WWW.LIT.I-DOCX.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - различные публикации
 

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |

«Уинстон С. Черчилль. Перевод Crusoe. С электронного издания 2014 by RosettaBooks, LLC, New York. ISBN Mobipocket edition: 9780795329890. Принятые сокращения. B.M. = British Museum ...»

-- [ Страница 3 ] --

Имперцы никак не могли идти на Неаполь без того, чтобы английский флот, господствующий в морях, не помешал французам подвозить подкрепления: иначе, долгий и медленный военный поход встретил бы упорное сопротивление. Это важнейшее обстоятельство вкупе с угрозой об отзыве войск Морскими державами, вынудило императора отдать герцогу Савойскому некоторые крепости Ломбардии и согласиться на тулонский план. Но ничто не могло отвратить его от неаполитанской затеи. В начале февраля, Мальборо заключил с Виктором Амадеем детально расписанный договор об атаке на Тулон. Англия обязывалась обеспечить сорок линейных кораблей для поддержки движения по Ривьере савойских и имперских войск. Флот доставлял запасы, деньги, порох, провиант в очень больших объёмах. С моря выгружались орудия, высаживался сильный отряд моряков для осадных и подготовительных действий. Статья XV, короткая и точно сформулированная гласила: «Предложенная экспедиция к Неаполю исключается, поскольку стороны нашли её в настоящее время и бесполезной, и вредной для интересов кампании во Франции»243 .

Документ был представлен Вене как решающий аргумент в споре. Австрийский двор, поставленный перед де-факто ультиматумом, повёл себя наихудшим образом. Они неохотно согласились на участие имперских сил в тулонской экспедиции, и, самое важное, поставили командующим принца Евгения. Они настаивали на неаполитанском плане. Они выказали куда худшие нелояльность и эгоизм. Они самым заинтересованным образом вошли в военные переговоры с Францией, заключив, в итоге, Миланский договор. Это означало сепаратный, локальный мир. Император договорился с Людовиком XIV о полной ликвидации итальянского фронта. Двадцати тысячам французских войск, блокированным в различных крепостях Северной Италии, с непременной перспективой военного плена через Dispatches, iii, 245 .

Dispatches, iii, 250 .

Feldzge, Series I, ix, 335 et seq. Перепечатано с копии, доставленной Виктором Амадеем принцу Евгению, январьфевраль 1707 .

несколько месяцев, предоставили свободный проход к соединению с главными вражескими армиями. Часть из них укрепила Вандома во Фландрии; остальные пришли к маршалу Тессе, охранявшему проходы на юг Франции .

История любых коалиций - рассказ о взаимных союзнических неудовольствиях; но поведение имперского двора и в этом случае стоит наособицу, как поразительный образчик необузданного, безрассудного своекорыстия. И если голландцы с чрезмерным пылом бились за свой Барьер; если Англия стремилась к чрезмерному унижению Франции, Морские державы, тем не менее, расплачивались за стремление к своим целям напряжёнными, благородными стараниями в пользу общего дела. В 1704 году Англия и Голландия потратили силы и средства для спасения Империи на полях Баварии; в 1706-м они постарались ради её восстановления - и после успеха в Италии, Империя, обязанная им не только предоставившейся возможностью для бесценных приобретений, но самим существованием, ответила самыми низкими глупостью и неблагодарностью .

Мальборо занимался названными делами издалека, используя свою власть в Лондоне и своё влияние в Гааге; он неустанно работал, проводя в жизнь главную стратегическую линию. Надеждой его стал Евгений. В 1706 году, Мальборо обеспечил его ядром и средствами содержания армии, победившей под Турином. В 1707 году он передал в распоряжение принца преобладающие морские силы, и всемерно поощрял ко столь же славному и, возможно, решающему дело союзников удару – походу на Тулон. «Я не только уважаю, я искренне люблю этого принца». Вооружая Евгения для следующего блистательного успеха, он обрекал себя на противостояние Вандому с меньшими силами, на новую кампанию во Фландрии в самых бесперспективных условиях. Не беда! Он как-нибудь справится, а далеко на юге великий его товарищ свершит такие дела, которые станут возмещением за всё. Немного погодя мы расскажем, как слепы были эти надежды .





*** В успешном 1706 году, Северная война вторглась в области, лежавшие ближе фронтов основной схватки. Карл XII поднялся в зенит своей славы. В начале 1706 года, за его триумфальными победами над русскими, последовало сокрушительное поражение короля Августа Польского – он же курфюрст Саксонии – в битве при Фрауштадте (13 февраля). Карл вошёл в Саксонию во главе испытанной, победоносной шведской армии, и, встав в Альтенштадте, в нескольких милях от Лейпцига, занялся выработкой своих условий – одновременно и тяжких, и унизительных. Август должен был отказаться от претензий на польскую корону и признать польским королём ставленника Карла, Станислава. Карл потребовал, чтобы Август лично написал Станиславу поздравительное письмо. Карл повелел, чтобы Август вышел из союза с Россией. И чтобы сделать разрыв с русскими непоправимым, Август должен был пойти на такое бесчестье, какое царь никогда не простил бы ему;

совершить поступок, разрушавший всякое доверие, всякое уважение между саксонским и русским дворами. Он должен был выдать Паткуля .

Читатель вспомнит, как Паткуль, ливонский патриот и подданный Швеции, отмстил за дурное обращение став главным движителем коалиции, составленной против Карла XII. Этот необыкновенный человек, затеяв чуть ли ни личную войну со Швецией, поднял, и увлёк одним своим влиянием столь многих владетелей с их владениями, что останется на все времена примечательной персоной. Теперь Паткуль стал генералом и полномочным представителем царя. Он стал его послом при дворе короля Августа. Он прибыл туда под защитой законов и традиций, священных даже и для варварских правителей. И пусть, под конец, Паткуль вёл нечестную дипломатию, он приехал в Саксонию как друг и союзник .

Теперь Август должен был подло и предательски отдать его на мстительную расправу Карла XII. И чтобы исполнение этих чудовищных условий шло без проволочек, в окончательные условия вошло свободное квартирование шведских войск в Саксонии зимой 1706-7 года с правом насильственного взимания контрибуции по стране в случае, если их нужды не будут обеспечены саксонским правительством. Август заставил себя подчиниться этим условиям лишь в сентябре 1706 года. С Альтенштадским договором он принял свою судьбу и свой позор. В полночь 7 апреля 1707 года, шведский генерал Мейерфельд с отрядом солдат появился у ворот Кёнигштайна. Паткуль, уже несколько месяцев сидевший в крепости в заточении и пренебрегший предложенной ему возможностью бежать, был передан представителям Карла, и затем закован по рукам и ногам, как предатель и дезертир. В глазах короля Швеции он, несомненно, и был таковым. После нескольких месяцев безжалостного заключения, после тщетно предпринятой голодовки, Паткуль встал перед шведским военным трибуналом; затем посла и генерала Петра Великого приковали к колесу, и умертвили мучительными истязаниями .

Карлу XII шёл двадцать пятый год. Устроившись в сердце Германии, во главе сорока тысяч преданных, беспощадных, атлетических, дисциплинированных шведских ратей, доселе никем не одолимых, он стал объектом самого опасливого внимания и ухаживаний со стороны всех стран Центральной Европы. Он не знал иного закона, кроме собственных прихотей; и разделившийся христианский мир соревновался за его меч. Добиться приёма у него было делом нелёгким. Он вёл жизнь генерала на действительной службе. Он не желал видеть послов, и отсылал все дипломатические ноты в Стокгольм, где без его одобрения не решалось ничего. Людовик XIV успел послать к нему господина Безенваля, и тот ожидал случая у палатки Карла. Шведский король затруднялся в выборе между многими возможностями для личного мщения и перспективами. Его ненависть к царю стояла наравне с ненавистью к королю Августу. Его неприязнь к Франции и религиозным гонениям Людовика XIV соперничала со многими причинами для ссоры с Австрией. Он воображал себя защитником протестантизма, в особенности лютеранской церкви. Между его агентами и имперскими представителями шли перебранки и потасовки. Побоям подвергся и сам имперский посол. С императором шли запутанные споры о войсках московитов, нашедших убежище в Рейхе, о поставках, о вопросах религии. Куда же повернёт Карл XII свою свирепую и до сих пор непобедимую силу? Зимой 1706 года это была главная забота всей Германии. А для Морских держав - досадная неуместность. А он всё выбирал: ринуться ли в российскую глухомань? Пойти ли маршем в самое средоточие мировых дел?

Не будем утомлять читателя замысловатыми подробностями диспутов и переговоров, сосредоточившихся вокруг походной палатки юного завоевателя. Достаточно будет сказать о главном. Намерения Карла XII тревожили Мальборо уже в сентябре 1706. «Весьма опасаюсь

- писал он Гейнзиусу - того, что этот поход шведов в Саксонию обернётся великой неприятностью... И о чём бы Штаты и Англия ни писали бы королю Швеции, надо обязательно следить за тем, чтобы в письмах не звучало угроз, поскольку у короля Швеции весьма своеобразный характер»244 .

В феврале он снова писал Пенсионарию:

Если вы найдёте в этом какую-либо пользу для государственных дел, я безо всяких колебаний отправлюсь до самой Саксонии, встречусь с королём, и постараюсь если и не склонить его в должную сторону, то хотя бы проникнуть в его планы, чтобы мы могли предпринять вернейшие меры и не оказаться застигнутыми врасплох. Здесь я не говорю об этом никому в ожидании вашего мнения...245 Трепещущие дворы Германии, непреклонные Кабинеты Морских держав одинаково поняли, что Мальборо, в блеске военной славы, с едва ли ни равной славой мастера дипломатических дел - тот самый человек, кто, один из всех, сумеет разгадать планы короля, восстановить баланс - буде такое возможно - и повернуть этого ужасного, романтического, дикого гения и его суровые фаланги в русские пустыни. Соответственно, 20 апреля командующий направил свою карету из Гааги через Ганновер к шатру Карла XII. Об их встрече написано множество ярких историй, поразивших современную Европу как «нечто удивительное». Они встретились: два боевых военачальника, каждый после недавних, блистательных побед. И результат их встречи зависел от того, как они придутся друг другу .

Vreede, pp. 117–118 .

February 17, 1708; ibid., p. 220 .

Биографы Мальборо обычно утверждают, что миссия его немедленно переменила намерения Карла XII. Но думать так нерезонно. Они установили личные отношения, после чего, Мальборо, в переговорах, занявших всё лето, добился, в конце концов, результата явленного всем в 1709 году, на поле брани под Полтавой .

Не отклоняясь от цели этой книги, интересно будет узнать подробности о поведении Мальборо на этой встрече, о его умении справляться с делами. Когда Мальборо прибыл в Альтенштадт, проделав утомительный путь через Ганновер, он, прежде всего, отправился к графу Пиперу - в некотором роде премьер-министру Карла XII. Граф, по причинам, о которых не стоит труда распространяться, послал сказать, что занят, и полчаса продержал Мальборо в карете, в ожидании приёма. Затем этот швед, потешив тщеславие, сошёл с крыльца своего дома к воротам, чтобы принять посланца королевы Анны. Мальборо немедленно вышел из кареты, и, надев шляпу, прошёл мимо графа Пипера, не замечая его, не поприветствовав, и сошёл в сторону, на газон, видимо «желая помочиться».246 После задержки более долгой, чем обычно требуется, он вернулся на дорогу и начал своё посольство вежливыми расшаркиваниями и положенными словами. А ошеломлённый граф Пипер всё это время простоял у ворот .

Должно быть, хороший генерал должен владеть искусством остроумного афронта: это помогает получить преимущество в дальнейшем споре. Однажды Мюрат и Жозеф Бонапарт ворвались без доклада в спальню Наполеона. Император стоял у большой, полной до краёв, ванны с горячей водой имея полотенце единственной защитой от вторжения государственных дел в личную жизнь. Двое других явились одетыми на большой парад, в синих с золотом мундирах. Когда они приблизились, Наполеон бросился в ванну, окатив их с ног до головы, и, будучи сам совершенно голым, не испытал неудобства. Затем он предложил им изложить срочное дело .

Карл XII и Мальборо нашли интерес друг в друге: один, донкишотствующий рыцарь, искавший славы в опасных приключениях, чего бы это ни стоило, безотносительно к выгоде;

другой, государственный муж и военачальник, пытавшийся оградить важнейшие государственные дела от капризного вмешательства извне. Карл остался на все времена примером твёрдости духа во всех передрягах судьбы. Джон - образцом прозорливости в практических делах. Молодой король, вскочив в семнадцать лет со своего трона и вцепившись в глотку Европы, шёл с тех пор чередой неисчислимых триумфов .

Пожилой генерал, получивший воспитание придворного, с долгой прожитой жизнью, полной взлётов и падений - немного поникший под тяжким бременем, гнувшим его; опутанный теми комбинациями, какие затевал и вёл сам - пребывал в ином статусе, имел иные воззрения. Но Война и Победа стали для них темой для беседы, общим основанием, связью. На встрече, Мальборо передал Карлу письмо королевы Анны: «Если бы ей не препятствовал её пол, она пересекла бы море, чтобы встретить принца, восхитившего весь мир. В этом я счастливее королевы, и желал бы отслужить какую-нибудь кампанию под началом столь славного воителя, чтобы получить те знания об искусстве войны, каких мне пока не хватает».247 Повидимому, Карл XII принял комплимент, и любящая его армия часто повторяла эти слова. Но Карл плохо поддавался на лесть, и как рассказывают, счёл похвалы чрезмерными. Он полагал, как мы узнаём у Вольтера, что Мальборо в алом мундире со звездой Подвязки и лентой выглядит куда менее солдатом, нежели он сам в простом платье при известном всем отвращении ко всякой показной парадности .

Мальборо, со своей стороны, потрудился узнать за время визита - сам, и через своих офицеров - подробности о шведской армии. В чём её достоинства? Как можно справиться с ней, если придётся? Он нашёл замечательного помощника в преподобном Джоне Робинсоне, английском после в Швеции. Робинсон, человек с тридцатилетним опытом пребывания при шведском дворе, оставил несколько писем о визите Мальборо. Он пишет, что герцог заметил о шведской армии: «Нет ни артиллерийского парка, ни госпиталей, ни магазинов. Это армия, живущая тем, что отыщет, и быстро погибнет в мешкотной войне» .

Lediard, ii, 167: в то время он был в Альтенштадте, и выступает надёжным очевидцем .

Lediard, ii, 166 .

Даже и строгий Клопп не удерживается от комментария: «Кажется, это слова провидца»248. В действительности, Мальборо взвешивал неприятную, но, тем не менее, вполне вероятную перспективу того, что ему, по долгу службы, придётся как-то совладать с этим пренеприятнейшим вторжением в ход Войны за Испанское наследство .

Зачастую из беглых замечаний великих людей можно понять подлинные их соображения, то, что лежит у них на душе. В выражении «мешкотная война» [здесь допустимы и переводы «сутяжническая война», «война, идущая в череде препятствий» прим. перев.] виден отсвет фундаментального личного неудовольствия.

Мешкотная война:

война с уловками и ссорами, спорами и придирками; война, где при задержке в две недели перед некоторой неудобной линией или крепостью перед военачальником поднимается новый враг - нехватка хлеба и денег; война, где время значит больше сражений;

обескураживающая война; война бесконечных тупиков; война, где непременным противником выступает убывающее время года. То не было войною Мальборо. Он был вполне современным воителем. Наступление, напор; великие, эффектные и эффективные решения на поле боя - а прочее, дальнейшее, как скажет Наполеон, приложится. Но если не останется иного выхода, Мальборо и его товарищ Евгений со многими умудрёнными соратниками, вполне способны и вполне постараются повести против короля Швеции именно «мешкотную войну» .

Встреча, впрочем, стала и памятной и важной. Двое мужчин долго говорили о том, в чём имели наилучшее взаимопонимание. Мальборо говорил по-французски; Карл понимал этот язык, но сам не говорил на нём, и Робинсон переводил королевские ответы. Карл XII памятуя отчёты о Бленхейме и Рамильи, спросил, правда ли, а если да, то почему, Мальборо считает нужным идти в атаку во главе своих солдат. Мальборо ответил по существу: «Лишь оттого, что иначе они не будут такого хорошего мнения обо мне». Король согласился с этим .

Они провели вместе четыре часа, пока его величество не прервал беседы: «литавры позвали его на молитву» .

Мальборо Годольфину .

Квартира короля Швеции. 16 апреля [1707] .

* Я приехал сюда прошлым вечером, успев так рано, что провёл часовую беседу с графом Пипером; и этим утром, в начале одиннадцатого, встретился с его величеством. Он держал меня до своего обеденного часа, то есть до двенадцати, и, как мне говорили, просидел за обедом на полчаса дольше, чем для него обыкновенно. Затем он снова пригласил меня в свои покои, где мы проговорили около часа, а затем литавры позвали его на молитву. Всё время со мной был мистер Робинсон, и мне приходится обратить вас за дальнейшим к его отчёту для Секретаря,249 так как я пришёл на свою квартиру очень поздно, не имея теперь времени ни послать вам копию его письма, ни сказать больше того, что, по моим ожиданиям, поездка эта принесёт пользу.250 Король ожидал, что Мальборо сделает ему какие-то предложения, касающиеся международной ситуации, но все источники свидетельствуют о том, что Мальборо не вышел за пределы личных и профессиональных тем. Он даже - хотя его настоятельно просили сделать это - воздержался от заступничества за Паткуля. Вольтер пишет в своей романтизированной, но, тем не менее, глубокой «Истории Карла XII»:

Klopp, xii, 387 .

In Dispatches, iii, 347–348 .

Blenheim MSS. Письмо это совершенно опровергает, как то представляется, историю у Вольтера, против которой обильно аргументирует Ледьярд: Вольтер пишет, что Мальборо не посетил графа Пипера немедленно по прибытии, но прежде обратился к подчинённому Пипера, барону Гортцу. См. Lediard, ii, 165 et seq .

Мальборо, не имевший привычки к скоропалительным предложениям, и получивший долгий жизненный опыт, владел искусством проникновения в глубины человеческого характера, умел распознавать связи между самыми тайными мыслями и действиями, жестами, речами, и пристально изучал короля. Поговорив с ним на общие темы о войне, Мальборо, по его соображению, распознал в его величестве неподдельное отвращение к Франции, и заметил, что тот с симпатией говорит о достижениях союзников. Он поминал царя, и каждый раз замечал, как при этом загораются глаза короля - при внешнем спокойствии его речи. Затем, он приметил лежавшую на столе карту России. Ему не нужны были иные доказательства для того, чтобы убедиться в истинном плане и единственной амбиции короля Швеции: тот - лишивши трона короля польского - желал низложить и царя .

Он предположил, что Карл, оставшись в Саксонии, создаст для императора Германии некоторые нелёгкие обстоятельства, но не более того. Он знал, что император не окажет сопротивления, а значит, общий ход дел обойдётся без затруднений. Итак, он покинул Карла, оставив того следовать собственной судьбе, и - довольствуясь тем, что прочёл его мысли - не сделал никаких предложений.251 Вольтер утверждает, что так объяснила ему Сара, уже после смерти Мальборо .

Утверждают, что в отношении графа Пипера стали предприняты более определённые шаги, что он был подкуплен огромной - по крайней мере, значительной - суммой с тем условием, что его настояниями Карл отправится на восток, а не на запад. Историки ведут об этом споры; никто не желает чернить память храброго, верного слуги Карла XII, ставшего в числе многих жертвой разгрома под Полтавой в 1709 году. Но нам известно, что Мальборо, перед началом своей миссии, отдал распоряжение о выделении значительной суммы денег для такого, общепризнанного назначения; есть и иное фактическое свидетельство: деловое письмо от герцога к секретарю Бойлю от 9 июля 1708 года, со следующим недвусмысленным местом: «Касательно сказанного вами о прежних ваших сношениях с графом Пипером и двумя другими шведскими министрами, совершенно согласен с тем, чтобы мистер Робинсон написал им об обещанном ежегодном пособии в 2 500 фунтов; но что бы ни было сочтено полезным в дальнейшем, я не вижу никакой необходимости платить им сейчас»252. Большинство наших современников сочтут это свидетельство решающим253 .

То, что министры получали подарки от иностранных держав в ходе переговоров зачастую с ведома и дозволения своих хозяев - не было чем-то необычным. Торси имел в обыкновении объявлять о таких доходах Людовику XIV. Вхождению Португалии в войну предшествовал натуральный аукцион. В том же, 1707 году, Стенхоп препроводил торговый договор, полученный им от Карла III после значительных выплат графу и графине Оропеса254 .

Теперь же в Лейпциг, Безанвалю - французскому послу - поступили точные инструкции из Версаля. «Если шведский король поможет договориться об общем мире в Европе, король [Франции] наградит усердие графа Пипера; а его величество, по принятому уже решению, получит 300 000 ливров в награду за труды»255. И Англия ответила контрпредложением .

Не стоит, впрочем, делать тот вывод, что какие-либо из подобных платежей побуждали получателей к пренебрежению долгом. Таких дельцов ожидали совсем иные, тяжелейшие последствия. Министры, почти всегда, исполняли свою работу в интересах страны, или повинуясь желаниям своих хозяев-правителей; но были весьма удовлетворены Voltaire, Histoire de Charles XII, in uvres Compltes (1878), xvi, Part 2, 225 .

Dispatches, iv, 100 .

В то же время, см. и письмо от Робинсона к Харли:

Лейпциг .

19/30 апреля .

«По распоряжениям его светлости, я уведомил графа Пипера, господ Хермелина и Седерхейлма о том, что её величество даст годовые пособия: первому 1 500 фунтов, каждому из других 500 фунтов; но второму на первый раз 1 000 фунтов, и что первый платёж пройдёт незамедлительно». (Цитируется в “Marlborough and Charles XII,” Transactions of the Royal Historical Society, vol. xii (New Series).) См. B.Williams, Stanhope, pp. 60–61 .

Instructions des Ambassadeurs de France, “Sude,” p. 229 .

тем, что могут получать большие деньги от той или другой стороны - лучше, от обоих - по ходу исполнения обязанностей государственного служения, в силу вольных традиций времени. Подобные доходы считались тогда столь же приличными выгодами, какими сегодня считаются крупные прибыли организаторов громких и успешных размещений займов под акции. Тем не менее, мы обязаны приводить здесь фактические свидетельства .

Назавтра после беседы двух воинов, Карл XII отбыл по своему (и Наполеона) обыкновению на полном скаку в Лейпциг, где предварительно назначил встречу с Августом низложенным королём Польши, побеждённым, но всё ещё правящим курфюрстом Саксонии. Более того, на встречу был приглашён и Станислав, назначенец Карла XII, де-факто владетель польской короны. Королева Анна не признала этого узурпатора, пешку в шведских победах. Тем самым, Карл спросил Мальборо - он взял его с собой - встретится ли тот со Станиславом. Герцог не нашёл в том затруднения, и когда Станислав вошёл в двустворчатые двери, поклонился и обратился к нему «Ваше Величество», что ни к чему не обязывало Англию, но было принято с очевидным удовольствием как завоевателем, Карлом, так и его марионеткой, Станиславом. Помимо комплиментов, Мальборо тщательно удержался от какого-либо общения с непризнанным правителем. Король Пруссии не желал оставаться в стороне от прошедших переговоров и Мальборо на следующий день отправился в Шарлотенбург, где встретился с Фридрихом. Итак, он, по словам биографов своего времени, «встретился с четырьмя королями в четыре дня».

Он дал Саре поучительный комментарий:

«Если бы меня обязали выбрать между ними, я выбрал бы младшего [Карла XII]»256 .

Тяжёлыми перегонами, он вернулся из Лейпцига в Брюссель, чтобы узнать там о худшем несчастье из всех, что падали до сих пор на союзников .

Coxe, iii. 182. Глава тринадцатая. Альманса и Штольхофен. 1707: апрель и май .

С отъездом Питерборо в Италию в августе 1706 года союзнические начальники утеряли единственный предмет, относительно которого сходились во мнении, и действовали в согласии. Прежние свары разгорелись с новым пылом; а новая фигура – лорд Риверс, только прибывший из Лондона – оказался дополнительным осложнением. Сам Питерборо вернулся в Испанию к Рождеству .

К тому времени он утратил всякое доверие лондонского Кабинета. К двоим убеждённым его обвинителям – Годольфину и Мальборо – теперь присоединился деятельно враждебный к Питерборо Сандерленд. Немедленно после назначения на должность, новый госсекретарь занялся пристальным изучением деятельности Питерборо. Следуя мнению партии вигов, Сандерленд стоял за Голуэя, «человека короля Вильгельма». Строгой, педантичной натуре госсекретаря претили выходки Питерборо. Хвастливые, едкие, бесконечные депеши последнего вызывали в Сандерленде отторжение. Он решил покончить с Питерборо. Тем временем, в середине января 1707 года, неугомонный граф добрался до союзнической ставки в Валенсии, застав там полное разногласие. Прежняя к нему ненависть успела за время отсутствия Питерборо порасти травой новых, свежих раздоров и он, несомненно, мог надеяться даже и на то, что сумеет снискать расположение Карла III. Но гончие уже шли по его следу. Директивы Сандерленда пусть медленно, но неумолимо проделывали долгий морской путь из Англии. Верховным командующим в Испании стал Голуэй. Это означало смещение Питерборо, но он попрежнему развлекался деятельностью в совете, при том, что никто не понимал уже его настоящего положения .

Прибыли сильные подкрепления. Читатель помнит, что в августе 1706 года, все британские и гугенотские войска, около восьми тысяч, так долго стоявшие в готовности к «десанту» на французское побережье, стали перенаправлены на Полуостров. Они задержались в Лиссабоне до конца года. Они прибыли в Валенсию в феврале 1707. Всего, в распоряжении союзников оказались около тридцати тысяч человек. 15 января военный совет в Валенсии обсудил три очевидные всем альтернативы дальнейших действий. Голуэй и Стенхоп, в соответствии с общими указаниями Мальборо, предложили идти всеми силами на Мадрид, с перспективой отыграть на пути решающее сражение. Карл III и «венская шайка» настаивали на распределении войск по гарнизонам, для обороны лояльных провинций Валенсии и Каталонии. Их поддержал Ноай – в последний раз мы встречали его во главе авангарда Мальборо, в 1705, при форсировании Линий Брабанта. Ноай прослужил в Испании 1706 год, и быстро обратил на себя те королевские доверие и расположение, какими пользовался до него Лихтенштейн .

Питерборо высмеял оба плана, и предложил отправить большой деташмент герцогу Савойскому. Все ополчились на Питерборо, и, так как принятый план привёл союзников к несчастью, он получил в дальнейшем возможность заявлять о том, что все, кроме него, оказались неправы. Действительно, трудно понять, как опытные генералы – после взаимоуничтожения всех разумных доводов – сползли к столь беспомощному, губительному компромиссу. Следуя решению, выработанному советом, король Карл со Стенхопом и австро-испанскими войсками пошли на север, чтобы встать для обороны Каталонии и Арагона, а Голуэй, с отборными частями союзнической пехоты и уцелевшими португальцами Дас Минаса двинулся вперёд – с существенно уменьшившимися силами, но в весьма оптимистическом настроении. Тем временем, прибыли последние распоряжения Сандерленда. Госсекретарь освободил Питерборо от всех должностей на суше и на море, и, не допуская возражений, вызвал для объяснений по всей совокупности действий Питерборо, по всем его поездкам, по всем его счетам, оплаченным английской казной .

Маршал Бервик стоял на открытой позиции перед Мадридом, ожидая скорого прибытия подкреплений: восьми тысяч солдат, освободившихся из Италии после заключения Миланского договора. Он обеспечил себе возможность маневрирования, подготовив склады в Мурсии. Голуэй предварил поход на Мадрид движением, нацеленным на эти склады. Население Мурсии было настроено враждебно, болезни косили прибывших из Англии новобранцев. Ожесточённый Голуэй, не имея верных способов получить разведывательные сведения об истинной силе противника, решился навязать Бервику сражение. С ним шли пятнадцать тысяч человек, в их числе пять тысяч англичан, в то время, как Бервик имел в распоряжении двадцать пять тысяч, половина из них французы, и со дня на день ожидал подхода герцога Орлеанского с восьмитысячным подкреплением .

Неудивительно, что в таких обстоятельствах Бервик, одинаково с Голуэем, желал драться .

Голуэй занимался осадой маленького городка Вильены, когда узнал, что главная французская армия находится от него в каких-то четырёх часах. Он также узнал, что Орлеан пока ещё не подошёл к ним. В том, что касалось самой персоны этого медлительного принца, Голуэй получил верные сведения. Но основная масса сил Орлеана успела уже прийти к Бервику, в то время как их командир королевских кровей шёл позади, прогулочным темпом, отстав на несколько дней. Голуэй и Дас Минас немедленно пошли на Бервика. На рассвете 25 апреля союзники вступили на поля перед стенами города Альманса. Здесь их ждал Бервик, в боевых порядках, с полными тридцатью тысячами против пятнадцати. Но как бы то ни было, вино было уже откупорили, и надо было пить его .

Бервик выстроил семьдесят шесть эскадронов и семьдесят два батальона в две линии перед Альмансой. Он расположил испанскую кавалерию справа; пехоту в центре; французов слева. В армии Голуэя было так мало кавалерии, что ему пришлось поставить англичан на левое крыло вперемежку с пехотными частями. Главные пехотные силы встали против центра Бервика. Португальские кавалеристы Дас Минаса потребовали расположить их так, чтобы они смогли снискать боевой чести, и были поставлены на прикрытие правого крыла .

Сражение началось в три часа наступлением пехоты и конницы английского левого фланга .

Они разбили первую линию испанской кавалерии. Воодушевлённые союзнические пехотинцы - англичане, голландцы и гугеноты - атаковали врага, стоявшего перед ними в огромном преимуществе; действуя с замечательным пылом, они оттеснили массы французской и испанской пехоты почти к стенам Альмансы. Тем временем, во французской кавалерии левого неприятельского крыла заметили, что ищущие чести правофланговые португальские кавалеристы не пошли за общим наступлением, оставив без прикрытия правый фланг союзнической пехоты .

Итак, они ударили по обоим. Португальская кавалерия поспешила с поля, не дожидаясь столкновения. Дас Минас и кучка его офицеров бросились внутрь каре португальской пехоты, вставшей в оборону; а когда пехоту разбили, поскакали в обход, чтобы прорваться на левое крыло к Голуэю либо бежать из сражения. Затем вся французская кавалерия ударила по обнажённому левому флангу союзнического центра, разбивая и рубя целые батальоны, и привела в беспорядок по меньшей мере треть от их числа .

Сражение приобрело самый яростный и кровавый характер. Однорукий Голуэй, ослепленный кровью текшей из сабельной раны над глазами, не мог более командовать .

Бервик воспрянул, увидев смятение в некоторой части союзнической пехоты, и перебросил лучшие французские батальоны в поддержку уступившим под напором испанским кавалеристам. Английская кавалерия, в свою очередь, вынуждена была податься назад, и теперь на только правое, но и левое крыло, где бились британская, голландская пехота и гугеноты, оказалось под яростным натиском кавалерийских и пехотных атак. Почти все португальцы успели убежать; и лишь немногим более восьми тысяч союзнических пехотинцев остались против ликующего врага, троекратно, по меньшей мере, превосходящего их в численности. Когда рану Голуэя перевязали, и к нему вернулась способность зрения, он двинул вперёд резерв английской пехоты чтобы защитить, и прикрыть отход центра. Началось организованное – и, как ни удивительно, успешное отступление с поля. Голуэй с 3 500 англичан и голландцев сумел благополучно исполнить отход, не теряя строя. Остатки центра под командованием графа Дона, одного из ветеранов Мальборо, и генерал-майора Шримптона отступили столь же организованно, но в другом направлении. Они получили передышку с наступлением темноты, среди гор. Отдельные фрагменты союзнической армии оказались разбросанными по двадцатимильной окрестности и так провели ночь. На рассвете Голуэй понял, что должен отступать в Валенсию, не имея иного выбора. Шримптон, с ним около двух тысяч англичан, два дня отбивал все атаки, но оказавшись в полном окружении, без пищи и надежды на помощь, сдался на третий день на милость победителя .

Битва под Альмансой .

История отметила тот курьёзный факт, что в этом сражении англичане под командованием француза Голуэя (Рувиньи), потерпели поражение от французов под командованием англичанина Бервика. Необычно и соотношение потерь. Союзники оставили на поле четыре тысячи убитыми и ранеными, и потеряли три тысячи пленными, то есть половину общих своих сил. Потери Бервика также оказались серьёзными. Сам он подтвердил только две тысячи, но большинство специалистов вычисляют их как, по меньшей мере, пять тысяч. Пять тысяч союзнических солдат отбились от своих, но большинство вернулись к армии. Голуэй быстро отступил к Альсире, реорганизовал там войско и распорядился об обороне приграничных крепостей Валенсии. Туда же к нему пришло подкрепление в две тысячи шестьсот человек, высаженных незадолго прибывшим адмиралом Бингом .

Что до описаний этой битвы при всём её значении и важности последствий, они одновременно и скудны и туманны. Тем самым, правильно привести здесь несколько писем об Альмансе из архивов Бленхейма .

Голуэй Стенхопу .

Альсира, 28 апреля .

* Я успел представить вам отчёт о нашем марше к Екле и Монталегри и о разрушении там вражеских складов. На обратном пути, мы попытались взять замок Вильены, но не преуспели из-за тяжелого орудийного огня и невозможности пройти по скалам. Неприятель, собирая по пути все силы, вернулся в Монтелегри и оттуда прошёл к Альмансе. Вы помните ваше распоряжение, данное прошлой зимой в Валенсии о том, что пока мы в силе, надо идти на врага и дать сражение, если они встанут на нашем пути: в этом мнении, мы всегда были едины. Таким, соответственно и было настроение – наше и всех генералов; и мы решили, что сейчас - пока войска хороши и не измотаны - лучшее для того время. 25-го мы вышли на равнину у Альмансы. Враг ждал нас у города, мы сыграли битву, и потерпели поражение; оба наших крыла были разбиты, и обращены в бегство. Неприятельская конница гнала нашу пехоту, так что никто не смог уйти. Дон Хуан де Алайда и пятьдесят кавалеристов добрались до гор, то же и граф Дона и мистер Шримптон, и с ними значительное число английских, голландских и португальских пехотинцев. Затем Шримптон собрался уйти с рассветом, наутро вторника, но граф Донна полагал, что он не должен этого делать, поскольку сам успел вступить в переговоры с герцогом Бервикским, но дон Х. де А. покинул их, и не встретил врагов на своём пути. Прошлой ночью у меня был капитан микелетов - он возвращался оттуда за помощью и хлебом. Он сказал, что вышел во вторник в шесть пополудни; что они были атакованы и захватили неприятельское орудие; и, когда он покидал их, вели перестрелку с врагом. Этот человек зашёл к нам по пути на Шативу за некоторыми войсками, нужными, чтобы вывести их оттуда - сам он перегружен хлебом - но мы не в состоянии ни послать конвой по неохраняемым дорогам, ни помочь их отступлению кавалерией .

Все собравшиеся здесь генералы пришли вчера на совет, обсудив, что нужно теперь предпринять. Все согласились с тем, что в нашем положении мы не можем и помышлять о защите этого королевства, и приняли решение отступить в Тортосу с оставшейся кавалерией, и погрузить возимое имущество, больных и раненых на корабли в Дении или в Валенсии; я, соответственно, написал сэру Джорджу Бингу с тем, чтобы он вернул войска на корабли, и, не высаживаясь за деньгами, сухарями или иными припасами, шёл бы к Тортосе, чтобы высадить всех там; затем, считаю, он должен идти с флотом к Барселоне. Мне очень тяжело писать королю о том, чем огорчаю вас в этом письме, но мой долг осведомлять его обо всём, чтобы он мог отдавать нам приказы; возможно, он сможет что-то нам дать; он мог бы принять меры к стягиванию всех войск в Каталонии и Арагоне для обороны по Эбро, хотя и не знаю, поможет ли это в нашем теперешнем положении; возмрожно, найдутся и какие-то лучшие меры .

Голуэй Бингу .

28 апреля 1707 .

Думаю, до вас дошли уже скверные новости о проигранном сражении... Я не написал вам [раньше], будучи не в состоянии; тем самым, даю теперь самые точные подробности .

Мы потеряли нашу артиллерию, а что до пехоты, никто не вернулись в части, за исключением нескольких офицеров и некоторых разрозненных солдат. Что до кавалерии, думаю, спаслись около 3 000, возможно и больше. Вы поймёте, что мы не в том положении, чтобы составить армию, пригодную для защиты королевства Валенсия. Только что мы решили прекратить все действия и здесь, и в Валенсии и со всей осмотрительностью идти в Тортосу, чтобы затем решить, сможем ли мы собрать армию из сил его величества в Арагоне и Каталонии.. .

Карл III Мальборо .

Барселона. 3 мая 1707 .

* Мой лорд Голуэй и маркиз Дас Минас получили известия о том, что враг с большими кавалерийскими силами стоит лагерем в четырёх часах от них. Неприятель с 9 000 кавалерии и 12-14 000 пехоты занял позицию вокруг места под названием Альманса .

Получив эти сведения, два генерала без дальнейшего совещания вывели на рассвете 25-го всю армию, прошли без остановки и отдыха полные четыре лиги, остановились лишь для боевого развёртывания, и, в два часа дня, приказали уставшим солдатам атаковать врага, стоявшего на позициях. Наша кавалерия, в особенности португальцы, отошли, не дождавшись и первого соприкосновения с неприятелем, бросив пехоту на произвол судьбы, в открытом поле, без единого командира. Затем мой лорд Голуэй получил сабельную рану в лоб, а маркиз Дас Минас и, по большей части, его генералы, пустились в отступление в таком беспорядке и с такой поспешностью, что не обернулись назад, и не осадили коней, пока не достигли Шативы - места в добрых восьми лигах от боевого поля. Пехота потерпела полный разгром; граф Дона и португальский генерал, собрав остатки четырнадцати батальонов, всего около 2 000 человек, выдержали двухдневную оборону в горах, при том, что генералы, приведённые в замешательство поражением, не подали им ни хлеба, никакой помощи; в конце концов, как нетрудно понять, они сдались на условиях. Кавалерия едва ли понесла потери, так как бежала в самом начале. Что до пехоты, никто до настоящего времени не знает с определённостью, скольким удалось спастись .

Метуэн Сандерленду .

Лиссабон, 19 мая .

* По моему мнению, худшее последствие этого губительного инцидента состоит в том, что он случился в самом начале года, так что враг имеет впереди огромный запас времени, и сумеет извлечь максимальную выгоду из этой истории. Всем сердцем желаю, чтобы мой лорд Голуэй сумел бы - собрав остатки своей армии и тех, кого имеет при себе король Испании - продвинуться вперёд с другого берега Эбро, и удержать Каталонию до конца кампании. Я уже написал его лордству и мистеру Стенхопу о том, что средства для облегчения положения удастся найти лишь в Италии, если то окажется возможным, так как боюсь что всякая помощь, посланная из Англии или Голландии, придёт слишком поздно .

Принимая во внимание сокрушительность поражения под Альмансой, сбор и организация войск, исполненные Голуэем, заслуживают высочайшей похвалы. Калека, раненый, побитый, обесчещенный, утерявший всякое доверие, ненавидимый в Англии иностранец, незванная персона в испанской переделке, он ни на мгновение не ослабил военных усилий. Он собрал воедино фрагменты растерзанной армии; он не отдал ни единого пункта без упрямого сопротивления; и в октябре, после пяти месяцев видимо безнадёжной борьбы, остался во главе слаженно действующих сил численностью свыше пятнадцати тысяч. Ему, разумеется, весьма помог сентябрьский отзыв французских войск из Испании на выручку Тулону. Всё, что известно о Голуэе, делает ему честь .

*** «Неудача в Испании - настаивает Мальборо (23 мая) - отбросила вспять всё дело;

наилучшее, что мы можем сделать - показать французам, решительную готовность к продолжению войны, и тогда сможем добиться хорошего мира» .

Он обращает внимание на дальнейшую судьбу Голуэя. «Один Бог знает - пишет он Саре (6 июня) - что надлежит предпринять для исправления великого расстройства, случившегося в испанских делах. Из слов лорда Риверса неопровержимо ясно, что король опасается предательства от лорда Голуэя - совершенно невероятная для меня мысль - но раз они верят в такое, это яд для всех дел в тех краях». Годольфину (13 июня): «Полагаю, лорд Голуэй попал в очень скверные обстоятельства. По моему мнению, он ни в чём не повинен, но если нет доверия, последствия станут фатальными». И, наконец, лорду Сандерленду 27 июня. «Никто не думает о лорде Голуэе лучше моего, но, принимая в соображение позицию двора и короля Испании, я полагаю, что заставив лорда Голуэя остаться, мы совершим наихудшую в целом свете жестокость; и я совершенно уверен, что он скорее пойдёт христарадничать - я, на его месте, поступил бы именно так» .

С той жей непререкаемостью он высказывается о тактике под Альмансой (Мелдерт, 16 июня). «Сегодня утром я получил ваше от 30-го прошлого месяца, где приводится боевой порядок, и откуда ясно, что враг был куда сильнее лорда Голуэя, так что очень трудно понять их решение: зачем они атаковали по открытой местности» .

21 мая герцог принял командование армией, собранной Оверкерком у Брюсселя, и немедленно двинулся к южным границам Халле. Он вывел девяносто семь батальонов и 164 эскадрона при 112 орудиях, всего около девяноста тысяч человек. Вандом собрал у Монса 124 батальона и 195 эскадронов - примерно сто десять тысяч человек - помимо отдельных кавалерийских сил (шестнадцати эскадронов) Ламотта. Вандом оперировал от границы, охраняемой множеством первоклассных крепостей; ему предписали не рисковать, и соглашаться на сражение лишь при неизбежной необходимости. Мальборо, с другой стороны, приходилось прикрывать несколько важных, но слабо укреплённых городов, в особенности Брюссель. В его ранних планах значился рывок на Монс или Турне прежде, чем Вандом успеет приготовиться. Но путешествие Мальборо к королю Швеции сорвало эти планы, момент стал упущен. Он не мог вести осад - враг слишком превосходил его числом - и должен был ограничиться защитой Брабанта, надеясь получить шанс на сражение в благоприятных условиях. Все его письма показывают желание сражаться, но без ненужного риска. Голландцы дали полевым депутатом указания о недопустимости сражений. Ему вменили в заботу «не допустить того, чтобы в армии узнали о нерасположении голландцев к рискованным предприятиям, так как это может возыметь плохой эффект». Он пытался обрести некоторую самостоятельность, уверяя Гейнзиуса в том, что не станет играть сражения, не имея очевидного преимущества. Но голландское правительство лишь предписало депутатам более строгий надзор. Итак, Мальборо снова очутился в тех же условиях, с какими не мог примириться в предыдущих кампаниях. Ему нужно было создать такую ситуацию, когда превосходящий численностью неприятель попал бы в крайне невыгодное положение, а голландцы, в то же время, не имели бы выбором ничего, кроме сражения. Задача с двумя такими условиями не имела решения. В этих, несчастливых обстоятельствах он начал кампанию .

Май 1707 .

В полночь 25 мая, после того, как он приказал армии выходить следующим днём на Суаньи, шпионы доложили, что и французы с рассветом пойдут вперёд; обоюдные движения ставили две армии в критическое соприкосновение. 27-го, Мальборо, взяв с собой полевых депутатов, пошёл на разведку боем против неприятеля, но не обнаружил его. В действительности, французы двинулись на восток, к Госсели, где встали сильно укреплённым лагерем. Это обнаружилось лишь в конце дня. Французский переход умышленно обнажал крепость Монс, словно призывая к его осаде. Но если бы союзники дерзнули на это, под ударом оказывались Брюссель, Лёвен, а значит и весь Брабант .

Оставалось выбирать между движением на восток, к реке Сенне, чтобы сойтись там с врагом с шансом на сражение, и второй альтернативой - возвращением по брюссельской дороге с целью встать между Вандомом и Брабантом. Вопрос обсудили на военном совете .

Мальборо предложил остаться на месте, послав деташмент для подрыва покинутых французами линий у Монса. Он, очевидно, желал внушить Вандому уверенность в том, что готов совершить ошибку, поддавшись на искушающее движение французского маршала. А затем, притворившись, ждать ответного хода Вандома. Но общее мнение сложилось против Мальборо: совет увидел в его предложении неприкрытый переход к не предписанному образу действий .

Движения сторон, 23-26 мая .

Затем, как свидетельствует Гослинга, Мальборо предложил отступить к Брюсселю. На это депутаты, поддержанные многими генералами, голландскими и английскими, подняли шум. Внезапное отступление в самом начале кампании могло бы вредно сказаться на престиже и боевом духе армии; дало бы французам, уже успокоенным Альмансой, воодушевление, в каком они нуждались. Совет пожелал пересечь Сенну и идти на Нивель .

Мальборо согласился, и выпустил соответствующие приказы. Гослинга спал, не сняв сапог, ожидая выступления в два часа ночи. Но в три утра он не услышал ни единого шороха в ставке, а в четыре утра узнал, что Мальборо переменил план, убедил в том Оверкерка, и армия уходит назад, к Брюсселю. Герцог предложил то объяснение, что Кадоган лично разведал переход через Сенну у Рокьера, обнаружив его занятым и трудноодолимым. С другими переходами обстояло ещё хуже. Тем самым, альтернативы «постыдному»

отступлению не осталось, а само отступление шло уже полным ходом. Мальборо, судя по всему, действовал по своему хотению, подобрав факты и оправдания против контраргументов. Разгневанный, по его словам, этим «порочным ходом», упрямый и разъярённый голландец взнуздал коня, и принялся приставать к командующему на марше .

«Я дал себе полную волю, говоря герцогу в лицо о том, как позорное отступление в начале кампании скажется на его безупречной репутации, как, с другой стороны, поднимет репутацию герцога Вандома, и воспламенит подугасший пыл французских солдат. Он сказал мало в ответ; но настаивал на своём». Таков рассказ Гослинги .

Что до другой стороны конфликта, мы располагаем письмом Мальборо к Годольфину от 30 мая, когда главные офицеры его армии вполне усвоили все факты:

Я осторожничаю из настоятельной необходимости; ведь вместо того, чтобы идти в этот лагерь, я должен был бы маршировать вчера на Нивель, но депутаты не дали согласия, сказав мне с полной откровенностью, что такой марш чреват сражением. И пока я не смогу убедить Пенсионария в том, что рискну лишь при преимуществе, они будут давать своим депутатам такие приказы, что я не смогу воспользоваться даже и откровенно выгодным положением.. .

Итак, ретроспективные мемуары Гослинги противоречат современному докладу Мальборо к Годольфину; но само решение Мальборо кажется легко объяснимым. Если бы он обладал такой властью, какая по праву принадлежит любому командующему, он предпочёл бы идти навстречу Вандому через Нивель, предварительно уверив маршала в том, что попался на наживку в виде Монса; затем, возможно, представился бы случай для сражения. Но манёвр, прошедший в действительности, не был направлен главным образом против Вандома. Мальборо надеялся, что и благоразумие - паче нужды - его отступления, и гневный пыл, возгоревшийся в сердцах голландских полевых депутатов и генералов, убедит Гейнзиуса в его предельной осторожности, и даст ему ту свободу, без которой невозможно успешное руководство какой бы то ни было армией. Если он получит такую свободу от своих друзей, и если враг, воспламенённый его кажущейся слабостью «утвердится в самомнении», из этой кампании что-нибудь да выйдет. Пока же он не собирался форсировать Сенну, и создавать ситуацию, когда мог бы предложить сражение - он знал, что в решающий момент депутаты извлекут данные им письменные инструкции, запрещающие подобные дерзости .

Когда отчасти павшие духом конфедераты прошли Брюссель, и их колонны двинулись на восток, к Дилю и боевым полям прошлых лет, Мальборо пришла новость о втором из главных несчастий этой кампании. Маршал Виллар захватил линии Штольхофена .

*** Князь Людвиг Баденский лёг в могилу; и Вена назначила на его место, главою армий Германии, маркграфа Байрейтского, потому что, хотя тот и был плохим генералом, он был хорошим католиком. Князь Людвиг оставил памятником о себе прославленную систему обороны по Верхнему Рейну известную как линии Штольхофена. В армии ходила та острота, что для покойного князя вся концепция мировой войны свелась к обороне линий Штольхофена. Он, изначально, думал, что получит под начало на Рейне сто двадцать тысяч имперских войск, обещанных прежним императором в договоре о Великом союзе. Войска эти так и не появились; но во всех дальнейших кампаниях с последовательными переменами военной фортуны, князь Людвиг при всяких сомнительных обстоятельствах укрывался за укреплениями своих Линий. Можно сказать, не отступив от истины, что по ходу войны сила его фортификаций росла в той же пропорции, в какой убывали военные силы Германии, и дошла до чрезвычайной внушительности к весне 1707 года. От непроходимых гор Шварцвальда до Фор-Луи тянулись двойные и тройные линии бастионов, реданов, редутов, траншей, укреплённых пунктов, затопленных участков, болот, действенно пресекавших во все прежние годы войны за Испанское наследство все умыслы о вторжении в Германию по долине Рейна. Теперь, когда маркграфа выбили из Эльзаса, оборонительные сооружения были усовершенствованы, и непрерывно протянулись по реке до крепостей Ландау и Филиппсбург. Начиная от угла у Фор-Луи, эти пятьдесят-шестьдесят миль продуманных земляных работ и водных преград являли наилучший по тем временам образец пассивной обороны. За ними стояли оскудевшие остатки Рейнской императорской армии, недавно обобранные и урезанные в угоду неаполитанской экспедиции. За ними лежала Германия: беззащитная, разъединённая, но, спасибо Морским державам, Бленхейму и Рамильи, до сих пор не опустошённая. Но за ними стоял также и Раштадт с великолепным дворцом и садами: почивший маркграф потратил на эти роскошества сотни тысяч фунтов, он заявлял ими миру о совершенной неприступности своих Линий. И милость Божия, явленная через гангрену стопы, положила его в могилу до того, как пробил фатальный час .

Линии Штольхофена .

Мальборо опасался внезапного удара Виллара на Рейне – о том говорила его дотошная секретная служба и его собственный инстинкт военного человека. Уже 18 марта он послал из Сент-Джеймса недвусмысленное предупреждение: «Я очень рад – написал он господину Янусу – тому, что вы приступили к размещению войск. Вместе с тем, из Франции докладывают, что господин де Виллар по некоторым сведениям рассматривает некоторые проекты, и исполнит их при первом удобном случае; но я не сомневаюсь, что все необходимые меры, предпринятые с вашей стороны, расстроят его планы». Прошли два месяца, но в ставке маркграфа Байрейтского никак не приняли этого к сведению .

Вечером 22 мая маршал Виллар давал большой бал в Страсбурге. О веселом мероприятии, о его дате, было широко и заранее известно. Новости ходили через передовую, и сотрудники нового командующего, князя Байрейтского, пребывали в неомрачённом спокойствии. Но когда Виллар распределял своих главных офицеров для участия в менуэте, его войска, поднятые в строгой секретности, шли уже быстрым маршем; а затем офицеры получили приказы от самого маршала в бальном зале – и, в великом изумлении, вскочив на коней, помчались исполнять свои обязанности. Враг прошёл знаменитые линии, пять лет кряду защищавшие германский фатерлянд, во многих пунктах, без единой жертвы, почти без единого выстрела. Первым пал самый сильный участок, между рекой и горами. Французы последовательно взбирались на ярусы долговременных укреплений. Войска Рейха бежали в беспорядке к Дурлаху; вечером 23-го Виллар устроил свой штаб во дворце и замке Раштадта .

Итак, вся оборонительная система, служившая до сих пор Центральной Германии вместо армии, перешла к французам. Теперь дорогу в Германию не преграждали ни бастионы, ни солдаты. Плотину прорвало; злые волны хлынули, сливаясь в потоп. Германские княжества получили должной мерой за свои низости по отношению к Империи, а сама Империя – за некомпетентность. Судьба подвергла немцев той пущей несправедливости, что худшая беда пала на местности Швабии и Франконии - на области, старавшиеся, не в пример прочим, защищать свою страну .

Тем началась кампания 1707 года. В единый миг вся картина войны переменилась .

Неразумный сепаратный мир в Италии; кромешное поражение в Испании; неудержимое нашествие в Германии; тупик и вето во Фландрии.

У Мальборо осталась одна надежда:

Евгений и Тулон .

Глава четырнадцатая. Тулон. 1707, лето .

Атака на на Тулон в 1707 году стоит в ряду величайших военно-морских дел когдалибо предпринятых Англией. Флот пользовался властными возможностями Мальборо, всецелой поддержкой правительства. Власти нашли в сэре Клаудесли Шовеле адмирала, двигавшего дело личным, энергичным стремлением. Мальборо ещё со службы на флоте в молодые годы усвоил, какие трудности и неопределённости присущи морской войне. Ему не нужно было разъяснять - а Шовелу пришлось усиленно разъяснять Виктору Амадею - как флот, зачастую, тратит три недели, а то и месяц, чтобы дойти до места, куда мог бы прийти в двадцать четыре часа при благоприятном ветре. Мальборо знал то, во что не верил Наполеон до Трафальгара - сухопутный командир не способен водить флотом. Адмирал Шовел с самого начала стремился к овладению Тулоном столь же и так же убеждённо, как Мальборо. Он понимал все выгоды этой прекрасной средиземноморской базы для войны на море. Он видел со своего капитанского мостика через узкие, исхлёстанные воды Галатского залива в точности то же, что и Мальборо из штабной квартиры в Мелдерте: уничтожение французского флота и его базы, преобладание Англии в Средиземном море - на время этой войны, а возможно, что и надолго. И Шовел, и адмирал Норрис, его представитель при армии герцога Савойского, одинаково понимали и стратегические последствия задуманного плана для всей борьбы: вторжение в Южную Францию из захваченного Тулона и господство Англии в Средиземноморье .

В 1705 году Питерборо записал характеристику Шовела, выведенную, судя по всему, из наблюдений за поведением адмирала ещё до Тулона:

* Сэр Клаудесли Шовел наделён многими превосходными качествами... Он храбр;

можно сказать, до безрассудства, и если какой-то вопрос далёк от его разумения, он полагает, что нужно немедленно приступить к исполнению того, что приказано, а приступив вести дело, какие бы ни случались несчастья, какие бы ни возникали непредвиденности. Он точно придерживается того, что называет приказаниями, и, по моему мнению, не постигает инструкций рассчитанных на большую самостоятельность.257 Мальборо упорно настаивал на атаке против Тулона. Несчастья Альмансы и Штольхофена лишь возвысили в его понимании важность этого замысла. «Лучшая наша надежда теперь на итальянский фронт, хотя экспедиция к Неаполю, на чём они [имперцы] настаивают с таким упрямством, может привести ко многим затруднениям»258. К адмиралу Норрису, 5 июня: «Вы непременно услышите о нашем несчастье на Рейне. Мы, главным образом, надеемся на планы, связанные с вашей стороной; и в этом отношении я совершенно уверен в том, что наш флот полностью ответит всем чаяниям».259 Вратиславу:

«Англия и Голландия видят все свои перспективы в итальянском замысле и убеждены, что будущее всей кампании и даже войны зависит от него».260 Зинцендорфу, имперскому послу в Гааге, 6 июня: «Теперь морские державы направили помыслы и стремления к вторжению во Францию, и именно на этом пути ожидают тех великих успехов, какие дадут союзникам верх и поправят наши дела». Четвинд, посол Англии при савойском дворе, постоянно держал Мальборо в курсе происходящего .

Peterborough к Godolphin, 9 сентября, 1705; Add MSS. 39757 .

Marlborough к Noyelles, 3 июня; Dispatches, iii, 388 .

Ibid., 389 .

Dispatches, iii, 392 .

Стратегическое положение Тулона .

Четвинд Мальборо .

24 мая 1707 .

* Лорд Питерборо здесь и, по обыкновению, весьма любознателен, но ваша светлость может положиться на то, что, ни он, ни кто-либо другой из непосвящённых, ничего не узнают от меня... Надеюсь, что после случившихся несчастий, ваши письма к венскому двору вынудят императора отозвать войска от похода на Неаполь. Тогда неприятель обманется в наших действительных планах, пошлёт войска в Испанию, и это единственный способ поправить дела после нашей последней неудачи261 .

Мальборо написал Четвинду 8 июня .

Я вижу единственную трудность там, где вы, кажется, склонны обольщаться: в ядрах и порохе, ивы непременно получите о том непосредственные распоряжения из Англии: я написал им, что хотя мы в настоящее время и снабжены куда лучше прежнего, вреда в излишнем не будет, так как ненужное можно будет оставить на складах. Теперь заминки в службе из-за нехваток недопустимы; флот непременно должен иметь хорошие запасы пороха наряду с ядрами для собственных орудий; по моему мнению, если мы последуем вашему предложению, и позаботимся о запасах ядер того же калибра в Генуе и Ливорно, вреда в том не будет... если вы затянете с распоряжениями и поставками из Англии - теми, какие ещё не начаты - время для наших операций будет потеряно; обязан сказать, что связываем с делом, в котором полагаемся на вас... все надежды на счастливый исход кампании.262 Хотя номинальное командование нёс герцог Савойский, всё дело обращалось вокруг Евгения. Принц, о чём мы не преминем говорить и впредь, был организмом сухопутным, обитателем Центральной Европы. Он не понимал моря; а то, что он знал о море, вызывало в нём нерасположение и недоверие. Он не постигал амфибийной стратегии. В нём отзывалось и отношение к делу венского правительства - а принц был частью его. Он знал, что вовлечён в план настоянием Мальборо. В Италии, у Империи не было вооружённых сил, Blenheim MSS .

Dispatches, iii, 399 .

заслуживающих имя «армии». Австрия была бессильна, изнурена, как на По, так и на Рейне .

Но у неё были двадцать восемь тысяч германских войск, при том, что Морские державы обязались пополнить их ещё пятнадцатью тысячами рекрутов, и этой силой Империя могла бы действовать - а то и побеждать - в Южной Франции, или, по крайней мере, аннексировать юг Италии. И Вена согласилась на тулонское предприятие под угрозой отзыва этих двадцати тысяч северных бойцов. Имперцев отвращали и опасности дела и его цель; Евгений, в определённой мере разделял такое настроение. Итак, мы видим перед Тулоном Евгения, непохожего на воина в тех блистательных эпизодах, какими он расцветил военную историю своего времени. В дальнейшем, мы увидим, как, в 1708 году, измученный Мальборо искал помощи Евгения и нашёл её в принце в тот тёмный час своей жизни; но теперь, в 1707 году, история говорит, как неизменно славный принц и воин, чьё бесстрашное сердце и составляло военную силу Священной Римской империи, оказался совсем не на высоте положения, и мы не вычеркнем этих записей .

Итак, пред нами разворачивается то зрелище, что Мальборо воодушевляет Шовела, а Шовел пытается расшевелить Евгения: вялое командование армией, бьющая через край энергия флота. Подписанное соглашение обязывало Шовела предоставлять союзнику большие, но точно оговорённые количества пороха и ядер. Но он никогда не придерживался предписанных лимитов. Он выгрузил для осады более ста орудий. Он оставил большую часть морских пехотинцев в Испании, чтобы восполнить ущерб после Альмансы; и, тем не менее, предлагал армии своих моряков. Сорок выстрелов на орудие считались в английском флоте минимально допустимым запасом, Шовел опустился до тридцати пяти, не спрашивая ни у кого разрешения .

Он, исполняя предложение Мальборо, закупал боеприпасы в Ливорно и Генуе. Он, не дожидаясь казначейских распоряжений, обеспечивал закупки личным поручительством. И флот никогда не отказывал армии в дополнительных материалах сверх того, что было оговорено до начала дела или испрашивалось по возникавшим нуждам. Дух, упрямство адмирала, его отважные советы понукали к действию герцога савойского и паче того - принца Евгения. В любую минуту он готов был предоставить помощь, ободрить, уверить. В нашей истории, флот, временами, стоял, глядя, как работает армия. В те дни флот тщился, трудясь и жертвуя, воодушевлять к делу армию. Но не преуспел .

Мальборо желал и старался начать осаду Тулона в начале мая. Но вмешались много неодолимых трудностей. Снег в горных проходах сходил медленно; имперцы, и герцог савойский, задерживались в приготовлениях; и даже союзнический флот, задержавшись в Испании, не «пришёл к берегу» до середины июня. Но, несмотря и на это, и на продолжительные, острые дискуссии между союзниками, первые намёки на тулонский план просочились в Версаль лишь 10 июня, в донесении о скором походе Евгения на Ниццу. И лишь в конце месяца французы поняли, что цель союзников - Тулон, и под угрозой Прованс, а не Дофине. Разведка Мальборо даёт в точности ту же дату, что и французские документы .

«Французы - так пишет герцог Четвинду 1 июля - судя по всему, раскрыли наш главный план, так что вы можете понять, какими великими трудностями обернётся дальнейшее промедление»263. В те дни, Тулон ещё оставался лёгкой добычей. Оборонительные сооружения стояли в пренебрежении, гарнизон насчитывал менее восьми тысяч человек. И маршал Тессе, оставив на побережьеу отряды прикрытия, чтобы по мере возможности тормозить ход вторжения, принялся укреплять и расширять позиции к северо-востоку от города .

Евгений, сделав ложный выпад на Сузу, начал марш 30 июня с тридцатью пятью тысячами человек - едва ли шесть тысяч солдат среди них были предоставлены Империей .

Более восьми тысяч имперцев во главе с генералом Дауном, защитником Турина, медленно торили путь вниз по сапогу Италии, к Неаполю, при протестах Папской области. Рекруты, запасы и транспорт Австрии в первую очередь направлялись на нужды неаполитанского предприятия. Все письменные обязательства о поставках продовольствия, порохе, ядрах, мулах и лошадях, данные имперскими министрами Морским державам, в особенности Dispatches, iv, 450 .

Англии, обратились в ничто. Всякая попытка займов под обязательства Империи встречала отказ. Письма Евгения к императору дают тягостную картину военного и финансового оскудения264. Впрочем, с принцем шли несгибаемые германские наёмники Морских держав .

С ним были и пылкие савояры, следовавшие за своим герцогом; был флот и сэр Клаудесли Шовел, на кого легла теперь вся ноша; от кого теперь зависело почти всё .

Вплоть до последнего, Евгений и руководившее им правительство, надеялись, что сумеют убедить Морские державы к отказу от Тулона и к отправке пяти тысяч оплаченных англо-голландцами войск в Испанию. Евгений обсудил это со Шовелом. Адмирал, поддержанный представителями Англии и Голландии, категорически отказался обсуждать подобное уклонение от приказа, и мнение этой стороны было неоспоримым, так как именно они распоряжались людьми, кораблями и деньгами. Дискуссию с Веной продолжил лондонский Кабинет. Имперские министры досаждали нескончаемыми жалобами. 13 июля Вратислав написал Мальборо: «Мы рискуем нашей армией единственно ради того, чтобы ублажить Англию». «Когда бы ни чрезвычайные усилия и расходы Англии - язвительно воскликнул Годольфин - была бы у них теперь армия или Италия?»265 Здесь нужно отметить одно обстоятельство, оставшееся надолго неизвестным и Мальборо, и союзникам. Ламберти говорит о том, как шведы вмешались в политику Турина по настоянию французского посла, состоявшего при Карле XII266. Шведский король, по словам этого автора, расстроил атаку на Тулон, оказав решительное давление на Виктора Амадея. По-видимому, Карл имел на руках секретный союзный договор с Францией сроком на десять лет. Условия ограничивались лишь взаимопомощью в обстоятельствах смертельной опасности. Карл XII увидел именно такую опасность в падении Тулона. Его договор с Францией действовал до конца 1708 года. Предположительно, он пригрозил представителю герцога Савойи вторжением в Империю в случае захвата Тулона. Если союзники наводнят Дофине или Прованс, он и его шведы проведут зиму в Саксонии и Богемии. В то же время, маршал Виллар, успевший перейти Рейн и разорявший Швабию и Франконию, страстно призывал шведского короля объединиться с ним и довершить разрушение державы Габсбургов; всякий поймёт, насколько губительной стала бы такая комбинация. И Виктор Амадей, предположительно, намеренно ставил препоны тулонской экспедиции. Апологеты савойского герцога выставляют его человеком, кто вынужден был тайно и молча переживать позор собственного военного вероломства, и не смог вполне утвердиться в должной верности союзническому делу .

Евгений к императору, Соспелло, 8 июля; Feldzge, vii, Suppt., 72 .

Coxe, iii, 112 .

Lamberty, iv, 569 .

Поход Евгения на Тулон (I) .

При таких удручающих предзнаменованиях, Евгений спустился с Альп, достиг моря и двинулся по Ривьере через Ниццу и Канны. Сегодняший вид этой прибрежной местности пронизанной множеством мощёных дорог на любом уровне, с бесконечной и беспрерывной чередой очаровательных городков, деревень, садов, не даёт никакого представления о мрачных местах, встретивших принца Евгения. Единственная, дурная дорога, пробивалась через бесконечные скальные выходы и водотоки там, где горы выходили к самому неспокойному морю. В убогих деревнях, пастушеских и рыбацких, армии невозможно было найти ни пищи, ни крова. Маленькие, нищие прибрежные города, немногие и редкие, щерились из-за своих фортификаций на открытые рейды, с разбросанными там и сям пристанями или причалами; и Средиземноморье, во всём его сиянии, тревожило идущий флот непреходящим чувством неопределённости и часто возникавшими угрозами .

Желая иметь на месте очевидца, чьим оценкам он мог бы доверять, Мальборо послал бригадира Палмса, молодого кавалерийского офицера, отличившегося при Бленхейме, «к герцогу Савойскому и принцу Евгению, приказав оставаться при них до тех пор, пока они не придут к решению о том, как закончат, со своей стороны, кампанию; а затем узнать их соображения и о планах следующей кампании... Ожидаю, что он возвратится к середине сентября».267 О важности этой миссии, говорит то, что назначение связного стало оформлено официальной санкцией королевы. Тем самым, Палмс выступал не только как личный представитель Мальборо, но получил большее значение .

Marlborough к Godolphin, 1 августа; Coxe, iii, 296 .

11 июля Евгений вошёл в контакт с французскими силами прикрытия в укреплениях за Варом. Английский флот с голландской эскадрой шёл вровень с армией. Шовел остановился;

четыре линейных корабля – из них один семидесятипушечный – вошли в устье реки и подвергли бомбардировке обращённую к морю сторону укреплений. Неприятель быстро оставил морской фланг своих линий, и туда вошла высаженная на берег партия моряков;

одновременно, передовые части Евгения форсировали укрепления на удалённом от моря участке .

Четвинд Мальборо .

15 июля 1707 .

* Вчера при посещении флагманского корабля его королевским величеством и принцем Евгением было принято решение идти прямо на Тулон, с целью осадить этот город, причём сэр Клаудесли уверил его величество и принца в том, что, если мы возьмём Тулон, он оставит там флот на всю зиму; я, со своей стороны, уверил их в том, что её величество королева примет самое деятельное участие в поддержке его величества во всех его подобных планах. Я должен был успокоить их – они опасаются, оставляя в тылу Антибы, Вилафранку и Монако - и придать им решимости начать с Тулона. В этом, надеюсь, мы действуем соответственно намерениям королевы… Все наши советники едины в том, что неприятель уже шлёт войска отовсюду, чтобы противостоять нам, и, как я вижу, два наших великих соратника опасаются, достанет ли им сил… удержаться, если мы займём Тулон, так как мы рискуем потерять все коммуникации, кроме морских. Его королевское величество и принц Евгений желают, чтобы ваша светлость срочно выслали им сведения о тех войсках, какие враг может снять с Рейна, чего они бояться более всего.268 Евгений Мальборо, Сент-Лоренс, 14 июля 1707 .

* Мы, оставив в тылу прочие укреплённые места, выходим в поход к Тулону, и поведём осаду, если не встретим совершенно неодолимых для исполнения дела препятствий. По тому, как мы оставили без внимания все возможные затруднения, вы рассудите, с какими стараниями я усердствую, исполняя августейшее желание королевы и во благо общего дела, и, не сомневайтесь, армия едина со мной в преследовании цели. Так как вы принимаете близко к сердцу судьбу этой важной экспедиции, и ждёте от неё исключительных последствий, я убеждён в том, что и вы посодействуете нам всеми средствами, какие в вашей власти, приложив наилучшие усилия для энергичных наступательных действий на своём фронте, чтобы масштабными диверсиями удержать врага от выступления против нас с соединёнными силами, собранными ими отовсюду – особенно с Рейна .

Настоятельнейше молю об этом; отсылаю вас за дальнейшими подробностями к тому, что я написал графу Маффеи. И ещё раз примите моё самое искреннее изъявление в дружеском к вам чувстве...269 Письмо подписано: «Любящий вас собрат» .

За Варом союзникам осталось лишь семьдесят миль до Тулона. При том, что артиллерия и обоз шли, в большей части, морем, армии достаточно было и недели в походе .

На деле, потребовались две недели. «По мнению едва ли ни каждого офицера - так спустя месяц написал Мальборо Четвинд - если бы мы, подходя к Тулону, не были бы столь медлительны и осторожны, то свершили бы замечательное дело».270 Только к 26 июля союзническая армия и флот появились перед выстроенными Тессе новыми линиями Blenheim MSS .

Ibid .

14 августа 1707; ibid .

обороны Тулона. Маршал сумел собрать для обороны около двадцати тысяч войск;

последние части пришли к нему на позиции через несколько дней после подхода союзников .

Начались затруднения. Адмирал предложил немедленный штурм только построенных, пока ещё лишь частично занятых войсками укреплений. Виктор Амадей отнёсся благосклонно, но, как номинальный командующий, возложил всю ношу на принца Евгения. За год до того он и Евгений, имея едва ли двадцать тысяч, не усомнились атаковать французов на укреплениях перед Турином, хотя имели против себя и в окрестностях более пятидесяти тысяч солдат врага. Под Тулоном сложилось почти обратное соотношение. С ними были те же пруссаки, ганноверцы, саксен-готцы - все полностью укомплектованные. За ними стоял мощный флот: пятьдесят линейных кораблей, два десятка вспомогательных судов. Более того, каждый день промедления означал, что французы получили новые подкрепления и дополнительно усилили фортификации. Так должен ли быть отдан сигнал?

Поход Евгения на Тулон (II) .

Евгений отказался. Вся его неприязнь к этому делу, все опасения вырвались наружу .

Место уже нельзя назвать слабо обороняемым. Враг укрепился. Внезапности не получилось .

Благоразумие предписывает немедленно отступить, пока французы не спустились с гор по одному из многих проходов и не отрезали армию, встав поперёк коммуникаций. В штабе собрался совет. Шовел решительно воспротивился. Он повторил обязательства, данные ещё в Ницце. Зачем опасаться за линии снабжения? Он снабдит армию с моря. Зачем опасаться за путь отхода? Кавалерия сможет уйти, а он возьмёт на борт своих кораблей пехоту, и высадит её на итальянской стороне любой перехватывающей позиции, какую бы ни заняли французы. Тяжкий, острый спор! Наконец, нашли компромисс: общего штурма не будет, но наступление на линии поведут бомбардировками и локальными атаками. Соответственно, союзники заложили траншеи, и принялись за напрасные труды .

Четвинд Мальборо 29 июля 1707 .

* Я имел честь увидеться с его величеством [герцогом Савойским], вернувшимся с с позиции, атакованной этим утром; он был далеко не удовлетворён выполненной за день работой и сделанными там распоряжениями. Я нашёл из его разговоров с принцем Евгением, что тот [Евгений] мало надеется на успех. Затрудняюсь сказать, что из сего воспоследует, и уж совсем не могу понять соображений принца. Я знал, что ему никогда не нравился этот план, но полагал, что когда он окажется здесь, станет действовать с присущей ему решимостью. Бог знает, чем это кончится, но имею основание бояться, что не к нашей пользе.271 Участок оборонительной линии, опиравшийся на высоту св. Екатерины, взяли штурмом - не обошлось без жестоких потерь - и первая параллель осадных работ стала завершена к 7 августа .

Мнение и чувства Евгения видны из его письма к Вратиславу от 4 августа:

... То, что вы написали герцогу Мальборо - справедливо. Что до меня, я пойду туда, куда они пожелают, если получу армию, и заявляю, что никогда впредь не буду ничьим подчинённым, если только мои повелители, волею обстоятельств, не обяжут меня провести зиму в этой стране, в чём я весьма сомневаюсь .

Герцог [Савойский] ведёт себя в своей обычной манере: увидев большие затруднения

- если не невозможность - для операции, он возложил всё и полностью на меня, чтобы не навлекать на себя неудовольствия Англии и Голландии, откуда на него идёт страшное давление, не принимая никаких аргументов. Он делает это с тем большим коварством, что восхваляет мои способности и говорит, что я могу делать всё, что пожелаю. На все их вопросы он отвечает, что они должны адресоваться ко мне, что сам он всею душой за операцию, что он понимает все возможные последствия, но не может действовать вопреки моему мнению .

Все гневаются на меня, и думают, что я не желаю рисковать войсками. Я разъясняю, что привык действовать по правилам войны, с должным благоразумием, и всякий знает, что я готов рисковать, если вижу хотя бы малейшую надежду на успех; что я не стану, в угоду Англии, и маленькому английскому послу [un petit d’Envoy], находящемуся здесь [Четвинду], советовать в деле, какое нахожу неисполнимым; но если, вопреки всему, на том будут настаивать союзники и герцог, войска императора не оставят их и я, не упуская ничего, буду стремиться к успеху .

Так обстоят наши дела. Вы найдёте подробности в журнале и моих донесениях. Это самая трудная операция из всех в моей жизни. Мы работаем на батареях; мы знали, каков будет результат ещё до решения о бомбардировке и осаде - во всяком случае, таково моё настроение .

Не сомневаюсь, что отовсюду прибудут сильные подкрепления, враг ушёл обратно за Рейн, отвёл испанские войска в казармы для отдыха, армии во Фландрии бездействуют.272 Собственно говоря, дело это нельзя назвать осадой, но лишь атакой флотом и одной полевой армией укреплённых позиций неприятеля. Евгений выказывает чрезмерные эмоции, исполняя задачу в плохом состоянии духа, вопреки собственным суждениям, ради того, чтобы исполнить обещание в том, что: «сделает всё возможное», данное Мальборо .

Но, опытный военачальник, он, разумеется, оставался в постоянной связи со Шовелом и английскими адмиралами. Ни один военный человек высоких профессиональных достоинств не может не увлечься рвением и товариществом моряков при совместной операции. Евгения с очевидностью увлекли твёрдость, способности и старания Шовела .

Blenheim MSS .

Coxe, iii, 349 .

«Вопреки моим претензиям - так пишет он императору (5 августа) – адмирал непререкаемо настаивает на дальнейшем продолжении дела под Тулоном. … И если они желают продолжать это непростое дело вопреки всем тем трудностям, какие видят и собственными глазами, войска вашего императорского величества, безусловно, не покинут их»273. И позднее: «Хотя адмиралы и не понимают сухопутной службы, они отказываются принимать факты, и упрямо остаются при мнении, что как бы ни обстояли дела, всё должно быть поставлено на осаду Тулона. Хотя они ясно видят невозможность этого предприятия собственными глазами».274 Тем временем, яростная и дорого обходящаяся борьба на внешних линиях Тулона шла с успехами и неуспехами; дни складывались в недели; бомбардировки из выгруженных Шовелом на берег корабельных орудий не помогали обратить ситуацию к лучшему, но лишь яснее являли стратегическую безупречность Тулона. Людовик XIV и те, кто окружали его, не могли знать о глубоком расколе и подспудном унынии в стане союзников. Но все они видели, и всё яснее понимали последствия падения города. Они понимали то, что понимал Мальборо. Он и они одинаково понимали ценность Тулона. Оба верховных центра управления войной мерили теперь одной меркой. Версальский совет запоздал со вмешательством на три недели или на месяц из-за затруднительности сообщений. Но лишь узнав о яростной борьбе на высотах к востоку от Тулона; о том, что судьба гавани висит на волоске, они простёрли руки к каждому театру, и отобрали оттуда войска, не считаясь даже с острыми нуждами. То, что предвидел, и предсказывал Мальборо, сбылось во всех подробностях. Прежде всего, они оголили Испанию. Маршал Бервик в самом разгаре эксплуатации последствий Альмансы получил 18 августа приказ: собрать войска и покинуть Полуостров, перейти Пиренеи, и идти на помощь Тулону. Глупейший десант в пять тысяч человек у Барселоны, о чём вымаливала Империя, не смог бы выбить из Испании французские батальоны. Но атака на Тулон очистила Испанию от французских войск. Остатки союзнических сил обрели нежданную уверенность в том, что всякое давление на них прекращено .

Осада Тулона .

Feldzge, Series I, ix, Suppt., 179 .

Eugene to the Emperor, 14 августа; ibid., 182 .

15 августа французский контрудар выбил союзников с высот св. Екатерины, занятых 30 июля. В этом эпизоде погиб храбрый князь Саксен-Готы: за год до того, он вёл правое крыло под Турином. 20-го было решено отступить. Пошли обычные при поражении взаимные обвинения. Евгений высказал свои досады в письме к императору от 20 августа .

Англичане являют новые несуразности по своей непременной привычке держаться того, что вбивают себе в головы. Сейчас они, кажется, готовы поверить в то, что мы подошли к тулонской операции с недостаточно искренним рвением, но, сказать по правде, при всяческом уважении и преданности вашему императорскому величеству, это полная чушь, подаваемая герцогу английским послом – молодым человеком без всякого военного опыта.275 Другие, понимающие - пусть и немного - в военном деле, и умеющие мыслить здраво, говорят ровно противоположное, поразмыслив собственным умом и придя к верным выводам; несомненно, что в случившемся вполне можно винить и самих англичан, поскольку они, с самого начала, не подготовили прорыва вражеских боновых заграждений, хотя я и показывал неотложную в том необходимость, и предлагал справиться с этим сам – как с одной стороны, так и с другой, высадившись с моря при поддержке флота.276 Но всё закончилось .

Флот взял на транспорта больных, раненых и артиллерию. Прежде чем уйти, Шовел решил атаковать с моря французский флот, стоявший в бассейнах военного порта. Линейные корабли успели расчистить путь уязвимым бомбическим судам, расстреливая батареи, защищавшие подходы, и высаживая партии для заклёпывания оставленных орудий. 21 августа, когда впервые установилась достаточно спокойная для операции погода, контрадмирал сэр Томас Дайлкс поставил на якорь у берега флотилию бомбических кечей. В тот день и всю дальнейшую ночь, под его командованием, кечи метали бомбы и зажигательные ядра через перешеек в порт, зажигая корабли и береговые постройки. Наблюдатели полагали, что город спалён дотла; Тулон заволокло дымами множества пожаров. Той же ночью армия отступила по побережью в пяти колоннах. Её не преследовали, и не пытались перехватить. 31-го отступавшие перешли Вар; в середине сентября достигли Пиньероля;

затем, с целью оставить за собой благоприятные позиции для наступления в следующем году, закончили кампанию осадой и взятием Сузы .

Тем и закончилось памятное дело под Тулоном. Мальборо разработал план, и решительно настаивал на его исполнении; Англия двигала дело вперёд: но ничто не могло превозмочь расхождений с Империей, коренящихся в эгоизме Вены, и подавленности, неотвязно сопутствующей принцу Евгению. Возможно, были и иные, лежащие глубже причины, но хватило и этого. Мальборо и лондонский Кабинет возложили всю вину на Империю, ни в чём не виня Виктора Амадея, не допуская подозрений в его адрес.

«Тем самым, вы поймёте – писал Мальборо Вратиславу (2 октября 1707):

Что князю надо потакать, не позволяя ему диктовать нам условия; не премину напомнить вам, что я высокого мнения о его искренности и честности .

Подозрительные люди предполагали, что благоприятное мнение Мальборо о Викторе Амадее носило не вполне беспристрастный характер. Голландский отчёт, опубликованный

Ламберти, говорит следующее:

Четвинд .

Feldzge, Series I, ix, 185–186 .

Герцог Мальборо не благоволит принуждению в отношении его величество князя Савойи, и, так как убеждённо настаивает на мудром поведении этого князя, получил от последнего богатый подарок: набор в шесть или семь драпировок из позолоченной кожи .

Они сильно изношены, но ценность их в собственноручных рисунках самого Тициана в середине каждой драпировки. Это обнажённые фигуры в различных непристойных и сладострастных позах, но детали, способные оскорбить всякую стыдливость, прикрыты .

Высочайшая ценность этих предметов в том, что это оригинальные, никогда не копировавшиеся рисунки. Король Франции тщетно предлагал за драпировки 100 000 крон, желая украсить ими место своих развлечений, называемое Трианоном. Герцог Мальборо повесил их в доме английского посла Степни [в Гаагге].277 Сразу же после смерти последнего в Лондоне, герцог, собираясь в Англию, забрал их с собой.278 Куда вероятнее то, что Мальборо принял подарок, нежели то, что дар повлиял на его суждения или действия. Так или иначе, он, как мы увидим, сурово подчинил интересы Виктора Амадея и Савойи нуждам главной кампании 1708 года во Фландрии .

«Более того – так продолжает Мальборо письмо к Вратиславу – я не могу полностью согласиться с вами в суждении о Тулоне. Уверяю вас, вы не найдёте ни в одном англичанине пренебрежения к этой операции: наоборот, уверен в том, что если бы мы имели больше войск, или пришли бы на место на пять дней раньше, случилось бы несомненное [неизбежное]».279 Никто, впрочем, не должен игнорировать оценку трудностей этого предприятия, проведённую на месте таким честным и доблестным воином, как Евгений. Возможно, он был вполне прав, считая задачу неисполнимой. В ретроспективе, с учётом всего, что он совершил до и после Тулона, задача не кажется такой уж тяжёлой. Но дело провалилось, и с ним исчезла лучшая надежда на вызволение союзников из затруднений 1707 года. Тем не менее, хорошая стратегия обеспечивает компенсацию даже и при провале. Дальнейшие, злые последствия Альмансы стали устранены, и союзники ненадолго восстановили контроль над Полуостровом. На море же были получены решительные и долговременные результаты .

Французы затопили свой флот на мелководье, чтобы уберечь корпуса кораблей от огня союзников. Когда пришло время подъёма кораблей, все они, за редкими исключениями, не подлежали уже восстановлению. Другие сгорели или были непоправимо повреждены при англо-голландской бомбардировке. Верфи, такелажные склады, мастерские, получили громадные разрушения. Впредь, во всей Войне за Испанское наследство, Франция не пыталась оспаривать у Англии Средиземное море – за несколькими редкими исключениями, дело обстоит так и по сей день. «Война флотов закончилась – пишет французский морской историк. – Тулон устоял; но наш флот почил».280 Степни, покинув Вену, сменил Стенхопа в Гааге. Он умер в Лондоне 15 сентября 1707 .

Lamberty, iv, 598 .

Dispatches, iii, 607 .

La Roncire, Histoire de la marine franaise (1932), vi, 395 .

Глава пятнадцатая. Мальборо в путах. 1707 – лето .

Нам, глядящим через пропасть времени, затруднительно составить верное представление о тех трудах, какими Мальборо провёл в жизнь план осады Тулона. Он сам замыслил этот следующий ход; он отдал нуждам этого предприятия всё влияние, выигранное им при Рамильи. Это был его план. Воле его подчинились Кабинет в Лондоне, Генеральные Штаты в Гааге, князья в Германии – насколько это их касалось, насколько позволяли им возможности. С ним согласились даже и в Вене – угрюмо, неискренне, но, тем не менее, бесповоротно. Он, насколько было в его власти, простиравшейся в те дни широко, повернул всех к согласованным действиям. Был ли он прав? Действительно ли падение Тулона наносило смертельный удар по Франции? Авторитет и убеждённость самого Мальборо имеют силу главного аргумента; но и Людовик XIV со своим военным окружением, и Карл XII, смотревший на дело под совсем иным углом зрения, пришли – невысказанно и самостоятельно – к аналогичному выводу. Итак, три авторитетнейших представителя военного искусства того времени, единодушно согласились с достоинствами плана. Но цена оказалась непомерной. В угоду предприятию ушло всё время кампании; год изнурительного напряжения для внутренней политики Англии; год напряжённого испытания для партнёрства в Альянсе. Высокая ставка на Тулон!

Мальборо в Мелдерте оставалось лишь ждать результата, удерживая, тем временем, тесный контакт с французской армией фландрского фронта. Неприятель несколько превосходил его в численности, что не давало вести осад; Мальборо, в силу голландского вето, не мог навязывать врагу сражений. Оставалась лишь слабая надежда на то, что Вандом, подобно Вильруа, сам попытается прийти к решению. Но Вандом, пусть и отсылая из своего укреплённого лагеря в Жемблу всякие и настоятельные планы в Версаль, и сам не мог пойти ни на какое рискованное дело, действуя под запретом Людовика XIV – в те дни французский король прислушивался к предостережениям курфюрста Макса Эммануэля .

Вандом постоянно писал в Версаль о сражении, и не проявлял чрезмерной досады, получая в ответ отказы от своего государя. Итак, десять с лишним недель в самый разгар военного сезона обе главные армии простояли недвижно, в паре переходов одна от другой. И если мы вполне осмыслим обыкновенные для тех лет нищету, рудиментарное состояние управления в воюющих государствах; если попытаемся оценить ежедневную стоимость содержания этих громадных сил, глядящих друг на друга месяц за месяцем в полной готовности к битве, мы сумеем понять всю меру государственных оскудения и напряжения .

Почтовая сумка командующего вобрала в себя образ всей европейской сцены. На первый план вышла катастрофа на Рейне. Некомпетентный маркграф Байрейтский даже не попытался оборонить линию по реке Энц. Обнажив переход у Пфорцхайма, он отошёл на Мюлакер, преследуемый Вилларом с сорока тысячами солдат. Французский маршал, оставив отряды для разрушения знаменитых линий Штольхоффена, безостановочно двигался вперёд, не обременяясь ни соображениями о резервах, ни базами, ни осадными поездами, ни подвозом припасов. Он целенаправленно жёг Германию, чтобы не дать собраться милиции, терзая беззащитные княжества рейха так, чтобы по этим землям, обгоняя его штандарты, шёл ужас. Восьмого июня, разместив ставку в Страсбурге, он сделал оттуда ясное заявление: французской казне требуется пополнение из кошельков германских князей, вельмож, горожан и крестьян. Во все стороны поскакали гонцы, требуя контрибуций натурой и платежей деньгами. Князья и города Швабии, оказавшись под угрозой огня и меча, собрали миллион на выкуп того, что отказывались защищать. Выйдя из Страсбурга, Виллар прогнал маркграфа за Нёрдлинген. Французские разъезды прошли через боевые поля Бленхейма. Французские отряды и сборщики дани распространились по Франконии .

Дошло до того, что пришлось серьёзно считаться с опасностью всеобщего мятежа баварцев против союзников281. Мальборо делал всё, чтобы остановить потоп. Он вымолил полк кавалерии, полк драгун и три батальона пехоты у пфальцского курфюрста. Он попросил Вену См. также von Noorden, ii, 556 .

вернуть датчан из Баварии; пошёл даже и на то, что повернул саксонцев, шедших на соединение с его собственной армией.282 7 июня он писал маркграфу Байрейтскому:

Тешу себя той надеждой, что если ваша светлость соберёте воедино все войска, какими располагаете, имперская армия по крайней мере сравняется с вражеской, а то и превзойдёт её, тем более, как нам определённо известно, половину, а то и больше их сил составляет всего лишь милиция… Призываю вашу светлость к обсуждению какой-либо полезной для дела диверсии силами многочисленных гарнизонов Филиппсбурга и Ландау… Скажу более: в сложившихся обстоятельствах, напрасно держать такие сильные гарнизоны без должного применения. Ваша светлость без труда рассудите, что если бы преимущество было на нашей стороне, и мы вели бы вторжение во вражескую страну, французы не оставили бы шесть тысяч человек в Страсбурге сидеть сложа руки [les bras croiss], как это делаем мы с гарнизоном Филиппсбурга.283 К Харли: «если удалось бы объединить все эти войска под дельным человеком, одно это стало бы целительным средством»284. Вратиславу он предлагает более персонифицированный рецепт. «Мы давно и справедливо настаиваем перед вами на том, чтобы туда послали генерала, не стану предлагать вам какого именно; но, Бога ради: не теряя времени, отставьте маркграфа и пошлите туда действующего генерала [un gnral en

poste].285 И графу Зинцендорфу:

Вторжение Виллара в Германию .

Мы можем во многом упрекнуть вас за несчастье на Рейне. Если бы вы отнеслись хотя бы с малейшим вниманием к настоятельным, часто повторенным в ваш адрес просьбам о назначении туда влиятельного генерала, умеющего управлять войсками, наши дела не приняли бы столь плачевного вида. Наоборот: если господин де Стархемберг отправился бы туда в должное время, враг никогда не пошёл бы ни на какое дерзкое предприятие, и мы, весьма возможно, удержали бы за собой преимущество.286 К Харли (9 июня): «Если бы у них был хороший генерал в Германии, то, убеждён, они смогли бы отобрать из собственных войск сплочённую силу, достаточную для того, чтобы Dispatches, iii, 395 .

Dispatches, iii, 396 .

6 июня; ibid., 394 .

6 июня; ibid., 389 .

Ibid., 392 .

заставить французов вернуться за Рейн».287 И мистеру Янусу: «Уверен, у Виллара лишь шестнадцать тысяч собственных солдат, а все прочие - милиция и местные новобранцы, и на них он никогда не рискнёт положиться» .

Эти выдержки типичны для корреспонденции, исходившей в те дни из ставки Мальборо: тон писем властный и энергичный, штаб герцога стал руководящим центром всего Союза. Одни лишь самые важные его письма за десять недель стояния армии в Мелдерте, то есть за период с 1 июня до 10 августа, напечатанные в «Dispatches», занимают сто двадцать пять страниц, и это не считая частной переписки с Сарой и Годольфиным .

*** Тем временем, венгерское восстание вошло в новую фазу. Французское правительство постаралось подвести Ракоци к невозвратному разрыву с Австрией. Людовик XIV предложил ему официальный союз, но лишь при том условии, что сейм Венгрии по всей положенной процедуре сместит с венгерского трона императора Иосифа I. Ракоци уступил .

Возможно, у него не оставалось иного выбора. Но дальнейшие последствия погубили восстание. Венгерское повстанческое движение раскололось снизу доверху. Большинство нации желало обеспечить свои права в рамках некоторого соглашения со своим легитимным правителем. Но попытка его детронизации означала борьбу не на жизнь, но на смерть .

Католический элемент в целом благоволил воззрениям Франции, но лютеране яростно воспротивились. Ракоци оказался перед расколом венгерского общества, и вынужденно прибегнутл к жестокостям. В Оноде собрался Сейм. Главау лютеран, одного из огромной семьи Околичани, схватили и казнили; по приказу Ракоци и наущению французских офицеров смерть приняли и двое из его друзей. Эти казни произвели в Венгрии сильное впечатление. «Кровавый Онодский сейм», такое он получил название, ознаменовал крах венгерского единства. Мятеж разбивался и на иных препятствиях. Крестьяне Моравии и Австрии получили убежища в укреплённых пунктах, оставив опустошённые поля и фермы .

Рейды стали бесплодным делом, и патриотическим солдатам пришлось жить тем, что можно было отобрать у собственных сограждан. Требование повстанцев об отказе императора от венгерского трона вдвойне взъярило Вену. Мальборо, как всегда отлично осведомлённый, отозвал Морские державы от дальнейших усилий по примирению сторон. Положение Ракоци неуклонно осложнялось, его повстанческая армия стала отступать. Весь 1707 год Империя по-прежнему обращала главные свои усилия против Ракоци, но венгерское сопротивление видимо ослабевало, хотя мятежники потерпели окончательное поражение лишь весной следующего года, в сражении под Тренчином .

*** Союзники всё более нуждались в победе во Фландрии. Мальборо продолжал упрашивать и убеждать пенсионария Гейнзиуса о предоставлении необходимой для сражения свободы рук, без чего он был обречён на одно маневрирование вплоть до финального фиаско. К тому времени - очевидно, с согласия Мальборо - в армию вернулся Гелдермалсен. Его коллега Гослинга продолжал придираться и вредить. Он не стеснялся в обвинениях. Отступление в конце мая от Суаньи к Брюсселю, в лагерь у Мелдерта трактуется им так:

С этого момента я отчётливо понял, что герцог не намерен добиваться каких-либо успехов во всей этой кампании, и, не видя для себя никаких надежд заполучить когда-либо (разве что в самой крайности) согласия Генеральных Штатов на его губернаторство в Бельгии, чем он одержим [sa marotte], тянет войну с намерением стопорить наши, отдаваемые время от времени приказы, и набивать, тем временем, кошелёк.288 Ibid., 400 .

Goslinga, p. 34 .

В то же время, чуть ли ни на той же странице его мемуаров, отмечено следующее:

В лагерь пришли недвусмысленные приказы от наших господ о недопустимости никакого риска. Причиной этих удивительных приказов стали неопределённость с исходом тулонской экспедиции и превосходство неприятеля в силах. Гелдермалсен и я, уже подозревая в герцоге нежелание многого в этой кампании, удержали эти приказы в тайне, и, объяснив наши соображения Гааге, рассчитывали получить иные распоряжения. Мы предвидели, что герцог будет с радостью объяснять причину своего бездействия этими приказами и возложит вину за бесплодно проведённую кампанию на Штаты и их депутатов .

Но объяснения наши пропали втуне, и нам было повторно велено избегать любых ситуаций, могущих так или иначе привести к сражению до тех пор, пока не выяснится результат тулонского предприятия или пока герцог Вандомский не отошлёт от себя значительные силы.289 Итак, мы видим, что Гослинга обвиняет Мальборо в вялости, в отсутствии рвения в делах против врага, держа, в то же самое время в собственном кармане категорические приказы своих «господ» о недопустимости действий, «могущих привести к сражению» пока не придут известия о развязке под Тулоном, чего не могло случиться прежде двухтрёхмесячного ожидания. Трудно вообразить, как человек с главнейшей обязанностью удерживать полководца от сражения, умудряется обвинять его же в бездействии, приписывая бесчестные мотивы. Гослинга не мог судить о военной стороне дела. Мальборо сообщался с правительством Голландии помимо него. Герцог лишь терпел Гослингу со всем обхождением, присущим восемнадцатому веку. Он вёл дела с Гейнзиусом.

Тем самым днём 2 июня, когда Гослинга - судя по его писаниям - скорбел о том, что запрет на сражения послужит Мальборо оправданием уклонения от борьбы при том, что к Мальборо исправно поступает жалование - датировано обнаруженное нами письмо:

Мальборо Гейнзиусу .

Мелдерт, 2 июня 1707 .

* По маршу неприятеля этим утром к Первису можно предположить, что они отчаялись взять Брюссель и, как мы слышим, решили осаждать Уи; надеюсь, вы согласитесь с тем, что эта Победоносная Армия не заслужила такого унизительного афронта: ведь если мы позволим им спокойно провести осаду, следующим их шагом будет взятие Льежа, а затем они получат возможность делать всё, что им заблагорассудится. Я уверен в отличном духе армии, и если, где бы то ни было, местность позволит нам драться, мы побьём их с помощью Божьей, и далее непременно заключим хороший мир, предмет главного желания...290 Джон Саре .

Мелдерт. 13 июня 1707 .

* Но для общего блага должно исполниться то желание, чтобы можно было этого [сражения] добиться, так как дела наши очень плохи в Германии, не лучше и в Испании; я же, невзирая на весь шум, что исходит от французов, полагаю, что они хотят битвы ещё меньше, чем наши друзья; ведь если бы они действительно намеревались сделать это, то не тянули бы с решением так долго. Что до армии, скажу по справедливости: смерть за общее дело считают здесь пределом мечтаний, но все другие люди на этой стороне воды так премудры, что, боюсь, приведут нас, в конечном счёте, к скверному миру. Сам я уже стар и Ibid., p. 35 .

Blenheim MSS .

не хочу ещё при жизни видеть те несчастья, какие падут на христианство, если французам дозволят одержать верх в этой войне.291 Приведенные доказательства, взятые как из опубликованных, так и из неопубликованных документов можно множить и множить, рискуя утомить читателя. День за днём, всё время оскорбительного, дорого обходящегося паралича, личные письма Мальборо к Саре и Годольфину показывают, как он использовал всё своё влияние - в Гааге, на депутатов и генералов в собственном лагере - надеясь обрести свободу действия и манёвра. В особенности он усердствовал перед депутатами, настаивая на марше к позиции Вандома - на вспомогательном манёвре, который - объявлял он - немедленно вынудит французов к отступлению. Он постоянно умолял о полномочиях, нужных для того, чтобы дать сражение, если он сочтёт обстоятельства подходящими. Он всевозможно обещал не давать генерального сражения, не располагая несомненным преимуществом. Но в ответ из Гааги шли только повторяющиеся запреты, адресованные депутатам, а от Гослинги - одни лишь новые клеветы, вносимые последним в дневник. Голландское правительство, пользуясь той властью, какую дало им Рамильи, не желало рисковать приобретённым .

«Друзья наши не осмелятся - резюмирует Мальборо - пока мы не получим преимущества, а неприятель позаботиться о том, чтобы нам его не предоставить».292 Их напугали Альманса и Штольхофен. Они нашли в длительной операции у Тулона должное оправдание простою .

Когда это оправдание потеряло силу, они нашли новые, и ни разу за весь 1707 год не обеспечили герцогу ничего лучшего жалкой тени той свободы, какой он столь славно пользовался в предыдущем году .

*** Говорят, что Мальборо умел отказывать в протекции с такой любезностью, какую не выказывают и иные, даруя благосклонность. Обмен высокопоставленными пленными в те времена предоставлял множество возможностей для обмена учтивостями. После Рамильи, он, как стоит припомнить, даровал очень многим французским офицерам, попавшим в плен, немедленное временное освобождение под честное слово для улаживания частных дел .

Отпущенные, повинуясь принятому в Европе кодексу чести, обязаны были вернуться по первому же зову. Но находились множество отговорок: плохое здоровье, частные дела или личная дружба с герцогом. Образцом поведения Мальборо в таких случаях послужит его письмо к маркизу дю Плесси-Шатильон-Нонану .

Я получил ваше письмо от 8-го числа, и, разумеется, опечалился, узнав о плохом состоянии вашего здоровья, тем более что не могу ответить вашему желанию, предоставив дополнительное время к отпуску – более это не в моей власти. Все ваши друзья засвидетельствуют мою обыкновенную расторопность в исполнении ваших желаний, но королева приказала предписать подчинение всем, у кого истекло время, данное под честное слово, так что руки мои связаны; итак, я вынужден ждать следующего, более благоприятного случая, чтобы выразить на деле истинное к вам почтение, в коем и расписываюсь. 293

И графине Лионской, написавшей ему от имени мужа:

Я не самый жестокосердный, бесчувственный человек на свете, и, разумеется, был чрезвычайно тронут вашим любезным письмом ко мне, где вы испрашиваете отпуск для графа Лионского; муки мои усугубляются тем обстоятельством, что испрашиваемое вами средство для облегчения ваших тревог ушло из моего распоряжения; королева… дала мне Ibid .

К Харли; Bath Papers, H.M.C., i, 173 .

20 июня; Dispatches, iii, 428 .

приказы, совершенно связавшие руки, не дозволяющие дать вам то доказательство участия в вашем расстройстве, какое я желал бы дать; прежде, я подчинялся приказам королевы с радостью, теперь же с великой скорбью исполняю этот, касающийся графа Лионского.294 Мы находим объяснение упоминаемым, суровым приказам королевы Анны в письме

Мальборо к Харли от 23 июня:

Прилагаю копию письма от французского уполномоченного, где он предлагает общий размен всех французских пленных, содержащихся нами в Англии, Голландии, Германии и Италии на равное число недавно взятых ими в Испании… Судя по видимой настоятельности французов, они, полагаю, надеются вернуть этих людей на военную службу уже в эту кампанию, чего мы, с нашей стороны, едва ли желаем; тем самым, мы, по моему мнению, должны потянуть с этим делом два-три месяца, что незатруднительно, и прийти за это время к некоторому на сей счёт решению. Вижу, как французы начали, в свойственной им манере, немного заноситься после успеха в Испании со взятием многих пленных, и, соответственно, написал господину Шамильяру, попросив его выслать в Англию тех французских старших офицеров и прочих, кому пора уже быть здесь.295 Не стану отягощать эту главу описаниями неудач в больших планах и действиях на поле, сорвавшихся или пошедших не так по причинам дворцовых и партийных интриг в самой Англии. Сосредоточимся на Мальборо в его лагере в Мелдерте: он ждал, и надеялся на то, что его боевой товарищ, принц Евгений, пришлёт однажды хорошие вести из-под Тулона; а затем наступят такие изменения военной ситуации, что все угрозы – европейские, домашние, кабинетские – останутся в прошлом. Здесь достаточно сказать, что встревоженные и разгневанные виги вернулись к обычному для них и до сих пор безошибочному методу давления на Годольфина, а Годольфин изливал свои несчастья на груди Мальборо. Определённо, десять недель бездействия у Мелдерта, «в еде и питье», как презрительно говорит Гослинга об этом примечательно бережливом и воздержанном человеке, «делающем состояние на жаловании и компенсациях», не стали самым приятным временем в полной трудами жизни Мальборо. На исторических фактах, предоставленных теми днями, вполне можно переписать заново историю Иова. Но он питал непреходящую надежду на Тулон. «Я не избавился от мигреней – пишет он Годольфину (4 августа) – даже и вернувшись с вод; но если осада Тулона пройдёт успешно, она избавит меня от всех болезней кроме старости».296 *** Отзвуки тулонской канонады разносились далеко. Мальборо заговорил такими словами, что между командирами союзнической армии распространилось ожидание скорого приказа Вандому об отсылке войск под Тулон. Это убеждение нашло место даже и в записях Гослинги. И оно оправдалось. 1 августа Людовик XIV послал Вандому категорический приказ об отправке на южный фронт тринадцати батальонов и шести эскадронов. Как только об этом узнали в Мелдерте, Мальборо объявил, что пришло время действовать. Вандом ослаблен. Он потерял преимущество. Мальборо потребовал полномочий для атаки французского укреплённого лагеря у Жемблу. Он воззвал к Гааге. Гаага переслала дело на рассмотрение своим депутатам и генералам. Гослинга имел все основания записать: «Герцог Вандомский только что получил приказы об отправке больших сил во Францию; кажется, милорд желает использовать этот шанс для наступления на лагерь неприятеля, почти сравнявшегося с нами в численности».297 Определённо, для Гослинги пришёл момент 26 июня; Dispatches, iii, 443 .

Ibid., 438 .

Coxe, iii, 302 .

Goslinga, p. 35 .

пришпорить этого доселе праздного командующего, погрязшего в прибыльном бездействии .

Но, увы, Гослинга даёт лишь краткое замечание: «Это кажется рискованным» (C’est ce qui paroissoit tmraire). Итак, он, Гелдермалсен, голландские генералы в полном согласии, спустили с цепи вето. «Ничего не оставалось – говорит Гослинга – кроме попытки вынудить его [Вандома] уйти из неуязвимого для атаки лагеря неожиданным, скрытым маршем. Таким и стало решение герцога. Могу сказать без ложной скромности, что поощрял его к тому всеми силами, и когда он пришёл к этой мысли, я и Гелдермалсен стали первыми, узнавшими этот секрет».298 На самом деле, речь шла о старом плане Мальборо - предложении, сделанном в Гааге, депутатам и генералам шестью неделями ранее. Он был вполне уверен в нём, зная из докладов разведки и собственных калькуляций то, что Вандом окажет сопротивление лишь при атаке с фронта, и что угроза коммуникациям быстро отправит маршала назад, к французской линии крепостей. Мальборо не надеялся на решительное сражение. Оно могло бы быть куплено лишь задорого, в лобовом наступлении. Тем не менее, оставался шанс разгромить арьегард или фланговое охранение Вандома, а с началом такого столкновения, никто не знает заранее, до каких пределов оно может дойти. Депутаты сочли, что такая попытка не воспрещена их инструкциями. Как бы то ни было, они могли прибегнуть к ним в любой момент, посчитав риск недопустимым, пригрозив остановкой или отводом голландских частей, что, безусловно, застопорило бы действия всей союзнической армии .

Им представилась удобная возможность для имитации предприимчивости при ограниченных обязательствах. Итак, 10 августа, великолепная армия Морских держав – лучшая и наибольшая из всех, какими когда либо командовал Мальборо – отослала по дневному свету обоз в Лёвен и, под прикрытием этой уловки, вышла из лагеря в сумерках .

Последовала вторая, характерная для кампании 1707 года, непродолжительная череда быстрых переходов больших армий. Мальборо, двинувшись на юго-запад через Вавр, пришёл к Геннепу в полдень 10 августа.299 Оттуда он угрожал атакой левому флангу Вандома, или, альтернативно, грозил отрезать его от Монса, от линии крепостей и базы снабжения. Вандом, разобравшись к полуночи с 10 на 11 августа в действиях оппонента, покинул сильно укреплённый лагерь, и тотчас отступил через Госсели на Сенеф. Тем самым, две армии провели в походе весь день, двигаясь в сходящихся направлениях. Но Вандом обгонял Мальборо в поспешности своего отступления. Прежняя дистанция в десять миль между армиями сократилась, должно быть, наполовину, но союзникам, при всех стараниях, не удалось войти в контакт с неприятелем. Погода внезапно и ужасно испортилась; полился кромешный ливень, совершенно испортивший те немногие дороги, по которым двигались огромные военные массы. Мальборо, собираясь выступить пораньше, отложил выход до полудня, чтобы дать отдых своим усталым войскам. Он достиг Аркена к шести вечера 12 августа. Вандом, остановившийся одновременно с преследователем, двинулся сразу же после того, как погоня возобновилась, удержав, тем самым, отрыв. Но армии продолжали сходиться, и когда союзники достигли Аркена, разрыв сократился уже до трёх миль .

Обе генерала действовали, соответственно, под запретами голландского и французского правительств и не могли отыграть сражения по своей воле. Мальборо мог надеяться лишь на то, что сумеет ударить по арьегарду французов; такое развитие погони могло бы вовлечь стороны и в генеральное сражение. С другой стороны, Вандом мог бы остановиться на хорошей позиции и, окопавшись, отразить натиск, но обязан был, повинуясь приказам Версаля, избегать, по всякой возможности, такого исхода. В ночь с 12 на 13 августа Мальборо попытался ударить по арьегарду Вандома. Но операция провалилась не только из-за общих намерений французского командования, но и по причине непредвиденной заминки в преследовании .

Мальборо послал письменный приказ графу Тилли: выйти с сорока эскадронами и пятью тысячами гренадёр и атаковать французский арьегард. Атаку должен был поддержать Ibid., p. 36 .

См. карту 11-24 августа 1707 .

граф Лоттум с тридцатью эскадронами и двадцатью батальонами. Тилли дошёл до назначенного ему пункта и распечатал приказы .

Шёл ливень, стояла кромешная темнота, рядом не было ни единого дома;

потребовался час времени для того, чтобы добыть светильник, при котором граф смог прочесть, и изучить приказы; поблизости не оказалось проводника, знавшего местность и те многие дефиле, перед какими встал Тилли. На поиски проводника ушёл следующий час, но так ещё не рассвело, и дождь лил не переставая, граф не дерзнул вести свой отряд во тьме, в тесной близости с неприятелем, и потерял по этой причине всё ночное время.300 11-14 августа 1707 .

Два эскадрона союзников, пробравшихся сквозь темноту, доложили на рассвете о том, что французская армия продолжает отступление, прикрывшись сильным арьегардом в двадцать пять эскадронов и в две тысячи гренадёр. Люди Тилли прошли ускоренным маршем шесть миль; но арьегард постоянно приостанавливал преследование, пользуясь заглублёнными дорогами, и быстро уходил из-под ударов без серьёзных потерь. Попытка прищемить французам хвост не удалась, а с тем и ушёл последний шанс – если такой шанс вообще был – затеять сражение в условиях навязанных и жёстких ограничений. Следующие два перехода ничего не изменили во взаимном положении армий. Вандом прошёл через ЕнСен-Пьер и на Сен-Дени, откуда было уже близко до его укреплённых линий у Монса, и дальнейшее преследование стало бесполезным. Мальборо при ужасной погоде подошёл 14 августа к Суаньи; Вандом, опёршись правым крылом на Монс, продвинулся чуть дальше на запад, в направлении Ата. Обе армии, вымокшие и измождённые, встали почти на те же самые позиции, какие занимали в мае. Вандом забрал подкрепления из Шарлеруа и Намюра. Мальборо остался у Суаньи, под проливными дождями, с возможностью получать снабжение по одной лишь мощёной, платной дороге из Брюсселя .

Общеизвестные отчёты об этом быстром и бесплодном маневрировании главных армий дошли до нас от Гослинги и Кранстауна. Оба критикуют Мальборо. Гослинга жалуется на то, что 12 августа герцог медлил, вместо того, чтобы выйти ранним утром, и 13-го армия вообще не двигалась с места. И он и Кранстаун пишут о том, что графа Тилли, человека преклонного возраста, назначили на операцию, где требовались высочайшие энергия и дерзость. Кранстаун винит Мальборо в том, что он не встретился с Тилли до выхода, и не объяснил графу изустно, что от него требуется. Редчайший в истории случай: командующего Cranstoun; Portland Papers, H.M.C., iv, 443 .

порицают за то, что он отдал письменные, а не словесные приказы. Гослинга, разумеется, объясняет всю последовательность событий – поздний выход 12-го, выбор графа Тилли, остановку 13-го – тем, что Мальборо и не собирался принуждать Вандома к сражению; и делает дальнейшее заключение, совершенно, впрочем, безосновательное, о возможности привести дело к сражению при следовании иным решениям. Кранстаун же подтверждает добрую волю Мальборо .

Не сомневаюсь в том, что мой лорд герцог желал драться и придать войне серьёзный оборот с такими искренностью и рвением, как никакой другой генерал в целом свете, но, не предприняв должные меры в самый острый момент… упустил противника из рук.301 Он, впрочем, соглашается с Гослингой насчёт графа Тилли: «Старый человек и заслуженный офицер, должно быть, стал в свои годы чрезмерно осторожным и медлительным для такого предприятия» .

Весьма возможно, что эти нарекания справедливы. Но они никак не затрагивают сути дела. Вандом действовал по приказам, избегая сражения; он взял хороший старт; а Мальборо не дозволили бы начать сражения, если бы он не сумел устроить так, что сражение стало бы неизбежным. Соответственно, Вандом шёл налегке, безо всякого имущества, не ставя палаток, несмотря на ужасную погоду, и так быстро, что потерял четыре тысячи отставшими; а Мальборо вёз с собою всю артиллерию, дороги стреноживали его наравне с вето, так что едва ли можно удивляться нерешительному исходу. Более того, Вандом, в любой момент, мог повернуть на юг, к своим крепостям и предмостным укреплениям на Самбре: Шарлеруа и Мобежу. Тем самым, Мальборо несомненно знал, что сумеет завязать сражение лишь после некоторой грубой ошибки врага, или по какой-то счастливой случайности. Но Вандом не сделал ошибки, а Мальборо преследовали одни лишь несчастливые случайности. И безнадёжная попытка перехватить Вандома провалилась .

*** Питерборо встретил отстранение от всех армейских и морских назначений, с отзывом в Лондон, со внутренней яростью под маской внешней невозмутимости. Весной 1707 года он поехал домой нарочно через столицы стран Союза. Государственный секретарь, не промедлив, оповестил иностранные дворы, что у Питерборо нет более ни постов, ни полномочий. И, тем не менее, в силу своих известности, положения, живости ума, личной отваге, он, быстро и во многих случаях снискивал искреннее внимание, а не одно лишь вежливое обхождение. Метод его был прост. Он оппонировал линии британского правительства, о чём бы ни заходила речь. Он поощрял герцога Савойского идти в притязаниях до крайности. Он завоевал Вратислава, настаивая на выгодах имперского похода на Неаполь - на предприятии, предотвращение которого стояло среди главных задач Мальборо. Карл XII отказался принять его. Тогда Питерборо поскакав за ним на лошади конюха, перехватил короля на пути в Альтенштадт. Мрачному шведу пришлось выслушать Питерборо против своего желания.302 В то время как Мальборо прилагал все усилия к тому, чтобы обратить порыв Карла на восток, Питерборо, разумеется, уговаривал его остаться и посредничать между Францией и Великим союзом. К счастью, король отнёсся к нему с откровенным презрением. В Ганновере он, естественно, поучал курфюрстину, чтобы та настаивала на визите в Англию. Блуждающий чинитель помех, разгневанный граф, добрался, в конце концов до лагеря в Суаньи. Вратислав послал Мальборо в высшей степени благоприятный отзыв о настроении и способностях Питерборо. Герцог, полагая, что лучше будет узнать намерения графа до того, как тот приедет в Англию, не стал смущаться обременительным поведением Питерборо, но послал ему самое любезное приглашение .

Portland Papers, H.M.C., iv, 443 .

Besenval (перехваченное письмо); Coxe, iii, 185 .

«Льщу себе той надеждой - писал он - что любопытство, проявляемое вами к делам этой армии и ваше дружеское ко мне расположение, дадут мне радость увидеть вас в очень непродолжительном времени».303 Поражение при Альмансе стало Божьим даром для Питерборо. Он - и это нашло отражение в официальных бумагах - предрекал, что наступление приведёт к несчастью .

Разве он не обвинял Голуэя в некомпетентности? И разве некомпетентность Голуэя не подтвердилась самым прискорбным образом? Разве он не тратил и не ручался собственными средствами в интересах общего дела? Разве, как он заявлял, его не отставили в расцвете таланта и в зените успехов? Питерборо прибыл в квартиру Мальборо с обширнейшим самооправданием, подкреплённым «некоторыми письмами и резолюциями военных советов».304 Он не сомневался в привлекательности своего дела для торийской партии. Тори был противен Голуэй, как беглец из Франции, как один из людей, привезённых королём Вильгельмом, как протеже вигов, и, разумеется, как побеждённый генерал .

Питерборо олицетворял собой первостатейный парламентский кризис, он вооружился фактами, он действовал в русле предубеждений, он бил в самые чувствительные точки английской политики .

В английском Кабинете всё более гневались на поведение Питерборо. Оба государственных секретаря были обозлены на него. Харли, на деле, желал заставить Питерборо объясниться в том, как тот подчинялся приказам, а при уклонении поставить его за провинности перед присяжными. «Будет лучше - отметил он - если он займётся собственной защитой, нежели останется при досуге для всяких злоумышлений».305 Гневное настроение Харли разделяли и поддерживали виги с их буквализмом, симпатиями, логичными соображениями практической политики. Мальборо оказался куда дальновиднее .

Он указал Годольфину на топорный характер предложений госсекретаря. Все, впрочем, сходились в том, что Питерборо, так или иначе, придётся объяснить, почему в 1706 году он не повёл на Мадрид войска, бывшие тогда под его командованием; во-вторых, почему он, пренебрегая инструкциями, не отправил королю Испании денег, вверенных ему именно с этим назначением; и, в-третьих, почему он без приказа отъехал из Испании в Италию, и занимал там большие денежные суммы от имени правительства на нерасчётливых условиях .

Командующий принимал гостя с обычной для себя любезностью, часами выслушивая то, что тот имел ему сказать. В эти десять долгих дней герцог превзошёл самого себя в вежливости, учтивости, терпении. Комментарии, какие он давал в это время, показательны .

Годольфину (15 августа): «Мой лорд Питерборо здесь уже с пятницы, и, думаю, предполагает задержаться ещё на несколько дней».

Саре:

Со времени моего последнего письма, дождь идёт непрерывно, и ни мы, ни неприятель не можем выплыть из наших лагерей. Я ношу зимнюю одежду, в моих покоях топят, но, что хуже всего, плохая погода не даёт лорду Питерборо отъехать заграницу, и он получил возможность для очень долгих со мной бесед; то, что он говорит в один день, он же опровергает назавтра, так что я пожелал, чтобы он изложил свои мысли в письменном виде.306

И Годольфину (18 августа)

Dispatches, iii, 365 .

Coxe, iii, 323 .

Ibid., 350 .

Coxe, iii, 320 .

Лорд Питерборо поведал мне обо всём на свете, но не сказал ничего об отъезде из армии. Судя по тому, что он говорит мне, он полагает, что способен аргументировано убедить вас в том, что его облыжно обвинили во всех рапортах о его провинностях.307 И снова Саре (25 августа): «Если лорд Питерборо, вернувшись в Англию, решит, когда бы то ни было, написать тебе, прошу, будь осторожна в ответах, потому что, рано или поздно, они будут пущены в печать».308 Вопреки этим тоскливым впечатлениям, Мальборо принял участие в деле Питерборо .

Он дал тому рекомендательное письмо к правительству, тщательно выдержанное в самых уклончивых выражениях, но с достаточно определённой концовкой: «Насколько могу судить, я уверен в том, что он действовал с великим усердием» .

*** Ближе к концу августа, рапорты Четвинда из-под Тулона приняли мрачный тон .

«Между герцогом Савойским и принцем Евгением нет дружбы и доверия, желательных для успеха в столь великом предприятии».309 Слухи о поражении на юге просачивались во Фландрию от французских линий. Факты медленно распространялись. Наконец, стала известна вся правда .

Мальборо перенёс это наихудшее разочарование с обычным своим хладнокровием .

Он тотчас принялся за предупреждение дурных последствий и за воодушевление каждого .

«У нас не было писем оттуда - писал он графу Маффеи, послу Савойи в Лондоне (5 сентября):

... с 13 августа. Но все сведения из Франции не оставляют сомнений в том, что его королевское величество снял осаду с Тулона 22 числа. С тех пор нам ничего не известно о движениях нашей армии, что даёт мне некоторые основания для той надежды, что его королевское величество заранее продумал некоторый, менее трудный план; по крайней мере, вы можете найти утешение в том, что по всем донесениям его королевское величество действовал в этом предприятии с такими рвением и храбростью, что лучшего и желать невозможно, а прочее зависело лишь от Бога».310

И генералу Ребиндеру (командующему Пфальцкими войсками в Испании), 7 сентября:

Мы получили известия из Франции о том, что герцог Савойи оставил осаду Тулона и отошёл, что, как вы поймёте, стало огромным разочарованием после всех наших надежд на захват этого города.311

–  –  –

Полностью согласен с вами: успех французов стал большим разочарованием, и без должных, упомянутых вами, предосторожностей, в Голландии могут произойти опасные последствия; я получаю с их стороны вполне безнадёжные письма. Правы мы были или нет, начиная войну, но у нас есть причины продолжать её со всей энергией, или согласиться с утратой наших свобод; ведь французы очень заносчивы при успехах, несмотря на то, что горячо желают мира .

Ibid., 321 .

Ibid., 325 .

Цитировано в Taylor, ii, 49 .

Dispatches, iii, 548 .

Ibid., 549 .

Если Союз твёрдо выстоит в эту зиму, враг, по моему мнению, решится в самом начале следующей кампании на сражение в этой стране, поскольку видит, что никакие успехи в иных частях света не приводят их к миру. Можете быть уверены, я исступлённо мечтаю о спокойной жизни, но, в то же время, ясно понимаю, что должен остаться на галерах на всё время этой войны...312 Всё лето Мальборо вёл союзническую корреспонденцию с Карлом XII. Он вновь и вновь обращался к графу Пиперу, поддерживая связи, установленные при его визите к королю. Он, через всякие каналы, настаивал перед императором на уступках, требуемых повелительным шведом. Всё лето переговоры удерживались в хрупком равновесии. Ход их можно изучать по депешам Мальборо и по трудам континентальных историков. Мальборо старался удержать короля Швеции в хорошем настроении, и непременно настаивал перед императором на том, чтобы тот, по крайней нужде, унимал свою оскорблённую гордость .

Были моменты, когда он думал, что привести Карла XII в здравый смысл может только сила и, с тяжёлым сердцем, начал изыскивать для этого войска и средства. Он дал знать графу Пиперу о том, что Морские державы располагают некоторыми возможностями, кроме аргументов и подарков, и что если иное не поможет, они помогут императору защитить территорию и права. Он потрудился упрочить такое впечатление в сознании шведского короля, не раздражая его. Но только в сентябре «герой Севера» объявил о том, что умиротворён. Существенно, что Карл выжидал до определённых известий об окончательном снятии осады с Тулона. Договор подписали 12-го; и 25-го его ужасная армия, повернув штыки на восток, перешла Одер в Силезии. Имперский двор добровольно признал за Мальборо главную заслугу в такой развязке, ставшей одним из примечательнейших дипломатических успехов .

Генерал Шуленбург оставил нам убедительное свидетельство - пример проницательности и пристальной всеохватности во взглядах Мальборо на всеевропейские дела. Он припоминает разговор, случившийся между ними в 1708 году в присутствии Евгения о делах Карла XII. «Милорд герцог полагал, что никто бы не выдумал лучше самого Карла, когда тот, следуя собственным желаниям, двинулся на Москву; ему не суждено достигнуть своей цели, и он погубит себя так основательно, что впредь не причинит уже никаких беспокойств, и мы, со временем, найдём, что навсегда избавились от него».313 Любопытно, что принц Евгений, со всем его знанием Европы, принял противоположную точку зрения. Он полагал, что «поход на царя может зайти слишком далеко, и вполне возыметь печальные последствия; и что король шведский, во главе сорока тысяч человек, может опрокинуть Империю в любое, по своему выбору, время».314 Но Мальборо оказался прав. Его умение взвешивать, соизмерять значение людей и событий, было столь безошибочным, что, как зачастую, кажется, он пользовался даром пророка. К концу 1709 года Карл XII потерпел невосстановимый крах в битве при Полтаве .

Сбылось каждое слово Мальборо .

Но это случится в будущем; теперь же командующий скорбно озирал итог 1707 года .

Франция, судя по всему, вполне восстановилась на всех театрах. Союзническое оружие потерпело самые прискорбные поражения при Альмансе и Штольхофене; дело под Тулоном окончилось горьким разочарованием. Его самого стреножили в безрезультатной кампании .

Империей водили внутренние бедствия и сепаратистские амбиции. Южная Германия беспомощно лежала под разорением, а тевтонские князья и не пытались сплотиться .

Голландцы, злые и разочарованные, вцепились в свой Барьер, и действия их ухватистой администрации отнимали у союзников последние крохи симпатии со стороны бельгийцев .

Да и в самой Англии вполне хватало политических злоумышлений, даже и после славного 1706 года. Какое же настроение установится теперь, когда стране нечего показать - одни Coxe, iii, 367 .

Leben und Denkwrdigkeiten Johann Mathias Reichsgrafen von der Schulenburg (1834), i, 340 .

Loc. cit .

лишь чудовищные расходы, да повальные неудачи? Союзнические войска ушли на зимние квартиры в атмосфере сгустившихся несчастий; а Мальборо поехал домой - его ждали правительственный кризис, буря в парламенте и, что хуже всего, - козни в королевской опочивальне .

Глава шестнадцатая. Абигайль. 1707 - лето .

Назначение Сандерленда неослабно терзало сердце королевы. Анна, игнорируя затруднительное положение двух главных её министров; закрыв глаза на парламентскую ситуацию, от которой зависели военные ассигнования и сам ход войны, задумалась об упрочении своего монаршего авторитета. Между ней и мистером Монтгомери, между ней и миссис Фримен наступило отчуждение. Она выслушивала то, что они говорили ей об общественных делах, исполняла всё нужное для дел государственных. Но она дала им понять, что узы, связывающие их, стали обременением, иногда удобным для дел, но уже не сердечной привязанностью. В душе королевы образовалась пустота, требовавшая заполнения. Кто избавит её от вигов? Вопрос этот стал её неотвязной мыслью. Многие славы её царствования, блестящее положение, занятое в Европе - а Европа тогда заключала в себе весь мир; объединённый остров; верные подданные; сияние бессмертных побед - всё это померкло пред мрачным заревом её обиды. И она недолго искала избавителя. Он оказался под рукой: доверенный, весьма ей приятный государственный секретарь мистер Харли .

Каким утешением стали беседы с ним! Он понимал трудное её положение; он сочувствовал ей в том притеснении, в каком она оказалась. Он никогда не просил её делать то, с чем она не соглашалась. Наоборот, он укреплял её в том, что Годольфину нет никакой необходимости прислуживать вигам, что ненасытные требования последних и несправедливы, и вредоносны. Ему не было равных в искусстве современной политики, в Общинах, в партийных интригах, в проведении финансовых биллей и во всех подобных делах. И если он не знал чего-либо об управлении Общинами, этого и знать не стоило. Он очень долго возглавлял - председательствуя и не председательствуя - собрание коммонеров; он умел управлять ими. Не в пример Годольфину, при нём были сторонники, и в его сторонниках числились те самые элементы, в каких Анна видела истинное ядро любого национального правительства: умеренные тори .

Мистер Фримен всегда на войне. Так надо; он незаменим во главе армий. Такого как он не сыщешь в целом свете. Как жаль, что он не может приехать домой. Если бы он смог защитить её от вигов! Ей невмочь уже слышать ненавистные вигские голоса, исходящие из уст их робкой марионетки - Годольфина. Он смог бы удержать Сару от скандальных сцен; от писания этих бесконечных политических писем; от докучливых лекций, неуместных в беседах двух женщин. Она, королева, не пожалела бы для него ничего, если бы он смог служить ей здесь, облегчив её положение своим, всегда здравым и справедливым участием .

Когда бы он был с ней, всё пошло бы хорошо, но он заграницей .

Через несколько времени Анна обратилась к Харли вероломным по отношению к её главным министрам образом. В один день садовник передал ему тайное письмо от королевы315. Она взывала к нему о помощи: наивысшее искушение для государственного мужа восемнадцатого столетия. Более того, призыв королевы вполне соответствовал дальним политическим расчётам самого Харли и присущей ему любви к тайнам и закулисным интригам. С этого дня он занялся организацией группы, могущей стать - при исключительном благоволении королевы - альтернативным правительством. Он стал устраивать ночные встречи, разрабатывая планы действий, где сходились его друзья-тори, законник Саймон Харкур, военный министр Сент-Джон. Первым, самоочевидным, решительным шагом должно было стать смещение Годольфина. Но что же Мальборо? Харли отнюдь не был уверен в дальнейших действиях Мальборо. Он знал, что Мальборо согласен с ним по существу вопроса, что он желает сохранить связь с Тори, что он ничуть не меньше королевы страшится попасть в руки Вигов. Разве Мальборо не навещал герцога Шрусбери, недавно вернувшегося из добровольного изгнания, и не беседовал с ним о тиранстве вигских лордов? Этот красноречивый факт стал известен группе Харли, поддерживавшей связь со Шрусбери. Шрусбери стал новым фактором в готовящейся комбинации. Сильная Автор склоняется ко мнению господина Саломона, что этот инцидент имел место осенью 1707 или в начале 1708, но не в 1710, как утверждает Свифт. Не стану утомлять читателя цитированием здесь этой сложной, но убедительной аргументации. (F. Salomon, Geschichte des letzten Ministeriums Knigin Annas von England, 1710–14 (1894), p. 15.) фракция здравомыслящих тори, при возобновлённой, энергичной поддержке королевы, дала бы Мальборо желанную опору для дальнейших его кампаний .

Итак, Харли, до некоторой степени мог полагаться на то, что действует в практических интересах Мальборо. Но что если Мальборо отбросит такие интересы в угоду старой дружбе с Годольфиным, пусть тот, со всей определённостью, и исчерпал свою политическую полезность? Подобно иным людям, и того, и последовавших поколений, пытавшимся и пытающимся постичь эту загадочную натуру, Харли не умел прочесть в душе Мальборо. Он оставил в своих соображениях возможность - но всего лишь возможность - что командующий решит покинуть Годольфина - со всеми, разумеется, положенными церемониями и щедрым вознаграждением последнему - и сам устроится при новом порядке вещей .

Но дело могло пойти и не так. Мальборо мог остаться с Годольфиным в горе и радости. Госсекретарь не мог упустить в своих расчётах такого развития событий, и оно страшило его. Конечно, отставка Мальборо от командования армиями плохо сказалась бы на ходе войны, на всём союзническом деле; но после бесед с возбуждёнными друзьями и партийными деятелями, внешние события теряли в значимости, отходили на задний план. В соображения входил курфюрст Ганновера, поддавшийся, наконец, на уговоры о командовании имперскими силами на Рейне. А назначение законного протестантского преемника английской короны верховным командующим уверит даже и вигов в будущем их партии. И - без внимания к таким предметам, как дальнейшие победы, жизни солдат, слава нации, честь флага - всё это казалось обещающим и даже удобоисполнимым - буде понадобится .

Но отсюда вырастало и значение Сент-Джона. Без его блистательного ораторского искусства, его замечательных умственных качеств, пылкости, непреклонности, всё могло пойти вкривь и вкось. Согласится ли Сент-Джон? Он работал военным министром при Мальборо, в теснейшей связи с армиями, они делили бремя тяжкого труда, в полном, обоюдном удовольствии от мастерства соратника. При всём увлечении вином и женщинами, Болингброк всегда оставался страстным государственным работником, неусыпным и неустанным. Он искренне почитал Мальборо. Он был одним из его молодых ставленников .

Меж ними выросло товарищество, Мальборо полюбил и стал доверять Сент-Джону. Они общались нестеснённо и тесно. Герцог принимал участие в приватных делах Сент-Джона. Он лично входил в рассмотрение постоянных денежных пертурбаций своего молодого министра. Он позаботился о том, чтобы повысить тому жалование. Более того, однажды, этот - как нам его представляют - мизантроп и скряга, покрыл - как то утверждают316 - долги

Сент-Джона из своих, бережно копимых средств. И перед Харли встал всё тот же вопрос:

пойдёт ли Сент-Джон до конца?

Но Харли в его обстоятельствах, не мог довольствоваться недоговорённостями. Он недвусмысленно объявил своим приверженцам, что падение Мальборо - если худшее станет худшим - должно быть принято, как часть плана. Мы не можем сказать, что творилось в уме Сент-Джона. Должно быть, осмысливая то, что ему придётся порвать с благодетелем и героем; разрушить, если так выпадет, политику государства и Союза; и проиграть войну ради скачка к истинной власти, он встал перед величайшим дерзанием в жизни. В конечном счёте, Сент-Джон решился, в случае необходимости, идти за Харли и низвергнуть Мальборо .

Четыре года тому назад он с готовностью пошёл за герцогом ради офиса, ради доли власти в управлении войною; тогда он отбросил Билль о Временном согласии, и всё, что было с этим связано, ради - так говорили те, кого он вёл за собой - сделки с дьяволом. Теперь он должен был повторить такую же процедуру ради высочайшей ставки. Теперь он жертвовал Мальборо и с ним, вероятно, всем союзническим делом. Важное решение для азартного игрока и высокого таланта. И решение это вполне соответствовало и его отваге, и всей его натуре .

*** Von Noorden, Historische Vortrge (1884), стр. 70 .

Следующая стадия прошла в области духовных дел. Освободились ряд важных вакансий. Освободились епархии Честера и Эксетера; освободилась Королевская кафедра богословия в Оксфорде. Всё это были ключевые посты для церковной и государственной политики. Любое разбавление состава епископов, назначенных королём Вильгельмом, сказывалось на малом, хотя и прочном большинстве вигов в Лордах. Оксфорд в то время был де-факто семинарией Высокой церкви, откуда, в основном, рекрутировалось духовенство графств. Все силы, какими располагали виги, стали приведены в действие. Сара к тому времени почти утеряла своё влияние: длинное её письмо от прошлого года и ответ королевы ясно показывают полное расхождение во взглядах317. В январе 1706/7 года Сомерс убедил архиепископа Кентерберийского, Тенисона, прийти к королеве и выяснить её мнение об одной из епархий. Архиепископ встретил холодный приём. «Беседа - доложил он - вышла краткой; как только я вошёл, мне было сказано, что вопрос уже решён, хотя персона пока не объявлена»318. Старания Годольфина оказались столь же тщетными и неуместными. В том, что касалось оксфордского назначения, Мальборо пришлось употребить всё своё влияние в пользу Поттера, кандидатуры вигов. И пусть королева уступила его мощному давлению, уступка лишь укрепила её в намерениях относительно епархий. Фактически, она решила вернуть в иерархии епископов то, что потеряла в составе министров. Если Годольфин, попав в руки Хунты, заставляет её проглатывать назначения министров-вигов, она заставит Хунту проглотить торийских епископов. Кто может справиться с ней в этой области? Разве она не признанный глава Церкви? Разве это не вопрос веры? Здесь нет ни капли партийного пристрастия. Это её обязанность перед Господом. Никто не дерзнёт поколебать её, опёршуюся на Божью Незыблемость и собственные желания. И она назначила в Эксетер Блэкхола, известного адепта Тори, и Дауэса, другого тори, в Честер. Оба принесли присягу в августе .

Заинтересованные персоны увидели в частном факте этих назначений не одну только партийную политику, явленную в самой резкой форме: за происходящим крылся иной, куда более тревожный смысл. Если назначения имели причиной спонтанное выражение личных убеждений королевы, это было просто плохо. Если некто закулисно влиял на неё, дело обстояло куда хуже. Но если этот «некто» оказывался государственным секретарём, действовавшим за спинами своих коллег, в обход партийной договорённости о вотировании военных ассигнований и устранении всех препон в парламенте – дело обстояло хуже некуда .

Та самая, фундаментальная для британских законов доктрина, утверждавшая, что монарх всегда прав, направила всю силу вигских подозрений и негодований против Харли и его агентов.

Каких агентов? Острейшие умы Англии увидели ответ во французской максиме:

«Ищите женщину» .

*** Возможно, читатель припомнит, как много лет назад, в 1689 году, Сара с некоторым удивлением обнаружила, что имеет бедного родственника по фамилии Хилл, левантинского торговца, разорившегося на спекуляциях, с четырьмя детьми, в их числе с дочерью Абигайль.319 Когда родители умерли, Сара стала сиротам благодетельницей, и, разными способами, обеспечила их дальнейшую жизнь. Абигайль, старшая, жила в Сент-Олбансе вместе с Черчиллями, детьми Черчиллей, и Сара принимала её как сестру. Прошли годы .

Когда Анна взошла на трон, Сара устроила Абигайль при дворе королевы и, в 1702 году, она дослужилась до одной из камеристок Анны. В 1704 году имя её стоит в списке фрейлин320 .

Пост этот означал тесную близость с королевой, и требовал всей покорности; Абигайль верно и с любовью прислуживала королеве в её непарадной жизни, при всех частых болезнях Анны. Скрашивая долгие часы службы, она искусно играла на клавесине, по большей части для развлечения королевы. Но поначалу и на некоторое время отношения их остались такими, как у госпожи со слугой, или больного с сиделкой. Нам осталось курьёзное См. Coxe, iii, 272 .

Professor Sykes, “Queen Anne and the Episcopate,” English Historical Review, July 1935, стр. 441 .

Том I .

E. Chamberlayne, Anglia Notitia (1704) .

письмо от 1703 года, где Анна ревниво распекает Сару за дружбу последней с «госпожой Хилл» - так названа Абигайль .

Боюсь, дорогая миссис Фримен так не любит писать, что отъехав даже и на два-три дня, едва ли даст мне знать о себе, так что я, ради себя самой, должна написать ей одну-две строчки. Могу предположить, что сейчас, когда вы в городе, вы поддадитесь искушению сходить в оперу, чему нисколько не удивляюсь, ведь я пошла бы туда и сама, если бы могла, но Бог знает, когда смогу: болезнь моя не совсем прошла, и ногам так плохо, что я способна лишь ковылять. Надеюсь, миссис Фримен не намерена идти в оперу с г-жой Хилл, и удержится от слишком тесной с нею компании: ведь стоит лишь дать себе волю в деле такого свойства, и сам не заметишь, как зайдёшь слишком далеко. Итак, с вашего разрешения, я ещё раз порадею о собственном вашем благе, равно как и о благе бедной миссис Морли, и попрошу иметь с этой чаровницей как можно меньше дела, со всеми извинениями за то, что сказала об этом.321 Но постепенно, в сердце королевы росла привязанность к той, кто оказывала ей так много мелких услуг .

Мы отмечали, как изменились отношения Сары с Анной после взошествия последней на престол. Их более не сплачивала общая нелюбовь к королю Вильгельму, они совершенно разошлись в вопросах политики и религии. Мы проследили, как отстаивание Сарой вигских интересов породило и усугубляло трения и отчуждённость между ней и её госпожой .

Одновременно, менялись и привычки Сары. Она стала вельможной дамой, уступая в значимости одной лишь королеве. Она обращалась в самом центре политики, и - человек с дальним и ясным видением, мощным, приземлённым умом, даром острословия - стала со временем играть важную роль во всех делах, передаваемых министрами королеве. Когда её муж уезжал на войну, она становилась его связным при королеве. Годольфин и она относились друг к другу, как незаменимые коллеги по Кабинету. Все ухаживали за ней, все искали у неё всякого фавора; и Сара, соединённая с королевой узами пожизненной и немеркнущей - как то казалось всему миру – привязанности вполне и прочно пользовалась властью миловать и властью карать. И надо отдать ей справедливость: Сара проявляла примечательное равнодушие к доставшимся ей покровительству и фавору. Её интересы лежали в высоких сферах войны и государственных дел; амбицией её было управление королевой во славу нации .

Но Сара должна была заботиться и о собственных четырёх дочках. У неё был уютный дом в Сент-Олбансе; она жила в любви с Джоном, теперь редким гостем; и когда муж был на войне, она находила утеху в ежедневной переписке с ним. Стоит ли удивляться тому, что она стала находить едва ли ни удушающей докукой постоянное прислуживание Анне; их нескончаемое уединение; пустую, тоскливую, обременительную рутину дворца? Исподволь, бессознательно, она начала выдвигать вперёд Абигайль, перекладывая на неё бремя королевских развлечений. Абигайль показала в этом умение, и Анна, вступившая в зрелую пору своего царствования, всё легче переносила разлуки со своей дорогой миссис Фримен .

Можно с уверенностью говорить о том, что, по меньшей мере до 1705 года, Анна желала видеть при себе Сару куда сильнее, нежели кого бы то ни было в целом свете, исключая одного лишь её супруга. Равным образом, можно не сомневаться в том, что если бы герцогиня Мальборо продолжила исполнять задачу Сары Черчилль, обеспечивая королеве то усердное и безотлучное внимание, какими Анна пользовалась в прежние двадцать или около того лет, она удержала бы свою странную власть над сердцем королевы. Но по мере того, как царствование Анны разворачивалось во всё новом величии, а триумфы Мальборо возносили его над Европой, Сара всё реже и реже приходила к Анне, и Анна всё более опиралась на Абигайль .

Blenheim MSS.; цитата в Stuart Reid, John and Sarah, стр. 146 .

Несчастьем было и то, что когда две женщины оказывались вместе, беседы очень часто поворачивали к вопросам утомительной политики, где они никак не могли сойтись, или к полезным и необходимым решениям и назначениям по запросам Сары. И неомрачённое прежде чувство между ними хладело. К лету 1705 года Анна уже зависела от Абигайль в той же мере, что и от Сары. Вплоть до этого времени, Абигайль, как то представляется, никогда не говорила с королевой «о делах»; но постепенно укреплялась в своём влиянии. Она, при многих оказиях, становилась свидетельницей споров о политике между Сарой и королевой. Она видела расстройства Анны; она утешала её после бурных сцен. Теперь же она стала совершенно естественным образом давать приятные Анне комментарии о государственных делах. Она всегда говорила то, что радовало слух госпожи .

И речи её получали всё большее значение, по мере того, как усугублялись расхождения между Годольфиным и Харли: напомню читателю о том, что - Сара долго не учитывала этого обстоятельства - Абигайль находилась почти в одинаковом семейном родстве с Харли и с Сарой. Она была родственница им обоим. Естественно, при многих случаях Абигайль встречала государственного секретаря на его встречах с королевой. И она упрочивала свои отношения с Харли так же, как с королевой .

Имя Абигайль впервые появляется в переписке Мальборо 2 июня 1707 года. Судя по всему, Сара убедилась в примечательной перемене поведения своей бедной родственницы .

Она поняла, что пришла в столкновение с новой силой: смутительной, пока ещё нерешительной, отчасти предполагаемой, неясной, не успевшей оформиться, и, тем не менее, реальной. Она послала тревожный сигнал герцогу. Мальборо, в системе ценностей которого Абигайль пока ещё не значилась, ответил: «Полагаю, ты должна обратиться к ней с некоторым предостережением, и это может помочь; при её несомненной к тебе признательности, она усвоит всё, что ты скажешь». Но такой оптимистический взгляд продержался недолго .

Сара серьёзно встревожилась. Но вместо того, чтобы чаще и дольше оставаться с королевой; обращать на Анну всё своё искусство и действовать так, словно ничего не происходит, Сара приняла позу персоны, оскорблённой в дружеском чувстве. Она удалилась от двора, и беспрерывно порицала королеву в письмах, укоряя за отход от старой привязанности и за беседы о политике со служанкой. Прозрение, должно быть, наступило для Сары вместе с письмом Анны от 18 июля .

Анна Саре .

Пятница, пять часов, 18 июля [1707] .

Сердечно благодарю дорогую миссис Фримен за письмо, полученное мной эти утром, как обязана благодарить её за всё, что от неё исходит, и не сомневаться в том, что все её слова непременно продиктованы искренней привязанностью ко мне. Но сама я очень часто остаюсь безуспешной в том, что говорю вам; так что, думаю, чем меньше напишу в ответ на ваше последнее письмо, тем будет лучше; итак, ограничусь тем, что, во-первых, ещё раз попрошу у вас прощения за то, что сказала недавно, вызвав, судя по всему, ваше негодование; затем, дам краткий ответ на ваши, пространно изложенные подозрения, какие, видимо, вы питаете к вашей кузине Хилл, коя никоим образом не может, как вы изволили выразиться, разжигать страсти в миссис Морли: так как она никогда ни во что не вмешивается .

Полагаю, что в прежние времена, иные, оказавшись в её положении, распускали языки, и весьма нагличали, но она совсем другого нрава; а что до её компании, то у неё есть компания, как и у большинства других. И, думаю, именно под влиянием компании, те, другие, не следуют собственным склонностям, но выходят за пределы всякой вежливости; и, уверена, она едва ли ни затворница сравнительно с некоторой, весьма компанейской персоной. И так как судя по некоторым местам вашего письма вы, кажется, относитесь с доверием к некоторым вещам, если я говорю, что они заслуживают доверия, вы окажете ту же справедливость тому, что я сказала сейчас о Хилл, поскольку я не желаю, чтобы кто-то, посредством моей дорогой миссис Фримен, усвоил дурное мнение о словах и поступках вашей весьма несчастной, но преданной миссис Морли.322 Очевидно, мы видим не искренние, не истовые излияния Анны. Это, без сомнения, шедевр сарказма и лощёной враждебности. Весьма возможно, что над составлением этого письма совместно работали два-три человека, похохатывая в тесном содружестве над всяким из многих ударов и издёвок. Мы почти не сомневаемся в том, что перо королевы направлял Харли. В наши дни такое письмо стало бы холодным душем для отношений равных. Но в отношениях суверена и подданного письмо возымело куда худшее влияние .

Отношения не оборвались. Меч Мальборо поддерживал и Британию, и Великий союз .

Герцог пользовался неизмеримо обширнейшими авторитетом и связями внутри страны .

Сара была его супругой. Её пост – правительницы гардеробной – стоял наравне с офисом лорда-хранителя. Она и королева остались в связи; им пришлось драться в этих узах. Здесь сошлись все политические силы. И всё же, в королевском сердце, удержалос, должно быть, сокрытое, увядающее желание поцелуя, желание вернуть прошедшие дни .

В конце июля 1707 года Сара узнала, что Абигайль уже несколько месяцев замужем за некоторым мистером Мешемом, джентльменом из окружения принца. Абигайль, попав под упрёки о сокрытии этого важного факта от той, кто устроила её судьбу, ответила с мятежным почтением. И только затем, узнав о том, что на церемонии присутствовала сама королева, что Анна щедро одарила молодых, Сара поняла, как тесно сплотился тот внутренний кружок, из которого её исключили. Читатель должен увидеть в происходящем не только ярость высокомерной женщины, но политическую ситуацию, в заложниках которой оказалась теперь вся Европа .

И Сара снова утратила самообладание. Кокс совершенно справедливо пишет:

Тогда герцогиня, вместо того, чтобы попытаться умиротворить свою коронованную госпожу и восстановиться в прежнем фаворе, оказывая королеве то внимание, какое оказывала прежде, принялась осаждать её горькими упрёками, частично справедливыми – и оттого тем более неприятными королеве. Едва разузнав о свадьбе, она ворвалась в королевские покои, протестуя против сокрытия в тайне того, что ей полагалось знать, как родственнице. Королева отвечала смиренными репликами, сердечно оправдывая скрытность своей фаворитки тем, что та боялась отказа, но не успокоила, а лишь разожгла гнев герцогини, и с этого момента их переписка приобретает тон напускной покорности с одной стороны и язвительных отповедей – с другой.323 Тем временем, Мальборо вполне осознал серьёзность произошедшего. В самом средоточии неудач военного сезона, он понял, что получил смертельный удар. Он всегда разбирался в характере королевы лучше своей жены. Он изучил породу Стюартов; он знал, что разрыв необратим, что в смертельной опасности оказался не только он сам, но и всё дело союзников. С этого момента, он стал погружаться в мрачный фатализм. Отныне он всё менее видел себя ответственным хозяином судьбы, но более слугой, обязанным исполнять обязанности наилучшим образом, пока ему велят или дозволяют исполнять их. Некоторые комментаторы говорят о том, что ему лучше было бы подчиниться королеве, заключить некоторый пакт с умеренными тори, и бросить весь свой вес против вигов. Но это означало принять неверную, ведущую к поражению стратегию войны и пожертвовать Годольфиным. И он, несомненно, относился с отвращением к другому пути: единению с вигами и принуждению королевы к изгнанию Абигайль. Он никогда не предпринял бы ничего против королевы, скорее решил бы уйти с её службы. Ничто не могло побудить его к тому, чтобы стать политическим орудием любой из партий. Он предпочитал делать работу генерала, Coxe, iii, 259–260 .

Coxe iii, 260 .

пока его не уволят с этой службы. За этим пределом, при его возрасте, он не видел уже ничего. Об этом стоит вспомнить, когда мы подойдём к оценке его действий во время мирных переговоров. Должно быть, Абигайль стала ничтожнейшей из тех персон, кто, когда либо, сознательно пытались решить и, на деле, решили историю Европы. Первое из дошедших до нас сведений о ней находится в письме одной светской дамы, датированном 12 мая 1707 .

Здесь я подумала о свадьбе, упомянутой вами, наш разговор о Камеристке и Полковнике Мешеме, кого королева недавно продвинула по службе. Молодая в высшей степени обязана замужеством одной мудрой женщине. Уверена, эта та самая Тётушка Бром[филд], как говорят, жившая при леди сэра Джорджа Риверса, когда мы стали ходить на Гревилл-стрит. Гранд-леди Герцогиня заслуживает величайших похвал за то, что так позаботилась о своей родственнице, когда та жила в бедности и совсем без присмотра. В самом ли деле её брат Хилл, как говорят, женат на одной из королевских служанок?324

Абигайль может рассказать о себе на свой манер:

Абигайль Мешем к Харли Лондон. 29 сентября 1707 .

Вот все новости, касающиеся меня, случившиеся с того времени как вы покинули нас:

22 мая я прислуживала и вечером, около восьми часов, гранд-дама пришла и оставалась с визитом почти до десяти часов. Я была по счастливой случайности в гостиной, и, когда она прошла мимо меня, она сделала в мою сторону очень глубокий поклон, и я ответила тем же, но между нами не было сказано ни слова, и по тому, как она смотрела, никто на свете не догадался бы о чём она думает, об этом знала лишь сама она. И только моя невиновность помогла мне выстоять перед таким обращением, как это. Когда она закончила свою беседу с королевой, я ушла в свои покои, чтобы не встречаться с ней снова тем вечером, но её так обуревали чувства, что она не могла удержаться и послала пажа к чёрному ходу, чтобы вызвать меня. Когда я пришла к ней, она сказала, что сейчас ей нечего сказать мне, чтобы я была спокойна, и что она не станет тревожить меня более. Я ответила, что могу прислуживать ей, когда и где ей будет угодно; затем, сказала она, я пошлю за тобой завтра .

Я прождала весь день, ожидая известия, но ничего не приходило; наконец, на следующее утро между одиннадцатью и двенадцатью от неё пришёл посыльный с письмом, которое я, пока она не отправилась в Вудсток, позволю себе приложить к этому письму325 вместе с копией моего ответа, так что вы можете, если вам будет так угодно, прочитать его; и, прошу вас непременно вернуть мне её письмо при первой же нашей встрече.326 Дартмут описывает Абигайль как «полное ничтожество с вульгарными манерами, очень неровного характера, по-детски капризная и несдержанная».327

Свифт, с другой стороны, пишет:

Леди Пай к Абигайль Харли, Айвуд, Дерби, 12 мая 1707; Portland Papers, H.M.C., стр. 406. Все эти одинаковые имена могут ввести в большие заблуждения. Абигайль Мешем, камеристка, вела знаменитую политическую интригу с Робертом Харли, государственным секретарём. Абигайль Харли совсем другая персона и не имеет ничего общего ни с той, ни с другим. Имя леди Пай, авторши письма, иногда встречается в письмах Абигайль Мешем к Роберту Харли, как кодовое имя герцогини Мальборо .

Не найдено .

Burnet, vi, 37 .

Portland Papers, H.M.C., стр. 454 .

Персона с ясным, глубоким умом, очень правдивая и искренняя, без малейшей примеси фальши и притворства; отменно бесстрашная и храбрая, наилучший представитель своего пола, твёрдая и бескорыстная в дружбе, исполненная любви, долга, благоговения к королеве, своей госпоже.328 Вот два противоположных мнения, равно предвзятых. Читатель рассудит сам из дальнейшего повествования .

Кризис в отношениях Сары и Абигайль в конце 1707 года лучше всего описан самой

Сарой:

Через некоторое время сочли за лучшее, чтобы она написала мне, и пожелала, чтобы я призвала её; на что я согласилась, назначив ей время. Когда она пришла, я начала с того, что ясно вижу перемену ко мне королевы, и могу отнести это лишь на счёт её тайного влияния, не усматривая иных причин; я знаю, что она очень часто остаётся наедине с её величеством; она очень старается скрыть это, прибегая к уловкам, от такого друга, каким я была для неё, что само по себе весьма скверный знак, достаточное удостоверение тайных и очень дурных намерений. На это она очень серьёзно ответила, что королева, пылко любящая меня, навсегда останется очень добра ко мне, в чём она не сомневается. На несколько минут я оторопела от изумления – так поразил меня этот ответ. Я слышу от женщины, поднятой мной из грязи, введённой в высшее общество, уверение, данное в тоне утешения, в том, что королева навсегда останется очень добра ко мне! Опомнившись, я упрекнула её в непочтительности, в тайном влиянии на королеву, в намерении подкопаться под ту, кто так долго и так честно служила её величеству.329 Всякий, кто поразмыслит над отношениями, так долго связывавшими Сару и Абигайль, ничуть не удивится тому, что Сара, со всеми её умениями, не смогла приспособиться к новому положению дел. Чрезмерно желать такого от человеческой натуры, и уж совсем невозможно – от Сары, с её характером. Ревность разъедала её, афронт воспламенил присущую ей гордость, бесчестие подняло в ней душевное негодование .

Презрение и гнев к Абигайль управляли теперь всеми её мыслями, словами, жестами. И каждый выброс этих неподконтрольных ей чувств всё глубже вбивал клин между ней и королевой .

*** Письма Мальборо к Саре и Годольфину, отправленные из военного лагеря в то лето и осень, разворачивают перед нами картину как собственного его настроения, так и усугубляющегося дворцового и партийного кризиса. Он, в напряжении и расстройстве, писал жене и ближайшему другу, никак не заботясь о мнении потомков.330 Джон Саре .

Мелдерт. 6 июня 1707 .

Однажды ты верно заметила во мне сильнейшую привязанность к Вудстоку; так и было, в особенности во времена нашего благополучия, когда я помышлял лишь о том, чтобы удалиться туда с тобою. Но если всё идёт вопреки нашим желаниям, мы не должны слишком обольщаться этим местом, так как я слишком ясно вижу, что пока живу, пока идут тревожные годы, часть этих тревог непременно падёт на меня. Сегодня твоему покорному слуге исполнилось пятьдесят семь лет. Обыкновенное желание в таком возрасте - стать Works, vi, 33 .

Conduct, стр. 245–246 .

Письма серьёзно сокращениы во устранение повторов и неуместностей .

помоложе; но это не так важно для меня, как иное, сильнейшее желание: найти в себе силы для такой перемены, чтобы стать ещё милее той, кого люблю всей душою.331

–  –  –

От всей души уверяю тебя: мне куда милее жизнь в хижине и с тобою, нежели во всех [на свете] дворцах без тебя.332 26 июня 1707 .

Здесь так жарко и так пыльно, что я взял этот час для досуга, офицеры не желают выходить на воздух, пока приказ о смене не принуждает их к этому. Без преувеличения, когда я был в Испании в августе месяце333, я не так страдал от жары, как в эту минуту. Если у вас такая же погода, это очень хорошо для всякого сорта фруктов; а так как деревьям в Вудстоке уже три года, прошу, если это возможно, чтобы ты, или кто-то на кого сможешь положиться, попробовал фрукты с каждого дерева: и мы заменим те, что нехороши. В этом ты должна слушаться мистера Вайса, как и его советов о наилучшей конструкции ледника его нужно построить уже этим летом, чтобы осталось время для просушки. Вот на какие мысли наводит меня жаркая погода: теперь самый привлекательный для меня предмет из всего сущего - лёд.334 27 июня 1707 .

Я очень рад, что герцогу Шрусбери лучше, чем в прошлом году. Не думаю, что впредь от него будет много толку, но куда лучше иметь вокруг себя людей довольных, а не злых;

великое множество тех, кто не могут делать добра, всегда в силах вредить.335 Мальборо Годольфину Мелдерт, 27 июня 1707 .

То, что вы говорите о королеве, очень тревожит меня; если миссис Морли настолько предубеждена против некоторых людей, и если она распорядится вакантными теперь епархиями с беспощадным для её друзей и слуг выбором, это непременно приведёт к раздорам. Но вы знаете моё мнение и оно не изменилось: вы должны, взяв с собой мистера секретаря Харли336, со всей нестеснённостью и предельной ясностью дать королеве соображение об истинном её интересе; и если она осознает его, дальнейших трудностей не будет; тогда вы продолжите исполнять свои обязанности, а Бог довершит остальное. Я, со своей стороны, вижу, как едва ли ни в каждой стране так активно действуют вопреки собственным выгодам, что, боюсь, мы заслужили наказание.337

Джон Саре Мелдерт. 4 июня 1707 .

Coxe, iii, 231 .

Ibid., 212–213 .

Возможно, это замечание относится к его службе в Танжере в молодые годы; возможно, хотя тому нет документальных подтверждений, он совершил в то время поездку в Испанию .

Coxe, iii, 262–263 .

Ibid., 264 .

Курсив Мальборо .

Coxe, iii, 265–266 .

Положим, я способен на какой-то совет, но опрометчиво было бы давать его из отдаления; впрочем, думаю, и полагаю, что не ошибусь, назвав единственный способ для облегчения в этом деле: пусть лорд-казначей возьмет на себя труд, напишет о том, что считает неверным, и пошлёт это королеве, не предлагая отставки, не ожидая ответа; но, как требует долг, предоставив вопрос её рассмотрению. Надеюсь, это окажет действие; но если нет, остаётся последний и единственный способ: попросить генерального стряпчего338 откровенно поговорить с мистером Харли...339 Ясно, что общение с коллегой, не выполняющим обязанностей через высокого судейского чиновника - крайняя мера, допустимая лишь при очень серьёзных расхождениях .

Мы увидим позже, как это действовало - род судебной повестки, судебная процедура, совершенно не похожая на общепринятые, замысловатые, притом официальные любезности .

Мальборо Годольфину Мелдерт. 11 июля 1707 .

Поскольку вы решили, что вам бесполезно брать мистера Харли с собой на встречу с королевой, вы должны найти некоторый способ ясно объясниться с ним; ведь если он продолжит при всяком случае оказывать дурные услуги лорду Сомерсу, лорду Сандерленду и лорду Уортону, это, в конечном счёте, возымеет большое влияние на королеву и без того склоняющуюся в ту сторону, а затем всякие меры станут уже бесполезными. Если миссис Морли напишет мне, я, будьте уверены, направлю вам копию моего ответа .

У вас так много дел, что, боюсь, вы позабыли решить с мистером Бриджесом вопрос об испрошенной мною прибавке к жалованию мистера Сент-Джона. Прошу вас, будьте любезны сделать это.340 Джон Саре .

Мелдерт. 11 июля 1707 .

... Твои слова о леднике, о том, что его нельзя будет использовать в ближайшие три года, открыли весьма печальную перспективу для меня, перевалившего за пятьдесят семь лет .

Мне очень печально размышлять над тем, что, по твоим небеспричинным соображениям, мистер Харли при всякой возможности действует во вред Англии. Если лордказначей не сможет найти должные средства к исправлению до прихода зимы, я думаю, что мудрейшим и честнейшим способом для него станет доклад королеве, где он с предельной ясностью объяснит ей, каким путём может вести её дела; и если она не согласна, пусть, не теряя времени, призывает мистера Харли. И последний - в чём я совершенно уверен - не осмелится принять на себя дела, а затем может наступить успокоение.341 Джон Саре .

Мелдерт. 21 июля 1707 .

Мне приходится думать о таком множестве неприятных вещей, что я теперь совершенно неспособен судить о том, какие работы лучше делать в Вудстоке; я совершенно отчаялся в надеждах найти покой там, да и где-либо ещё. Твои слова о мистере Прайоре мне Заместителя генерального прокурора - прим. Crusoe .

Coxe, iii, 266–267 .

Ibid., 272 .

Ibid., 275–274 .

неприятны; когда ты узнаешь причину всех оказанных ему любезностей ты, верно, пожалеешь о своих укоризнах; но я принимаю свои меры для того, чтобы не навлекать на себя порицаний и тревог, и решил ненадолго отложить ответ на твои упрёки. Узнал из твоего от 30-го о готовящемся наказании моего брата Джорджа - значит, мне предстоит и такое унижение. Я заслужил лучшего от вигов; но раз они дошли до такой степени равнодушия, что не заботятся даже о том, какое оскорбление этой зимой может быть нанесено двору, я не ожидаю от них благосклонности. Меня больше всего беспокоят королева и лорд-казначей .

Англия позаботиться о себе сама и не рухнет от неудовлетворённости нескольких людей .

Они поймут свою ошибку, когда будет уже поздно.342 Это письмо интересно упоминанием поэта Прайора. Прайор занимал малозначительный пост в министерстве торговли, и писал оды, прославлявшие победы Мальборо. Незадолго до описываемого времени, Годольфин заподозрил его в интригах с Харли и анонимных писаниях для противной стороны. В апреле 1707 года он был уволен из министерства. Прайор дружил с Кардоннелом. Мальборо не поверил в двойную игру Прайора. «Когда я впервые услышал о вашем и господина Блэтуэйта увольнении – писал Кардоннел Прайору (14 июля 1707) – я позволил себе рассказать его светлости в самой доброжелательной, насколько сумел, манере, что думаю о ваших обстоятельствах, и он любезно ответил мне, взяв обещание держать это в величайшей тайне, что заботился и позаботится о вас».343 Интересно поведение Мальборо в этом инциденте. Он не попытался отменить решения Годольфина. Он не стал вступать в спор с Сарой. Когда Кардоннел убедил его в том, что уволенный поэт остался в большой нужде, он назначил ему годовую пенсию в четыреста фунтов из тех сумм, какими распоряжался сам, и пенсия выплачивалась вплоть до 1710 года. Впоследствии подтвердилась правота подозрений Годольфина и Сары .

Враждебные Тори, вернувшись к власти, немедленно восстановили Прайора на прежнем месте в министерстве торговли; затем он отличился враждебными атаками на Мальборо в «Экзамайнере». Мы встретим его на дальнейших страницах нашего повествования. А здесь мы видим Мальборо, обманутого и великодушного .

Дела адмирала Черчилля придут к кульминации на следующий год, но уже к тому времени вызывали беспокойство. «Когда мой брат – пишет Мальборо Годольфину (18 июля)

– придёт к вам с просьбой о замене, я просил бы вас поощрить его в решимости уйти, так как мне очень не хотелось бы, чтобы он навлёк на себя унижение…»344

И Саре (22 июля):

Я переслал лорду-казначею копию моего письма королеве, хотя, признаюсь тебе, и не надеюсь, что из этого выйдет толк; но я исполнил свой долг, а Бог доделает остальное. Из моего письма ты увидишь, что я постарался обеспечить вигам наилучший, насколько это в моих силах, офис; и, думаю, они плохо ответят мне, набросившись на моего брата Джорджа .

Всем сердцем желаю, чтобы у него хватило мудрости оставить этот пост; и, надеюсь, никто чего я опасаюсь - не выдвинет против него обвинений. Но после обхождения, оказанного мне лордом Галифаксом, я всё же немного обеспокоен; так что при случае, прошу тебя, скажи, словно от себя самой, пару слов лорду Сандерленду в том смысле, что мне будет очень неприятно получить причину для обиды на него, и что я не могу оставаться незаинтересованным в таком деле. Ожидаю от него не более и не менее того, что сделал бы для него сам, если бы нападки шли на его брата. Это, и многие другие дела показывают, что счастье для меня в одном лишь увольнении со службы.345 Coxe, iii, 279–280 .

Bath Papers, H.M.C., iii, 436 .

Coxe, iii, 280 .

Ibid., 280–281 .

Сара, очевидно, продолжала ратовать за вигов перед супругом, настаивая на том, что бы он принимал их интересы, как собственные, и помогал ей давить на королеву к их пользе .

Теперь в ответах Мальборо на непрестанное ходатайство супруги видны предельная усталость, отчаяние. Его не могут взволновать ни угрозы, обратившиеся против брата, ни мольбы и увещевания Сары. Он обессилел .

Суаньи, 22 августа 1707 .

Уверяю тебя, что не имел в виду вигов, когда писал о неблагодарности, я говорил в общем смысле, об Англии; и если ты окажешь мне справедливость, ты непременно согласишься с тем, что я обеспечил им все хорошие офисы, какие смог, оставаясь в удалении. Не скажу, что ищу расположения вигов, но, по моему убеждению, так будет лучше для моей страны и королевской службы; ведь тори, в чём я не сомневаюсь, сделают при успехе всё возможное для унижения королевы и Англии; а сам я в таком возрасте и настроении, что не ищу расположения ни в какой из партий, при всём том, что это может мне дать. И я настолько угнетён, что когда исполню свой долг, полностью покорюсь судьбе.346

И снова (29 августа):

Если ты с достаточным на то основанием пишешь о том, какие любезности и почёт королева обращает теперь на миссис Мешем и мистера Харли, то, по моему мнению, лордуказначею и мне придётся объяснить её величеству собственные её выгоды; но если это не поможет, успокоиться и позволить мистеру Харли и миссис Мешем делать всё, что им заблагорассудится; я, признаюсь тебе, очень устал, и удовлетворюсь благополучием королевы… я служил ей со всей душой и всей вообразимой честностью, и, думаю, достоин того снисхождения, что поведу спокойную жизнь в свои преклонные годы.347 К этому времени Харли уверился в том, что его намерения и действия возбудили подозрения не только в вигах, но и в коллегах. Достаточно будет привести здесь один образец из его переписки .

Харли Мальборо .

16/27 сентября 1707 .

Я обратился к моему Лорду Казначею с тем желанием, чтобы он испросил для меня отпуск, и намереваюсь отправиться этим же вечером на неделю в деревню. И перед тем как отъехать, прошу вашу Светлость милостиво принять мои уверения в том, что я никогда не писал вам ничего такого, что скрывало бы мои истинные мысли и намерения. Уже около двух лет я наблюдаю, как против меня поднимается неудовольствие, и вижу теперь, что стал жертвой коварных инсинуаций и безосновательной зависти. К моему оправданию служит не только собственное моё убеждение, но свидетели из числа моих друзей и врагов: все скажут, что я служил вашей Светлости и Лорду Казначею с отменной честностью, по всем строжайшим правилам дружбы; и весь свет знает, [что] я пожертвовал всем ради этого; что в силу доверия, каким я пользуюсь у клириков и мирян, все они не ушли на другую сторону, но служат обоим вашим Лордствам .

Я не вмешивался, и не препятствовал, прямо или косвенно, сам, или через других, в назначения и увольнения каких бы то ни было персон, не замешан ни в каких принятых мерах; мне не дали знать о них. Тем не менее, я стал теперь главным обвиняемым, и, когда Ibid., 324–325 .

Coxe, iii, 328–329 .

пожелал узнать о своей вине в подробностях, не услышал ничего конкретного, кроме слов о двух назначенных епископах. Должен тем самым повторить вашей Светлости то, что ответил на предъявленное мне вчера: я никогда не знался с двумя этими персонами, никогда, прямо или опосредованно, не рекомендовал их королеве или иному или посредством иного лица .

И, мой Лорд, скажу по чести, я не унижаюсь до лживых деклараций, презирая таковую подлость; и, если бы я знал либо рекомендовал этих людей, я и не подумал бы отпираться, но взял бы это на себя, и объяснил бы свои резоны. А теперь, мой Лорд, когда я уезжаю в деревню, и, как то можно предполагать, утрачу со следующего воскресенья дальнейшую возможность тревожить вашу Светлость письмами, позволю себе уверить вашу Светлость в том, что навсегда останусь к услугам и в распоряжении вашей Светлости. И мне остаётся добавить лишь то, что если королева иногда нелегко соглашается с некоторыми предложениями, причину, по моему искреннему мнению, стоит искать вовне; ведь если здесь не замешаны ни я, никто из моих друзей и никто из тех, кого я знаю, уверен, что половины хлопот, предпринимаемых теперь для того, чтобы обвинить, и обесчестить невиновного, хватит для того, чтобы найти истинную причину, исправив, тем, положение дел.348 «Я ужасаюсь при мыслях – пишет Харли Годольфину (10/17 сентября) – о метании между крайностями той и другой партии, что, естественным образом, приведёт к партийной тирании, когда правительство станет дверью, открывающейся в обе стороны, чтобы впустить ту или иную восторжествовавшую партию; именно для этого и родились сегодняшние партии, именно об этом они пекутся».349 Здесь – в неподражаемо афористической форме – выражено категорическое несогласие с основаниями той системы партийного правительства, при которой Англии уготовлено было процветание в следующие двести лет .

Но попытку Харли опрокинуть Кабинет нельзя огульно трактовать в терминах дальнейшей или современной политики. В 1708 году партии – несомненно, уже и в то время действовавшие в ярости и с ожесточением – ходили ещё в детских штанишках .

Использование партийной организации для навязывания сопротивляющемуся суверену сплочённой министерской фаланги не вошло ещё в приличное обыкновение. Виги не могли выйти на близящиеся выборы с тем лозунгом, что победившая партия вправе диктовать престолу выбор советников престола. Подобный принцип немедленно дискредитировал бы их во мнении многих влиятельных персон. Если бы парламентские доктрины вигов обратились против королевы, за последнюю, определённо, встали бы очень многие виги .

Насилие общества над престолом по вопросу персональных назначений было тогда делом невозможным .

Харли, вооружённый поддержкой королевы, задумал возвратить себе контроль над большей частью тори и, в то же время, добиться расположения умеренных вигов, изолировав их экстремистов. При этом он вёл речи, что представляет королеву, пребывает с ней в полной гармонии, и что она желает даже и того, чтобы в Кабинет вошли некоторые умеренные виги. И если бы Хунта, затем, осталась глуха к её желаниям, объединилась бы против неё, и пошла бы на выборы как неприкрытый враг Прерогативы? Первые действия Харли, как докладывал Шрусбери Вернон, бывший государственный секретарь, говорили о том, что он приступает к завоеванию общественного мнения, объединяя сторонников Прерогативы против Хунты.350 Так он одновременно подкапывался под Годольфина, и подталкивал вигов к таким крайним аргументам в полемике, какие должны были расколоть, и разрушить их партию. Более того, когда Харли, предположительно, становился главой Кабинета, он мог рассчитывать на приток рекрутов из вигских рядов. Дисциплина вигов, пусть и замечательная для времён Анны, несравнима с кокусами двадцатого века. «Никогда в жизни – пишет Свифт архиепископу Дублина Coxe, iii, 395–397 .

Bath Papers, H.M.C., p. 181 .

James Vernon, Letters illustrative of the Reign of William III… (1696–1708) (edited by G. P. R. James, 1841), iii, 345 .

не видел, и не слышал о таком расколе, таком сложном положении в партиях, какие длятся уже несколько времени. Иногда наблюдаешь, как крайние виги и тории ратуют за одно и то же. Слышал, что собственная партия обвиняет главных вигов в умеренности…351 Нас не должны вводить в заблуждение ни скорый и бесповоротный провал конструкций Харли; ни то, что дальнейшие поколения отвергли его взгляды - в описываемое время его соображения отличались весомостью и безукоризненным благоразумием .

Равным образом, мы не можем отказать ему в заслугах. Перед ним, помимо личных соперничеств, встал вопрос выбора между национальным и партийным правительством в разгаре большей войны. Методы его несовместны ни с какими стандартами чести и доброй воли. Но он, в некоторый момент, был в полушаге от того, чтобы пресечь дальнейшее развитие партийной системы и управлять посредством составного большинства на тех же принципах, какие Сент-Джон, впоследствии, дожив до старости, воплотил в идее о КоролеПатриоте .

Точно так же, мы должны оценить по достоинствам способности и изобретательность Годольфина. Его путеводной звездой были Мальборо и война Мальборо. Он видел своим первым долгом формирование и поддержку такого парламентского большинства, какое позволило бы Мальборо отстоять Европу, обеспечивая его деньгам, людьми, кораблями .

Ради этой цели он, человек с сорокалетним опытом парламентских и дворцовых интриг, поднаторевший в них во времена куда более жестокие, нежели царствование Анны, пускал в ход все свои ухищрения и искусство. Харли рассчитывал на крушение партийной системы Годольфин - на вражду партий. Силой лорда-казначея, по словам Бриансона, была его исключительная способность к применению на деле максимы «Разделяй и властвуй» .

Умения его проявлялись таким образом, что, когда неожиданный натиск одной из партий грозил министрам опасностью, он вбрасывал между вигами и тори некоторый вопрос, и партии обращались в свару. Итак, он видел способами создания национального правительства балансирование и взаимоуничтожение партийных влияний; в то время как Харли шёл по пути объединения умеренных партийных элементов .

12 февраля 1708; The Works of Jonathan Swift (edited by Sir Walter Scott, 1883), xv, 283 .

Глава семнадцатая. Падение Харли. 1707-1708, зима .

В преддверии заседаний парламента, стало известно о готовящейся, серьёзной политической атаке против руководства флота. Военно-морские круги, тогда, как и в наши дни, не могли уйти от дилеммы: куда направлять усилия нашего флота - на удержание открытыми морских коммуникаций, либо на поддержку армий, в угоду главной военной цели. В первые шесть лет войны, стратегия Мальборо, непременно нацеленная на достижение решительных результатов, предусматривала возможные и тяжёлые потери на морских путях ради обретения господства на Средиземном море со всем, что за этим следовало. Расплачиваться за огромные морские усилия у Тулона пришлось заметно ослабленной защитой торговли с воспоследовавшими тяжёлыми потерями на океанах и повсюду. В нашей истории флот никогда не выделял столь же больших сил поддержке армии и столь малых - удобству, безопасности и выгодам торговли. Торговый флот нёс жестокий урон. За войну стали утрачены по меньшей мере тысяча сто судов, приписанных к одной только Темзе и эстуарию Темзы. Именно в 1707 году, французские крейсеры ударили по трём большим торговым флотилиям, и взяли тяжкую дань у Брайтона, у берега Лапландии, между Силли и Уэссаном, захватив или уничтожив шесть линейных кораблей из состава эскортов. Виги, при всём их политическом маневрировании, остались, естественно, чутки к горьким жалобам торговцев и финансистов Сити. Мы можем судить о решимости правительств в военные годы по классическому критерию: как далеко они, стремясь к победе, способны зайти в жестоком ущемлении этих могущественных кругов с их жизненно необходимыми стране выгодами. Но побед не последовало; случилось лишь поражение при дурном ходе дел на морях. И все обвинения пали на Джорджа Черчилля - Первого морского лорда, если называть его должность по-современному: Джордж Черчилль управлял Адмиралтейством в полном согласии со стратегическими целями брата, под началом мужа королевы, принца Георга Датского .

К этим серьёзным, спорным, государственным материям добавились и личные трения. Галифакс, лучше известный истории как Монтегю, знаменитый министр финансов Вильгельма III, один из лордов Хунты, замечательный и могущественный человек, на долгие годы оставшийся без правительственных постов, вошёл, в эти месяцы, в яростную ссору с Мальборо. В прошлом году, когда они, вместе, вели переговоры о голландском Барьере, Галифакс изъявлял пылкое желание стать полномочным представителем на дискуссиях о мире, беспрерывно шедших под покровом войны и могущих в любой момент получить особую важность. Он улещивал Мальборо всякими любезностями. Он даже стоял с непокрытой головой, провожая садящуюся в карету Сару. Желание его не получило удовлетворения. Гнев Галифакса нашёл выражение в дошедших до нас злых письмах. Он не скрывал, что отплатит за аффронт, имея для того должный способ - и пустил его в ход, когда парламент повёл атаку на Джорджа Черчилля и руководство Адмиралтейства .

Адмирал Черчилль, стойкая опора морского фланга Мальборо, был персоной лично уязвимой. По убеждениям непреклонный тори, он, возможно, питал скрытые якобитские пристрастия. По пересудам, в Адмиралтействе укоренились взяточничество; явились несомненные свидетельства того, как торговцам не давали эскорта или давали, но с запозданием по несущественным причинам; свидетельствовали об офицерах, бравших за исполнение обязанностей. Итак, брат Мальборо, устами Галифакса и вигов, стал обвинён в дурном отправлении дел, приведшем к несчастью и в использовании служебного положения в корыстных целях. Время оправдало его по первому обвинению. Он неуклонно преследовал главные цели войны. По второму обвинению, будущие времена не услышали весомого оправдания. По ходу расследования, против него не нашлось убедительных свидетельств. Но следовало ли это из его незапятнанной невинности, либо из того, что виги ради объявившихся высших соображений - в конечном счёте прекратили охоту, остаётся вопросом, доселе неразрешённым .

Мальборо, заранее зная о готовящейся атаке на брата, испытывал расстройство и беспокойство. Письма из полевого лагеря показывают его несомненную уверенность в намерениях Галифакса и в составе обвинения. Он постарался улестить обиженного магната в любезном, примирительном письме. Но Галифакс не пожелал принять в уплату такие гроши .

Он оставил письмо герцога без ответа - красноречивый поступок - и продолжил враждебные приготовления. Дело, впрочем, отзывалось и одним полезным для Мальборо встречным эффектом. Любой нападок на Адмиралтейство стал бы одновременно и атакой на лордаадмирала - возлюбленного мужа королевы. Принц Георг дружески знался с Мальборо ещё до того дня, когда оба они ускакали из Солсбери, от Иакова II к Вильгельму III. Он подпал под чары герцога. Он непременно употреблял в пользу Мальборо всё своё влияние на царствующую супругу. В те годы, эта персона, человек простоватый, плохого здоровья, большой любитель поесть и великий - выпить, оказался незаменимой деталью ходового устройства государственной колесницы, триумфально катящейся по дорогам Европы. Анна не терпела никаких порицаний в сторону мужа. Атака на адмирала Черчилля безусловно целила и в Георга Датского. Королева желала бы видеть своего принца во главе армий Великого союза, героем великих битв эпохи. Но голландская неуступчивость и прочие препятствия сорвали этот план. Мистеру Фримену пришлось взять это дело на себя. Но Адмиралтейство, война на море, всё, что значил для Британии её Королевский флот, было, в глазах королевы, неотъемлемо связано с её супругом. Эта область деятельности непререкаемо принадлежала ему. Более того, принц Георг с готовностью делил сии труды с адмиралом Черчиллем. Он охотно подчинился ему, понимая, что тем помогает герцогу; он сохранил преданность расколотому теперь кружку Кокпита и следовал к военной победе наилучшим путём. Никто не сомневался в том, что этот ограниченный человек и не подумает сам заниматься ключевыми вопросами. Итак, муж королевы стоял обок с Джорджем Черчиллем, и королева сочла нападок на Адмиралтейство личным выпадом против неё. Она вполне ожидала такого от вигов. Она взволновалась, но не чрезмерно, когда увидела, что к атаке присоединились не только крайние, но умеренные тори .

Год несчастий завершился катастрофой на море. Сэр Клаудесли Шовел, возвращавшийся с линейным флотом от Тулона в позднее время года подошёл, в третью неделю октября 1707, к устью Канала. Мы живём в дни пара; располагаем превосходными картами со скалами, мелями и течениями; пользуемся выгодами хорошо освещённых берегов и беспроволочного телеграфа, и склонны недооценивать безмерную опасность морских предприятий для людей начала восемнадцатого века. Вспомним неприятие Руком поздних возвращений с тяжёлыми кораблями. Но в тот период с флотом обращались столь же не бережно, как и с армиями, рискуя им ради главного. Могучие дубовые корабли, нёсшие до девяноста орудий и до семисот - даже более - моряков, ходили в узких водах, полагаясь на милость ветра, тумана, течений. Способы определения положения корабля были тогда столь не точны, что ошибка могла составить двадцать-тридцать миль, и Адмиралтейство приняло за правило отправлять навстречу идущим к дому линейным кораблям фрегаты: фрегат, недавно отошедший от берега, передавал линейным кораблям данные для корректировки вычисленных координат. Такая предосторожность была предпринята и в октябре 1707. К несчастью, вспомогательный фрегат вышел слишком поздно, не успев перехватить флот. Стояла дождливая и бурная погода, и течение, не известное до того навигаторам, отнесло адмирала Шовела на сорок миль от вычисленного им положения. Вечером 22 октября линейный флот оказался при ураганном ветре среди острых скал Силли. Два корабля первой линии и большой фрегат разбились в щепки, погибли тысяча пятьсот моряков, и - что хуже всего - наш замечательный адмирал: его выбросило на берег в истерзанном и бессознательном состоянии; некоторая женщина с острова, польстившись на перстень с изумрудом, ограбила и умертвила его неоказанием помощи, признав свою вину на смертном одре спустя много лет .

Перечисленные выше обстоятельства подняли парламентский шторм, готовый обрушиться на Адмиралтейство и политической конструкции Мальборо предстояло выстоять под этим ударом .

*** Первый парламент Великобритании начал заседания 6/17 ноября 1707 года. Сорок пять новых шотландских членов твёрдо стояли за правительство, перевыборы мистера Смита спикером прошли без трудностей. Общины верноподданно и без возражений ответили на королевскую приветственную речь. Когда внесли вопрос об управлении Адмиралтейством, коммонеры с удовлетворением выслушали убедительную защиту, представленную молодым, недавно назначенным в Совет Адмиралтейства министром - его звали Роберт Уолпол. В Лордах дела пошли совсем не так: в то время как Общины вотировали большие прошлогодних военные ассигнования, и увеличили армию с пятидесяти до шестидесяти тысяч человек, верхняя палата открыла череду дебатов по самым злободневным вопросам .

Они отказались отвечать на речь королевы до обсуждения того положения, в каком оказалась нация. В конечном счёте, они задержали ответ на шесть недель. До сих пор пэры никогда не предпринимали такого. По выражению королевы, они отвергли «даже общепринятую вежливость». Как только вигские лорды спустили с цепи атаку на Адмиралтейство, к ним немедленно присоединились тори. Обе главные партии призвали правительство к ответу. Мальборо, прибывший в Англию 16/27 ноября, нашёл Годольфина в отчаянном положении .

Всякий поймёт, что в ситуации, сложившейся в том несчастном году ко времени встречи двух друзей, им нужны были крепкие нервы. Королева, отстранённая от Годольфина, разлученная с Сарой, возмущённая вигами, уверенная в одном лишь Адмиралтействе; высокие тори в церкви и парламенте, готовые смять правительство и покончить с войной; виги, решившие использовать государственные затруднения к выгоде своих конституционных притязаний: для изгнания с мест и приведения к покорности партийных оппонентов; подспудно зреющие, далеко идущие планы Харли с Сент-Джоном на его стороне и Абигайлью в его руках! Но вес и слава Мальборо оказались необоримыми .

Несмотря на исход его собственной, стреноженной кампании; вопреки многим неудачам союзников, он, кажется, вырос в глазах людей против прежнего, став значительнее, нежели оказывался после Бленхейма и Рамильи. Само обстоятельство плохого хода дел, восстановило за ним авторитет, становившийся ненужным после его побед. Когда он высадился в Дувре, к нему обратилось общее внимание. Мы можем судить о нём в те дни по беглым наброскам, оставленным современниками. Приёмы его были людны, как королевские. Он, кажется, усвоил даже и привычку знатнейших персон того времени, принимая гостей в спальне, как делал это на войне в палатке. Подобно королю Франции, хотя и не доходя до крайностей последнего, он совершал туалет прилюдно. «Каждое утро, когда он в Лондоне, у него в приёмной джентльмены высочайшего положения, среди них послы и представители иностранных дворов; он одевается, даже бреется и надевает сорочку на людях; и, тем не менее, ведёт себя так, что никто не обижен, ни одним невежливым словом, во всём здесь благородное и любезное обхождение».352 Соображения Мальборо на кампанию 1708 года основывались на обновлённом плане двойного вторжения во Францию, провалившемся в 1707 году. Если он сумеет распорядиться, принц Евгений с герцогом Савойи, вторгнутся в Дофине с силами, осаждавшими Тулон в прошлом году и восполненными до полной численности. Он очень настаивал на этом, и, судя по воспоминаниям бригадира Палмса, Виктор Амадей вполне одобрил такой замысел. Мальборо решил ограничиться обороной в Испании и приложить главные усилия в Нижних Странах. Евгений, со своей стороны, более склонялся к обходящему движению на северном театре и борьбе на Рейне или Мозеле в соединении с Мальборо. Но английские политики и парламентарии, дилетанты в военных вопросах, добавили сложностей к проблеме. Многие виги, так же как и тори, неоправданно тяготели к испанскому театру. Они, год за годом, воодушевлялись чрезмерной максимой: «Никакого мира без Испании», замахиваясь тем на непомерную цель войны. Они полагали, что Испанию удобнее приобрести, сражаясь в самой Испании. Они опасались жестоких сражений во Фландрии; в их представлении, легчайшая и кратчайшая дорога проходила через Иберийский полуостров. И, в частности, они желали отмстить за Альмансу .

Доклад генуэзского посла; Relazioni di Ambasciatori Sabaudi, Genovesi e Veneti, 1693–1713 (edited by C. Morandi, 1935), с .

179 .

Их точку зрения неуклонно и настоятельно проводил Карл III вместе со всеми теми, кто были напрямую заинтересованы в испанском предприятии. Стенхоп вернулся домой после несчастья, став рупором молодого короля. Более влиятельного представителя выбрать было бы невозможно. Стенхоп высоко котировался между героическими и блистательными людьми аннинского правления. Он был знающим военным. Он заручился полным доверием Мальборо, когда служил под ним в кампании 1705 года. Он был одним из надёжнейших информаторов герцога о делах в Испании. Хотя его послужные списки и замараны горестным поражением, его репутация, в том числе профессиональная, уцелела; что до его личного героизма, он, в дальнейшем, удостоверил его удивительным подвигом, заслужив редкую награду, названную римлянами spolia opima.353 В 1710 году, в сражении под Альменарой, он, командующий, зарубил своей рукой противостоявшего командующего. И раз мы говорим о нём, нужно сказать, что он, впоследствии, добавил к этим неувядающим лаврам успешную работу на посту государственного секретаря, и, со временем - первого министра; он был человеком редких достоинств и это бесспорно .

Стенхоп, человек с признанными уже тогда значимостью и способностями, настаивал перед Мальборо и Кабинетом на остановке действий во Фландрии и решительной кампании на Полуострове. Подобные настояния шли по всем каналам. «Надеюсь - писал Вратиславу Карл III, письмо написано немного позднее, в январе 1708 - что вы, в конечном счёте, поймёте химеричность концепции, предписывающей мне оборонительный образ действия здесь [в Испании - прим. перев]. Они обязаны либо предоставить мне средства для наступления и активного ведения войны, либо решительно и недвусмысленно пожертвовать моей персоной и всем здешним делом»354.

И снова, позднее, к Мальборо (18 января 1708):

«Секретный план Стенхопа состоит в том, что вы приедете в Испанию сами, с 25 - 20 тысячами человек и, наступая с ними с одной стороны, навстречу мне и принцу Евгению, закончите одним славным ударом эту долгую и кровавую войну»355 .

Это типичный призыв из многих .

Подобная стратегия не находила понимания в Мальборо. Главный вопрос войны - и он стоял на этом - должен был решиться не на Полуострове. Мальборо желал пополнить английские силы в Испании, так, чтобы они могли уверенно и надёжно оставаться в обороне .

Он желал добиться от Империи новых контингентов для Испании, но основную массу новобранцев и подкреплений под управлением Британии необходимо было удержать для главной, фландрской армии. Он мог - при неодолимом нажиме - пойти на одну неприятнейшую уступку: согласиться на отправку в Испанию принца Евгения. Он предвидел то, что мера эта покажется привлекательной, может стать даже и необходимой, что находит подтверждение в его письме к Годольфину, написанном ещё в сентябре .

Хелкейн 19 сентября 1707 .

Что до вашего желания об отправке принца Евгения в Испанию, думаю, он не сможет служить ни в каком ином месте, так как полагаю [то есть, уверен], что он не станет служить под курфюрстом Ганновера, не сможет служить и с герцогом Савойи. Я склонен присоединиться ко мнению, высказанному сэром Эдвардом Сеймуром в Общинах – не бывает генерала или адмирала, вполне удовлетворённого тем, сколько у него солдат или кораблей .

Считаю, что война будет решена здесь, в сражении, в самом начале следующей кампании, поскольку они [неприятель] видят, что никакие успехи в других частях света не «Тучные доспехи» - трофей командующего, кто своей рукой убил и взял доспехи и оружие командующего вражескими силами. Тучные доспехи приносились при триумфе в дар Юпитеру. В истории Рима таких военачальников насчитываются единицы (три безусловных, трое под вопросом)- прим. перев .

1708, переписка между Карлом III и Вратиславом; Klopp, xiii, 107 .

Венские архивы, цит. по Arneth, Prinz Eugen von Savoyen, ii, 460 .

приводят их к миру; так что настаиваю на том, что они решаться на великое предприятие именно здесь, как только начнётся сезон.356 21 ноября он пишет Вратиславу: «Все понимают, что последней надеждой короля на следующий год остаётся принц Евгений во главе армии»357. Английский Кабинет с радостью отозвался на такое решение. Лондон счёл его наилучшим. Соответственно, поздней осенью, от Мальборо к императору и его победоносному генералу пошли многие предложения указанного характера. Я, тем не менее, не верю в то, что Мальборо когда либо и всерьёз рассчитывал на согласие Евгения. Поскольку на Евгения хотели возложить всю ношу испанского театра, принц, непременно, должен был выставить встречное требование о предоставлении ему сильной и дееспособной армии. Тем более что сам Евгений и прежде писал о том, что не будет служить без «настоящей, не на бумаге армии, способной действовать наступательно» .

Мальборо не сомневался в том, что сам он, со своим авторитетом в Лондоне и влиянием в Гааге, сможет предотвратить любое крупное изъятие из своих сил. Итак, армии, способной удовлетворить Евгения, попросту не было. А если так, ему можно и нужно, до времени, играть в Англии важную для дела игру с именем принца: пусть Кабинет и парламент пройдут весь путь до конца, настоятельно испрашивая услуг принца Евгения, которые, со всей определённостью, так и не будут получены. В этом, по моему мнению, сокрыта пружина политики Мальборо: и результатом всей этой деятельности стала одна лишь обширнейшая переписка между союзниками. 29 ноября королева написала императору, попросив об отправке Евгения в Испанию. Но уже 9 декабря, как нам известно, Мальборо строго конфиденциально сказал Примоли, секретарю имперского посла графа Галласа, что он (Мальборо) «не намерен слать в Каталонию войск к новой кампании»358 решительное свидетельство .

Самое памятное из всех парламентских выступлений Мальборо пришлось на вторую череду дебатов в Лордах, где обсуждалось поведение Питерборо. Весьма примечательно, что при обычной для Мальборо рассудительности - он всегда и заранее знал, что и каким образом предстоит сделать - выступление его стало одновременно и спонтанным и неискренним и совершенно успешным. Он, словно на боевом поле, мгновенно переменил направление и поймал оппонентов в сеть искусных манёвров. Он заставил откровенность послужить лжи; он кинул Лордам - словно бы против воли, подчинившись порыву - нечто, сочтённое за правду, и привёл противников в полное и сокрушительное замешательство. В отчасти ненапускном эмоциональном порыве, он открылся парламенту в таких военных планах, что совершенно сбил с толку не только оппозицию, но всю Палату, сыграв притом так, что заодно обманул и заграничных врагов, кто, разумеется, должны были скоро узнать о сказанном в открытой дискуссии. Он действовал так в интересах верной военной стратегии, ради общего дела союзников - как он понимал их. Он привык действовать в условиях, когда ему приходилось постоянно обманывать друзей ради их же блага, а врагов - ради их погибели; но он придумал и провёл именно этот манёвр с такими лёгкостью и быстротой, в незнакомой ему атмосфере парламентской дискуссии, что нам открываются некоторые потаённые области этого изощрённого, и, притом, благожелательного ума. Но к сцене!

Дебаты открыл Рочестер. Королева анонимно присутствовала в своей ложе «до пяти пополудни». Лидер высоких тори связал себя с интересами вига Питерборо – дело последнего могло скомпрометировать видных государственных людей из партийных оппонентов Рочестера. Он распространился о мужестве и умении Питерборо. Он перечислил его заслуги. Офицера такого ранга и таких заслуг отзывают с фронта либо для того, чтобы выразить ему парламентскую благодарность, либо призвать к отчёту - что в этом необычного или неподобающего? Галифакс, говоривший от вигов, принял линию, позволявшую его Coxe, iii, 353–354 .

Dispatches, ii, 627 .

Primoli’s letter; Klopp, xiii, 10 .

партии выступить против или в защиту правительства, в зависимости от дальнейшего решения. Он поддержал требование о тщательном расследовании. Некоторые торийские лорды, возглавленные Хавершемом, продолжили дебаты открытой атакой против Голуэя, выставляя его как некомпетентного иностранца, повинного в поражении англичан. Затем снова поднялся Рочестер. Он расширил вопрос. Он решил, что пора - судя по настроению палаты - оспорить сам принцип главного наступления во Фландрии. «Кажется - сказал он мы говорим лишь о частностях, обходя суть дела. Я вспоминаю слова замечательного генерала, старого герцога Шомберга, «атаковать Францию в Нидерландах всё равно, что хватать быка за рога»». Он предложил оставаться в обороне во Фландрии, послав из тамошней армии «пятнадцать-двадцать тысяч человек в Каталонию». Ноттингем, другой торийский экс-министр, подхватил тот же мотив: «Испания, главная цель войны, фактически оставлена без внимания» .

Мальборо, судя по всему, не ожидал ни такого развития событий, ни явной, последовавшей за таким поворотом дискуссии, перемены мнения. Он немедленно поднялся. Все смотрели на него, все видели его гнев. Он сказал о «незрелых» советах. Он объявил, что армию во Фландрии нужно не уменьшить, но, наоборот - укрепить. Он привёл два довода, понятных всем и основательных. Первый «вынуждающий меня возражать вашему предложению состоит в том, что если для защиты большинства укреплённых мест в Испании врагу достаточно одного батальона в каждом из мест, великие, завоёванные нами города Брабанта, требуют двадцатикратно большего количества людей для должной обороны». Отсюда следовало, что при ослаблении усилий на главном театре французы высвободят оттуда столько войск для войны в Испании, что союзники не смогут компенсировать это никакими подкреплениями. Второй довод стал следующим: «Если наша армия в Нидерландах будет ослаблена и французы, оставшись в большом преимуществе, добьются какого-то значительного успеха, чего никак нельзя исключить, недовольные в Голландии – а их немало и они с неудовольствием несут неизбежные издержки войны - не преминут громко возопить о мире». Но эта лаконично изложенная весомая правда не смогла переломить настроения Палаты. Испания первенствовала во всех соображениях, а Мальборо явно обходил вопрос Испании .

Рочестер поднялся в третий раз. Он выразил удивление тем, что «благородный пэр, постоянный образец хладнокровия и умеренности, вышел теперь из себя». Палата настаивает на помощи для Испании. «Не соблаговолит ли ваша светлость оказать честь их лордствам, сообщив, как нам можно получить войска, чтобы послать их туда с указанной целью?» «Обязанность эта - добавил он - тем более принудительна, что, как доложил лорд Питерборо, германцы, по мнению принца Евгения, скорее согласятся на децимацию, нежели на отправку в Испанию» .

Здесь Мальборо решил огласить идею об отправке принца Евгения. Он попросил извинить его за горячность. Столь важный вопрос едва ли можно обсуждать с бесстрастием .

Сейчас он доверит Палате некоторую тайну .

«Не подобает открывать секретные планы в таком многочисленном собрании, поскольку неприятель непременно узнает о них; тем не менее, я уполномочен королевой дать вашим лордствам то уверение, что с императором согласованы уже мероприятия для формирования армии в сорок тысяч человек под командованием герцога Савойского и армия эта будет отправлена королю Карлу. Есть также и надежда на то, что можно будет уговорить принца Евгения принять командование в Испании, и в этом случае за ним с радостью последуют и германцы. Единственная трудность, могущая сорвать этот план, состоит в обыкновенной медлительности венского двора; могу утверждать, что если бы семь тысяч рекрут, обещанных императором Пьемонту, прибыли бы вовремя, то предприятию под Тулоном мог бы сопутствовать успех. Но я рискну поручиться своим словом в том, что впредь его императорское величество будет пунктуально придерживаться своих обещаний».359 Coxe, iv, 12–13. Здесь, разумеется, лишь сжатый отчёт .

Пэров поразило это заявление. Они почувствовали себя людьми, сопричастными секретам Кабинета и Командующего. Они обрадовались, обнаружив, как заблуждались в государственной политике. Оппозиция потерпела крах. Рочестер сказал даже: «Теперь, когда мы узнали, как хорошо устроились все дела, можно закончить дебаты». Сомерс окончательно выиграл дело для вигов, предложив резолюцию: «Что мир не станет ни справедливым, ни безопасным, ни для её величества, ни для её союзников, если Испания и Вест-Индии продолжат страдать под властью дома Бурбонов»; единогласно прошла и резолюция благодарящая королеву за настоятельные просьбы к императору об отправке в Испанию принца Евгения с крупными силами. Палата действовала так стремительно, что виги едва успели провести дополнительную резолюцию в пользу «подкреплений для герцога Савойского и усиления армии на Рейне» и учредить комитет для формулирования этой резолюции в форме адреса: в комитет назначили Мальборо, Годольфина, Питерборо, но ни одного тори, кроме Рочестера. И местом приложения основных военных усилий остался главный театр, при том, что вигский тезис «Никакого мира без Испании» получил поддержку в Лордах. Тем завершилась долгая отсрочка ответа на речь королевы .

Министры, собравшиеся наутро после этих памятных дебатов, занялись проведением в жизнь декларации Мальборо, с которой сами были в полном согласии. Мечта о том, как Евгений покоряет Испанию, покорила мнение Лондона. Соответственно, министры послали ещё один торжественный призыв к императору об отправке Евгения. Мальборо присоединился к этим хлопотам. Он писал письма Вратиславу. Он вёл беседы с имперским послом, разъясняя точку зрения британского парламента. Но всё это время он неустанно, упрямо и спокойно работал над усилением главного театра, готовил двойное вторжение во Францию, и придержал при себе все подкрепления, назначенные для Испании кроме жалкого пополнения в восемьсот человек. В 1707 году, он обращал столь же малое внимание на стратегии Лордов и Общин, как и в дни его похода к Бленхейму .

22 декабря/3 января надежды Кабинета перечеркнула депеша от английского посла в Вене: ответ на их прежние запросы - император отказывался отправлять Евгения в Испанию .

Министры, при неостывших ещё уверениях данных парламенту каких-то три дня назад; при звуках общей в их адрес овации, оставшейся ещё на слуху, оцепенели. Затем, разумеется, взъярились. Хоффман, имперский посол, предстал пред ними.

Он дал резкое объяснение:

принцу Евгению нужно достойное командование, а армия в Испании слишком малочисленна для него. «Должен сказать - докладывал он своему правительству - что отказ привёл английских министров в чрезвычайное возбуждение, я никогда прежде не видел их в таком состоянии»360. Мальборо видимо разделял общее чувство; он приложил к делу свои весомые увещевания: устные, к Хоффману, и через три дня в резком письме к Вратиславу .

Внутренне, как мы можем предположить, он перенёс это разочарование с обыкновенным для него спокойствием .

Наконец, в феврале, как легко может предугадать читатель, император выдвинул контрпредложение. Он прибегнул к одной из тех уловок, что и по сей день не вышли из моды. Он предложил собрать в Гааге конференцию, где военные лидеры Англии, Голландии и Империи могли бы обсудить между собой, и принять окончательный план кампании. Все нашли такое решение приемлемым. В первую очередь, оно означало отсрочку. Министры могли успокаиваться тем, что вопрос об отправке принца остаётся открытым; постепенно выяснилось, что конференция никак не соберётся раньше апреля и Мальборо едва ли примет в ней участие. На деле, процедура, принятая после всех политических бурь, оставила всё дело в руках Мальборо, в точности на желаемых им условиях. Стоит ли удивляться тому, что в самый день (17/28 февраля), когда Хоффман получил инструкции из Вены, Мальбро увиделся с ним, и лично убедил его оформить предложение о конференции в виде официальной записки для передачи королеве.361 С этого дня, он не произнёс более ни слова об отправке принца Евгения в Испанию. Он, без сомнений получил то, чего желал с самого начала. Но он, разумеется, повинен в некотором лицемерии .

Hoffmann’s dispatch; Klopp, xiii, 15 .

Ibid., 19 .

*** Первый месяц парламентских заседаний прошёл под знаком вигских попыток увязать вотирование военных ассигнований с обвинением адмирала Черчилля. Дело не стало настолько тяжёлым, как того боялись Мальборо и Годольфин. Тори обеспечили обвинению лишь частичную и вялую поддержку. Они вели себя тем прохладнее, чем дальше продвигались виги в своей агитации. Сочувствие их охотнее обращалось в сторону королевы, тревожащейся о муже, нежели к расстройству торговцев Сити, терявших купеческие суда. В конце концов, парламент пришёл к согласию, проголосовав за Акт «о лучшей защите торговли крейсерами и конвоями», куда вошли старые – пятнадцатилетней давности правила защиты торговли на маршрутах, предложенные в своё время и адмиралом Черчиллем между другими лицами. Фактически, совет Адмиралтейства при принце Георге следовал этим правилам и без Акта, насколько - при агрессивном использовании главного флота за границей - хватало остающихся в распоряжении средств. После принятия Акта в марте 1708 года, потери торгового судоходства ощутимо уменьшились; но причиной тому вполне могли стать иные обстоятельства хода войны, в особенности уничтожение французского флота в Тулоне: Средиземноморский морской театр не требовал впредь таких же, как прежде, крупных сил; тем самым, нашлись большее число крейсеров для Северного Моря и входа в Канал. Стратегия первой части войны нашла сжатое выражение в последних словах ответа лорда-адмирала комитету палаты лордов в январе 1708 .

Его королевское высочество надеется на то, что убедил лордов: флот королевы не стоит без пользы в той войне, какую нельзя, по выраженному мнению ваших лордств, удовлетворительно вести без обеспеченного преимущества на морях у берегов Португалии, Испании и Италии; и флот королевы, в последние четыре года, достойно нёс службу в указанных районах, дерзнув на дела, которые, вполне возможно, обеспечат Британию от всех морских покушений Франции на целое столетие362 .

Кажется, обе Палаты нашли удовлетворение, когда на пятую неделю сессии вперёд вышел испанский вопрос - скандальное дело Питерборо со всеми возбуждающими подробностями, и несчастье при Альмансе - отвлекши внимание от дел, опасно возбуждавших вигский электорат. Весьма возможно, что и Годольфин, и Харли, по разным у каждого соображениям, способствовали такому развитию дискуссии. Так или иначе, но именно министерская скамья инициировала такой поворот прений в Общинах (9/20 декабря). Первая фаза конфликта закончилась 19/30 декабря, триумфальным выступлением Мальборо. Лорды вотировали адрес; Общины одобрили военные ассигнования;

министерство устояло; казалось, что кризис остался позади. Утомлённые, как то можно легко понять, всем тем, через что пришлось пройти, Мальборо и Годольфин разъехались в Вудсток и Ньюмаркет на Рождество; оба остались в деревенской глуши на две полных недели .

*** В момент, когда подпольная деятельность Харли дошла в развитии до весьма деликатного, критического состояния, некоторый неожиданный и поразительный инцидент отбросил его в отчаянное, крайне уязвимое лично для него положение. Уильям Грег, один из многих тайных агентов, мудро и предусмотрительно разосланных госсекретарём по всей стране для докладов об общественных настроениях, попал по назначению, устроенному Харли, в службу, ведавшую корреспонденцией французских военнопленных. Письма всех этих знатных лиц и генералов, начиная с самого маршала Таллара, отправлялись во Францию после предварительной цензуры. Письма и депеши государственного секретаря на Континент, где речь шла о самых секретных делах, отправлялись из той же комнаты, и часто залёживались на столе, ожидая, когда приспеет должная отправка в Гаагу, Берлин, Вену, Лиссабон, Барселону или Турин. Такая расхлябанность шокировала Даниэля Дефо, самого Journals of the House of Lords, xviii, 410 .

знаменитого из политических разведчиков Харли, он предупреждал шефа о возможных последствиях, но госсекретарь не принял никаких мер .

В тот период войны французский шпионаж развился до превосходных организации и действенности. Уже в мае 1707 года, Шамильяр подкупил, и пользовался услугами секретарей савойских министров, как в Гааге, так и в Сент-Джеймсе. Тулонский план, на деле, утёк – хотя и с некоторым запозданием – к врагу из офиса Бриансона в Лондоне .

Теперь, зимой 1707/8 года, щупальца французской секретной службы проникли в офис государственного секретаря, и обвились вокруг Уильяма Грега. Жалкий человек, при скудном жаловании, попавший в финансовые тенета, искал у французского правительства протекции, охранной грамоты для английского торгового судна, чьи собственники обещали ему две сотни гиней. Итак, он подложил запечатанный конверт в сумку с письмами французских военнопленных. В конверт же была вложена - ни более, и ни менее - копия собственноручного письма королевы Анны императору, с просьбой услужить отправкой принца Евгения в Испанию. Подозрительность была уже возбуждена прошлыми утечками;

сумку открыли в Голландии, предательство обнаружилось, и арестованный Грег (31 декабря/11 января), полностью признался в собственном вероломстве. В то же самое время два контрабандиста, нанятые Харли для ведения разведки между Кале и Булонью, попались на двойной игре. Попав под арест, они, разумеется, протестовали, настаивая на том, что всего лишь плели на вражеском берегу всякие истории, ожидая получить лучшие сведения .

В действительности, они сбывали информацию двум сторонам ради лучшей наживы. 8 января секретарь Бриансона, продавший в прошлом году тулонский план, стал вычислен, разоблачён и после впечатляющей погони по всему Лондону закован в кандалы. Оба скандальных случая касались государственного секретаря, и пришлись на тот момент, когда над ним сгустились тучи .

Ошибочно приписывать падение Харли обнаруженному предательству его клерка. Но, несомненно, инцидент этот сыграл важную роль в условиях очень хрупкого баланса сил. Так или иначе, в середине января Годольфин и Мальборо, вернувшись в Лондон, сочли, что достаточно сильны для решительного выдворения Харли из правительства. Годольфин, с одобрения Мальборо, согласовал с лидерами вигов продвижение их умеренного однопартийца, канцлера казначейства Бойла на место Харли – на пост государственного секретаря. Вигам было мало проку в повышении Бойла, но много - в падении Харли. Они понимали, что дальнейшее давление на Годольфина приведёт лишь к тому, что последний окончательно выйдет из фавора, и затем его заменит куда более враждебная и неприятная личность, с соответствующим окружением и планами. Тем самым, в середине января вся сила их притязаний сосредоточилась против Харли, уже упавшего в общественном мнении, стоявшего под серьёзными персональными обвинениями. Но так сильна была поддержка королевы и собственных сторонников Харли, что он, на равных, в течение месяца вёл уже открытый бой с Кабинетом и парламентом .

Харли, принял вызов, и поднял свои силы. Он повёл в бой людей своего теневого Кабинета. Он вовлёк в комбинацию герцога Бакингема. Он уговорил королеву – напрямую и через Абигайль – воодушевлять тори ближайшей перспективой умеренной торийской администрации. На руку ему сработал важный государственный вопрос, ставший предметом обсуждения в парламенте. Армии нужны были двадцать тысяч человек, из них пятнадцать тысяч – безотлагательно. Теперь не годились уже никакие, самые настоятельные интерпретации комплектования армии по найму. В первые дни нового года, в повестку заседаний парламента встал Билль об обязательной воинской повинности. От судьбы этого билля зависел план кампании 1708 года363. Партии и рядовые члены парламента чрезвычайно волновались. Дало себя знать глубоко укоренённое во всех английских сердцах чувство личной свободы. Вербовочные команды флота прочно вошли в давнее, привычное обыкновение. В порядке вещей было и поощрение констеблей призовыми деньгами, дабы те искушали, обманывали или мирно убеждали безработных; насильно вручали бродягам Brianon к Duke of Savoy, 23 января/3 февраля; Туринский государственный архив, Lettere di Ministri, Gran Bretagna, Mazzo 16 .

шиллинг королевы. Но теперь велись такие речи, что либо война обессилеет, либо молодым людям – сельским работникам, даже собственникам или наследникам собственности придётся принудительно облачиться в красный мундир. Палата общин, в крайнем волнении, ответила назначением специального комитета .

Действия Харли направленные на свержение правительства получили очень быстрое развитие. Они отличались - и по характеру, и по форме - от прежних партийных манёвров тори и вигов. Те целили куда ниже, тщась создать предвыборное мнение; заключить сделку с министрами; возможно, ввести в Кабинет одного-двух партийных лидеров. Харли предпринял целенаправленную попытку убрать всё правительство, отколоть людей от обеих партий, и сформировать полностью новую администрацию из людей середины .

Скандальное намерение!

Первые непредвиденные трения возникли вокруг предложения о принудительном призыве на комитете, в пятницу 16 января. В предшествующую среду, предложение было провалено 185 голосами против 177. Это стало первым поражением правительства в Общинах за всю предыдущую историю министерств королевы Анны. В то время, как партии боролись вокруг вопроса о призыве и яростно требовали расследования причин испанского несчастья, Сент-Джон, несомненно по наущению Харли, допустил некоторую намеренную опрометчивость, способную с шумом свалить любое правительство. 12 января Харли запросил у него данные о численности войск на британском жаловании на всём Полуострове и у Альмансы в день сражения. Сент-Джон поначалу ответил, что получить такие цифры не представляется возможным. Теперь, 29 января, по ходу острой дискуссии в Палате, военный министр вдруг выболтал коммонерам, что из 29 595 людей, вотированных парламентом для службы в Испании, в решительном бою дрались лишь 8 660. Это произвело устрашающую сенсацию. Прочие министры оспорили заявление коллеги, королеве пошли требовательные адреса, депутатам пошли ответы королевы, передаваемые через министров. В ту же неделю, правительственное большинство, даже и по финансовым вопросам, упало до двадцати девяти голосов, потом до пятнадцати. В субботу стало зафиксировано большинство в пятьдесят один голос, обращённое «против двора». Наконец, враждебная резолюция о численности войск под Альмансой стала «принята единогласно». Общины полностью вышли из под контроля. В Лордах виги продолжили натиск на Адмиралтейство. Итогом этой недели торжества оппозиции стало «заявление королевы мистеру Сент-Джону о том, что она решила расстаться с Лордом-Казначеем. Она послала с ним письмо к герцогу Мальборо, предварительно и преднамеренно зачитав Сент-Джону это письмо, дав ему полную свободу рассказывать обо всём в городе, что он и сделал, ничего не скрывая»364 .

Харли уверился в победе. Он открыто говорил о своей новой администрации, о благоволении королевы. Иного пути, кроме прямого и жёсткого столкновения не оставалось .

Харли пустил в дело все возможные интриги у трона и манёвры в парламенте. Против них стоял один – воистину один – Мальборо. Никто вне кружка самых пылких приверженцев Харли ничуть не желали иметь дел с народом, Европой, королевой после падения Мальборо. Все верили – или, по крайней мере надеялись на то, что он согласится пожертвовать Годольфиным, и станет служить королеве дома и заграницей при новой комбинации. Теперь эту веру или мечты предстояло проверить на деле .

29 января, в самый вечер разоблачения Сент-Джона, Годольфин отдал генеральному прокурору распоряжение: официально объявить Харли о том, что тот больше не пользуется доверием Лорда-казначея365. Харли принял этот официальный и неотзывный уже вызов с неколебимой наглостью. Он принял вид человека, даже и не догадывающегося о том, в чём его можно обвинить. Он многоречиво отстаивал свою верность и добросовестность по отношению к коллегам. Он объявил себя жертвой заговора. Он потребовал встречи с Мальборо. Он воззвал к нему как к патрону и защитнику. Но Мальборо, неспешно, но бесповоротно успел прийти к выводу о том, что перед ним – закоренелый лжец и смертельный враг. Он дал понять, что не верит ни единому слову, исходящему из уст Харли, Свифт к архиепископу Дублина, Лондон, 12 февраля, 1708; Works, xv, 282 .

Bath Papers, H.M.C., i, 189 .

подробно остановившись на нескольких эпизодах: гнусных, и к тому времени твёрдо выясненных. Но даже после этого Харли написал Годольфину очередное лживое письмо о своей опороченной невинности, при том, что письмо это в свете уже установленных фактов могло удостоверить одно лишь его законченное и безрассудное лицемерие. Простой ответ

Годольфина в точности отвечает простоте самого вопроса:

Получил ваше письмо; весьма жалею, что после случившегося потерял то доверие, какое очень хотел бы испытывать к вам, но не могу ни стать незрячим, ни разувериться в собственном рассудке. Я никак не заслужил такого от вас. Бог вас простит366 .

Мальборо, тем временем, взял в оборот королеву. Тем, кто изображает Анну слабой женщиной стоит задуматься о несокрушимой стойкости её воли: она являла это качество при разных обстоятельствах, и к добру, и к худу. На эту малонаселённую голову, на изношенное, больное тело, падала вся тяжесть раздоров в её королевстве. Могущественнейшие люди того изумительного времени соперничали, добиваясь от неё решений. Страсти великих партий, подогреваемые усобицей, движимые действительными нуждами, разрывали ей сердце. В наше время, политические штормы истощают себя, и тихнут в огромном электоральном море - тогда они били по ней. Анне, в одиночестве, приходилось вступать в личное единоборство с резонами, знаниями, мольбами самых выдающихся слуг и советников трона. Мы можем понять из её страстных писем, с каким умением она держала оборону. Когда поражение казалось неизбежным, она находила последнюю защиту в женских рыданиях. Но и тогда она не уступала. Она держалась за Харли любой ценой. Когда Мальборо объявил, что не станет сидеть в совете с таким человеком, она не ответила. Когда он ясно объявил о намерении уйти в отставку, она ответила, что «если он на это способен, он способен и заколоть её своим кинжалом»367. Но она отказалась уволить Харли. Она истерически рыдала, казалось, она умрёт на месте от удушья [Анна страдала астмой - прим .

перев]; но не соглашалась. Мальборо, с его мягким и рыцарственным отношением к женщинам, с его романтическим, почти священным отношением к королеве, чувствовал, должно быть, что чем переживать такое, ему лучше было бы вовсе не родиться на свет .

Мальборо королеве .

Мадам, Поскольку вся прежняя, верная служба, кою я со старанием исполнял для вас;

поскольку все неустанные усилия последних десяти дней, когда я пытался убедить и утвердить ваше величество в соображениях вашей же собственной пользы, нисколько не помогли дать вам верное представление о лживом и предательском поведении мистера секретаря Харли по отношению к Лорду-казначею и мне - наоборот, вашему величеству угодно считаться с ним, и поддерживать его к пагубе для вашего дела внутри страны, и, чего я весьма опасаюсь, к скорби и изумлению всей Европы - как только шум этого дела проникнет за границу. И я настолько ценю свою честь и репутацию, что не желаю день ото дня страдать от лжи и предательства, но со всей покорностью уведомляю ваше величество о том, что никакие соображения не могут заставить меня и впредь служить с этим человеком .

И с этого дня, пока вы считаете возможным держать его при себе, прошу ваше величество считать меня вынужденно покинувшим вашу службу .

Я, как никто другой, принимаю к сердцу долг перед вашим величеством; я, как никто другой, желаю вам процветания; и постоянно молюсь о долгой жизни вашего величества, и вашем счастии - в этом и лучшем мире368 .

Coxe, iv, 22–23 .

L’Hermitage, голландский агент в Лондоне; Add. MSS. 17677 .

Coxe, iv, 24. Кокс не приводит даты, но, вероятно, письмо написано 8 февраля, через десять дней после открытого вызова, брошенного Харли. Клопп думает, что письмо это не предназначалось для королевских глаз, но Мальборо Но королева Анна решила идти до конца. 9 февраля, при краткой, напряжённой аудиенции, она приняла отставки у своих прославленных слуг. Она обратилась с последней мольбой к Мальборо, но отпустила Годольфина с видимым удовольствием. Два министра, замечательно поднявшие её престиж внутри страны; далеко распространившие её славу по иностранным пределам, ушли с её глаз, сели в кареты и поехали прочь от Сент-Джеймса .

Затем прошла получившая широкую известность сцена на заседании правительства .

Королева лично заняла своё тронное место во главе стола. Поднялся источавший уверенность Харли - случилось так, что первый вопрос открывшегося заседания проходил по его ведомству. «Поначалу казалось - пишет Кокс, чей рассказ основан на сведениях Свифта и Бёрнета - что собравшиеся погружены в размышления: потом послышались негромкие бормотания, и секретарь замолчал. Вмиг наступила тишина, собравшиеся обернулись друг к другу с выражением удивления и беспокойства; наконец, с места поднялся лорд Сомерсет, и горячо воскликнул: «Не понимаю, как мы можем совещаться в отсутствие командующего и Лорда-казначея»369. Свифт даёт более грубое и, возможно, правдивое изложение. «Если ваше величество дозволяет этому малому - он указал на Харли - рассуждать о военных делах не советуясь с генералом, я не могу служить вам»370. Стало ясно, что все - за исключением Харли и королевы - с ним согласны. Харли стал что-то мямлить. Герцог повторил свою отповедь, и ни королева, ни её фаворит не сказали более ни слова. Совет расходился в замешательстве. Полузадохшуюся от гнева и расстройства королеву подняли с тронного места, и вывели под поклоны её возбуждённых советников. Но даже теперь - вот истинная мера этого характера - она не отставила Харли. В те часы она выказала фамильные, поразительные качества, доведшие её деда до эшафота, и отца - до Сен-Жермена. Она не убоялась бы никакой из этих судеб. Правительство Великобритании оказалось в тупике - в дни, когда Лондон был главным центром международных дел .

Множились и ширились новости о том, что королева уволила Годольфина и Мальборо. И эти новости возымели разрушительный эффект. Расчёты ловких интриганов, горячность партийных адептов утеряли всякую силу значимости. Трезвомыслящий Лондон взволновали важнейшие последствия. Обе Палаты - Общины в ясно выраженной резолюции

- отказались продолжать дела до разъяснения произошедших перемен. Сити, центр новой, огромной финансовой мощи, оцепенел в ужасе. Георг Датский, шокированный тем, что увидел и услышал в общественном настроении, подвигнутый и собственным чувством, заклинал жену смириться перед поднявшейся бурей. И даже тогда королева не уступила уступил Харли. К вечеру, он склонился под яростным нажимом, обращённым против него отовсюду. Он свернул свой штандарт до лучшего дня. Он посоветовал королеве принять свою отставку. Она зарыдала; он удалился .

Анну покинули все, рядом осталась одна Абигайль с подушками, с клавесином, со свежей порцией торийских слухов, и более королеве было не на кого опереться. Тогда, и только тогда она уступила. 10-го она призвала Мальборо, и, после горьких жалоб и упрёков, сказала, что он добился своего. Увольнение Харли объявили 11 февраля. Виг Бойл из казначейства стал государственным секретарём; Джон Смит, вигский спикер в Общинах заместил его в казначействе; Сент-Джон, Мансел (финансовый контролёр двора) и Харкур ушли с Харли. За время руководства Сент-Джоном, пост военного секретаря весьма поднялся в значении. Прежде он едва ли считался министерским. В теории, военный секретарь значил немногим больше личного секретаря командующего. Но Сент-Джон принял на себя ведение всех военных вопросов в палате общин, и стал в них центральной фигурой в условиях военного времени и в силу исключительных дарований. На его место нужен был парламентарий первой величины. Мальборо выбрал молодого Роберта Уолпола, отличившегося в энергичной защите Адмиралтейства. По-видимому, он нашёл в Сент-Джоне составил его как черновик для устного обращения к королеве, в канун данной ему аудиенции .

Ibid., 24–25 .

The Works of Jonathan Swift, xv, 297 .

и Уолполе двух обещавших молодых государственных людей: эффективное управление такими людьми играло важную роль в его военной деятельности .

Теперь виги обрушились на павшего Харли. Кто этот мастер политический интриги:

всего лишь человек, пожелавший свалить коллег закулисным влиянием, либо якобит, продавший секреты врагу? Кто поручится, что его комбинации простёрлись лишь до ЛаМанша? Его подвели под немилосердные мучения. Грега приговорили к смерти 19/30 января. Казнь откладывали с недели на неделю; тем временем, комитет палаты лордов вёл допросы, и нам незатруднительно предположить, что Грегу предложили жизнь в обмен на обвинение против бывшего госсекретаря. Харли, разумеется, не был повинен ни в чём, кроме преступной халатности при исполнении государственных обязанностей. Но ему пришлось пройти через ужасное испытание. Он выдержал всё с характерным для него безразличием. Он утверждал, что невиновен; он не предлагал объяснений, но заявил что жизнь его и честь в руках Божьих. Уильям Грег, несмотря ни на что, устоял против всемерного нажима и искушений; истории стоит обратить внимание на загадку этого человека, кто продал свою страну за гроши, но предпочёл страшную смерть ложному обвинению против своего господина. Когда, в конце концов, уже в апреле, его доставили на Тайбурн, чтобы повесить, выпотрошить, и четвертовать, он передал шерифу бумагу заявление о том, что вся вина на нём самом, и что Харли ни в чём невиновен .

Последняя сцена прошла в Общинах. Когда 18/29 правительство подтвердило верность представленных Сент-Джоном данных о численности войск при Альмансе, факт этот произвёл такое впечатление, что вся многочисленная, заполненная людьми палата, осталась на полчаса в немом ошеломлении, никто не попытался встать и выразить свои чувства. Это подавленное молчание являет нам, живущим сегодня, поразительное чистосердечие депутатов английского парламента тех, давно прошедших дней; мы слышим, как бьются непреклонные сердца людей, кто вопреки множеству ошибок и опрометчивостей, выстроили величие нашего острова. Наконец, тишину прервал голос некоторого коммонера, внёсшего на обсуждение формальную благодарность королеве за ответ .

Результаты расследований, начатых в этой борьбе, оказались из рода тех, какие не забываются. Они посеяли рознь, разрушили все прежние дружеские чувства и товарищество между теми, кто стали теперь антагонистами. Через четыре года Мальборо окажется в руках Харли и Сент-Джона, и мы находим объяснение их безжалостного с ним обхождения в событиях этого горького месяца .

Так закончился один из самых острых конституционных конфликтов в нашей истории .

Власть короны получила ещё одно существенное ограничение. Общественная польза, сила парламента, сила партийной организации – всё это, соединившись вместе, не могло возобладать над волей и храбростью недалёкой королевы из рода Стюартов. Она, повинуясь собственным убеждениям, готова была пожертвовать и Мальборо, и Великим союзом, со всеми вытекающими последствиями. Но Мальборо одолел её своим престижем, без малейшего отступления от конституции, без голосования, даже и без формального адреса .

Она покорилась; но в ней осталась неумирающая обида. Она никогда не забыла, и не простила. С тех пор она вынашивала план мести. И мы называем её великой королевой не за щедрую душу, не за способность понимать – хотя в Анне было достаточно того и другого; не за способность к верным суждениям – но за те твёрдость и силу воли, какие она проявляла отчасти к добру, отчасти к несчастьям в то долгое и славное царствование .

Глава восемнадцатая. Якобитский набег. 1708, весна .

По ходу несчастного 1707 года, шотландцы мрачно применялись к Унии, ставшей для их страны и пряником и кнутом. Политические разъездные агенты Харли доносили о том патрону с растущим волнением. Хук, изъездивший страну по поручению Харли, докладывал ранней весной, что девять десятых населения настроены против Унии. Хайлендерские кланы, лоулендерские якобиты, вигские вельможи, ковенантеры, католики, пресвитериане все стояли на пороге мятежа, хотя и преследуя различные цели. Теперь или уже никогда законный наследник древней шотландской короны мог попробовать ступить на шотландскую землю. Версаль, питавший, как знает читатель, долгое недоверие к этому предприятию, убедился после тщательного расследования, что за высадкой «законного суверена трёх королевств» с оружием, деньгами, припасами, французским отрядом - ядром будущей армии - начнётся массовое восстание. Джеймс Эдуард, Претендент, двадцатилетний человек, пылко ответил начинанию, вокруг него собрались преданные сенжерменские изгнанники. Весь январь Дюнкерк шумел в приготовлениях. Выделили пять линейных французских кораблей; отрядили под транспорты десяток фрегатов - для доставки и выгрузки двенадцати батальонов, тринадцати тысяч полных комплектов вооружения, золотой посуды, ливрей, знаков королевского двора. Благословение папы и испытанное мастерство адмирала Форбина - всё это взятое вместе стало брошено на весы ради амбициозной цели: религиозного обращения Англии и Шотландии371, свержения узурпаторши Анны372. Сам Бервик пожелал командовать десантом, о нём в этом предприятии умоляли шотландские якобиты. Но Людовик XIV провёл границу дозволенного, не согласившись рисковать героем Альмансы в столь неверном предприятии. Эскадру французских фрегатов и шесть тысяч солдат можно было поставить на кон и с ничтожным шансом - но не Бервика .

Мальборо знал о суматохе, поднявшейся и в Дюнкерке и повсюду, от своей секретной службы во Франции и Голландии; возможно, узнавал и по некоторым из странных каналов, основанных на личных связях, и оставивших в истории долгие следы. Так или иначе, но мы видим, что к середине февраля этот преданный сторонник якобитского дела, этот неустанный корреспондент опального двора, развил активную деятельность во многих направлениях.

17-го он приказывает Кадогану во Фландрии наблюдать «за приготовлениями в Дюнкерке», и:

... выведывайте всеми возможными способами о вражеских планах и при каждой удобной возможности сообщайте то, о чём узнали - если сочтёте нужным, то с обычными курьерами, как в Остенде, так и в Брилле... При веских подтверждениях подготовки неприятелем десанта в эту часть страны или в Северную Британию, выделите пехотные силы, соответствующие вражеским, взяв их из войск её величества, и держите в немедленной готовности к посадке на корабли, но... если неприятель сам начнёт грузиться на корабли с намерением высадиться в Великобритании, вы, не дожидаясь дальнейших приказов отсюда, посадите, без малейшего промедления, войска её величества на корабли либо в Остенде, либо в Зеландии, и прибудете с ними сами, в любой из портов, какой сочтёте подходящим.373 Также он писал Ламли о выборе батальонов; Оверкерку, о заменах из разных гарнизонов; Штатам, о поставках кораблей, транспортов, снаряжения, настаивая на строгой во всём секретности. Он начал готовить, и собирать силы в самой Англии. Лейб-гвардия, гвардейская пехота, девять пехотных батальонов, некоторое число драгун - вот всё, что оставалось в стране. Он свёл во вспомогательные батальоны рекрут, назначенных для Письмо матери Претендента .

Прокламация Иакова .

Coxe, iv, 35, 36 .

обескровленных под Альмансой, стоявших в Испании английских полков. Одновременно, к участию в боевых действиях были подготовлены конный полк и два драгунских полка на севере Ирландии. К концу февраля, Мальборо распоряжался значительной, собранной повсюду военной силой. Ещё большие усилия, по требованиям Мальборо, приложил к делу его брат Джордж Черчилль, заклятый тори, даже якобит. Адмиралтейство, безо всякого ущерба для отданных прежде распоряжений об усилении на Средиземном море, несмотря на зимнее, жестокое время, снарядило, и отправило из Дила пятнадцать британских линейных кораблей под командованием сэра Джорджа Бинга: и они, с тремя голландскими кораблями, уже до конца февраля приступили к блокаде Дюнкерка. В течение двух следующих недель эти силы почти удвоились. «По мере готовности дополнительных кораблей их нужно при всякой возможности отправлять в море - писал Мальборо - и, думаю, нам нечего опасаться, какими бы ни были их планы».374 Действительно, британские силы, под конец, получили пятикратный перевес над французскими .

4/15 марта парламент одновременно уведомили как о неизбежном вторжении, так и о предпринятых контрмерах. В добавление было сказано, что Генеральные Штаты желают поддержать королеву всеми наличными силами, морскими и сухопутными. Парламент дал примечательный, двунаправленный отклик. Все партии сплотились вокруг престола. В Палате прошёл жесточайший закон против якобитов, явных или подозреваемых .

Приостановили действие Хабеас Корпус акта. Претендента и его приверженцев объявили предателями и мятежниками. Вотировали щедрое ассигнование на оборону королевства. В то же время, Общины провозгласили: «никакие покушения подобного рода не отвратят нас от поддержки Её Величества в самом решительном ведении идущей теперь войны с Францией, до тех пор, пока монархия Испании не будет восстановлена за австрийским домом, и свободы Европы полностью обеспечены к вящей славе Её Величества».375 Тем временем, у Дюнкерка произошли следующие события: шторм отогнал блокирующую эскадру, и Форбин вышел в море с кораблями, транспортами, шестью тысячами солдат и Претендентом – едва оправившимся от кори, но непреклонным. Через двенадцать часов в погоню пустился адмирал Бинг, оставив группу английских и голландских кораблей под адмиралом Бейкером охранять фландрские конвои. Одновременно, все силы, ожидавшие в Англии, Ирландии и Остенде двинулись в Шотландию, по суше и по морю .

Рядовой Дин оставил нам краткие записи:

Английский флот получил приказ выйти в море, ждать их [неприятеля] движений, и, по всякой возможности, расстроить их план. И также пришёл приказ его светлости герцога

Мальборо 10-ти старшим пехотным полкам, 7 из которых стояли у города Гента, именно:

первый батальон гвардии, то есть батальон графа Оркни376, герцога Аргайла377, генералмайора Вебба378, моего лорда Норта379, генерал-лейтенанта Ингльсби380 и полковника Таттона.381 8 марта названные полки прошли в порт Брюгге, и там сели на баржи, и в тот же день лошади дотащили баржи до Брюгге, что в восьми лигах от Гента, командовали генералмайор Кьюадон и бригадир Сабин: там мы ждали столько времени, сколько нужно для подготовки судов и кораблей конвоя; и 15-го упомянутые полки… пошли из Брюгге в Остенде, очень сильный морской порт, в 4 лигах от Брюгге, и там погрузились на корабли и транспорты; и оставались в таком положении до 17-го, ожидая ветра; в названный день подул свежий ветер, и мы вышли в море около десяти часов утра под [защитой] 10 линейных Февраль 20/Март 2; Dispatches, iii, 686 .

Parliamentary History, vi, 727 .

В дальнейшем Первый пехотный, Королевские шотландцы .

В дальнейшем Третий пехотный, Баффс (Королевский Восточного Кента) .

В дальнейшем Восьмой пехотный, Королевский полк (Ливерпуль) .

В дальнейшем Десятый пехотный, Линкольнширский полк .

В дальнейшем (до расформирования) Восемнадцатый пехотный, Полк Королевских ирландцев .

В дальнейшем Двадцать четвёртый пехотный, Пограничная стража Южного Уэльса .

кораблей, английских и голландских: командовал ими адмирал Бейкер, контр-адмирал Белой Эскадры… 21 марта около часа пополудни мы бросили якорь в Тинмуте, где и стояли в больших неудобствах, ожидая приказа, не имея иного убежища, кроме открытой палубы, и при таких тяготах многие наши люди распрощались с этим светом.382 Ко времени, когда эти измученные солдаты достигли Тинмаута, опасность уже миновала. Форбин вошёл в Фёрт-оф-Форт, и встал на якорь у острова Мей 12/23 мая. На подаваемые на берег сигналы следовали малопонятные ответы. Бинг был уже в устье Фёрта .



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |



Похожие работы:

«11 НЕВА 2 017 ВЫХОДИТ С АПРЕЛЯ 1955 ГОДА СОДЕРЖАНИЕ ПРОЗА И ПОЭЗИЯ Владимир ШЕМШУЧЕНКО Стихи •3 Алексей ЛЕСНЯНСКИЙ Нецелованные. Роман •7 Александр ГАБРИЭЛЬ Стихи •107 Вячеслав РЫБАКОВ Последний из. Рассказ •111 ПУБЛИЦИСТИКА Сергей ИЛЬЧЕНКО Штурм Зимнего как зеркало советского кино •126...»

«Опубликовано Eurasianet: Русская Служба (http://russian.eurasianet.org) Главная  Азербайджан: Ислам со светским лицом Азербайджан: Ислам со светским лицом Пятница, 16 августа, 2013 ­ 04:52, by Шахла Султанова [1] Азербайджан [2]   Взгляд на Евразию [3]   Гражданские права [4]   Граж...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ, Всероссийская олимпиада школьников НАУКИ И МОЛОДЕЖНОЙ ПОЛИТИКИ по литературе КРАСНОДАРСКОГО КРАЯ 2017-2018 учебный год Государственное бюджетное учреждение Муниципальный этап дополнительного образования Краснодарского края 11 класс, задания "ЦЕНТР РАЗВИТИЯ ОДАРЕННОСТИ" 350000 г. Краснод...»

«1 Пояснительная записка. Физика – фундаментальная наука, имеющая своей предметной областью общие закономерности природы во всем многообразии явлений окружающего нас мира. Физика – наука о природе, изучающая наиболее об...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РФ Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования "Пензенский государственный университет" (ПГУ) ИСТОРИЯ ПРАВООХРАНИТЕЛЬНЫХ ОРГАНОВ РОССИИ ХРЕСТОМАТИЯ Составители: Н. И. Свечников, В. Н. Колемасов, А. А. Грачев Под общей редакцией доктора ис...»

«Популярная история медицины Елена Грицак Данная книга посвящена истории медицины: традиционной, народной и научной. С ее помощью читатель узнает о том, как на заре человечества зародилось целительство, каким образом первобытные люди определ...»

«Муниципальное бюджетное общеобразовательное учреждение "Гимназия № 2" г.о. Зарайск Московской области УТВЕРЖДАЮ. Директор /Е.А.Штиф/ Дата_ Рабочая программа по истории (уровень программы – базовый) 6 "А" класс Сост...»

«1. ЦЕЛИ И ЗАДАЧИ ДИСЦИПЛИНЫ Целью дисциплины является ознакомление студентов с общетеоретическими представлениями, сложившимися в области современного религиоведения, а также с конкретной практикой существования как ш...»

«ТЕОРЕТИЧЕСКИЙ СЕМИНАР СЕКТОРА ЭТИКИ 29 декабря 2011 – 12 января 2012 О.П. Зубец Завершающий комментарий Этот текст, завершающий нашу дискуссию – если ее можно завершить, в...»

«ВОПРОСЫ ЯЗЫКОЗНАНИЯ №1 1987 ДЕСНИЦКАЯ А. В. К ИСТОКАМ СРАВНИТЕЛЬНОГО ИЗУЧЕНИЯ БАЛКАНСКИХ ЯЗЫКОВ В появившихся за последнее десятилетие общих обзорах проблем и методов балканистики определенное место отводится истории становления этой отрасли современного языкознания [1,2]. В качестве исходного момента обычно упоминается об относящемся...»

«Лисенкова Юлия Юрьевна ИЗРАЗЦОВОЕ УБРАНСТВО ХРАМОВ ВЕЛИКОГО УСТЮГА XVII ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ ХУШ ВЕКОВ: ЭТАПЫ РАЗВИТИЯ И ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ОСОБЕННОСТИ Специальность 17.00.04. Изобразительное и декоративно-прикладное искусство и архитектура АВТОРЕФЕРАТ ди...»

«Синодального певческого собрания, хранящиеся в Государственном историческом музее, на основе изучения которых создается представление о существовавших в России XVIII в . певческих центрах и сложившихся...»

«ОГЛАВЛЕНИЕ ВВЕДЕНИЕ 5 ГЛАВА 1. МЕТОДОЛОГИЯ НАУЧНОГО ПОЗНАНИЯ 6 §1.1. Философия науки 6 §1.2. Концепции роста научного знания 10 ГЛАВА 2. ИСТОРИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ ВЫЧИСЛИТЕЛЬНОЙ ТЕХНИКИ И ИНФОР...»

«Пояснительная записка Рабочая программа по литературе для 11 класса (базовый уровень) составлена на основе Федерального компонента государственного стандарта основного общего образования, Примерной программы среднего (полного) общего образования по литературе для 10-11 класс...»

«Стройные и упругие: политическая история физической культуры Современный человек сейчас бегунов,открытом набирают свои киловидит в пространстве то, что в -х было еще незаметным: которые метры в ярких,...»

«Язык, сознание, коммуникация: Сб. статей / Ред. В.В. Красных, А.И. Изотов. М.: "Филология", 1998. Вып. 5. 124 с. ISBN 5-7552-0124-2 К истории музыкальной терминологии © кандидат филологических наук Н. Г. Ткаченко, 1998 Культурологический аспект в обучении русскому языку иностранных уч...»

«УПРАВЛЕНИЕ ПО ГОСУДАРСТВЕННОЙ ОХРАНЕ ОБЪЕКТОВ КУЛЬТУРНОГО НАСЛЕДИЯ ТАМБОВСКОЙ ОБЛАСТИ ПРИКАЗ 3)1 " 0 3) 2017 г. г. Тамбов № 41 " Об утверждении охранного обязательства собственника или иного законного владельца объекта культурного наследия "Склеп купцов Крюченковых и Асеевых" (Тамбовская область, г. Рассказово, Куйбышев...»

«А. В. К а рта ше в. Очерки по истории Русской Церкви. Том I Содержание: Предисловие. Введение. Эпоха догосударственная. Был ли апостол Андрей Первозванный на Руси? Начатки христианства на территории будущей России. І. Начало исторической жизни русского народа. II. Древнейшие свидетельства о знакомстве руссов с христианством. Первое крещени...»

«Сценарий приключения Долг file ple m Sa Санкт-Петербург Студия 101 Долг Содержание Долг 1 Мичиган 9 Сценарийприключения 1 Артефакт 10 Персонажи 3 Характеристики метателя молний 10 Контакты 4 Казино на Реке 12 Вступление 4 Поиск пропавших 14 Условия победы 5 Лео "Пулемёт" Хоффа 14 Сцены 5 Маккормик 15 Завязка...»

«^иолр^упмгъъ Р Е В О Л Ю Ц И О Н Н А Я РАБОТА И. X. Л А Л А Я Н Ц А В ПЕНЗЕ И ВОРОНЕЖЕ И. П. КУЗНЕЦОВА В распространении марксизма и развитии социал-демократического движения в России Исаак Христофорович Л а л а я н ц (1870—1933) игр...»

«Николай Крикун К вопросу в совершенствовании системы планирования и управления в Советском Союзе Annales Universitatis Mariae Curie-Skodowska . Sectio H, Oeconomia 2, 119-144 ANNALES UNIVERSITATIS M...»

«ОУИ НБ МГУ №1941 ИСКУССТВО О журнале "А Я", "практичности" Анатолия Зверева и Бориса Свешникова и жизни ГМИИ в 1950-е http://oralhistory.ru/talks/orh-1941 26 октября 2015 Собеседник Голомшток Игорь Наумович Ведущий Авеличева Майя Александр...»

«Министерство культуры Российской Федерации Федеральное государственное бюджетное учреждение культуры "КИРИЛЛО-БЕЛОЗЕРСКИЙ ИСТОРИКО-АРХИТЕКТУРНЫЙ И ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МУЗЕЙ-ЗАПОВЕДНИК" Русск...»

«Теория и исследования Личность в контексте культуры Ян Чеснов МИФ О ПРОМЕТЕЕ И ВИТАЛЬНЫЕ ОСНОВЫ ЛИЧНОСТИ 1. Прометей – проблема Эсхила? Древних греков? Мировая? С тех пор как Эсхил (525–456 гг. до н.э...»







 
2018 www.lit.i-docx.ru - «Бесплатная электронная библиотека - различные публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.