всегда характерно эксплуатирование выгодной ситуации .

Понятие конъюнктуры, то есть сочетания широкого спектра экономических показателей и фактов, изменение которых влечет за собой изменение предложения и спроса, цен и условий труда, обратило на себя пристальное внимание лишь начиная с XIX века .

Тогда повсеместно стали появляться люди, умеющие извлекать пользу из благоприятной или неблагоприятной конъюнктуры, этих ловкачей так и называли конъюнктурщиками .

Колебания конъюнктуры, разумеется в неблагоприятную сторону, социалисты ставят в упрек капитализму, благоприятная же конъюнктура ни у кого не вызывает нареканий .

Неблагоприятная конъюнктура подталкивает к идее плановой экономики, не подверженной конъюнктурным колебаниям. Возможно, это относится и к благоприятной конъюнктуре, поскольку исторический риск, заложенный в экономической деятельности, подобен атмосферным явлениям, влияние которых сказывается и в южных странах. В технической сфере влияние конъюнктуры сходит на нет при минимальном количестве подлежащих распределению продуктов, фиксированных ценах и всеобщей трудовой повинности. Чем ярче выражена нищета плановой экономики, тем слабее в ней действует влияние конъюнктуры и тем сильнее оно проявляется в теневой экономике, бурное развитие которой неизменно сопровождает плановое хозяйство. Естественно, что там, где все имеется в достатке, не нужны никакие планы, но про нынешнее положение этого никак не скажешь. К этому вопросу мы еще вернемся в дальнейшем .

Так что же такое богатство? Без ответа на этот вопрос нельзя разобраться в сути дела. В представлениях о богатстве царит полная путаница, проистекающая из подмены и смешения разных понятий. Люди, отвергающие онтологию как нечто вздорное, не признают, что понятие богатства можно толковать двояко, понимая его либо как бытие, либо как обладание. Однако с этого-то и нужно начинать. Если я понимаю богатство как бытие, то следовательно я буду богат не потому, что я многим обладаю, напротив, всякое обладание зависит от моего богатого бытия. В этом случае богатство не есть нечто такое, что невесть откуда вдруг свалилось на человека и точно так же может вдруг улетучиться, богатство присуще ему как данность и, в общем, не зависит от его воли или усилий. Это богатство исконное, оно есть некий избыток свободы, искра которой заметна в отдельных людях. Богатство и свобода неразрывно связаны друг с другом, связаны так тесно, что я берусь определить величину любого рода богатства мерой присущей ему свободы. В этом смысле богатство может быть тождественно нищете, то есть богатое бытие может быть у человека неимущего, не обладающего никаким достоянием. Ничто иное не имеет в виду Гомер, именуя нищего — царем. И только таким богатством, которое свойственно мне бытийственно, я могу распоряжаться по своей воле, только им я могу наслаждаться в полной мере. Ведь если понимать богатство как обладание, то способность наслаждаться им не составляет его неотъемлемого свойства и, следовательно, может отсутствовать, как это и бывает чаще всего в действительности. Богатство, которое представляет собой отличительную особенность избранных индивидов, обладает и свойством прочности, оно не зависит от игры случая и переменчивых обстоятельств. Оно прочно и стабильно, как клады, характерный признак которых заключается в том, что они хранятся в неприкосновенности и не оскудевают от времени. Если богатство основано на обладании, то оно в любой момент может быть у меня отнято. Большинство людей полагает, что богатство образуется путем обогащения. Заблуждение, разделяемое всей чернью на свете Обогащаться может лишь бедность. Аналогично богатству, понятие бедности заключается либо в небытии, либо в необладании. В том случае, если бедность состоит в небытии, ее нельзя отождествлять с богатством которое заключается в бытии. Если же бедность означает необладание, она может быть тождественна богатству в том случае, когда необладание сочетается с богатым бытием .

В индогерманских языках богатство понимается в смысле сущности. В немецком языке прилагательное reich («богатый») и существительное Reich («империя, царство») — слова одного корня. Прилагательное reich, как это явствует из латинского regius, означает не что иное, как «могущественный, благородный, царственный». Существительное же Reich соответствует латинскому rex, санскритскому rajan, которые означают «царь» .

Таким образом, богатство есть не что иное, как царственное могущество человекавластелина. Хотя это первоначальное значение скрыто последующими наслоениями и не проявляется в экономических текстах, где богатство понимается как обладание имуществом, тот, кто ощущает проблеск глубинного смысла, отражающего истинное содержание, никогда не примет этого расхожего вульгарного толкования. Денежное богатство, обладание деньгами, ничтожно, когда оно попадает в руки бедности, понимаемой как небытие. Верным признаком богатства является то, что оно, словно Нил, изливает вокруг себя изобилие. В человеке оно проявляется в царственной щедрости, которая золотыми жилами пронизывает все его существо. Прирожденные проедатели, то есть законченные потребители, не способны создавать богатства .

Однако оставим эти бесполезные разговоры, которые все равно не будут никем услышаны и не насытят ни одного голодного. Голодных и в наши дни предостаточно .

Могу ли я стать богатым при помощи своего труда или каким-либо иным способом? Стать богатым благодаря труду сложно, однако если повезет, то такая возможность не исключена. Я могу стать богатым, если понимаю богатство как обладание. То, чем я сейчас не обладаю, я могу приобрести впоследствии, то, чем я сейчас не обладаю, я мог иметь в прошлом. Самое проницательное определение богатства, понимаемого как обладание, принадлежит Аристотелю, который говорит, что богатство состоит в совокупности орудий. Примечательно, что он дает богатству не экономическое, а техническое определение .

Так как же, если вернуться к нашей теме, обстоит дело с техникой? Тождественна ли она совокупности орудий? Она, действительно, не страдает от недостатка орудий, хотя и не в том смысле, в каком употребил это слово в своем определении Аристотель, поскольку он под орудиями не подразумевал машинную технику и аппаратуру. В своем определении он опирается на представление о ремеслах, и орудия у него — это орудия ремесленного труда. Однако это определение применимо и в наше время, поскольку даже самый замечательный автомат невозможно представить себе без работы человеческих рук .

Да и что такое техника, как не особая рационализация трудовых процессов, которые раньше производились вручную при помощи орудий? Но где это видано, чтобы рационализация создавала богатство? Разве она представляет собой некий признак богатства? Разве рационализация порождается изобилием — тем изобилием, к которому она стремится как к своей конечной цели, и не является ли она, напротив, испытанным методом, который регулярно находит применение там, где возникает нехватка и нужда?

Когда трудящийся человек начинает придумывать, как бы ему рационализировать трудовой процесс? Тогда, когда он хочет уменьшить трудовые затраты, когда он вынужден пойти на такую экономию, когда он видит, что может производить свою продукцию более легким, быстрым и дешевым способом. Но каким же образом из стремления удешевить продукцию может возникнуть богатство? Ответ гласит, что это происходит благодаря повышению производительности труда и увеличению количества производимых благ. Но почему возникает такая необходимость? Потому ли, что все нужное имеется в изобилии, или потому, что обнаружилась нехватка? Если бы этот метод действовал так безошибочно и давал такой надежный результат, разве не должны были бы мы, потомки многих и многих трудившихся до нас поколений, буквально купаться в богатстве?

Если бы мы могли разбогатеть благодаря рационализации трудовых процессов, увеличению производства, росту производительности, то давно бы рее стали богатыми, так как количество выполняемой нами механической и ручной работы неуклонно растет .

В таком случае признаки богатства были бы повсеместно заметны. Однако ничего подобного не происходит. И совершенно ясно, что все разговоры о рационализации производства остаются пустой болтовней, если не учитывать растущее потребление, которое и является главной пружиной всего этого процесса. В экономике никто не начинает что бы то ни было производить, пока у него не возникает предположение, что в этом существует потребность. Однажды приняв решение, производитель сам несет ответственность за последствия своего начинания. Тот факт, что технический прогресс служит обогащению тонкого и не слишком симпатичного слоя промышленников, предпринимателей, изобретателей и функционеров, еще не позволяет сделать вывод, что он порождает богатство. Было бы глубоко ошибочно предположить, будто техника создана людьми особенного, царственного склада, или приписывать ученым, исследователям, изобретателям альтруистическую щедрость. Они этим не отличаются, их знания не имеют никакого отношения к богатству. Впрочем, и с наукой не все еще ясно;

предстоит разобраться, не является ли сложившаяся система дисциплин лишь отражением все возрастающего разделения труда, то есть установить, какую роль в этом играет процесс рационализации .

Увеличение производства и повышение производительности труда не может создавать богатства, так как они вызваны нуждой и появились как средство для удовлетворения повышенного спроса. Каждый акт рационализации совершается как ответ на какие-то нужды. Причина становления и развития сложной структуры технической аппаратуры лежит не только в стремлении техники усовершенствовать свое господство, но также и в переживаемых трудностях. Поэтому в условиях нашей техники для человека характерно состояние пауперизма. Никакие усилия техники не могут его преодолеть;

пауперизм — явление, изначально присущее технике, он всегда сопровождал ее развитие и будет сопровождать его до конца. Пауперизм обручен с веком технического прогресса и всюду следует за ним в лице пролетариата, человека без кола без двора, который не владеет ничем, кроме своей рабочей силы, будучи неразлучно связанным с техническим прогрессом. Поэтому не имеет значения, в чьих руках — капиталиста или пролетариата — находится технический аппарат или им непосредственно управляет государство .

Пауперизм сохраняется при всех условиях, поскольку он соответствует самой сути вещей, поскольку он неизбежно порождается рационализмом технического мышления .

Благоприятная конъюнктура может его ослабить, неблагоприятная доводит до крайней степени тяжести. Что касается бедности, то она всегда была и всегда будет существовать по той причине, что бедность, которая по определению представляет собой небытие, неизменна и неустранима в своем существовании. Но бедность, сопряженная с техническим прогрессом, имеет характерные особенности. И с этой бедностью нельзя справиться никакими средствами рационального мышления, даже при самой рациональной организации труда .

Верят в то, что техническая организация способна создать нечто лежащее за пределами технических задач и выходящее за их рамки, но это нуждается в проверке. Мы повсеместно наблюдаем, что технические задачи воздействуют на человека, изменяя его таким образом, чтобы развить в нем навыки, требуемые для выполнения технических задач. Необходимо, однако, установить, какое место занимает при этом иллюзия. Вера в чудодейственные возможности технической организации сегодня распространилась как никогда, поэтому у нее нет недостатка в рьяных приверженцах, готовых петь ей дифирамбы, прославляя как arcanum arcanorum.45* Между тем у всякого организационного процесса есть две стороны и если мы хотим узнать, какой ценой он оплачен, нужно учитывать его обоюдоострый характер. Относительно выгоды, которую дает организация, и получаемого от нее небывалого могущества не приходится спорить;

однако было бы полезно осознать границы ее эффективности. Понятие организаций мы употребляем здесь в определенном узком значении, которое оно получило в лексиконе технического прогресса. Оно охватывает, всю совокупность воздействий, которые испытывает человек в условиях развивающейся механики. Если мы возьмем для примера большое автоматическое устройство, например судно водоизмещением 30 000 тонн, оснащенное дизельным двигателем, то мы увидим, что организация обслуживающего персонала находится в прямой зависимости от функциональных требований судовой механики и определяется размерами, устройством и характером технического снаряжения .

Такое соотношение между механической аппаратурой и организацией человеческого труда мы встречаем повсюду и скоро еще вернемся к этому явлению .

Для того чтобы установить границы этой организации, мы должны спросить себя, что же является ее объектом. Отвечая на этот вопрос, недостаточно сказать: человек со всеми имеющимися у него подсобными средствами. Сначала нужно четко отделить организованную часть от неорганизованной, то есть от того, что еще совсем не охвачено или в недостаточной степени охвачено технической организацией. Нетрудно догадаться, что объектом организации не может быть нечто организованное и что процесс организации старается подчинить себе то, что еще не организовано, поскольку лишь в неорганизованном она черпает средства для своего поддержания. Если я хочу заняться изготовлением гвоздей или винтов, то в качестве исходного материала я должен взять не готовые гвозди и винты, а железо, добытое из необработанной руды. Если я возьму для этого старые гвозди и винты, начну бережно собирать негодное старье, это будет признаком нехватки. Здесь властвует определенная закономерность: там, где неорганизованное имеется в избытке, степень организации невысока; там, где его нет или *. Тайна тайн (лат) .

где его слишком мало, организация усиливается и ужесточается. Очевидный пример — невозможность запретить рыболовство в мировом океане, так как океан слишком велик, а рыбы в нем столько, что такая организация дела, которая предписывала бы определенные правила рыболовства, просто не имеет смысла. В то же время в тех отраслях, в которых существуют определенные правила, как это, например, имеет место в области китобойного промысла и охоты на тюленей, они приняты из-за оскудения ресурсов, поскольку возникли опасения, что интенсивная, ничем не ограниченная охота на этих животных может привести к уменьшению поголовья или к его полному истреблению. В наших речках, где водится форель, никто не имеет право ловить рыбу, кроме владельца или арендатора, который заботится о поддержании ее поголовья, запускает в речку мальков и следит за надлежащими условиями для сохранения популяции. Если бы всем было разрешено ловить рыбу, - то в скором не стало. Нетрудно понять, для чего нужны организационные методы. Но главный и самый заметный признак организации состоит в том, что она направлена не на приумножение богатства, а на распределение бедности. С распределением бедности неизбежно происходит ее распространение. Поэтому распределение должно производиться вновь и вновь, оно непрерывно повторяется, и таким образом бедность непрерывно, вновь и вновь, распространяется вширь. По мере того как это происходит, уменьшается неорганизованная сфера, пока не наступает момент, когда организация терпит крушение из-за того, что стало нечего распределять .

Китобойный промысел прекратится, когда вследствие хищнических методов численность имеющихся китов уменьшится настолько, что он станет невыгоден. Нельзя наверняка утверждать, что истребление китов зайдет когда-нибудь так далеко. Но если этого не произойдет, то отнюдь не благодаря организации китобойного промысла, технические средства которого все более совершенствуются соответственно уменьшению поголовья китов. Такое соотношение характерно для всякой технической организации, цель которой достигается путем эксплуатации чего бы то ни было — это могут быть киты, добыча металлов, нефти, гуано и т.д. и т.п. Мы выбрали в качестве примера китобойный промысел только потому, что он представляет собой особенно отвратительный случай .

Есть что-то гнусное в уничтожении этих гигантских морских млекопитающих — живого олицетворения изобильной и радостной морской стихии, — которых человек уничтожает лишь ради того, чтобы получить мыло и рыбий жир .

Никому не придет в голову вводить какие-то ограничения и распределять предметы, которые имеются в изобилии, зато недостаток и дефицит незамедлительно понуждают принимать соответствующие меры .

Отличительным признаком организаций, порожденных дефицитом, является то, что они ничего не производят и не приумножают. Они только изводят имеющееся богатство, справляясь с этой задачей тем лучше, чем рациональнее они задуманы .

Поэтому самым верным и показательным признаком бедности является прогрессирующая рациональность организационных структур, всеобъемлющее, проникающее во все области хозяйственной жизни подчинение человека бюрократическому аппарату управления, состоящему из специально обученных для этой цели профессионалов. С технической точки зрения наилучшей организацией является наиболее рациональная, то есть такая, которая обеспечивает наибольшее потребление, ибо чем рациональнее устроена организация, тем безжалостней она подметает все имеющиеся ресурсы. При растратной экономике организация остается единственным исправно действующим звеном, которое не терпит урона; ее мощь только крепнет по мере все большего оскудения ресурсов. Обе стороны процесса находятся во взаимодействии, ибо по мере истощения неорганизованной сферы, организованная расширяет зону своего влияния. По мере того как возрастает бедность и, следовательно, речь идет уже о том, чтобы выжать из человека последние соки, давление организации ложится на него все более тяжким гнетом .

Безжалостное принуждение со стороны организации представляет собой всеобщий признак крайне бедственного положения, в котором оказывается человек. Осаждаемые города, подвергаемые блокаде страны, остающиеся без продуктов питания и питьевой воды, война, ведущаяся современными методами, — все это яркие примеры подобных условий. Технический прогресс, как мы увидим далее, по определению связан с развитием все новых организационных структур, с усилением бюрократического аппарата, который использует громадный штат служащих — служащих, которые ничего не создают, ничего не производят, хотя их численность неуклонно возрастает по мере того, как уменьшается количество созданного и произведенного продукта. В процессе развития организационных структур растет численность не крестьян, ремесленников и рабочих, а функционеров, чиновников и служащих .

L'industrie est fille de la pauvrete.46*

Rivarol

Люблю машины; они словно бы создания высшего уровня. Разум избавил их от всех страданий и радостей, присущих человеческому телу в деятельном и в усталом состоянии! Машины на своих мраморных постаментах ведут себя, как будды, сидяшие, скрестив ноги, на вечном лотосе и предающиеся созерцанию. Они исчезают, когда рождаются новые, более прекрасные и совершенные, чем они .

Анри ван де Вельде Очевидно, слова ван де Вельде родились в минуту глубокого духовного замешательства. Чтобы любить машины, а не людей, нужно быть чудовищем. Любить можно только существо, которому ведомы страдание и радость, деятельное состояние и усталость. Машины хотя бы потому не похожи на будд, что они непрерывно исчезают и заменяются более совершенными. Водружать их на мраморные постаменты нецелесообразно: для них достаточно и цемента .

Почему же тогда созерцание машин доставляет автору такое наслаждение? Потому что в машине зримо проявляется человеческий разум в своей первичной фopмe и потому что здесь на наших глазах этот конструктивный, сочленяющий разум обретает и накапливает все большую власть, неустанно одерживает все новые триумфальные победы над стихиями, мнет их и давит, прессуя и формуя по своей воле. Так вступим же в эту мастерскую и посмотрим, что в ней делается. Наблюдение за тем или иным техническим процессом отнюдь не вызывает у нас ощущение изобилия. Сталкиваясь с полным достатком, изобилием, мы обыкновенно испытываем радостное чувство, ведь достаток и изобилие являются признаками плодородия. Появление всходов, их рост, набухание почек, цветение, развитие завязи и созревание плодов вливает в нас бодрость, это — живительное зрелище. Человеческий дух и тело обладают животворной энергией. Эта энергия свойственна мужчине и женщине. Техника же ничего не творит, она организует спрос. Виноградник, плодоносный сад, цветущий ландшафт радуют глаз не потому, что вызывают мысли о пользе, которую можно из них извлечь, а потому, что пробуждают в нас ощущение плодородности, изобилия, бескорыстного богатства. Индустриальный ландшафт утратил это качество плодоносности и стал вотчиной механического производства. В этом коренится его принципиальное отличие. При виде такого ландшафта в душу сразу закрадывается ощущение голода, и в первую очередь это относится к промышленным городам и промышленным районам, про которые на метафорическом языке технического прогресса принято говорить, что там «процветает» промышленное производство. Машина вообще вызывает впечатление чего-то голодного; ощущение мучительного, усиливающегося, невыносимого голода исходит от всего нашего технического арсенала. Достаточно заглянуть на любое производство — в механический * «Промышленность – дочь бедности». - Ривароль (фр) .

ткацкий цех, литейный цех, на лесопилку, бумажную фабрику или на электростанцию, мы повсюду встретим одну и ту же картину. Хапающие, заглатывающие, пожирающие движения, которые непрестанно и ненасытно повторяются, демонстрируя неутоленный и ненасытный голод машин. Он так явственно виден, что его не может перебить даже то впечатление концентрированной мощи, которое мы ощущаем в центрах тяжелой промышленности. Именно здесь голод сказывается сильнее всего, ибо неутолимая прожорливость этой мощи достигает гигантских масштабов. Но голодна и рациональная мысль, стоящая за машиной и следящая за моторным, механическим движением. Голод — ее постоянный спутник. Она не может от него избавиться, не может от него освободиться, и как ни стремится насытиться, не в состоянии этого достигнуть. Да и как бы она могла это сделать! Эта мысль направлена на потребление, проедание. Богатство ей недоступно, она не может сотворить волшебное изобилие. Никакие старания изощренного ума, никакие проявления изобретательности не могут достичь этой цели. Ибо рационализация только усиливает этот голод и увеличивает потребление. Но растущее потребление — это признак не богатства, а бедности, оно сочетается с заботой, нуждой и изнурительным трудом. Как раз методические, дисциплинированные усилия, ведущие к достижению совершенства в сфере технического труда, губят все надежды, связываемые в определенных кругах с этим процессом. Ныне стремительно развертывающийся прогресс порождает оптические иллюзии, в результате чего наблюдателю видится то, чего нет на самом деле. От техники можно ожидать решения всех вопросов, которые допускают техническое решение и для которых существует технический ответ; но мы не можем ожидать от техники того, что находится за пределами технических возможностей .

Техника не может одарить нас нежданным изобилием. При любом, даже самом мелком, техническом трудовом процессе энергии затрачивается больше, чем производится. Каким же образом сумма этих процессов может создать изобилие?47 Техника не создает богатства, но посредством техники для нас добываются богатства и осуществляется их переработка, в результате которой они становятся доступными для потребления. При этом происходит непрестанный, неуклонно возрастающий и набирающий небывалую мощь процесс потребления. Еще никогда расхищение природных богатств не велось с таким размахом. Немилосердное, неуклонно увеличивающее свой размах хищничество — атрибут нашей техники. Только в условиях хищничества вообще стало возможно ее возникновение и нынешнее широкое развитие .

Все теории, не учитывающие этого факта, страдают однобокостью, поскольку сознательно затемняют условия, лежащие в основе человеческого труда и хозяйственной деятельности .

Признаками всякой упорядоченной экономики служат сохранение той субстанции, которая является объектом хозяйственной деятельности, и бережливость, не позволяющая потреблению не переходить ту грань, за которой само существование субстанции оказывается под угрозой. До сих пор так и велось хозяйство. Исключением были лишь войны, грабеж и отдельные случаи хищнической добычи природных богатств. Но исключения оставались исключениями. Поскольку хищническая добыча является предпосылкой существования и основным условием развития техники, ее невозможно отнести к какой-либо экономической системе, рассматривать с экономической точки зрения. Хищническую добычу нефти, угля и металлических руд нельзя назвать экономикой, несмотря на самые рациональные методы. Эта строгая рациональность технических методов разработки основывается на таком типе мышления, которое не заинтересовано в сохранении и сбережении субстанции. То, что сейчас называют Второй закон термодинамики, закон энтропии, гласит, что тепло всегда переходит в работу лишь в ограниченном количестве. Следовательно, конструктор машин никогда не может выйти за пределы кпд цикла Карно .

производством, на самом деле представляет собой потребление. Гигантский технический аппарат, этот шедевр человеческого ума, невозможно было бы создать, если бы техническая мысль была втиснута в рамки экономической схемы и была бы приостановлена разрушительная энергия технического прогресса. Чем больше ресурсов она получает в свое разрушительное пользование, чем энергичнее она их сметает с лица земли, тем стремительнее делается ход технического прогресса. Об этом свидетельствует огромное скопление людей и машин на крупных месторождениях, где механизация труда и организация людей достигла наивысшей степени .

Там, где ведется хищническая эксплуатация ресурсов, идет опустошительное наступление на природу. Уже на начальном этапе развития нашей техники, когда она еще основывалась на паровых двигателях, мы видим картины страшного запустения. Эти картины поражают нас своей необычайной безобразностью и невероятной мощью .



Pages:   || 2 | 3 |



Похожие работы:

«1 ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ "ОРЕНБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АГРАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" Кафедра "Государственное и муниципальное управление" МЕТОДИЧЕСКИЕ УКАЗАНИЯ ДЛЯ ОБУЧАЮЩИХСЯ ПО ОСВОЕНИЮ...»

«О.Л. Помалейко ВИТЕБСКАЯ ОБЩИНА СЕСТЕР МИЛОСЕРДИЯ (1892–1917 гг.) Минск Издатель А.Н. Янушкевич УДК 614.885(476.5)"1892/1917" ББК 51.1(4Беи)6 П55 Рекомендовано к печати проблемной комиссией по научно-исследовательской и учебно-методической работе исторического факультета Витебск...»

«Е. В. Манузин ВОЕННО-ФИЗИЧЕСКОЕ ВОСПИТАНИЕ МОЛОДЕЖИ В КОНЦЕ XIX – НАЧАЛЕ XX ВЕКА НА ПРИМЕРЕ КУБАНСКОГО КАЗАЧЕСТВА Работа представлена кафедрой истории и методики ее преподавания Славянского-на-Кубани государственного педагогиче...»

«Возраст 9 – 12 Год обучения – первый Цикл 5 Библейские повествования из жизни Иисуса Христа Урок № 31 Закрепить полученные знания о духовных истинах.Цель: 1 . Двенадцатилетний Иисус в храме. От Луки 2:40-52 Библейские истории: 2. Крещение Иисуса. Евангелие от Матфея 3:1-17; от Марка 1:1-11; от Луки 3:1-22;...»

«Чезаре Ломброзо. Труды Гениальность и помешательство Любовь у помешанных Женщина преступница и проститутка Чезаре Ломброзо. Гениальность и помешательство Минск-2000, ООО Попурри. ISBN 985-438-163-3 OCR: Та...»

«природнича музеологія УДК 069.01:902.2:902.3:56.072 Д. В. Кепин1,Т. В. Крахмальная2 Центр памятниковедения НАН Украины и Украинского общества охраны памятников истории и культуры, ул. И. Ма...»

«КНиЖНЫе СВиДетели БЫлЫХ ВРеМеН Гаврилова Г. А. ЖУРНАлУ "РУССКий АРХиВ" — 140 лет Периодическая печать — один из видов важнейших исторических источников. Исторические журналы — специальные периодиче...»

«Роберт Луис Стивенсон. Остров сокровищ * ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СТАРЫЙ ПИРАТ * 1. СТАРЫЙ МОРСКОЙ ВОЛК В ТРАКТИРЕ АДМИРАЛ БЕНБОУ Сквайр [дворянский титул в Англии] Трелони, доктор Ливси и другие джентльмены попросили меня написать все, что я знаю об Острове Сокровищ. Им хочется, чтобы я рассказал всю историю, с самого начала до конца, не скрыв...»

«Две истины — одна логика1 Д. В. Зайцев, О. М. Григорьев Мы должны отличать вопрос "Что есть истина?" от совершенно другого вопроса "Что является истинным?". Ф. Рамсей abstract. In this paper we develop a new conception of two-component truth-values combining ontological and epistemological strands. In...»

«ЧАСТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ "АКАДЕМИЯ СОЦИАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ" Фонд оценочных средств "История государственности Республики Татарстан" Уровень высшего образов...»

«АРХИВНОЕ ОБРАЗОВАНИЕ В ТАМБОВСКОЙ ОБЛАСТИ Новожилова А.С. ФГБОУ ВО "Тамбовский государственный университет имени Г.Р. Державина" uraevairinavic_1608@mail.ru Подготовка архивных кадров в России начинается с конца XIX века. Учебные заведения, осуществляющие подготовку архивист...»

«УДК 947 В.В. Страхов XXXII СЕССИЯ СИМПОЗИУМА ПО АГРАРНОЙ ИСТОРИИ ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ: НОВЫЕ РУБЕЖИ ИСТОРИКО-АГРАРНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ В статье анализируются результаты прошедшей в сентябре 2010 года на базе Рязанского государственного университета имени С.А. Есенина...»

«вестник Международного С лавянского Университета Выпуск 2 Редакционная коллегия: Н. В. Смирнов (председатель), Б. В. Бирюков (заместитель председателя), О. В. Катаева, О. А . Мумриков, Т. Е. Никитина, В. А. Студентов.Редакторы выпуска: Б. В. Бирюков, О. В. Катаева. © МСУ, 1977 Москва 197 Часть II. Вопросы культурологии...»

«Ростовская областная федерация туризма Филиал ООО "ЛУКОЙЛ-ТТК" в г.Ростов-на-Дону ОТЧЕТ о водном туристическом путешествии шестой категории сложности в районе Внутреннего Тянь-Шаня ( р.р. Большой Нарын, Малый Нарын, Нарын), совершнном с 15 июня по 14 июля 2012 года. Маршрутная книжка Р12 – 46/01. Руководитель гру...»

«2 Приложение № 1 к приказу Министерства образования Республики Башкортостан от 07.06.2014 г. № 1069 По итогам открытого интернет-голосования республиканского конкурса "Лучший образовательный сайт – 2014"...»

«UNIVERZITA PALACKHO V OLOMOUCI FILOZOFICK FAKULTA KATEDRA SLAVISTIKY Studijn obor: Anglick filologie – Rusk filologie Uit anglicism v ruskm studentskm slangu The Use of Anglicisms in Russian Students’ Slang Bakalsk diplomov prce AUTOR: PETRA FRYSOV VEDOUC PRCE: MGR. JINDIKA PILTOV,...»

«ПЯТЫЕ ОТКРЫТЫЕ СЛУШАНИЯ "ИНСТИТУТА ПЕТЕРБУРГА". ЕЖЕГОДНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ ПО ПРОБЛЕМАМ ПЕТЕРБУРГОВЕДЕНИЯ. 10– 11 ЯНВАРЯ 1998 ГОДА. Н. М. Цилько ИСТОРИЯ ПЕТЕРБУРГСКОГО ПИВОВАРЕНИЯ В 70-е годы я жила в Коломне, в самом конце Екатерининского канала, недалеко...»

«УДК 821.161.1-3 ББК 84(2Рос=Рус)6 Ф82 Книга публикуется в авторской редакции Фрай, Макс Ф82 Гнезда Химер. Хроники Хугайды / Макс Фрай. — Москва: Издательство АСТ, 2015. — 576 с. — (Миры Макса Фрая). ISBN 978-5...»

«Информационная брошюра Казань, 2012 Из федерального закона от 25 декабря 2008 г. N 273-ФЗ О противодействии коррупции Этимология История коррупции в России Культурные основания коррупции Индекс восприятия коррупции Статистика коррупционной преступности Меры по профилактике коррупции (по...»

«МЕСЯЦ ПЛЕНА У КОКАНЦЕВ http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/M.Asien/XIX/1840-1860/Sev. СЕВЕРЦОВ Н. МЕСЯЦ ПЛЕНА У КОКАНЦОВ (ПОСВЯЩЯЕТСЯ МОИМ ДВУМ ОСВОБОДИТЕЛЯМ, ГЕНЕРАЛУ ДАНТАСУ И О. Я. ОСМОЛОВСКОМУ) Коканцы — должно быть жители Кокана. Где же Кокан? что это такое? Вот в...»

«Acta Slavica Iaponica, Tomus 27, pp. 177199 Оленеводство и идентичность уйльта Сахалина (советский и постсоветский периоды) Людмила Миссонова Уйльта – один из самых малочисленных народов Дальнего Востока России, исторически подразделившийся...»







 
2018 www.lit.i-docx.ru - «Бесплатная электронная библиотека - различные публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.