WWW.LIT.I-DOCX.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - различные публикации
 

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |

«RUSSIAN ACADEMY OF SCIENCES INSTITUTE FOR THE HISTORY OF MATERIAL CULTURE CULTURES OF THE STEPPE ZONE OF EURASIA AND THEIR INTERACTION WITH ANCIENT CIVILIZATIONS Materials of the ...»

-- [ Страница 5 ] --

http://boundless.uoregon.edu/ digcol/maic/ Search: PETR_00344_OI, PETR_00345_OI). В БО II – памятнике эпохи бронзы, охотничья сцена находится на той же плоскости, где представлены два архаических образа рожениц (URL: http://boundless.uoregon.edu/digcol/maic/ Search: PETR_00384_OI) .

В обоих случаях художники, выбившие охотничьи сцены, должно быть чувствовали, что наложение композиций на эти образы добавляет им некую особенную силу и значимость. При взгляде на группу валунов из ЦС IV (URL: http://boundless.uoregon.edu/digcol/maic/ Search: PETR_00357_OI) возникает ощущение, что эти картины были высечены одной рукой в бронзовом веке – это мир диких зверей, среди которых присутствуют два охотника. На западной стороне самого большого валуна есть четкое изображение рожающей фигуры, окруженной дикими животными. Эта фигура, видимо, аналогична колоколовидным изображениям: это существо, дающее жизнь, но ассоциации с миром животных и со сценами охоты дают основание интерпретировать ее еще и как духовную силу, которая восполняет мир животных. То есть, она также занимала пограничное пространство .

В пределах комплекса ЦС-БО можно найти два типа композиций, которые являются вариациями на эту же тему в позднем бронзовом веке. На одной композиции в БО III мы видим фронтальное изображение женщины, которая находится в стороне от охотничьей сцены (рис. 2, 11), как будто она каким-то образом связана с местом, где эта охота происходит. Другой выразительный пример мы видим на участке Хар Чулуут в верхнем Цагаан Гол (URL: http://boundless.uoregon.edu/digcol/ maic/ Search: RA_PETR_TG_0829). Я полагаю, что тут возникает ассоциативный мотив, который мы находим в теме совокупления пары на заднем плане охотничьей сцены (URL: http://boundless .

uoregon.edu/digcol/maic/ Search: RA_PETR_TG_0418). По моему мнению, это – не картина насилия, как предполагают некоторые исследователи, а, скорее, это мотив, который может быть отнесен к ранней cибирской традиции, известной нам только по этнографическим источникам – мотив необходимости для охотника провести ночь накануне охоты с хозяйкой горы, что должно способствовать успеху в охоте (Потапов 1946; Кызласов 1982). В композициях с неправдоподобной фигурой, стоящей на краю охотничьей сцены, мы, возможно, имеем портрет самой хозяйки горы .

В тех репрезантивных образах, на которые я до сих пор ссылалась: колоколовидные фигуры, рожающая женщина, представленная и сама по себе, и включенная в охотничью сцену, а также фронтальные изображения женщин и картина совокупления пары на краю охотничьей сцены, – это все вариации, построенные на ассоциативных связях между женщиной, как источником жизни и изобилием животных, и необходимостью обращения к этой силе, дающей жизнь, в момент отбирания жизни у животного. Похоже, что эти мотивы отражают концепцию людей того времени – то, что взято у природы, должно быть восполнено. Эти мотивы также служат указанием, что на протяжении бронзового века женская фигура изображалась на пороге между миром животных и миром людей, благодаря ее власти восполнять жизнь. Она существовала на границе между жизнью и смертью, т. е. принадлежала к обоим мирам .

Со временем фигуральное выражение этого принципа становилось все более человеческим и реалистичным. На крупном обнажении пород в БО III, там где мы зафиксировали одну из охотничьих сцен, о которой говорилось выше, есть несколько других композиций; все они сделаны одной рукой и все выполнены на удивительно высоком художественном уровне .





Хотя четыре композиции из пяти уникальны среди тысяч выбитых рисунков на плоскостях, которые мы зарегистрировали в Монгольском Алтае, они выполнены с поразительной уверенностью и ясностью, как будто отражая те знания, которыми обладали люди. Стиль и детали изображения всех пяти композиций, позволяют нам заключить, что хронологически они относятся к бронзовому веку и к более раннему периоду, предшествующему появлению верховой езды. Взятые вместе, эти композиции на выходе пород представляют собой, видимо, целое повествование о жизни, смерти и роли женщины на пороге между этими мирами. Упомяну три композиции из этого комплекса .

Первая из них включает любопытную комбинацию элементов (рис. 1, 9). Небольшая фигура с приподнятыми согнутыми ногами помещена далеко слева, внутри квадратного ограждения. Она держит за уздечки двух коней, которые стоят спина к спине, как если бы они были привязаны к повозке. С правой стороны от ограды находится фронтальное изображение женщины в длинном одеянии и с заплетенными в косы волосами. Слева от нее две странные фигуры ведут двух лошадей. Ниже этой группы есть еще одна фигура с неким рогатым головным убором и большим «далур» (предмет использовали во время охоты на мелких животных), также держащая за уздечку одного коня .

Близко к этому изображению на этом же обнажении находится вторая композиция (рис. 1, 10). Она родственна первой по стилю, теме и манере исполнения. В этом случае страннная, частично человеческая фигура ведет пару коней, стоящих спина к спине, мордами вправо; позади коней находятся три подобных же существа. Понятно, что эти существа отчасти похожи на фигуры людей из первой композиции. Их головные уборы, длинные тонкие ноги и странные силуэты с хвостами позволяют предположить, что это наполовину – люди, наполовину – птицы. В этой композиции первый птицечеловек стоит прямо перед большой поврежденной фигурой, охраняющей узкий вход в большое квадратное ограждение. Внутри этого ограждения, в свою очередь, мы видим другую пару лошадей, стоящих спина к спине, и ведомых (с помощью узды) человеческой фигурой с согнутыми ногами .

Рис. 2 Третья композиция расположена непосредственно под второй на том же крупном скальном обнажении (рис. 2, 14–15). В этом случае две фигуры – возможно типа птицечеловека – ведут двух лошадей в правую сторону, за ними следует третий птицечеловек. Эта процессия направляется к квадратному ограждению, внутри которого находится большая женская фигура, изображенная фронтально, в широком халате, с длинными косами по обеим сторонам головы .

Кони в третьей композиции расположены иначе – не спина к спине, но их силуэты также стройны. Во всех трех композициях коней ведут по направлению к ограде. В двух композициях фигуры, сидящие (?) на земле, держат уздечки от других коней. В третьей композиции в ограде доминирует женщина, а в первой композиции женщина стоит снаружи, как будто охраняя ограду .

Во второй композиции фронтальную фигуру, охраняющую вход в ограждение, трудно идентифицировать, но такие полностью фронтальные позиции совершенно необычны для мужских образов .

Все эти картины производят сильное впечатление благодаря совершенству их исполнения и той уверенности, с которой художник передал определенное повествование. Но что это за повествование и как оно может помочь нам понять мотивы, определяющие изображение женщины в Монгольском Алтае?

Эти три композиции предлагают необычный взгляд на современное понимание перехода из нашего мира в последующий. Они дают основание предположить, что даже до того как кони стали частью захоронений, они (как и их придаток – повозка на колесах) были существенным элементом в этом процессе. Фигура, сидящая на земле, – это изображение мертвого человека. Кони, которых он держит за узду, – это виртуальные создания, которые перевезут его в последующий мир; птицевидные фигуры каким-то образом связаны с этим переходом. Возможно они исполняют роль тех лебедей, которые были изображены на войлочном ковре из Пятого Пазырыкского кург. И что более важно, женские фигуры, которые стоят у входа в ограду, являются божеством, сторожащим дорогу в мир мертвых. Это ранние примеры тех мотивов, которые мы найдем позднее на ковре из вышеназванного кургана или на бляхах из Сибирской коллекции, где женщина сидит под деревом, убаюкивая мертвого всадника, и она же охраняет дорогу в страну мертвых (рис. 1, 3). Но в раннем железном веке конь мертвого человека был не виртуальным, а реальным .

Кратко, в общих чертах обоснуем вывод о том, что основной мотив, представленный на пазырыкском ковре, по происхождению сибирский, и что ему предшествовали многие образы из наскального искусства в Монгольском Алтае .

Рогатые колоколовидные фигуры из ЦС-БО помогают прояснить древнее происхождение пазырыкских мотивов. Все изображения либо направлены на юг (напр., рис. 1, 7–8), возвышаясь над рекой, протекающей внизу, либо они лежат на плоской поверхности (напр., рис. 1, 6), как бы отмечая вход в иное пространство. Эти фигуры являются женскими, беременными, рожающими или связанными с самками животных. Из человеческих образов самыми архаичными являются фигуры рожающих женщин; эти изображения часто наложены на сцены охоты бронзового века .

Спокойное появление женщин в стороне от охоты или как участниц эротических сцен предполагает их связь и с рождением новой жизни, и с отниманием этой жизни, о чем говорят сцены с дикими животными и с охотой. Женские фигуры в трех композициях из БО III являются предшественницами бронзового века по отношению к женщине пазырыкской культуры. Как и она, эти предшественницы находятся на пороге между жизнью и смертью, между этим миром и миром духов и предков. Все эти фигуры занимают пороговое пространство. Но я предполагаю, что у них есть «родственники», которые находятся далее к северу и северо-западу, и тоже относятся к раннему бронзовому веку. Образы самок-лосей, распространенные в наскальном искусстве вдоль рек Томь и Ангара (рис. 2, 12), четко вписываются в концепцию «животное-мать», связанную с речными источниками. Женщина-птица из Калбак-Таша (рис. 2, 13) представляет собой, видимо, полуптицу с четким изображением деторождающих органов .

Маски, выбитые на окуневских стелах в Минусинской котловине (рис. 2, 16–17), являются удивительными аналогиями колоколовидным фигурам из ЦС-БО. Рогатые и анималистические, они определенно связаны с миром животных, при этом их груди и полные животы, которые мы видим на некоторых изображениях, ассоциируются, прежде всего, с женским могуществом. Эти существа также пребывают на границе между человеком и животным, между узнаваемым и пугающим, между жизнью и смертью .

Безусловно, попытка связать материалы из Северного Монгольского Алтая с традиционной окуневской системой образов может показаться несколько натянутой, но считаю, что более тщательное изучение материалов из этого региона могло бы оправдать предположение о том, что окуневские проникали через Саянский хребет и далее вниз, в бассейн р. Ойгор. Здесь можно сослаться на один след, который ведет от самого центра ЦС-БО назад, к истоку р. Енисей. В пределах памятников ЦС II (URL: http://boundless.uoregon.edu/digcol/maic/ Search: RA_PETR_OI_0082), ЦС IV (рис. 2, 18), БО IV (рис. 2, 19) и БО V (рис. 2, 20) мы нашли несколько масок-личин. Они не имеют отношения к распространенным художественным темам с реалистическими сценами охоты, караванного передвижения и пасущихся животных. Любопытно, что далее к югу в наскальном искусстве они не встречаются. По крайней мере три эти личины (ЦС II, ЦС IV, БО IV) являются несомненно архаическими. Маска в БО V (рис. 2, 20) передает реальное лицо, но с длинными рогами .

Далее, в нескольких километрах к северу, вдоль р. Хар Ямаа, все еще в пределах бассейна Ойгор, мы зафиксировали личину (рис. 2, 21), которая относится к мугур-саргольскому типу (Дэвлет 1980). Я полагаю, что эта личина с продолговатой выпуклостью под подбородком – это все, что осталось от тонкого звена, связывающего окуневские личины Саянского хребта с теми масками, которые мы обнаружили в северной части Монгольского Алтая. Эти маски и колоколовидные образы, за которыми последуют реалистические изображения женщин в сценах охоты или у входа в страну мертвых, отражают архаическое понимание того, что женщина, обладающая властью дарить жизнь в соединении с мощностью животного, занимает пограничное пространство. Самыми ранними отражениями этих верований были образы самок лосей и образы на окуневских стелах .

Последний след этой традиции, возможно, мотив на ковре из Пятого Пазырыкского кург., где женщина держится за дерево, что знаменует порог между человеком и не-человеком, между жизнью и смертью .

Дэвлет 1980 – Дэвлет М. А. Петроглифы Мугур-Саргола. М., 1980 .

Кызласов 1982 – Кызласов И. Л. Гора-прародительница в фольклоре хакассов // СЭ. 1982. № 2. С. 83–92 .

Потапов 1946 – Потапов Л. П. Культ гор на Алтае // СЭ. 1946. № 2. С. 145–160 .

Halbersma, Bikhumar 2011 – Halbersma T., Bikhumar O. Petroglyphs of Khltstiin Gol Valley (Mongolia) // International Newsletter on Rock Art. 2011. No 60. P. 1–8 .

Jacobson 2006 – Jacobson E. A new petroglyphic complex in Bayan lgiy aimag, Mongolia // International Newsletter on Rock Art. 2006. No 45. P. 23–27 .

Jacobson et al. 2001 – Jacobson E., Kubarev V. C., Tseveendorj D. Mongolie du Nord-Ouest – Tsagaan Salaa/Baga Oigor. Rpertoire des Ptroglyphes d’Asie Centrale. Paris, 2001. Fascicule no 6 .

URL: http://boundless.uoregon.edu/digcol/maic/

Э. Гюль (Ташкент, Узбекистан)

«Бактрийские» ковры:

к вопросу о греко-юечжийских культурных взаимодействиях С античной Бактрией связана одна из интересных страниц в истории Узбекистана, на протяжении многих десятилетий привлекающая внимание исследователей всего мира. Местная культура и этнический фон представляли собой синтез оседлоземледельческих (собственно бактрийских) и степных (сакских, юечжийских) элементов; с завоеваниями Александра Македонского происходит распространение и адаптация эллинистической культуры, наконец, на рубеже н. э. уже кушанская Бактрия знакомится с буддизмом. Сплав всех этих компонентов в различных сочетаниях давал оригинальные результаты: уникальные произведения искусства, которые, как в зеркале, отражали доминирующие художественные тенденции .

Художественная культура греко-бактрийского и кушанского периодов представлена нумизматическим материалом, скульптурой и терракотовой пластикой, керамикой, в т. ч. типично греческих форм, настенными росписями, изделиями из художественного металла, слоновой кости .

Находки ткацких грузил (Дальверзин, I–II вв.) свидетельствовали о производстве тканей. Однако античные текстильные изделия на территории Узбекистана практически не сохранились, и лишь сенсационные находки за пределами бактрийских границ – в Синзцян-Уйгурском автономном округе (Китай) и Ноин-Уле (Монголия) дали возможность говорить о высочайшем развитии художественного текстиля, разнообразии его видов, техник и стилей, а также о характере взаимодействия доминировавших в то время культур, отражавшегося в памятниках искусства .

Как известно, текстиль – материал нестойкий, подверженный быстрой изнашиваемости, и лишь счастливый случай способствовал сохранности древнейших образцов. Так случилось с пазырыкскими коврами и тканями VI–III вв. до н. э., «выжившими» в могильниках Горного Алтая в условиях вечной мерзлоты. Нестандартные условия помогли сохранить для потомков и самые ранние из известных образцы бактрийского текстиля. Это шерстяная и войлочная одежда, фрагменты настенных ковров, выполненных в безворсовой (паласной) технике из могильников с мумифицированными телами в районе пустыни Такла-Макан, славящейся необычайно сухим и жарким климатом (бассейн р. Тарим, Синзцян-Уйгурский автономный округ, Китай) .

Сами могильники, как часто бывает в археологической практике, были обнаружены случайно: в 1895 г. британский ученый А. Стейн наткнулся в засушливых соляных песках пустыни на захоронения с мумифицированными телами людей, удивительно похожих на европеоидов. В начале XX в. аналогичная ситуация произошла со шведским ученым С. Хедином, который также пытался их идентифицировать. Однако археологическая наука того времени не смогла оценить их в должной мере; о мумиях вскоре забыли .

Известно, что в 1970-х гг. китайские власти просто сжигали все новые находки мумий: их настораживал их европеоидный вид, и, с учетом напряженного уйгурского вопроса, открытие замалчивалось. В 1984 г., во время очередных земляных работ близ местного населенного пункта Сампулы вновь были выявлены коллективные захоронения с более чем сотней останков в каждом, датируемые, как и предшествующие, периодом II в. до н. э.–IV в. н. э.

Факты получили огласку:

уйгуры проявили повышенный интерес к находкам, стараясь доказать китайским властям, что захоронения принадлежат предкам уйгуров. Несколько тел выставляют в музее Урумчи. История с мумиями стала приобретать политический контекст. В результате почти детективной истории был проведен генетический тест, который показал, что мумии имели то же самое генетическое происхождение, что и современные европейцы – скандинавы, итальянцы, а также… жители Сибири. На предполагаемый «европейский» след наталкивал и анализ текстиля (рис. 1, 1, 4). В частности, Э. Барбер обнаружила поразительное сходство фрагмента клетчатой ткани из могильника с кельтским тартаном (клетчатой шерстяной тканью, из которой шьется шотландский килт) .

Однако ситуация с предполагаемым европейским влиянием на развитие азиатского региона и «переселением» европейцев в Китай становится объяснима благодаря исследованиям канадского медика Д. Фаукса. В частности, на основании анализа генетических материалов он сделал вывод, что предками скандинавов-викингов были гунны: «доказано, – пишет автор, – что племенные группы мигрировали из Средней Азии до Скандинавии» (Faux 2007). В этой связи более объективно звучит версия, что таримские захоронения принадлежали центральноазиатским кочевникам, которые ранее оставили свой генетический след во многих странах Европы, в частности, в Скандинавии и Италии. Одежда и татуировки погребенных – платья-халаты, юбки, штаны, высокие конические войлочные головные уборы, войлочная и обувь из оленьей кожи типа мокасин, войлочные чулки, – также типичны для культуры кочевых племен Центральной Азии. Значительное количество во многом аналогичной одежды дают могильники Пазырыка (Руденко 1952: 88–115) .

Известно также, что Таримский бассейн – одна из территорий расселения тохаров, известных также как юечжи (юечжи, по китайским источникам, – «белые люди с длинными волосами»;

название племени произошло от местности, где они обитали: горы Ючжи в провинции Ганьсу) .

Этнический типаж мумифицированных, возбудивший мировое научное сообщество, находит устойчивые параллели с общеэтническим юечжийским типом, известным по раннекушанским монетам и скульптуре Халчаяна, дворца начинающей свое возвышение кушано-юечжийской династии (I в. н. э.). В этой связи есть основания считать таримские захоронения юечжийскими .

Судя по находкам сопровождающих предметов из могильников, юечжи вели подвижный образ жизни (остатки конных повозок, деревянные дисковые колеса и прочее); известно также, что они в течение нескольких столетий использовали таримские курганы в качестве династийной усыпальницы. Однако главное для рассматриваемой темы – обнаруженный в погребениях текстиль .

Это одежда из тканой шерсти, насыщенного пурпурно-красного цвета, а также голубого, коричневого и зеленого, с клетчатыми и диагональными узорами. Самые интересные находки – фрагменты безворсовых сюжетных ковров, из которых была сшита одежда – штаны на одном из погребенных .

Анализ подтвердил, что ковровая ткань была изготовлена в III–II вв. до н. э .

Рис. 1. 1, 4 – ковры из Сампула, III–II вв. до н. э. (4 – звериный стиль);

2 – персонаж дионисийского круга, играющий на салпинксе, Александрия, I в до н. э.;

3, 5–6 – вышитые ковры, Ноин-Ула (5, 6 – фрагменты, находка 2006–2009 гг., по Полосьмак 2010;

7 – правитель Кушан (Герай), Халчаян, рубеж нашей эры; 8 – тетрадрахма Кушана (Герая), аверс Уникальность обнаруженных текстильных материалов: тканей, ковров и войлоков, – не только в их древности (текстильные находки античного времени крайне редки), но и в возможности оценить факты этнической истории, пути миграций, особенности быта жителей античного времени .

Также находки позволяют судить о высоком художественном уровене ковроткачества и о сложившейся традиции использования ковров в быту, в частности, в виде стенных тканых картин .

Декор основных ковровых фрагментов – сюжетные изображения, выполненные с большим мастерством и отличающиеся точным следованием натуре, выразительной реалистической подачей .

Достижению выразительности рисунка способствовала широкая цветовая гамма ниток, насчитывающая до 24 оттенков (в настоящее время фрагменты находятся в музее Урумчи, Синьцзян, Китай) (рис. 1, 1) .

Существующие версии предполагают, что ковер висел на стене дворца где-нибудь в завоеванной греками Азии, и был сделан в Селевкии, Пальмире (Малая Азия) или Причерноморье .

Имеется и версия, связанная с греко-бактрийским городом Ай-Ханум, основанным греческими колонистами. Также считается, что ковер выполнен греческими мастерами, а главный персонаж трактуется как греческий воин (http://en.wikipedia.org/wiki/ Sampul_tapestry) .

Однако обратимся к первоисточнику. На одной из частей – изображение вооруженного копьем воина, почти в натуральную величину (очевидно, сюжет центрального поля), на второй – трубящий кентавр в окружении разбросанных вокруг цветочных розеток и пальметт (фрагмент бордюра?) (рис. 1, 1). Образ воина весьма индивидуален. Это молодой мужчина крепкого телосложения, с округло-мягким, массивным подбородком, прямым носом, миндалевидными голубыми глазами, несколько набрякшими нижними веками. На голове – золотая диадема, поддерживающая зачесанные назад волосы. Лицо персонажа находится в трехчетвертном повороте – такой прием действительно типичен для классического греческого искусства и встречается повсеместно в греко-римских мозаиках стран Северной Африки и Передней Азии .

Вместе с тем, исследователи отмечают типично «скифскую» одежду и аксессуары «греческого» воина. В результате возникло предположение о том, что перед нами – греко-македонский воин в одежде кочевника. Но это не выдерживает критики – скорее, мы видим типичного представителя юечжийско-сакской знати, с характерными чертами лица, уже известными по нумизматическому материалу и скульптуре Халчаяна, дающей множественные примеры юечжийского этнического типа. Важными этноопределяющими признаками являются прическа и диадема – такие головные повязки-диадемы были типичны для кочевых народов; кожаные ободки носили рядовые жители, диадемы из тонкого листового золота – вожди (рис. 1, 7–8) .

Весьма показателен в плане культурных взаимодействий и второй фрагмент с изображением кентавра в кругу цветочных розеток (рис. 1, 1). Кентавр – классический образ греческой мифологии, однако его появление было обусловлено знакомством с миром степных кочевий: для греков, столкнувшихся в свое время с конными всадниками кочевых племен – скифов, саков и прочих, казалось, что люди буквально срослись с лошадьми, настолько умелыми и ловкими наездниками были последние .

Кентавр на ковре трубит в трубу, подобную салпинксу – греко-римскому духовому музыкальному инструменту, громкие звуки которого сигнализировали о начале военного похода или атаки. Интересно, что по форме и назначению салпинкс схож с популярными узбекскими инструментами – карнаем и сурнаем. В средние века карнай служил для исполнения боевых или торжественных сигналов, в т. ч. для связи на больших расстояниях; в наши дни с его помощью созывают всех окрест на свадьбы. Возможно, оба инструмента имели в качестве прообраза военную трубу греко-македонских легионеров. Предположение основано на том, что практика использования салпинкса выработана опытом военных походов, а до прихода македонцев в Бактрии скольконибудь серьезных военных событий не фиксируется, таким образом, это – привнесенная традиция (рис. 1, 2). Композиционно кентавр предстает в окружении цветочных розеток. Эти розетки, в свою очередь, также типичны для кочевнического искусства: аналогичные по форме нашивные бляшки во множестве украшали погребальную одежду вождей, символизируя идею его близости верхнему, божественному миру (захоронение близ с. Иссык, Казахстан, VI–V вв. до н. э., юечжийские мог-ки Тиллятепе, Афганистан, рубеж нашей эры) (Сарианиди 1967: 36; и др.) .

Наконец, проглядывающие в правой верхней части фрагмента изделия перья, как часть крыла (рис. 1, 1), позволяют предполагать, что там изображен грифон – популярный образ в искусстве степи, появившийся в результате знакомства номадов с искусством Передней Азии (Ассирия) .

В целом, декор ковра говорит о том, что он выполнен в греческой изобразительной стилистике (реализм, прямое следование натуре) и, одновременно, с хорошим знанием особенностей кочевнического мира, его быта и мифологии. Сюжет ковра – аллегория военных побед номадов .

Главный персонаж – сакский (юечжийский) вождь – свидетельство того, что ковер ткался грекобактрийцами по заказу, в качестве предмета дани. Также возможно, что он украшал погребальную камеру вождя одного из племен. Параллели с нумизматическим материалом и халчаянской скульптурой подтверждают, что ковер был соткан в Бактрии, тогда как в Тариме – очутился по вполне понятной причине – таримский район был местом захоронения юечжийской знати на протяжении многих веков. Однако остается неясным, почему ковер был разрезан и стал материалом для шитья штанов, спустя почти два века после его создания .

Существует мнение, что кочевники заказывали ковры оседлым народам, не умея производить высокохудожественных вещей. Возможно, оно основано на данных Страбона, писавшего, что эллины привозили к устью Дона ковры для продажи скифам. Однако жители кочевий издавна пользовались коврами собственного производства – войлочными, безворсовыми и ворсовыми (самый ранний сохранившийся экземпляр ворсового ковра – из могильников Горного Алтая V в. до н. э.). Более того, именно степной кочевой мир, с его обилием шерсти и потребностями в мобильных жилищах и емкостях для перевоза домашнего скарба, дал в свое время толчок для развития такого изделия, как ковер. В отличие от стиля ткачества (типичного для «западных» городских цивилизаций, с реалистической подачей образов) манера «степного» рисунка тяготела к условности и декоративизму. В упомянутых могильниках близ Сампулы был обнаружен еще один фрагмент безворсового ковра с изображением стилизованных грифонов с меандровыми мотивами на крыльях (бежевый и сиреневым рисунок по светло-синему фону), выполненный в «зверином»

стиле. В литературе он оценивается как бактрийский, сделанный под греческим влиянием. Однако сравнение с грифонами на войлочных коврах из Пазырыка позволяет сделать уточнение – это ковер юечжийский, при этом не исключено, что он действительно мог быть сделан на территории Бактрии (рис. 1, 4) .

Еще одну важную группу «бактрийского» текстиля представляют изделия из хуннских могильников Ноин-Улы (Монголия, рубеж нашей эры). Первые находки в горах Ноин-Улы были сделаны исследователем П. К. Козловым еще в начале ХХ в. Здесь среди прочего был обнаружен текстиль, поражающий разнообразным декором: войлочный ковер со сценой терзания в «зверином» стиле, вышитые ковры с реалистическими изображениями всадников в «скифских» одеждах, отличающиеся индивидуальностью портретные образы (Рерих 2004: 283) (рис. 1, 3) .

К. В. Тревер отнесла фрагменты вышитых ковров с персонажами к изделиям эллинизированной бактрийской среды около II в. до н. э. (Тревер 1940: 27). Более конкретен был Л. И. Ремпель, выявив общность образов (европеоидные лица с характерными прическами, перехваченными лентами-диадемами) на сохранившихся фрагментах с портретами правителей-юэчжей на ранних кушанских монетах и скульптурой Халчаяна. Г. А. Пугаченкова также подтверждает юечжийскокушанское происхождение вышитых фрагментов. Вместе с тем, она замечает, что изобразительный сюжет, выполненный в реалистической манере, – это уже продукт не степной кочевой культуры, а городских ремесленных мастерских Бактрии (Пугаченкова 1966: 191). Очевидно, как и в «сампульском» случае, ковер был выполнен в Греко-Бактрии по заказу юэчжей. На одном из фрагментов – голова мужчины в трехчетвертном обороте (вновь тот самый типичный для греческого искусства прием), обод-диадема, собирающая зачесанные назад волосы, крепится к полотну ковра золотой тесьмой – явный признак, что перед нами – правитель племени .

Феномен могильников Ноин-Улы – в непрекращающихся уникальных открытиях; с 2006 по 2009 г. новосибирские ученые сделали новые находки уникальных по своему декору вышитых ковров I в. до н. э. Реставрированные фрагменты изображают сцену битвы, а также череду спешившихся воинов и жрецов (?) – шествие к алтарю с пылающим огнем (рис. 1, 6). Автор находки Н. В. Полосьмак оспаривает «бактрийско-юечжийскую» атрибуцию обнаруженных прежде аналогичных ноин-улинских фрагментов. Она считает, что ткань, на которой вышит ковер, присходит из Сирии (Дура-Европос), Пальмиры или Палестины, а сама вышивка сделана на территории Северо-Западной Индии (современный Пенджаб), где еще до возникновения там Кушанской империи существовало индоскифское государство. Аргументом для такого предположения послужил нумизматический материал с изображением индоскифских или индопарфянских правителей, имеющих сходство с образом конного воина на ковре (Полосьмак 2010) .

Однако более убедительным фактором, свидетельствующим в пользу бактрийско-юечжийской версии, является явное портретное сходство персонажей со все той же скульптурой Халчаяна и монетами ранних Кушан, их принадлежность к юечжийскому этническому типу. На одном из фрагментов имеется изображение мужчины в профиль (рис. 1, 5), чей образ – практически полное совпадение со скульптурной головой правителя из Халчаяна (рис. 1, 7) и изображением «Правящего “Герая” Санаба Кушана» на серебряной тетрадрахме, обнаруженной в пос. Вахшинский в 1967 г. (Зеймаль 1983: 76) (рис. 1, 8). Э. В. Ртвеладзе предлагает иное прочтение легенды на монете: «первое слово – греческий титул, второе – также титул, но не местный, может быть, юечжийский, третье слово (Санаб) – прозвище, означающее “тражающий врага” четвертое слово – личное имя, Кушан» (Ртвеладзе 1999: 7). Таким образом, как на монете, так и на вышитом ковре можно видеть изображение самого Кушана, основателя юечжийской династии, а ковер действительно может быть датирован не ранее I в. до н. э.–I в. н. э. (точный период правления Кушана «Герая»

остается под вопросом) .

Другой образ – спешившийся воин – находит параллели со спешившимися всадниками пазырыкского ворсового ковра V в. до н. э., вопрос атрибуции которого до сих пор дискутируется, но, тем не менее, признается его принадлежность кочевнической культуре .

Ковер дает также возможность говорить о вероисповедании правящей династии в период становления Кушанского царства: алтарь с горящим огнем наводит на мысль о зороастризме .

Известно, что кочевники были не чужды зороастризма, познакомившись с этой религией в эпоху Ахеменидов. Такого рода композиции были известны степнякам еще в середине I тыс. до н. э. – по коврам из тех же курганов Пазырыка. В данном случае сцена поклонения также включает элемент шаманизма – в руках персонажа, стоящего у алтаря, гриб – типичный атрибут шаманских камланий (галлюциногенные грибы, как пища, дарованная Богом, использовались для достижения необходимого состояния транса). Сочетание зороастрийских и шаманистских элементов вполне вписывается в обрядовую практику юэчжей, еще верных степным племенным культам и верованиям, но уже перенимающих религиозные ритуалы городских цивилизаций, как это происходило в период становления Кушанской империи. Показательно отсутствие индобуддийских символов. Наличие гриба в композиции позволило Н. В. Полосьмак сделать вывод о том, что этот особый сорт использовался при изготовлении хаомы (Полосьмак 2010) .

Подводя итог, отметим, что «бактрийские» тканые и вышитые ковры – уникальная страница в истории текстиля Центральной Азии, свидетельствующая о том, что античная Бактрия была одним из регионов высокоразвитого текстильного производства. Наряду с более древними коврами из Пазырыка, «бактрийские» находки из Сампулы и Ноин-Улы стали важной страницей в истории художественного текстиля. Авторство этих ковров принадлежало как греко-бактрийским мастерам, носителям реалистической изобразительной традиции, так и ткачам степных обществ, бывших важным политическим и культурным фактором в развитии Бактрии, которые сохраняли верность популярному «звериному» стилю, и, одновременно, находились под обаянием греческого искусства (юечжи, саки, хунну). Как результат, мы имеем возможность проследить два основных стиля в бактрийском ковроткачестве .

С одной стороны, привнесенная греческая текстильная традиция адаптировалась под местные сюжеты, греко-бактрийские мастера ткали и вышивали ковры, в которых в изобразительной манере передавали реальные образы и сюжеты, в т. ч. связанные с жизнью номадов. Этот стиль находит также параллели с декором античной бактрийской торевтики. С другой стороны, сохранился текстиль в духе «звериного» стиля, авторство которого принадлежало кочевым племенам. Более ранние пазырыкские войлочные изделия свидетельствуют о давности и устойчивости этой традиции .

Наконец, имеет смысл говорить и о восприятии юэчжами реалистического стиля, и о появлении на его основе рисунка, отличавшегося от греческого большей примитивностью форм (возможно, находки 2006–2009 гг. могли быть выполнены самими юэчжами) .

Бактрийские ковры иллюстрируют плодотворные взаимоотношения греческой культуры и цивилизации степных кочевых племен, корни которых уходят к середине I тыс. до н. э., ко времени контактов скифов и греков в Причерноморской зоне. Эти взаимоотношения стали важной ступенью культурного роста степняков, переходивших к оседлости, основывавших новые государства и великие династии, осваивавших стереотипы городского образа жизни. Бактрийские ковры и вышивки интересны и с той точки зрения, что образный язык художественного текстиля впоследствии изменится кардинальным образом – растворится во времени появившийся под греческим влиянием реализм, исчезнет эстетика «звериного» стиля. Однако причины этих изменений – тема отдельного исследования .

Зеймаль 1983 – Зеймаль Е. В. Древние монеты Таджикистана. Душанбе, 1983 .

Полосьмак 2010 – Полосьмак Н. В. Мы выпили сому, мы стали бессмертными // Наука из первых рук. М., 2010. № 3, С. 50–59 .

Пугаченкова 1966 – Пугаченкова Г. А. Халчаян. Ташкент, 1966 .

Рерих 2004 – Рерих Ю. История Средней Азии. М., 2004. Т. 1 .

Ртвеладзе 1999 – Ртвеладзе Э. В. Новый взгляд на скульптуру Халчаяна // San’at. Ташкент, 1999. № 3. С. 6–7 .

Руденко 1952 – Руденко С. И. Горноалтайские находки и скифы. М.; Л., 1952 .

Сарианиди 1967 – Сарианиди В. И. Тайны исчезнувшего искусства Каракумов. М., 1967 .

Тревер 1940 – Тревер К. В. Памятники греко-бактрийского искусства. Л., 1940 .

Faux 2007 – Faux D. K. Kurgan culture in Scandinavia. URL: http://s155239215.onlinehome.us/turkic/btn_ Archeology/FauxDKGeneticLinkOfVikingEn.htm URL: http://en.wikipedia.org/wiki/Sampul_tapestry

Е. Н. Абызова, С. С. Рябцева (Кишинёв, Молдова)

О морфологических и стилистических особенностях декора поясных наборов из Пруто-Днестровского междуречья в контексте древностей IX–XI вв .

Одной из характерных черт европейской мужской моды IX–первой половины XI в. являлись длинные наборные пояса, декорировавшиеся многочисленными бляшками. В аналогичном стиле украшали накладками и поясные сумки. Пояса близкого облика представлены у хазар, венгров, болгар, удмуртов, мари и мордвы, встречаются и в древнерусских памятниках (Чернигов, Гнёздово, Тимерёво и др.) (Фонякова 1998; The ancient Hungarians 1996; Fettih 1937; Dienes 1976; Станилов 1993; Казаков 2000; Мурашова 2000: 75). При всей универсальности этой моды выделяется и ряд характерных черт, присущих как формам деталей поясов, так и стилистике декора поясных пряжек и накладок, типичных для различных школ торевтики, напр., хазарской (Фонякова 1986; 1998) .

В Пруто-Днестровском регионе детали поясных наборов обнаружены на поселениях и в погребениях. В близлежащем регионе Румынской Молдовы они найдены и в составе клада (Teodor 1980). По всей видимости эти предметы принадлежали представителям различного по происхождению населения. Однако сами они в качестве «этнических маркеров» вряд ли могут быть использованы. Две находки поясов происходят из типичных кочевнических погребальных памятников. В первом случае могильник мог принадлежать населению, близкому к носителям салтовских древностей, во втором – болгарскому или печенежскому (Чирков 1990; Щербакова Т. и др. 2008: 69–76) .

1. На Левобережье Днестра поясной набор найден в позднесредневековом могильнике у г. Слободзея, представлявшем собой курганную насыпь, служившую усыпальницей в различные исторические эпохи. Были выявлены погребения эпохи энеолита (в первичной насыпи), ямной культуры (сопровождавшиеся второй досыпкой), культуры многоваликовой керамики и, наконец, самой многочисленной группой погребений являются захоронения кочевников IX в. (Щербакова Т .

и др. 2008: 4). Поясной набор находился в погр. 18. Поверх берцовых костей захороненного располагались череп и нижние конечности лошади, неподалеку найдены стремена и остатки уздечки (?) .

Возле черепа человека размещались одноручный гончарный кувшин, две кольцевидные серебряные позолоченные проволочные серьги и остатки жертвенной пищи (кости овцы). На левой плечевой кости погребенного – пять наконечников стрел, на кисти – крючок для крепления колчана. В области груди были найдены накладки на лук, в поясничной области – остатки кожаного ремня с серебряной поясной гарнитурой, с правой стороны – железный нож и кожаный мешочек с железным кресалом и остатками ткани .

Сохранился 13-сантиметровый обрывок ремня шириной 1,7 см. К ремню на расстоянии 1,8 см друг от друга крепились литые прорезные бляшки щитовидной формы с прямым гладким верхним и фестончатым полукруглым краями (13 экз.). В центре бляшек расположен гладкий щиток, также с фестончатым оформлением и щелевидной прорезью (рис. 1, 24–29). К поясу крепились и дополнительные кожаные ремешки с аналогичными бляшками, но без прорези и с фестончатым краем со всех сторон (14 экз.) (рис. 1, 30–37). Щиток поясной пряжки декорирован по краю выступами и ложным жемчужником, а в центре – достаточно сложным растительным узором (Там же: 119, рис. 8) (рис. 1, 23). Поясная бляшка, по форме близкая к слободзейским, но несколько более грубая и отлитая из бронзы, найдена у сел. Бучулены (Унгенский р-н Республики Молдова) .

Вместе с ней обнаружены бронзовый поясной наконечник и перстень «салтовского типа» с крупной вставкой (Национальный музей археологии и истории Молдовы, акт № 59 – рис. 1, 17–18) .

Наиболее близкой аналогией поясному набору из Слободзейского кургана являются детали пояса из клада Рэдукэнень (Румыния), который может быть отнесен к IX–первой половине X в. (Teodor 1980: 403 сл.). В кладе находилось девять серебряных поясных бляшек листовидной формы (без прорезей), у которых и наружный край и контур внутреннего щитка оформлены фестонами. Щиток не гладкий, а декорирован углубленным стилизованным узором. Кроме того, имеются бляшка с петелькой и поясная пряжка со щитком, украшенным растительным орнаментом (рис. 1, 19–22). В кладе находились ранние монеты – дирхемы середины VIII в. и начала IX в., подборка лунниц и гроздевидных украшений. Одна литая бронзовая лунница с загнутыми «рожками», декорированными дериватами растительных побегов, имеет, с одной стороны, аналогии в великоморавских памятниках (напр., Нитра, Прушанку; Dekan 1979: 30; Klanica 2006: 108, obr. 43), а с другой – на городище Екимауцы в Молдове. Тот же вектор связей Подунавье–Восточная Европа демонстрирует и подборка гроздевидных украшений и штампованно-филигранных лунниц из этого клада, также имеющих прямые аналогии на городищах Екимауцы и Алчедар в Молдове .

Аналогии среди материалов Алчедара имеют и большая дротовая гривна из данного клада, и перстни салтовского типа (последние найдены и на городище Екимауцы) (Рябцева 2006). На территории Румынии еще одна бляшка щитовидной формы с фестончатым краем (но с криновидным узором в центре внутреннего щитка) была найдена в Обыршия (рис. 1, 16), а с гладким краем и простым щитком – в Пэкуюл луй Соаре (Diaconu, Vlceanu 1972: 155; Рябцева, Рабинович 2007: 206, рис. 1) .

Рис. 1. Детали поясных и сумочных наборов:

1–15 – Екимауцы; 16 – Обыршия; 17–18 – Бучулены; 19–22 – Рэдукэнень; 23–37 – Слободзея;

38–46 – Бедражи (1– 15, 17–18, 23–37 – Молдова; 16, 19–22 – Румыния) В целом, бляшки щитовидной формы с фестончатым краем встречаются достаточно редко, причем отличительной чертой рассматриваемых изделий можно считать именно углубленные относительно поверхности изделия фестоны. Ближайшими аналогиями находкам из КарпатоДнестровского региона являются предметы из Больше-Тиганского мог-ка (Chalikova, Chalikov 1981: 131, Taf. XXIII), и случайная находка из т. н. Сатановской коллекции (ныне хранится в ГИМ).64 Подобный специфический бордюр представлен и на ряде щитков пряжек и поясных накладок, найденных на территории Украины (напр., Орджоникидзе, Ново-Николаевка; Тюркское наследие… 2008: 214; Dienes 1973: Abb. 8). В целом же, среди деталей поясных наборов явно преобладают вещи с выпуклым бордюром (напр., Fettih 1937: Taf. С) .

Приносим глубокую благодарность научному сотруднику Института археологии Венгерской Академии наук Аттиле Тюрк за ценные консультации и помощь с литературой .

2. Поясной набор с бляшками совсем другого облика был найден в Пруто-Днестровском регионе при раскопках кург. 3 у сел. Бедражи Унгенского р-на Республики Молдова (Чирков 1990:

158–168, рис. 162). Погребение принадлежало взрослому мужчине, под скелетом которого были обнаружены остатки продольно лежавшей древесины, под черепом – плечевая кость лошади. В области костей рук и таза прослежены остатки кожи и ткани (вероятно, от куртки). На лучевых костях и в нижней части бедер найдена серебряная фольга на матерчатой основе, являвшаяся, возможно, элементом декорировки одежды. В состав погребального инвентаря входили, вероятно, колчан (сохранилось пять черешковых ромбовидных наконечников стрел) и нож. У левого виска погребенного находилась золотая перстневидная серьга с несомкнутыми концами диаметром 2 см .

Детали пояса, декорированные в единой манере жемчужником и растительным орнаментом, располагались в районе таза умершего .

Поясной набор состоял из 40 позолоченных бляшек, отлитых из низкопробного серебра (500 пробы), наконечника пояса (изготовленного из несколько более качественного серебра – 600 пробы) и пряжки (рис. 1, 38–46). Бляшки каплевидной формы представлены двумя разновидностями: более широкие с выступом в нижней части и узкие, длинные с сердцевидной прорезью внизу. В центре бляшек расположен выпуклый щиток, обрамленный каймой жемчужника и декорированный растительным орнаментом. На некоторых бляшках сохранилась чернь, заполнявшая контуры рисунка. Щиток пряжки по форме и декору повторяет бляшку с сердцевидной прорезью. Удлиненный поясной наконечник декорирован растительным узором, который подчеркнут черновой проработкой фона .

Подобные пояса встречаются в венгерских древностях, напр., Сентес-Надьхедж, но гораздо чаще их находят в памятниках Болгарии (Дрэстар, Велико Тырново, Стана, Средище, Преслав, Добрич, Шумен, Попина, Изворник, Кривин; Fettih 1937: Taf. XCII; Дончева 2004; Плетнёв 2004;

Станилов 1993; Gomolka-Fuchs 2002). В целом, данная группа поясов наиболее типична для древностей Карпато-Балканского региона .

У сел. Новосел в Болгарии такие бляшки были найдены среди других многообразных вариантов поясных накладок в составе комплекса ювелирной мастерской (Бонев, Дончева 2011: 275, 276). В болгарском Кривине в 1998 г. обнаружен и целый поясной набор, весьма близкий к набору из Бедражей. Набор происходит из землянки на поселении, существовавшем в VII–последней трети X в. на развалинах античного Итруса и разрушенного предположительно в 971 г. во время военных действий между Византией и Первым Болгарским царством. Он включает 38 латунных накладок, весьма близких по оформлению представленным в молдавской находке, пряжки с небольшим пятиугольным щитком, декорированным врезным геометрическим орнаментом, и вытянутого, практически гладкого наконечника (рис. 2, 1–7). Одна из бляшек имеет шарнирное крепление, к которому подвешено колечко. Пояс застегивался при помощи дополнительного ремешка, т. к .

накладки основного пояса не проходили бы через пряжку (Gomolka-Fuchs 2002) .

3. В Пруто-Днестровском регионе известен еще один пояс – на Екимауцком городище (Резинский р-н Республики Молдова). Поясные бляшки обнаружены в 1951 г. при раскопках богатого комплекса ювелирной мастерской. Оттуда же происходят сердоликовые и пастовые бусы, медные и серебряные украшения, набор кузнечных и ювелирных инструментов, заготовки и отходы производства (Фёдоров 1953). Поясной набор состоит из 40 литых бронзовых сердцевидных бляшек с небольшим выступом, декорированных врезным волютообразным узором (рис. 1, 2–4, 8–10). Бляшки представлены двумя разновидностями: одни – более широкие, другие – узкие, удлиненные, относятся к типам XXVIII Б1 и 2, соответственно, по типологии В. В. Мурашовой (2000: 45). Узкие накладки крепились, по всей видимости, на свисающей части пояса острой частью вниз .

Бляшки, близкие к екимауцким, известны в Восточной, Центральной и Юго-Восточной Европе и демонстрируют сложение единого стиля в оформлении поясов. Сходные экземпляры происходят из Карош, Хомокмедь, Ладаньбене-Бенепуста и других мест в Венгрии (The ancient Hungarians 1996: 84, fig. 10; 312, fig. 1; 339, fig. 6; Fettih 1937: Tabl. XXXV, LXIV, CXXX; Eszter 2003: 505, tabl. 3; Szke 1954: fig. 6) (рис. 2, 32–37). Однако наиболее близкие к екамауцким находки обнаружены в Нижнем Подунавье и на Балканах – Пэкуюл луй Соаре (Румыния), Преслава, Надарово, Шуменский округ (Болгария) (Diaconu, Vlceanu 1972: 155; Dumitriu 2001: Taf. 46; Дончева 2004; Плетнёв 2004; Станилов 1993) (рис. 2, 38–43). На территории Восточной Европы сходные бляшки, но отличающиеся отсутствием каплевидного выступа и некоторыми графическими дополнениями в орнаменте, найдены в Гнёздове, Тимерёве и Владимирских курганах, Лядинском и Томниковском мог-ках и «Черемисском кладбище» (Мурашова 2000: 45). Схожие накладки известны как в древнерусских материалах X–XI вв., так и в Прикамье, Волжской Булгарии, у марийцев, черемисов и мордвы (Там же: 45, 46; Fettih 1937: Tabl. XXVII) (рис. 2, 44) .

Бляшки пояса из Екимауц, несколько отличающиеся от других восточноевропейских, по всей видимости, могут быть отнесены к изделиям подунайской ремесленной традиции, представленной находками из Венгрии, Румынии и Болгарии. Наибольшую близость к бляшкам Екимауцкого пояса демонстрируют накладки из Пэкуюл луй Соаре (Румыния) и Надарова (Болгария) (рис. 2, 38, 39, 43, 45, 46, 49). Причем, находки на территории Болгарии, напр., в упомянутом местонахождении из Надарова, не только поясных бляшек, но и шаблонов, и другого инструментария для их изготовления, а также бракованных экземпляров свидетельствует о том, что мы имеем дело со следами функционирования производственного комплекса, вероятно, аналогичного исследованному в Измерях в Поволжье (Плетнёв 2004: 238; Бонев, Дончева 2011;

Казаков 2000) .

Помимо набора однотипных бляшек с валютообразным орнаментом в Екимауцах было найдено несколько бляшек с криновидным и листовидным узором, а также геометризированная накладка-розетка, предназначенная для декорировки сумки или кошеля (Рябцева, Рабинович 2007:

рис. 1) (рис. 1, 12). Миниатюрные бляшки с криновидным узором из Екимауц, вероятно, также могли относиться к декору сумки – маленькими бляшками украшали ремешки-застежки (рис. 1, 11; 2, 48). Кроме того, на городище было найдено несколько пряжек от ременных гарнитур, в т. ч .

и миниатюрная, которая, по-видимому, украшала тонкий внутренний ремешок, служивший для застегивания наборного пояса или сумочки (рис. 1, 1, 7, 13–15) .

Наборные пояса, сумочки-ташки и кошели зачастую находят в одних комплексах. Наиболее распространены такие находки на территории Венгрии, но известны и в Восточной Европе .

Подобный комплект представлен, напр., в кург. Ц-160 Гнездовского некрополя. На погребенном, завернутом в шерстяной плащ, была надета шерстяная рубаха или кафтан с шелковой отделкой, перепоясанная наборным поясом (Щербакова Е. 2010). Сохранился кожаный ремень длиной около 168 см, украшенный 66 бляшками трех видов (Мурашова 2000: 72). Ремень опоясывал талию погребенного, а один конец его свисал свободно. На свисающем крае и части пояса, прилегавшей к нему, располагались 34 удлиненные сердцевидные бляшки с геометризированным орнаментом, расположенные острой частью вниз; завершал эту часть ремня поясной наконечник. Остальная часть ремня декорирована широкими сердцевидными накладками с двумя вариантами декора (29 экз .

одного вида и три – другого, возможно, появившиеся в результате починки), укрепленными острым концом вверх. Пряжка располагалась ближе к правой части ремня .

Гнёздовская находка сохранила и фрагмент дополнительного ремешка, служившего для застегивания пояса, и декорированного миниатюрной бляшкой и маленьким поясным наконечником. С правой стороны от погребенного были зафиксированы металлические детали гарнитуры поясной сумочки. К ним относятся бляшки-розетки, аналогичные найденным на Екимауцах, а также центральная крупная ромбовидная бляха, сквозь которую породевался ремешок. В декоре ремешка-застежки использованы две крупные широкие накладки, аналогичные трем бляшкам пояса и миниатюрные бляшки, такие как на внутреннем ремешке пояса. Таким образом, декор пояса и сумки из Гнездова подтверждает то, что эти вещи рассматривались как комплект, а также дает некоторое представление о том, как мог выглядеть набор из Екимауц .

Рис. 2. Детали поясных наборов: 1–7 – Кривина; 8 – Дрэстар; 9, 21–22 – Попина; 10, 23 – Велико Тырново;

11, 25 – Стана; 12, 16, 27 – Средище; 13, 19, 31, 42 – Преслав; 14 – Добрич; 15, 17, 20, 24, 29, 30 – Шумен;

18, 28 – Болгария; 26 – Изворник; 32–34 – Хомокмедь; 35–36 – Карош; 37 – Ладаньбене-Бенепуста;

38, 43, 45–46, 49 – Надарова; 39 – Пэкуюл луй Соаре; 40, 41 – Пет могила; 44 – Гнёздово; 47 – Надьёс;

48 – Екимауцы; 50, 52 – Шестовицы; 51 – Киев (1–17, 18–31, 37– 38, 40–43, 45–46, 49 – Болгария;

32–36, 47 – Венгрия; 39 – Румыния; 44 – Россия; 48 – Молдова; 50–52 – Украина) Рассматриваемый поясной набор из Екимауц происходит из контекста славянского поселения конца IX–начала XI в., где представлены, однако, и вещи, выполненные в венгерской традиции (наконечник ножен и перекрестие сабли, витые гривны и дротовые браслеты), близкие к типичным изделиям для культуры Бьело-Брдо (Рябцева 2006) .

Таким образом, в памятниках Пруто-Днестровского региона IX–начала XI в. представлено несколько поясных наборов, демонстрирующих сложение престижного пояса, характерного как для воинской дружинной, так и для кочевнической среды. Наиболее ранним временем датируется пояс из Слободзеи, относящийся, по всей видимости, к IX в. Форма и декор бляшек из этого набора весьма своеобразны – видимо, говорить о широком распространении поясов с подобным фестончатым декором нельзя. Накладки этого пояса имеют наиболее близкие аналогии в материалах клада Рэдукэнень, более грубые изделия происходят из ряда пунктов на территории Республики Молдова и Румынии. Несколько аналогичных изделий известны в Центральной и Восточной Европе .

Судя по многочисленным аналогиям из Карпато-Балканского региона (с явным преобладанием находок с территории Болгарии) (рис. 2, 1–30), пояс из Бедражей может быть отнесен ко второй половине X–началу XI в. Вероятно, этим же временем датируется и пояс из Екимауц. Поясные наборы с бляшками, аналогичными екимауцким, были представлены весьма широко – территория их распространения охватывает Центральную, Юго-Восточную и Восточную Европу (рис. 2, 31–52) .

При этом, судя по ряду морфологических и декоративных элементов, пояс из Екимауц тяготеет к группе изделий, выполненных мастерами-ювелирами Карпато-Балканского региона .

Бонев, Дончева 2011 – Бонев С., Дончева С. Стаобългарски производствен център за художествен метал при с. Новосел, Шуменско. Велико Търново, 2011 .

Дончева 2004 – Дончева С. За един вид орнаментална украса в ранносредновековна Българска металопластика // Преслав. София, 2004. T. 6. C. 212–227 .

Казаков 2000 – Казаков Е. П. Измери – главный торговый пункт Волжской Булгарии (конец X–XI в.) // Славяне, финно-угры, скандинавы, волжские булгары: Доклады междунар. симпозиума по вопросам археологии и истории. СПб, 2000. C. 87–99 .

Мурашова 2000 – Мурашова В. В. Древнерусские ременные наборные украшения (X–XIII вв.). М., 2000 .

Плетнёв 2004 – Плетнёв В. Производство на коланни гарнитури в ранносредновековна България // Преслав .

София, 2004. T. 6. C. 228–240 .

Рябцева 2006 – Рябцева С. С. Ювелирные украшения Пруто-Днестровского междуречья в контексте этнокультурных связей региона в X–XI вв. // RA. 2006. Vol. II, nr. 1–2. C. 143–168 .

Рябцева, Рабинович 2007 – Рябцева С. С., Рабинович Р. А. О роли венгерского фактора в КарпатоДнестровских землях в IX–X вв. // RA. 2007. Vol. III, nr. 1–2. C. 195–230 .

Станилов 1993 – Станилов С. Две групи старобългарски ремъчни украси от Североизточна България // Плиска-Преслав. София, 1993. Т. 6. C. 152–163 .

Тюркское наследие… 2008 – Тюркское наследие Евразии VI–VIII вв. Астана, 2008 .

Фёдоров 1953 – Фёдоров Г. Б. Городище Екимауцы // КСИА. 1953. Вып. 50. C. 104–126 .

Фонякова 1986 – Фонякова Н. А. Лотос в растительном орнаменте металлических изделий салтово-маяцкой культуры // СА. 1986. № 3. С. 36–76 .

Фонякова 1998 – Фонякова Н. А. Художественный стиль украшения поясов из Хазарии второй половины VIII–X вв. // Материалы по археологии, истории и этнографии Таврии. Симферополь. 1998. Вып. VI .

C. 635–641 .

Чирков 1990 – Чирков А. Ю. Новые данные о поздних кочевниках Среднего Попрутья // Археологические исследования молодых ученых Молдавии. Кишинев, 1990. C. 158–168 .

Щербакова Е. 2010 – Щербакова Е. Е. Текстиль из мужского погребения кургана Ц-160 в Гнездове // Российская археология. 2010. № 1. C. 82–93 .

Щербакова Т. и др. 2008 – Щербакова Т. А., Тащи Е. Ф., Тельнов Н. П. Кочевнические древности Нижнего Поднестровья. Кишинев, 2008 .

Chalikova, Chalikov 1981 – Chalikova E. A., Chalikov A. H. Altungarn an der Kama und Ural (Das Grberfeld von Bolshie Tigani). Budapest, 1981 .

Dekan 1979 – Dekan J. Wielkie Morawy: Epoka I sztuka. Bratisawa; Wrocaw, 1979 .

Diaconu, Vlceanu 1972 – Diaconu P., Vlceanu D. Pcuiul luo Soare. Cetatea bizantin. I. Bucureti, 1972 .

Dumitriu 2001 – Dumitriu L. Der mittelalterlich Schmuck des unteren Donaugebietes im 11. 15. Jahrhundert. Bucureti, 2001 .

Dienes 1973 – Dienes I. Honfoglals kori veretes tarsoly Budapest-Farkasrtrl // Folia archaeologica 1973 .

Vol. XXIV. P. 177–217 .

Dienes 1976 – Dienes I. The Hungarians at the Time of the Conquest and their Ancients // Ancient cultures of the Uralian peoples. Budapest, 1976. C. 79–113 .

Gomolka-Fuchs 2002 – Gomolka-Fuchs G. Eine Grtelganitur vom ungarischen Typ aus der Frhmittelalterlichen Siedlung von Krivina, Bezik Ruse, Bulgarien // Eurasia Antiqua. 2002. Bd. 8. S. 493–514 .

Fettih 1937 – Fettih N. Die Metallkunst der Landnemenden Ungarn. Budapest, 1937 .

Eszter 2003 – Eszter I. A Rtkz honfoglals s rpd-Kori emlekanyaga. Nyiregyhza, 2003 .

Klanica 2006 – Klanica Z. Nechvaln, Prunky. tyi slovansk pohebit. Brno, 2006. Dl. I .

Szke 1954 – Szke B. Adatoka Kisalfld IX es X szzadi Trtenetehez // Arhaeologiai Ertesit. 1954. Vol. 81, 2 .

P. 119–139 .

The ancient Hungarians 1996 – The ancient Hungarians. Budapest, 1996 .

Teodor 1980 – Teodor Dan Gh. Tezaurul de la Rducneni – Iai // Studii i Cercetri de Istorie Veche i Arheologie. 1980. T. 31, nr. 3. P. 403–423 .

<

Н. А. Фонякова (Чувило) (Санкт-Петербург, Россия)

Загадка Шиловских пластин В 1992 г., исследуя разрушенный кург. 1 у сел. Шиловка Сенгилеевского р-на Ульяновской обл., в погр. 2 археологи Самарского госуниверситета под руководством Р. С. Багаутдинова обнаружили несколько костяных пластин с изображением драконов, а также со сценами охоты, сражения и обороны крепости (рис. 1). Эти рисунки были прочерчены тонким резцом и зачернены по линиям. По золотому солиду, найденному вместе с ними, пластины датируются серединой VII в. н. э. Погребальный обряд указывает на то, что здесь был похоронен очень знатный воин .

Такие яркие произведения искусства не могли оставить равнодушными исследователей раннесредневековых кочевнических древностей. Однако мнения ученых разделились. Одни считают, что на Шиловских пластинах представлен эпический сюжет (Котов 1999: 441–442), другие допускают возможность изображения конкретного исторического события (Багаутдинов и др .

1998: 108). Но все сходятся на том, что на пластинах изображена «борьба драконов», «охота на медведей» и воины в засаде. При этом интересно, что сами четыре пластины, украшавшие одно седло, исследователи никак не связывают друг с другом .

Прежде чем искать исторические и эпические соответствия сюжетам на Шиловских пластинах надо разобраться в том, что же все-таки на них изображено .

На одной пластине изображены два дракона сбоку, застывшие друг против друга, образуя геральдическую композицию (рис. 1, 1). У них длинные языки с пальметками на концах, переплетенные в виде цепочки. Подчеркнутая декоративность изображений – обилие декоративных деталей (пальметок, штриховок, плетенок, рамок) указывает на то, что это не живые создания и они не «борются» (борьба языками вообще неизвестна), а, напротив, представляют собой эмблему или знак царского рода .

По предположению В. Е. Флёровой, на Шиловских пластинах изображены драконы «макара»

(Флёрова 2001: 83). Они известны с древности и связаны с водной стихией. Драконы как мифические существа божественного или титанического характера были созданы фантазией народов, обитавших в тропических и субтропических странах, откуда это представление, различно видоизменяясь, перешло к народам умеренного пояса Европы и Азии. Реальной основой для создания такого типа драконов послужили, по-видимому, некоторые виды крокодилов .

В сборнике рассказов «Панчатантра»,65 созданном в Индии в первой половине I тыс. н. э., есть упоминание о драконах «макара». Издавна навершия виде драконьих голов использовались для украшения военных стягов, а изображения драконов помещались на вымпелах и знаменах и имели сакральный смысл. Изображение «макары» было помещено на знамени бога любви Камадевы, которого дракон проглотил и во чреве которого он жил, согласно легенде, некоторое время. Стяг с «макарой» выступал первым в сражениях и нес, по представлению древних индусов, победу и богатство .

Драконы были известны как повелители не только водной, но и воздушной стихии и не только в Индии и Китае, но также в Иране. Таков, напр, иранский сенмурв. Он представляет собой один из вариантов дракона. К. В. Тревер считала, что серебряная с позолотой голова сенмурва, найденная Дата и место издания «Панчатантры», как и личность ее автора, не поддается точному определению. Она известна более чем в 200 вариантах и переведена на 60 языков .

в кладе из Ханты-Мансийского национального округа, была навершием иранского знамени. Само же тело «сенмурва» было сделано в виде вытянутого шелкового мешка, наполнявшегося встречным ветром и, возможно, завивавшегося кольцами подобно змее, когда всадник скакал со знаменем и таким навершием на древке (Тревер 1937) .

Изображения драконов на знаменах Ирана могли указывать на царствующую династию, эмблемой которой они являлись. Так, в Иране делали шелка с изображением сенмурвов. Шаханшах на рельефе из Так-и Бостана в сцене охоты на кабанов одет в шелковые одежды с изображением сенмурвов – возможно, своеобразного шахского герба. Такие гербы изображали на серебряных сосудах и на печатях. Протома Сенмурва венчала головной убор сасанидского принца (Луконин 1977: 188) .

Средневековое войско кочевников «на походе» и перед сражением, по-видимому, было пестрым от обилия стягов, значков и личных штандартов предводителей племен. То, что у болгарского царя (или князя) мог появиться символ дракона, не случайно. В степях происходил обмен между противниками не только приемами войны, снаряжением, оружием, но и внешними воинскими атрибутами. О значении внешней атрибутики в древних и средневековых войсках хорошо сказано в китайском «Трактате о военном искусстве» (конец VI–VII вв. н. э.) Сунь-цзы: «Гонги, барабаны, знамена, значки соединяют воедино глаза и уши солдат» (Конрад 1977: 26–45) .

Что же касается двух зайцев, лежащих в позе покорности (сложив лапы на груди и прижав уши к спине), то они кажутся маленькими рядом с этими величественными созданиями (рис. 1, 1) .

Возможно, они представляют покоренные народы. Неслучайно, что один из трех царских родов хунну был родом зайца. Зайцы считались также посредниками между высшими духами и людьми .

По-видимому предводители племен искали себе покровителей на небесах и украшали головные уборы, стяги и даже седла их изображениями. Шкурка зайца у алтайцев символизировала удачу на охоте и приносилась в дар духу леса (Алексеев 1980: 272, 273) .

Закономерным поэтому представляется прочтение сюжета на второй пластине как изображения неудачной царской охоты на лань. На пластине 2 (рис. 1, 2) представлен охотник, который убил лань и хотел уже взять свой трофей, как на него неожиданно вышел медведь и отобрал добычу. Охотник является центральным персонажем этой сцены. Кроме того, его фигура значительно больше по размерам, чем фигуры окружающих его животных и всадников. Поэтому можно предположить, что на Шиловских пластинах изображен царь (или князь) .

В данном случае прочтение охотничьей сцены как «схватки с медведем или охоты на медведя» вызывает сомнение. На медведя не охотятся, стоя на коленях с луком в руках. Это охота, как правило, облавная. В ней участвуют охотники и собаки. Кроме того, для царей в искусстве степи традиционна охота на ланей, кабанов и баранов. И нигде не встречается изображение медведя, догоняющего лань. Я предлагаю следующее объяснение этого драматического по характеру сюжета .

Охотник, на которого во время ловли напал огромный медведь, пытается спасти свою жизнь. Поэтому он встал на колени и натянул лук. В самый неподходящий момент у него лопнула тетива и повисла вдоль ноги. Свита (или конвой) оставили своего царя и с копьями наперевес скачут в сторону. Другой отряд спешился и, оставив оседланных лошадей, также ушел от царя. На пластине 2 стоят четыре лошади .

На пластине 3 показаны четыре пеших воина в таких же доспехах, как и свита царя (рис. 1, 3) .

По-видимому, лошади эти принадлежат им. Воины попали в засаду и пытаются вырваться (Багаутдинов и др. 1988). С двух сторон их обстреливают лучники, стоящие на коленях и одетые иначе, чем тяжеловооруженные «рыцари» царского конвоя. Один воин в длинной кольчужной рубахе, перехваченной поясом в талии, стоит на коленях, натянув мощный лук, контуры которого показаны двойной линией. Другой, по-видимому, был изображен на противоположном конце пластины: от него сохранился только фрагмент такого же лука.

Это «тюрко-хазарский» тип лука (Медведев 1966:

13–14; Круглов 2005: 90). Конструкция луков этого типа считается «непрактичной»: «При возникновении силового напряжения, которое создавала тетива, когда ее натягивали, роговые пластины, Рис. 1. Шиловские пластины, кость укреплявшие лук, теряли свою гибкость и ломались по краям» (Круглов 2005: 90). При этом сама тетива могла оборваться. Впоследствии этот конструктивный недостаток был устранен, а лук модифицирован .

Доспехи у свиты (или конвоя) царя были универсальными в раннем средневековье у тяжеловооруженных конных «рыцарей» Центральной Азии .

Всадники и пешие воины держат копья наперевес. Концы их украшены треугольными боевыми стягами. Граффити таких стягов имеются на серебряных диргемах IX в. и считаются древнерусскими (Добровольский и др. 1991: 66). Можно предположить, что такие русские стяги восходят к кочевническим флагам более раннего времени, по-видимому, болгарским VII–VIII вв .

И, наконец, на Шиловских пластинах изображены кони, в древности имевшие символическое значение. «Древний китайский миф провозглашал коня родственником дракона, близким к таинственным силам воды … Все высокорослые кони, которых нельзя было сравнить с низкими степными лошадками, в древности у китайцев назывались просто драконами. Таких длинноногих ферганских и Нисейских скакунов китайцы покупали за баснословные деньги и перевозили по Шёлковому пути. Они были “божественными” и “потеющими кровью и понимающими человеческую речь”» (Шефер 1981: 89–92) .

Таким образом, три пластины связываются воедино и могут рассматриваться как «парадный портрет», демонстрирующий военную хитрость, доблесть и силу победителя .

Скорее всего, это драматический эпизод из жизни царя. Я предлагаю следующее прочтение сюжета: знатный болгарин (царь или князь), одержавший победу над своими врагами не совсем честным путем, заказал выходцу из Средней Азии, очень умелому ремесленнику, сделать костяные пластины и украсить их самыми яркими сценами этой борьбы. Он водрузил их на седло, чтобы народ видел и расступался перед победителем .

От обкладок седла сохранилось еще несколько обломков с фрагментами хвостов и языков драконов, а также один небольшой прямоугольный обломок, на котором изображена кирпичная стена крепости (рис. 1, 4). За ней видны головы воинов в шлемах и фрагмент развевающегося знамени. В какой степени это изображение связано с тремя предыдущими сказать трудно, т. к. сам обломок очень мал, сопоставим с остальными изображениями только фрагмент стяга на нем .

Алексеев 1980 – Алексеев И. А. Ранние формы религии тюркоязычных народов Сибири. Новосибирск, 1980 .

Багаутдинов и др. 1988 – Багаутдинов Р. С., Богачёв А. В., Зубов С. Э. Праболгары на Средней Волге: У истоков истории татар Волго-Камья. Самара, 1998 .

Добровольский и др. 1991 – Добровольский И. Г., Дубов И. В., Кузьменко Ю. К. Граффити на восточных монетах. Л., 1991 .

Конрад 1977 – Конрад Н. А. Избранные труды. М., 1977 .

Котов 1999 – Котов В. Г. Об одной археологической иллюстрации к башкирскому эпосу« Алдар и Зухра» // STRATUMplus. 1999. № 5. С. 431–444 .

Круглов 2005 – Круглов Е. В. Сложносоставные луки Восточной Европы раннего средневековья // Степи Европы в эпоху средневековья. Т. 4: Хазарское время. Донецк, 2005. С. 73–142 .

Медведев 1966 – Медведев М. Ф. Ручное метательное оружие. Лук и стрелы. Самострел. М., 1966 (САИ .

Вып. Е1-36) .

Тревер 1937 – Тревер К. В. Сэнмурв-Паскудж, собака-птица. Л., 1937 .

Флёрова 2001 – Флёрова В. Е. Согдийское ремесло и кочевники VII–VIII вв.: О происхождении накладок седла из Шиловского кургана // Средневековые древности Евразийских степей. Воронеж, 2001. С .

82–85 (Археология Восточноевропейской лесостепи. Вып. 15) .

Шеффер 1981 – Шеффер Э. Золотые персики Самарканда. М., 1981 .

Г. Г. Король (Москва, Россия)

Образный мир средневекового искусства кочевников Саяно-Алтая66 Средневековое искусство кочевников Саяно-Алтая представлено разными видами: монументальной каменной скульптурой (изваяниями), петроглифами и декоративно-прикладным искусством, известным, в основном, по торевтике малых форм (мелкой художественной пластике из цветного металла). Последняя включает в себя, преимущественно, ременные украшения всадников и ряд других предметов, которые в последней четверти I тыс. н. э. стали декорировать в новом «степном» стиле, получившем широкое распространение. Каменные изваяния Южной Сибири и Центральной Азии исследуются специалистами (Л. А. Евтюхова, А. Д. Грач, Я. А. Шер, А. А. Чариков, В. Д. Кубарев, Л. А. Ермоленко, А. А. Досымбаева и др.) в разных аспектах. Образный мир наскального искусства изучают специалисты по петроглифам, которые имеют богатый опыт исследования и анализа средневековых петроглифов Сибири и Центральной Азии (А. П. Окладников, Я. А. Шер, М. А. Дэвлет, Э. А. Новгородова, В. Д. Кубарев и др.). В последнее время эти исследования обобщают, выделяя изобразительные традиции (общие и региональные), внешние влияния (А. Н. Мухарева и др.) .

Перечисленные виды искусства – визуальные. К вербальному искусству в раннем средневековье можно отнести формировавшийся героический эпос. Для исследователей всегда интересен вопрос о возможности сопоставления и сравнения визуальных и вербальных видов искусства. Такое сопоставление наиболее удобно проводить, анализируя образный мир обоих видов искусства .

Рассмотрим данный вопрос на примере декоративно-прикладного искусства, представленного в раннем средневековье многочисленными изделиями торевтики малых форм (конечно, мы отдаем себе отчет в том, что возможности петроглифоведения в этом плане гораздо убедительнее) .

Декоративное искусство, как известно, по сути своей представляет собой двойственное явление. Оно отражает одновременно и материальный аспект жизни общества, его производящего и/или потребляющего, и духовный, проявленный в содержании искусства, его понимании и восприятии. К духовной составляющей жизни того или иного народа относятся также мировоззрение, Работа выполнена в рамках Программы фундаментальных исследований Президиума РАН «Традиции и инновации в истории и культуре» .

ритуальная обрядность, мифология, эпос и, в целом, фольклор. Мифологический, эпический (шире – фольклорный) характер изображений на разных материалах разных эпох, в т. ч. на изделиях средневековых торевтов, был отмечен и исследовался многими учеными (С. В. Киселёв, А. П. Окладников, М. П. Грязнов, К. Йеттмар, В. П. Даркевич, Д. С. Раевский, М. А. Дэвлет, Е. Е. Кузьмина, Л. Н. Ермоленко, О. С. Советова и др.) .

Проблемам связи раннекочевнического и раннесредневекового искусства тюрков Южной Сибири с тюрко-монгольским эпосом особое внимание в 1950-е–1970-е гг. уделил М. П. Грязнов (1956: 143; 1961; 1971). Его работы оказались чрезвычайно плодотворными и до сегодняшнего дня служат образцом в части тщательной аргументации предлагаемых сопоставлений конкретных произведений искусства (в основном, торевтики) с эпическими сюжетами. Подробный анализ достижений М. П. Грязнова в этой тематике провела Р. С. Липец (1982) в единственной в своем роде историографической работе о проблеме взаимодействия тюрко-монгольского эпоса с изобразительным искусством кочевников Евразии. Она подчеркнула особое значение выводов исследователя о древних истоках героического эпоса кочевников, который, несомненно, уже существовал во второй половине I тыс. до н. э., судя по сложным сюжетным композициям в декоративном искусстве, представленным, преимущественно, на бронзовых литых поясных бляхах. Проблема соотношения древнего изобразительного искусства и фольклора тюрко-монгольских народов рассматривалась и другими исследователями (К. Айдаркулов, А. С. Суразаков, И. Б. Шинжин и др.) .

О существовании в раннем средневековье у древних тюрков Южной Сибири формировавшегося героического эпоса помимо М. П. Грязнова писал и С. В. Киселёв, но конкретные эпические тексты им не привлекались. Этот аспект также подробно рассмотрен в упоминавшейся статье Р. С. Липец. Исследователи героического эпоса народов Саяно-Алтая и их истории (Л. В. Гребнев, М. А. Унгвицкая, В. Е. Майногашева и др.) единодушно считают, что в раннем средневековье формировался основной его «пласт». Датировке как более древнего мифологического «пласта» или элементов, так и раннесредневекового, способствовали и исследования археологов по сопоставлению изобразительных предметов с атрибутами определенной эпохи, известными по археологическим источникам, с сюжетами и образами эпических произведений .

Соотношение слова и вещи – образов эпических произведений (шире – фольклора) и образов декоративно-прикладного искусства – требует, по мнению специалистов, не совпадения, не тождества, а дополнительности смыслов. Чтобы понять и глубоко проникнуть в содержание мифического или эпического образа, хочется его и увидеть воплощенным, овеществленным. А чтобы понять смысл изображения, скажем, на бляшке, необходимо знание соответствующих преданий и легенд, эпических сказаний. Таким образом, художественная система народного творчества едина, но представлена двумя ветвями: фольклором и декоративно-прикладным искусством .

Возможность и необходимость комплексного рассмотрения любых произведений народного творчества не подлежат сомнению, но совместные усилия специалистов разных профессий (археологов, этнографов, фольклористов и искусствоведов) в этом направлении практически не предпринимаются. При углублении в конкретную тематику исследований (в данном случае – декор и орнамент), связанную не только с производством утилитарной вещи, но и с аспектом духовного творчества людей прошлых эпох, с их мировоззрением и мировосприятием, также сталкиваешься с необходимостью комплексного подхода к изучению проявлений такого творчества. Трудности интерпретации сюжетов древнего изобразительного искусства и сопоставления его с мифами или эпосом хорошо известны и отражены в многочисленных работах на эту тему ученых разных специальностей (А. К. Байбурин, П. Г. Богатырёв, М. П. Грязнов, В. П. Даркевич, Д. С. Раевский, Е. Е. Кузьмина, С. И. Дмитриева, Р. В. Кинжалов, А. С. Суразаков, Ш. М. Шукуров и др.) .

Художественная структура раннесредневекового декоративно-прикладного искусства (торевтики малых форм) Саяно-Алтая – система орнаментации и декора – содержит в себе «блоки»

(растительный, зооморфный, антропоморфный типы), позволяющие искать точки соприкосновения с мифологией и эпосом. Особенно многообещающим в этом смысле является антропоморфный тип, включающий сюжетные композиции, но их, к сожалению, единицы .

Антропоморфные образы. Проведенное нами (Король 2008) исследование антропоморфносюжетных изображений, учитывая возможность «составления сюжета» накладками с одиночными персонажами, показало, что они представляет, в основном, декларативные «сюжеты» (коронованные особы и слуги/служители культа; «богини»; «пиршественные сцены»), которым нет конкретных соответствий в эпосе народов Саяно-Алтая, хотя набор сюжетов вполне «эпичен». Иконография заимствована, но самим образам можно найти некоторые соответствия в традиционном мировоззрении, известном по памятникам древнетюркской письменности и этнографическим данным, записям устных обрядовых и фольклорных образцов. Представляется, что декоративный «сюжет»

создавался или, возможно, заказывался не ради того, чтобы зафиксировать устные предания, легенды, эпические песни, а тем более жанровые сцены, или просто украсить, напр., пояс (в культуре многих народов, как хорошо известно, он важен сам по себе, имеет особый статус и значение) .

Делалось это, возможно, в целях наглядного проявления, а, значит, усиления той или иной семантической нагрузки, которую несло изображение. Изначальная семантика могла переосмысливаться и трактоваться по-новому .

Популярные в Саяно-Алтае изображения отдельных антропоморфных личин, в т. ч. «портретные», иногда с характерными чертами определенных антропологических типов, не сопоставимы с конкретными эпическими героями или с их образами. Лишь такому иконографическому элементу, как раздвоенная борода личин-подвесок была найдена параллель в алтайском эпосе: «Чтобы разгладить раздвоенную бороду / Вскормившего меня отца» (Маадай-Кара 1973: 369, 4878). Личины с чрезмерно открытым ртом, иногда тщательно проработанными зубами, создающими впечатление угрозы, и другими иконографическими особенностями, по мнению Л. Н. Ермоленко (2008: 109), могут быть образами, утрированно передающими выражение гнева и ярости, что соответствует эпическому мотиву ярости, нередко присутствующему в героическом эпосе .

Зооморфные образы. Что касается зооморфных изображений, то они (иногда в сочетании с антропоморфными) в количественном отношении незначительны по сравнению с растительными, но разнообразны. Преобладают самостоятельные зооморфные изображения (иногда в сочетании с растительными мотивами) и фигурки. Сочетания с антропоморфными образами представлены, преимущественно, всадниками. Фигурки всадников в основном статичны, иногда тщательно проработаны вооружение, снаряжение и даже конская упряжь. Связать с эпическими коллизиями можно лишь фигурки или изображения скачущих и определенно охотящихся всадников, а также всадников с птицей (соколом?) на одной руке (Король 2008: табл. 13). Богатырская загонная и облавная охота – один из сюжетных мотивов ряда героических сказаний народов Саяно-Алтая. Она была и элементом реальной жизни тюрков в раннем средневековье (Худяков 2010), что хорошо известно как по материалам петроглифов, так и по памятникам древнетюркской эпиграфики (обзор см.: Король 2008: 132–135) .

Сопоставимы ли в принципе образы декоративно-прикладного искусства с образами животного мира в эпических произведениях (шире – фольклоре)? Этому вопросу особое внимание уделил В. А. Кореняко, выделив особенности зооморфных элементов в тюрко-монгольских фольклорных текстах. Исследователь пришел к выводу, что для задач анализа и интерпретации анималистики в декоративно-прикладном искусстве древних кочевников (на примере скифосибирского звериного стиля) фольклорные зооморфные образы и мотивы неинформативны (Кореняко 2002: 80–84). Обозначенные им особенности зооморфных мотивов в тюрко-монгольском фольклоре и, в первую очередь, лаконичность вплоть до простого упоминания животных или птиц, описание зооморфных изображений как декора бытовых объектов, снаряжения героя и т. п., многочисленные сравнения, в которых используются зооморфные образы, отсутствие деталей – прекрасно соответствуют, на наш взгляд, стилистике зооморфных изображений в раннесредневековом декоративно-прикладном искусстве .

Как и в эпосе, в декоре можно видеть разнообразный, но вполне определенный набор образов, они статичны и малоинформативны .

Можно назвать только общее «видовое имя»: хищные кошачьи, в т. ч. крылатые; степная и крылатые собаки; копытные (горный козел, кабан, лань, лошадь, олень, верблюд, два последних – в т. ч. крылатые); птицы; рыбы. Из них лишь парные изображения животных у «древа», да «летящих» (в т. ч. над горами) оленей (с крыльями и без них) можно сопоставлять с какими-то мифическими представлениями или эпическими сюжетами. Объединяют оба вида искусства простое наличие определенных видов животных и птиц, некоторое совпадение систематики, но главное – мифический пласт. Отметим наличие в декоративном искусстве животных с фантастическими чертами; популярность образа летящей водоплавающей птицы – характерного элемента мифологии тюркских и других народов Сибири; фиксируемую связь с растительными мотивами; явно смысловое сочетание образов животного мира и растительности в одном сюжете (олени/рыбы/цветы; фениксы/растения – на накладках на сумочки для огнива; в эпосе огниво иногда используется для оживления героя, а птицы/рыбы/растения – частые объекты для оборотничества, превращения в них героев); образ всадника – главного героя не только жизни общества, ведущего частые войны, но и всех эпических произведений .

Судя по этим характеристикам, именно мифологический пласт и сам жизнеутверждающий дух произведений искусства устного и визуального делают их дополняющими друг друга источниками анализа и взаимной интерпретации образов анималистики на уровне идей, но не конкретных деталей или морфологии. При этом спектр животного мира в эпосе (на основе анализа девяти произведений, изданных в академическом формате, – трех алтайских, двух хакасских, двух тувинских и двух шорских – нами выделены три группы: животные домашние и дикие; земноводные, пресмыкающиеся, насекомые; птицы; как дополнение – рыбы, если они встречаются в повествовании) более разнообразен (Король 2008: 145–150), чем в декоративном искусстве. В последнем, по-видимому, визуализированы наиболее значимые и понятные для восприятия образы .

Знакомство с зооморфными образами героических сказаний позволяет обоснованно сравнить их набор с тем, который можно видеть в раннесредневековом декоративно-прикладном искусстве.

Уже отмеченное разнообразие спектра образов в эпосе может быть дополнено и другим наблюдением – в визуальном искусстве есть мотивы, которых нет в рассмотренных образцах вербального искусства (учитывая, конечно, что нами исследовано ограниченное их число), а именно:

крылатые кошачьи хищники, крылатые собаки (образ известен лишь по хакасской сказке). Из копытных животных – крылатые олени, из птиц – фениксы, петухи. Благодаря знанию «ролей» животных, птиц, рыб в эпосе мы можем предполагать возможную семантическую нагрузку этих образов на предметах декоративно-прикладного искусства. Но сопоставить декоративные образы с конкретными эпическими вряд ли удастся, о чем уже говорилось выше .

Отметим явные региональные различия в присутствии некоторых образов и их назначении в эпосе. Состав животных чаще всего отражает особенности хозяйственного уклада каждого народа. Можно говорить о преобладании скотоводства и его особенностях: напр., отсутствие верблюда в рассмотренных хакасских сказаниях; его присутствие в качестве пищи, а также как помощника врагов – в алтайских; чрезвычайное разнообразие – в тувинских, где отражены многие тонкости о возрасте, использовании верблюдов, много сравнений. В некоторых случаях особое внимание уделено и богатырской охоте (о которой сказано выше), а также деталям обращения с добычей. Такое внимание охоте в эпосе может быть признаком более раннего формирования конкретного произведения. К подобным ранним признакам специалисты относят и мифо-эпические образы, отголоски очень древних мифов, которые имеют как много общего, так и свои особенности, к примеру, мифологические конь-олень и верблюд встречены нами только в тувинском сказании .

Можно заключить, что ни антропоморфный, ни зооморфный типы декора раннесредневекового прикладного искусства Саяно-Алтайского региона в своих образах не содержат конкретной информации, позволявшей бы проводить сопоставление с эпическими сюжетами, но в них отражено в некоторой степени «единство идейно-художественных систем обеих ветвей искусства», по словам Р. С. Липец (1982: 190) .

Растительные «образы». Это единство идейно-художественных систем проявлено в наибольшей мере в растительном декоре. Именно растительные мотивы в декоративном искусстве выражает концепцию бессмертия, бесконечного возрождения жизни – красную нить многих фольклорных, в т. ч. эпических произведений. В основе структуры большинства растительных композиций – схема «древа» в разных вариантах.

Исследования мировоззрения тюркских народов, отразившегося в мифологии и ритуальной обрядности, позволили говорить об «особой роли вегетативного кода и дерева как его абсолюта в полифонии тюркской культуры» (наиболее полно см.:

Традиционное мировоззрение… 1990: 43–63; Сагалаев 1991) .

Очевидно, что для сопоставления растительного мира эпический сказаний в его конкретных проявлениях (определенные виды деревьев, трав, цветов) и мотивов растительного орнамента предметов раннесредневекового декоративно-прикладного искусства Саяно-Алтая нет оснований, а посему и смысла в этом нет. Знакомство с репертуаром флоры в упомянутых выше девяти эпических произведениях народов Саяно-Алтая (Король 2008: 154–157) позволяет понять и оценить разнообразие (нами выделены три группы флоры: деревья и кусты; травы и цветы; культурные растения) растительного мира в эпосе народов, традиционное мировоззрение которых, как сказано выше, буквально пронизано вегетативным кодом .

Относительно образов растительного мира, способов и разнообразия их описания в героических сказаниях, отметим, что, как и в отношении животного мира, налицо много общих образов и приемов, но есть и региональные отличия. Они четко определяют природно-ландшафтные зоны, в которых живет каждый народ, – по общим упоминаниям степи или тайги, набору видов деревьев, трав, выделению горных растений. Особенно наглядны описания лугов в алтайском эпосе и степи во всех рассмотренных произведениях – от черной степи Нижнего мира в шорском сказании, неприветливой сухой, желтой и т. п. – в других, до обилия восхищенных эпитетов – в хакасских. Видовой состав растений невелик (от 5 до 15). По «эпической» флоре можно увидеть и различия в хозяйственной деятельности народов, проживающих в разных природно-ландшафтных условиях: культурные растения присутствуют в алтайских сказаниях, упоминаются – в хакасских, а в тувинском не раз упомянуты съедобные травы, ягоды, орехи – то, что дает человеку природа .

Одним из сходных мотивов можно назвать целебные травы, обладающие свойствами излечивать больных, раненых, оживлять мертвых .

Отметим, что основой экономики раннесредневекового населения Саяно-Алтая было скотоводство. Исходя из рациональной оценки экономики, можно с уверенностью говорить, что чрезвычайно важным для любого члена общества было состояние пастбищ – базы развития кочевого и экстенсивного скотоводства. Плодородие пастбищ, качество трав было жизненно необходимым .

Трава/растительность (условные «мировое дерево» и «древо жизни», связующие не только все уровни мироздания – «подземное», «земное» и «надземное», но и символизирующие бесконечность жизни, ее круговорот) – основа воспроизводства пищи для скота и, соответственно, самого скота, что ведет к благополучию и благосостоянию рода .

Интересен факт использования растительных образов при описании обобщенных зооморфных. При явном преобладании последних все же «совершенно особая роль вегетативного кода в полифонии тюркской культуры», о которой говорилось выше, проявляется и здесь. В алтайских сказаниях при описании тучных пасущихся стад применяются сравнения с цветущими кустами или другими растениями. Специалистами отмечено, что сравнение скота с растительностью известно и в фольклоре других народов Сибири, напр., эвенков (Алтайские… 1997: 592, 95). Если в вербальном искусстве такое взаимопроникновение образов разных уровней наблюдается лишь иногда, то в декоративно-прикладном искусстве оно достаточно распространено .

Можно предположить, что символ жизни, природы, человека и всего рода и их процветания, идея круговорота жизни получили прекрасное воплощение в растительном декоре, преобладающем в украшениях – защите воина и его коня. Знак «древа», растительности служил оберегом и гарантией плодородия и сохранении самой жизни. Магическое значение декора воинского снаряжения, усиливающего возможности самого воина, известно по фольклору: напр., назначение смысловых украшений воинского снаряжения приведено при описании лука, украшенного резьбой. Изображены животные, которые «оживают» и усиливают своей энергией, даже борьбой между собой, боевую мощь оружия (Тувинские… 1997: 1055–1065, варианты: 1803–1810). Аналогичным образом (как магическая помощь и защита) могло мыслиться и воздействие ременных украшений, нередко сплошь покрытых растительным орнаментом и декором (особая роль трав и растений, в целом, в эпосе несомненна). Традиционное мировоззрение тюрков было основой популярности предложенного исторической ситуацией и принятого тюркскими и другими племенами раннего средневековья идеального зрительного выражения мировоззренческих взглядов и устной мифологической и эпической традиции, растительного кода декоративного искусства. Дополняющими элементами были зооморфные образы, антропоморфные, а также смысловые («образные») геометрические мотивы (Король 2008: 169–175, 196–197) .

Художественная структура декоративно-прикладного искусства (на примере торевтики малых форм) Саяно-Алтайского региона в раннем средневековье, ее особенности и сопоставление с эпосом (шире – фольклором, в котором отражены мифология и мировоззрение народов этого региона) показывают, что это искусство перспективно для изучения не конкретных сопоставлений, а для выявления мировоззренческих основ и реальных исторических условий его возникновения и развития .

Алтайские … 1997 – Алтайские героические сказания: Очи-Бала. Кан-Алтын. Новосибирск, 1997 (Памятники фольклора народов Сибири и Дальнего Востока. Т. 15) .

Грязнов 1956 – Грязнов М. П. История древних племен Верхней Оби. М.; Л., 1956 (МИА. № 48) .

Грязнов 1961 – Грязнов М. П. Древнейшие памятники героического эпоса народов Южной Сибири // АСГЭ .

1961. Вып. 3. С. 7–31 .

Грязнов 1971 – Грязнов М. П. Миниатюры таштыкской культуры (из работ Красноярской экспедиции 1968 г.) // АСГЭ. 1971. Вып. 13. С. 94–106 .

Ермоленко 2008 – Ермоленко Л. Н. Изобразительные памятники и эпическая традиция: по материалам культуры древних и средневековых кочевников Евразии. Томск, 2008 .

Кореняко 2002 – Кореняко В. А. Искусство народов Центральной Азии и звериный стиль. М., 2002 .

Король 2008 – Король Г. Г. Искусство средневековых кочевников Евразии: Очерки. М.; Кемерово, 2008 (Тр. САИПИ; Вып. V) .

Липец 1982 – Липец Р. С. Проблема взаимосвязей тюрко-монгольского эпоса с изобразительным искусством кочевников Евразии (Тр. советских археологов 40–50-х годов) // Очерки истории русской этнографии, фольклористики и антропологии. М., 1982. Вып. IX (Тр. ИЭ. Нов. сер.; Т. 110) .

Маадай-Кара 1973 – Маадай-Кара: Алтайский героический эпос / Запись текста, пер. и прил. С. С. Суразакова. М., 1973 (Эпос народов СССР) .

Сагалаев 1991 – Сагалаев А. М. Урало-алтайская мифология: Символ и архетип. Новосибирск, 1991 .

Традиционное мировоззрение… 1990 – Традиционное мировоззрение тюрков Южной Сибири: Знак и ритуал .

Новосибирск, 1990 .

Тувинские… 1997 – Тувинские героические сказания. Новосибирск, 1997 (Памятники фольклора народов Сибири и Дальнего Востока. Т. 12) .

Худяков 2010 – Худяков Ю. С. Богатырская охота у средневековых тюркских номадов Центральной Азии // Роль номадов в формировании культурного наследия Казахстана: Научные чтения памяти Н. Э. Масанова. Алматы, 2010. С. 173–180 .

Г. В. Кубарев (Новосибирск, Россия)

К вопросу о женских древнетюркских изваяниях на Алтае Как известно, тюркские статуарные памятники в Центральной и Средней Азии посвящались, преимущественно, мужчине-воину. Женские изображения известны большей частью в западном ареале древнетюркской культуры – на территории Семиречья. Они представляют собой изваяния с сосудом в обеих руках и с воспроизведенной женской грудью (рис.

1, 2–5) (Шер 1966:

22, 26; Маргулан 2003: рис. 29–30, 32–33; и др.). Их, как правило, устанавливали на курганах .

Большая часть таких изваяний отнесена Я. А. Шером к более позднему периоду – X–XII вв. (Шер 1966: рис. 15). Впоследствии среди скульптур Семиречья исследователями была выделена небольшая группа женских древнетюркских изваяний в трехрогом головном уборе (Там же: рис. 3, 6–9), которые возводились у поминальных оградок (Ахинжанов 1978: 67; Ермоленко 1995: 55; Табалдиев 1996: 82; и др.). Впрочем, с их интерпретацией как исключительно женских изваяний согласны далеко не все исследователи. Так, А. Досымбаева считает, что часть этих изваяний могла изображать мужчин, а трехрогий головной убор указывал на то, что изображенный человек наделен жреческими функциями и является шаманом (Досымбаева 2006: 45) .

Женские изваяния у древних тюрок центрально-азиатского региона также известны, однако они пока крайне малочисленны. В отличие от семиреченских они не устанавливались одиночно у оградки, а практически всегда сопровождали мужские изваяния. Можно упомянуть обломки статуи супруги Кюль-Тегина и статую женщины с платком на поминальном памятнике, сооруженном в честь Кюль-Тегина (Жолдасбеков, Сарткожаулы 2006: ил. 119–120, 124–125), и еще одну женскую скульптуру на памятнике Шивээт-Улан (Там же: ил. 39) .

Традиция сопровождения мужских скульптур женскими – воплощениями жен мужчинвоинов и аристократов – прослеживается, пусть пока и на немногочисленных примерах, и на территории Алтая. Так, в исследованном нами поминальном комплексе древнетюркского аристократа на р. Хар-Ямаатын-гол в Монгольском Алтае рядом с мужской скульптурой было обнаружено обломанное основание изваяния (Kubarev et al. 2009). Судя по всему, это изваяние принадлежало женщине – супруге аристократа. От обломанного женского изваяния также отходил ряд балбалов, но более короткий по сравнению с рядом балбалов мужского изваяния. Еще один факт совместного нахождения женского и мужского изваяния зафиксирован нами в степи Макажан в КошАгачском р-не Республики Алтай. Здесь, у восточной стенки рядовой оградки было установлено два изваяния. Если на одном из них, мужском, воспроизведен пояс и оружие, то второе, предельно схематичное и лицевое изваяние, может быть приписано женщине. Этими двумя примерами и ограничиваются пока находки изваяний или их обломков на территории Алтая, которые можно считать женскими .

Женское изваяние из урочища Айлян (рис. 1, 1), недавно обнаруженное в Шебалинском р-не Республики Алтай, исследователи считают древнетюркским и относят к курайскому этапу древнетюркской культуры (Худяков, Белинская 2012: 128). Можно согласиться с тем, что на изваянии действительно изображена женская грудь. Однако выдвинутая авторами статьи гипотеза о выделении группы древнетюркских женских изваяний с воспроизведенной на них грудью на территории Алтая, Тувы и Верхнего Приобья и следующие из этого культурно-исторические и мировоззренческие выводы не выдерживают критики. У немногочисленных женских изваяний центрально-азиатского региона, как и у женских изваяний Семиречья, при всех отличиях последних (трехрогий головной убор, одиночная, а не парная установка у оградки), не воспроизведена женская грудь. Такой традиции у древних тюрок не существовало, как это утверждают авторы статьи .

Ю. С. Худяков и К. Ы. Белинская пытаются выделить группу «древнетюркских» женских изваяний, оперируя серией разнородных и, по преимуществу, плохо документированных скульптур. К самому айлянскому изваянию это относится в полной мере – оно обломано в нижней части, Рис. 1. Женские изваяния кимако-кипчакской традиции с воспроизведенной грудью (1–5) и мужское уйгурское изваяние (6): 1 – урочище Айлян, Алтай (по Худяков, Белинская 2012);

2–3 – Актогайский р-н Карагандинской обл., Центральный Казахстан (по Ермоленко 1995);

4 – Мерке, Казахстан (по Досымбаева 2006); 5 – Казахстан (по Маргулан 2003);

6 – урочище Эрги-Барлык, Тува (по Кызласов 1969) а археологический контекст его первоначальной установки не известен (у оградки или на кургане) .

В качестве аналогий авторы статьи приводят изображения двух изваяний из «Алтайских гор» из сборов XIX в., известных по сведениям Г. И. Спасского и К. Ф. Ледебура (Худяков, Белинская 2012: рис. 5, 2, 3).

Причем у одного из этих изваяний женская грудь не воспроизведена (Там же:

рис. 5, 3). Приводятся также устные сведения о фиксации каменных изваяний учеными первых научных экспедиций в Сибирь в XVIII и XIX вв. (Д. Г. Мессершмидт, Г. В. де Геннин, П. С. Паллас и др.) (Там же: 122–123). При этом авторов статьи не смущает то, что все они происходят с территории Рудного, а не Горного Алтая, а также тот факт, что часто они изображены стоящими на курганах. Более того, в тексте статьи в последующих выводах эти изваяния неожиданно «перекочевывают» на территорию Горного Алтая (Там же: 127), что является принципиально важным для их последующей этнокультурной и хронологической интерпретации .

По нашему мнению, женское изваяние из урочища Айлян является едва ли не единственным изваянием кимако-кипчакского облика, из числа найденных на территории Горного Алтая .

В пользу этого свидетельствует его иконографические особенности: черты лица (маленькие глаза и рот), низкий рельеф как лица, так и всей скульптуры – объем максимально приближен к исходной форме монолита. Наконец, воспроизведение женской груди и островерхого головного убора, возможно, первоначально – сосуда в обеих руках. Эти иконографические и стилистические особенности айлянского изваяния, прежде всего, соотносятся именно с кимако-кипчакскими изваяниями Восточного и Центрального Казахстана, а не с древнетюркскими скульптурами Алтая .

Крайне важно то, что айлянское изваяние обнаружено в Шебалинском р-не Республики Алтай, который представляет собой предгорную или горно-степную часть Алтая, граничащую как со степным Алтаем, так и с Восточным Казахстаном. Именно предгорья Алтая в значительно большей степени, чем Горный Алтай во все исторические эпохи являлись контактной зоной. В тоже время, в Северном Алтае древнетюркских изваяний, как и других древнетюркских памятников, значительно меньше, чем в Центральном и Южном Алтае .

Известно, что кимаки создали свое государство на территории Казахстана и прилегающих районов юга Западной Сибири. Большинство археологов (Ф. Х. Арсланова, Д. Г. Савинов, В. А. Могильников и др.) отмечали чрезвычайную близость северо-алтайских и восточно-казахстанских погребений середины IX–первой половины XI в. и связывали материалы сросткинской археологической культуры Верхнего Приобья с кимако-кипчаками. Л. П. Потапов писал по этому поводу: «В сочинениях восточных авторов кимако-кыпчакские племена выступают как жители долины Иртыша и западносибирских степей. Они, конечно, обитали в горах Алтая, особенно Западного» (Потапов 1952: 32). Изваяния Восточного Казахстана, абсолютно идентичные айлянскому изваянию, датируются исследователями IX–XI вв. и вплоть до XIII в. (Чариков 1980: 138; и др.) .

Женские изваяния, о которых авторами рассматриваемой статьи приведены столь подробные сведения первых исследователей, еще в XVIII и XIX вв. были зафиксированы именно на территории Рудного Алтая–Верхнего Приобья. Учитывая иконографию этих изваяний и нахождение их на курганах, этот факт полностью соотносится с наличием здесь памятников сросткинской культуры, приписываемых кимако-кипчакам. Это подтверждается и археологическими исследованиями конца XX в. Кипчакские изваяния на кургане найдены на памятнике Павловка II и в окрестностях дер. Гилёво в степных северо-западных предгорьях Алтая (Могильников 2002: рис. 201, 2–3) .

Что касается четырех изваяний с территории Алтая (№ 44, 150, 182, 219 – по В. Д. Кубареву), на которых выбиты от двух до четырех кружков на груди, то следует согласиться с мнением исследователя, что они представляют собой круглые парные бляхи – деталь защитного панциря, либо деталь украшения костюма (Кубарев В. 1984: 29). Ю. С. Худяков и К. Ы. Белинская не заостряют внимание и никак не объясняют назначение двух окружностей на груди у явно мужских скульптур с наборными поясами и оружием – из Кара-Дюргуна на Алтае (Там же: табл. XXXVII,

219) и Эрги-Барлык, в Туве (рис. 1, 6; Кызласов 1969: рис. 27, 1, 2). Именно поэтому в некоторых случаях «женская грудь» может быть интерпретирована совершенно по-иному. Так, напр., изваяние с р. Хемчик в Туве, которое авторы статьи вслед за О. Х. Аппельгрен-Кивало считают женским, должно быть признано уйгурским и изображающим мужчину. В пользу этого свидетельствуют характерные шапки, косы и сферические выпуклости – «женские груди» на других, явно мужских скульптурах этого круга .

Таким образом, айлянское изваяние и приводимые ему в аналогии скульптуры с территории Рудного Алтая относятся к кимако-кипчакской традиции, а изваяние с р. Хемчик в Туве – уйгурское. Выделение Ю. С. Худяковым и К. Ы. Белинской женских изваяний с воспроизведенной грудью у восточных тюрок является мнимым и искажающим факты. В свете этой темы особое значение имеют два древнетюркских изваяния, найденные нами в нижнем течении р. Чуи, на Алтае .

В полевом сезоне 2011 г. Чуйским отрядом Алтайской экспедиции Института археологии и этнографии СО РАН были обследованы археологические памятники левого берега р. Чуи, в ее нижнем течении. Одной из наиболее интересных находок явились два древнетюркских изваяния (рис. 2), установленные у двух смежных древнетюркских оградок. Эти объекты входят в большой Рис. 2. Древнетюркские изваяния с мужской и женской личинами из Апшиякты, Алтай погребально-поминальный комплекс в долине сухой р. Апшиякта – левого притока р. Чуи. Они расположены обособленно и далеко к западу от курганного мог-ка пазырыкской культуры. Объекты были сооружены на площадке, с трех сторон окруженной склонами гор и скальными выходами .

Оградка 1 имеет размеры 2 2,5 м и высоту 0,2 м. Лучше других сохранилась восточная стенка оградки (длина одной из двух плит составляет 1,5 м), остальные практически не прослеживаются. Сооружение сильно задерновано, каменное заполнение почти не различимо. В центре оградки зафиксировано два вертикально вкопанных камня. Вплотную у восточной стенки установлено изваяние размерами 135 18 19 см, сделанное из плиты серо-голубого сланца. Первоначально изображения или выбивки на стелоподобном камне не были видны. Только после его очистки в верхней части удалось рассмотреть личину (рис. 2, 1, верх). Она достаточно схематична: подбородок-шея показан одной выбитой линией, образующей тупой угол. Нос и скулы изображены линиями, совмещающимися со ртом. Две линии воспроизводят брови, глаза подразумеваются, но как таковые отсутствуют. Необработанный подтреугольный верх камня мог символизировать высокий головной убор .

К рис. 3. Жанровые сцены с женщиной в трехрогом головном уборе (1–5) и женские изваяния (6–9):

1, 4 – наскальные граффити из Бичикту-Бома, Алтай (по Мартынов 1995); 2 – сцена на роговом предмете из кург. 54 мог-ка Суттуу-Булак, Киргизия (по Табалдиев 1996); 3 – сцена на кудыргинском валуне, Алтай (по Гаврилова 1965); 5 – изваяние с жанровой сценой из Когалы, Казахстан (по Рогожинский 2010); 6–9 – изваяния из Семиречья (по Табалдиеву 1996) Рис. 3 Было очевидно, что на стеле присутствует еще одна выбивка, находящаяся под личиной .

Поскольку она была большей частью задернована, пришлось выкопать камень целиком. Обнаруженная вторая личина находилась ниже первой (рис. 2, 1, низ) и также была выполнена в предельно схематичной манере. Скулы и нос переданы двумя отдельными выбитыми линиями, рот – в виде треугольника. У этой личины изображен характерный трехрогий головной убор. Глаза также не показаны, но на лбу (?) или головном уборе имеются две точки. Плоскость камня, на которой выбиты личины, и его края подработаны и выровнены многочисленными точечными ударами .

С севера к оградке 1 вплотную примыкает оградка 2. Они имеют общую стенку. По своим размерам и характеристикам оградка 2 близка к уже описанному сооружению – 2,8 2,8 м, высотой 0,2 м. Стенки оградки слегка смещены к ССВ по отношению к объекту 1 и различимы по отдельным камням. Восточная стенка сохранилась значительно лучше остальных. Сооружение сильно задерновано, из каменного заполнения фиксируются несколько крупных валунов .

Вплотную у восточной стенки оградки вкопано антропоморфное изваяние, выполненное из светло-серого сланца (рис. 2, 2). Его размеры во вкопанном состоянии – 75 33 14 см. Верх камня сколот, очевидно, еще в древности, лицевая поверхность также сохранилась значительно хуже, чем у первого изваяния. Тем не менее, по отдельным выбитым линиям с уверенностью можно заключить, что первоначально здесь также были выбиты две личины. Об этом свидетельствует подбородок-шея показанный тупым углом, рот и бровь (?) верхней личины, а также общий абрис нижней личины (округлый подбородок, головной убор). По-видимому, они были выполнены в такой же схематичной манере .

Рассмотренные поминальные оградки представляют собой единый комплекс, созданный с небольшим хронологическим перерывом. В пользу этого свидетельствует то, что они являются смежными сооружениями, имеют близкие размеры и конструктивные особенности, а также сопровождаются изваяниями с мужской и женскими личинами, выполненными в единой манере .

На Алтае известно большое число лицевых изваяний. Однако изваяния из Апшиякты, на которых на одной плоскости воспроизведены сверху мужская личина, а чуть ниже – женская, следует признать уникальными. Нам не известны какие-либо аналогии таким изваяниям не только на Алтае, но и на всей территории распространения древнетюркских статуарных памятников – Монголии, Туве, Семиречье, Восточном Туркестане. По своей неординарности они встают в один ряд с такими единичными и ранними древнетюркскими изваяниями как кудыргинский валун (Гаврилова 1965: табл. VI) в Российском Алтае, изваянием из Хар-Ямаатын-гол (Kubarev et al. 2009: fig .

1) в Монгольском Алтае, скульптурой из Когалы (рис. 3, 5) (Рогожинский 2010: рис. 8) в ЧуИлийском междуречье в Казахстане .

Кроме перечисленных изваяний антропоморфные стелы из Апшиякты входят в единый культурно-хронологический горизонт с несколькими жанровыми сценами, одно из центральных мест в которых занимает женщина в трехрогом головном уборе. Они известны в граффити Бичикту-Бома (рис. 3, 1, 4), на сцене с кудыргинского валуна (рис. 3, 3) на Алтае, сцене на роговом предмете из Суттуу-Булак (рис. 3, 2) в Киргизии. Уже упомянутые древнетюркские женские изваяния в трехрогом головном уборе с территории Семиречья (рис. 3, 6–9) также являются прямыми аналогами находкам из Апшиякты. Любопытно, что если большая часть жанровых сцен происходит с территории Алтая, то выбитое на изваянии лицо женщины в трехрогом головном уборе встречено на Алтае впервые, в отличие от Семиречья, где известна целая серия таких изваяний .

По нашему мнению, персонаж в трехрогом головном уборе, что мы доказывали в отдельной работе (Кубарев Г. 2003), несомненно, представляет собой женщину. Лишним подтверждением этого является находка изваяний из Апшиякты. Действительно, на них воспроизведена та же идея, что и на жанровых сценах в юртах – совместное изображение мужа, воина-батыра и его жены, катун .

Другим воплощением этой идеи является установка двух изваяний у одной оградки – мужского и женского (Алтай), либо установка мужского и женского изваяний у персональных оградок, являющихся смежными или располагающихся в непосредственной близости друг от друга (Тянь-Шань) .

По-видимому, эти изваяния, как и сами поминальные оградки, должны относиться к раннему периоду истории древних тюрок (V–VI вв.). Об этом может свидетельствовать тот факт, что оградки смежные, т. е. принадлежащие к одному из наиболее ранних типов древнетюркских поминальных сооружений. В этот период поминальные памятники, как и иконография самих изваяний у древних тюрок Алтая, еще не получили своего классического, завершенного вида. Наиболее часто смежные оградки сопровождают лицевые изваяния (Табалдиев 1996: рис. 31–32; Досымбаева 2006: рис. 8; Рогожинский 2010: рис. 6; 7; и др.). В то же время в состав таких комплексов могут входить объемно и реалистично выполненные скульптуры (Досымбаева 2006: рис. 9а; Рогожинский 2010: рис. 8). Еще одной разновидностью ранних изваяний являлись антропоморфные стелы, также установленные у восточной стенки поминальных оградок (Досымбаева 2006: рис. 9а; Кубарев Г. 2011: рис. 4; 6; 11). Именно в таком контексте и следует рассматривать изваяния из Апшиякты. Вероятно, они представляют собой вариант лицевых изваяний с той существенной разницей, что на них воспроизведены две личины. Обращает на себя внимание предельный схематизм в воспроизведении черт лица и их отличие от сложившегося позднее древнетюркского канона: линии рта, носа и глаз соединены между собой. Глаза как будто подразумеваются и являются продолжением линии носа. Подобный схематизм в изображении личин может служить дополнительным доводом в пользу ранней датировки изваяний из Апшиякты .

Хотя эта публикация носит предварительный характер, и мы надеемся более аргументировано подойти к интерпретации изваяний из Апшиякты, уже сейчас можно утверждать, что женские древнетюркские изваяния на Алтае были известны, пусть и в небольшом количестве. Как правило, они сопровождают мужские изваяния и устанавливаются у одной и той же оградки. Другим вариантом этой же идеи являются обнаруженные нами изваяния с мужской и женской личинами. При этом подобная традиция, по-видимому, существовала у древних тюрок Алтая с самого раннего периода их истории (V–VI вв.). Обнаженная грудь на древнетюркских женских изваяниях Центральной и Средней Азии никогда не воспроизводилась. Айлянское изваяние с изображенной женской грудью чуждо культуре древних тюрок и является едва ли не единственным изваянием на Алтае (его северной, горно-степной зоны), принадлежащим к кимако-кипчакской традиции. Его датировка должна определяться в пределах середины IX–первой половины XI в .

Ахинжанов 1978 – Ахинжанов С. М. Об этнической принадлежности каменных изваяний в «трехрогих» головных уборах из Семиречья // Археологические памятники Казахстана. Алма-Ата, 1978. С. 65–79 .

Гаврилова 1965 – Гаврилова А. А. Могильник Кудыргэ как источник по истории алтайских племен. М.; Л., 1965 .

Досымбаева 2006 – Досымбаева А. М. Западный Тюркский каганат: Культурное наследие казахских степей .

Алматы, 2006 .

Ермоленко 1995 – Ермоленко Л. Н. К проблеме изваяний в «трехрогих» головных уборах // Наскальное искусство Азии. Кемерово, 1995. Вып. 1. С. 54–55 .

Жолдасбеков, Сарткожаулы 2006 – Жолдасбеков М., Сарткожаулы К. Атлас Орхонских памятников. Астана, 2006 .

Кубарев В. 1984 – Кубарев В. Д. Древнетюркские изваяния Алтая. Новосибирск, 1984 .

Кубарев Г. 2003 – Кубарев Г. В. Жанровая сцена из Бичикту-Бома // СЕДС. 2003. Кн. II. С. 242–246 .

Кубарев Г. 2011 – Кубарев Г. В. Оградки кудыргинского типа в урочище Ак-Кообы (Юго-Восточный Алтай) // Вестник Новосибирского гос. университета. Сер.: История, филология. 2011. Т. 10, вып. 7: Археология и этнография. С. 219–235 .

Кызласов 1969 – Кызласов Л. Р. История Тувы в средние века. М., 1969 .

Маргулан 2003 – Маргулан А. Х. Каменные изваяния Улытау. Алматы, 2003. Соч. Т. 3–4. С. 36–46 .

Мартынов 1995 – Мартынов А. И. Средневековые сцены охоты на плитах Бичикту-Бома // Военное дело и средневековая археология Центральной Азии. Кемерово, 1995. С. 178–185 .

Могильников 2002 – Могильников В. А. Кочевники северо-западных предгорий Алтая в IX–XI веках. М., 2002 .

Потапов 1952 – Потапов Л. П. Очерк этногенеза южных алтайцев // СЭ. 1952. № 3. С. 16–35 .

Рогожинский 2010 – Рогожинский А. Е. Новые находки памятников древнетюркской эпиграфики и монументального искусства на юге и востоке Казахстана // Роль номадов в формировании культурного наследия Казахстана. Алматы, 2010. С. 329–344 .

Табалдиев 1996 – Табалдиев К. Ш. Курганы средневековых кочевых племен Тянь-Шаня. Бишкек, 1996 .

Худяков, Белинская 2012 – Худяков Ю. С., Белинская К. Ы. Каменное изваяние из урочища Айлян в Горном Алтае // АЭАЕ. 2012. № 1 (49). С. 122–130 .

Чариков 1980 – Чариков А. А. Каменные скульптуры средневековых кочевников Прииртышья // Археологические исследования древнего и средневекового Казахстана. Алма-Ата, 1980. С. 130–140 .

Шер 1966 – Шер Я. А. Каменные изваяния Семиречья. М.; Л., 1966 .

Kubarev et al. 2009 – Kubarev G. V., Gilsu So, Tseveendorzh D. Research on ancient Turkic monuments in the valley of Khar-Iamaatyn Gol, Mongolian Altai // Current archaeological research in Mongolia. Bonn, 2009 .

S. 427–435 (Bonn contribution to Asian Archaeology. Vol. 4) .

И. Ю. Чикунова (Тюмень, Россия)

Бронзовые медведи Ипкульского могильника Ипкульский мог-к расположен на перейме северного берега оз. Ипкуль, в Нижнетавдинском р-не Тюменской обл. (рис. 1, 1). Открыт в 1971 г. М. Ф. Косаревым и В. Ф. Старковым (1971). В 1983 г. отряд Уральской археологической экспедиции под руководством Л. Н. Коряковой исследовал Ипкульский мог-к в течение двух лет (Корякова 1984; 1988; Корякова, Фёдоров 1993). Могильник оставлен смешанным по своему составу населением в середине I тыс. н. э. В 2010–2011 гг .

экспедицией Института проблем освоения Севера СО РАН вскрыто девять курганных насыпей (около 800 м2) и изучено 15 захоронений (из них четыре частично ограблены и два уничтожены практически полностью, включая границы могил). В результате раскопок получен материал, свидетельствующий об интенсивных и достаточно сложных этнокультурных процессах, происходивших в южной тайге Притоболья, начиная с середины I тыс. н. э. – в переходную эпоху от раннего железного века к средневековью .

Под насыпью одного из курганов в маленькой (1 0,6 м), видимо детской могильной яме без остатков скелета обнаружены небольшой сосуд кушнаренковского облика (по шейке украшен рядами отпечатков косопоставленного гребенчатого штампа) и четыре полые бронзовые пронизки в виде фигурок медведей (рис. 1, 2–8). Фигурки находились в истлевшем чехольчике из шкурки животного. Все они имеют разную форму и орнамент. Для отливки каждой использовалась своя, индивидуальная форма. Явно фиксируются изъяны литья .

Первый медведь (рис. 1, 4) имеет длину 3 см, высоту 2,2 см и ширину 1 см. Поверхность по бокам несет следы заполировки. Голова фигурки опущена, морда вытянута, пасть открыта. Глаза большие, круглые, оконтурены желобком. Уши расположены по бокам морды, над глазами, обозначены выпуклой подковкой. На боках медведя фиксируется контурный орнамент, выполненный желобками. Концы задних и передних лап оформлены двумя поперечными вдавлениями. На конце каждой лапы желобками обозначены по три пальца. Правая передняя лапа обломана. Хвост длинный. От кончика хвоста, вдоль всей спины излишки металла, оставшиеся при литье, оформлены как хребет. На спине в центре имеется большое отверстие для шнурка .

Вторая фигурка (рис. 1, 5) самая маленькая (2,5 1,9 0,9 см) и невыразительная. На боках заметна полировка. Между головой, лапами и хвостом остались излишки металла в виде сплошных перемычек. На правом боку – большая дыра. Над задними лапами и частично на боках прослеживаются слабые следы орнамента в виде желобков. Морда опущена, слегка вытянута. Глаза и нос детально не проработаны, уши обозначены маленькими, практически незаметными выпуклостями. На задних лапах выделены ступни и угадываются пальцы. В центре спины имеется отверстие для кожаного двойного шнурка, остатки которого, завязанного в узелок, сохранились внутри пронизки .

Рис. 1. Бронзовые медведи Ипкульского могильника и их аналогии:

1 – Ипкульский кург мог-к; план-схема (а – мог-к); 2–3 – погр. 2, кург. 1, план и разрезы (а – бронзовые пронизи; б – сосуд); 4–7 – бронзовые пронизки-«медведи»; 8 – сосуд; 9, 15 – Красноярский могильник;

10–11 – мог-к Старо-Бибеево 6; 12–13 – Аббатский мог-к; 14, 17 – Барсова Гора 1/20;

16, 20–21 – Козловский мог-к; 18 – мог-к Ордынское; 19 – Тарасовский мог-к Третья фигурка (рис. 1, 6) по размерам (3 2,1 1 см), виду и декору схожа с первой. Голова опущена, морда вытянута, пасть открыта. Круглые большие глаза оконтурены желобком. Уши по бокам морды над глазами выделены небольшими закругленными валиками. Внешняя поверхность фигурки слегка заполирована и покрыта орнаментом в виде прерывистых волнистых желобков, повторяющих нижний контур тела зверя. На этом изделии особенно заметны изъяны литья на морде и по нижнему краю. Правая задняя лапа обломана, остальные явно недолиты – пальцы на концах лап практически не прослеживаются. Кроме того очевидно, что одна половинка формы для отливки этой фигурки имела несколько бльший размер. На спине – подчетырехугольное отверстие для шнурка .

Четвертая фигурка (рис. 1, 7) размерами 3,5 2,5 1,1 см, значительно отличается от предыдущих трех своей формой. По бокам, на спине и на срезах лап – заполировка. Голова поднята, морда, по сравнению с фигурками 1 и 3, укорочена. Глаза и ноздри обозначены небольшими углублениями. Уши округлые, обращены вперед. Хвост длинный. От головы до хвоста бока зверя орнаментированы гладкими желобками, повторяющими контур фигурки. Концы лап обозначеныдвумя поперечными желобками, также желобками выделены по пять пальцев. Излишки металла между лапами и хвостом не убраны, образуя единую поверхность .

Подобные фигурки-пронизки в виде медведей, зайцев, бобров, росомах, распространены на довольно обширной территории от Приуралья до Новосибирского Приобья: встречены в мог-ках Старо-Бибеево-6 (бобер) и Ордынское 1 (медведь) в Новосибирском Приобье (рис. 1, 10–11, 18) (Троицкая, Шишкин 2000: 207, рис. 1, 1– 2; Гутов 1989: 70, рис. 1), в Красноярском мог-ке в Омском Прииртышье (росомаха-медведь) (рис. 1, 9, 15),67 в Абатском мог-ке в Приишимье (заяц и медведь) (рис. 1, 12–13) (Матвеева 1994: 136–137), в Козловском мог-ке в Притоболье (медведи), Барсова Гора 1/20 (рис. 1, 14, 17) (Чемякин 2008: 194, рис. 88, 1, 4). Несколько упрощенные, почти колоколовидные зооморфные фигурки, обнаружены в могильниках Прикамья – Тарасовском и Кудашевском (рис. 1, 19) (Голдина 2004: 213, 263, рис. 103, 9; 132, 8) и Притоболья – Козловском мог-ке (рис. 1, 16, 20–21).68 Датируются они широко: начиная с рубежа эр до VI в. н. э., причем у лесного, более северного населения традиция изображения медведя в иконографическом варианте 2 (на подставке) продолжается вплоть до XIV в .

С глубокой древности образ медведя занимал очень важное место в изобразительном искусстве населения Западной Сибири. Подтверждением этому являются многочисленные находки зооморфных бронзовых (и не только) изделий в виде плоских и рельефных отливок, пронизок, блях с изображением медведя в жертвенной позе. Их употребление связано с магическими представлениями, верой в охранительные силы предметов звериного стиля (Ильина 1994). Практически все подобные фигурки обнаружены в могильниках, что является свидетельством их немаловажной роли в погребальном обряде .

Изображение медведя, идущего или стоящего, Н. В. Фёдорова относит к наиболее простому иконографическому типу (ИТ-1), выделяя при этом два варианта – без дополнительных деталей (ИВ-1) и на основании (ИВ-2) (Фёдорова 2000: 37) .

В свете вышеизложенного отметим, что: 1. Интересным представляется рассмотрение фигурок медведей как одного из вариантов изображения «медведя в жертвенной позе», широко используемого в изобразительном искусстве финно-угорских народов Урала и Западной Сибири. Вид описанных выше предметов спереди (анфас) явно сходен с образом «медведя-жертвы»: голова опущена между передними лапами (рис. 1, 14); 2. Достоверных изображений медведя среди опубликованных материалов на самом деле довольно мало. Реалистичными можно назвать, пожалуй, только фигурки с Барсовой Горы 1/20. Остальные, придерживаясь основного иконографического канона, изображают бобров, зайцев, росомах, пушных из семейства куньих, и лишь в некоторых угадывается медведь; 3. Топография фигурок, изображающих разных зверей, показывает, что «медведь»

распространен в основном в Зауралье, далее на восток, кроме медведей, встречаются зайцы, росомахи и бобры, что может отражать идеологические представления древнего населения, тотемистический характер верований и обрядов (Ильина 1994) .

Голдина 2004 – Голдина Р. Д. Древняя и средневековая история удмуртского народа. Ижевск, 2004 .

Гутов 1989 – Гутов Е. А. Процесс изготовления полых бронзовых изделий во второй половине I тыс. н. э .

(по материалам Новосибирского Приобья) // Экономика и общественный строй древних и средневековых племен Западной Сибири: Межвуз. сб. науч. трудов. Новосибирск, 1989. С. 69–73 .

Ильина 1994 – Ильина И. В. Стиль и семантика // Традиционная культура народа коми: Этнографические очерки. Сыктывкар, 1994. С. 225–234 .

Приношу искреннюю благодарность М. А. Грачеву за возможность использования материалов .

Раскопки В. Н. Чернецова (1957). Материалы хранятся в ГИМ .

Корякова 1984 – Корякова Л. Н. Отчет о разведке в Нижнетавдинском и Ярковском районах Тюменской области в зоне проектирования строительства газопровода «Уренгой-Омск». Свердловск, 1984 // Архив Кабинета археологии Уральского гос. университета, ф. a-2, № 411/1984 .

Корякова 1988 – Корякова Л. Н. Ранний железный век Зауралья и Западной Сибири. Свердловск, 1988 .

Корякова, Фёдоров 1993 – Корякова Л. Н., Фёдоров Р. О. Гончарные навыки зауральского населения в раннем железном веке (по материалам Ипкульского могильника) // Знания и навыки уральского населения в древности и средневековье. Екатеринбург, 1993. С. 76–96 .

Косарев, Старков 1971 – Косарев М. Ф., Старков В. Ф. Отчет о работе Западно-Сибирской экспедиции в 1971 г. // НОА ИА РАН, Р-1, № 4497 .

Матвеева 1994 – Матвеева Н. П. Ранний железный век Приишимья. Новосибирск, 1994 .

Фёдорова 2000 – Фёдорова Н. В. Иконография медведя в бронзовой пластике Западной Сибири (железный век) // Народы Сибири: история и культура: Медведь в древних и современных культурах Сибири .

Новосибирск, 2000. С. 37–42 .

Троицкая, Шишкин 2000 – Троицкая Т. Н., Шишкин А. С. Изображения бобров из Старо-Бибеево-6 // Исторический ежегодник. Омск, 2000. С. 205–207 Чемякин 2008 – Чемякин Ю. П. Барсова Гора: очерки археологии Сургутского Приобья. Древность. Сургут;

Омск, 2008 .

Чернецов 1957 – Чернецов В. Н. Нижнее Приобье в I тысячелетии нашей эры: Обзор и классификация материала // Смирнов А. П., Мощинская В. И. Чернецов В. Н. Золотарёва И. М. Культура древних племен Приуралья и Западной Сибири. М., 1957. С 136–245 (МИА. № 58) .

И. В. Матюшко (Оренбург, Россия)

Ювелирные изделия золотоордынского времени из погребений кочевников Южного Приуралья Ювелирные изделия в погребениях кочевников Южного Приуралья представляют собой вещи, характерные для монгольской и тюркской культур. В XIII–XIV вв. сложился комплекс вещей, типичный для женских погребений и состоящий из бокки, зеркала, ножниц, гребня, ножа и бус. Бокка – это вид монгольского женского головного убора. По материалам Южного Приуралья она представлена фрагментами бересты со следами прошивки и иногда с окраской в сиреневый или красный цвета. В одном из погребений был зафиксирован целый берестяной «сапожок» (рис. 1, 1) (Линевский курганный мог-к I; Иванов 1988). Такая форма, вероятно, может быть связана с монгольским свадебным обрядом, который совершался при помощи мозговой кости передней ноги барана, называемой «богто» и, по мнению Е. П. Мыськова, верхняя часть женского головного убора представляла собой символическое воспроизведение этой бараньей кости (Мыськов 1995). З. В. Доде выделяет для Орды два вида берестяных головных уборов – «сапожок» и «конус» (Доде 2008: 54) .

По археологическим материалам Южного Приуралья известны случаи украшений берестяных уборов серебряной бляхой, укрепленной в центре шапочки (курганный мог-к Буранчи I; Матюшко 2004). Вместе с боккой, как правило, встречаются серьги в виде вопросительного знака .

Они изготовлены из золотой, серебряной или бронзовой проволоки. Техника изготовления их следующая: один конец проволоки загибали, а другой вытягивали, оставляя петлю, и наматывали на стержень серьги. В петле часто крепили бусинки из речного жемчуга. Размеры таких серег – от небольших (длиной около 4 см, шириной в верхней части 1,5 см и сечением проволоки 0,1–0,3 см) до 6 см в длину. Наиболее крупные серьги встречаются в мавзолеях. Следует отметить, что в погребениях мавзолеев степного Приуралья обнаружены прекрасные образцы ювелирного искусства. Имеются небольшие фрагменты золотых украшений и крышечки от ароматницы или амулетницы (рис. 1, 3, 5–6, 8), изготовленные в технике зерни с запаиванием золотых шариков и в технике скани (Моргунова и др. 2005) .

Рис. 1. Украшения и ювелирные изделия Южного Приуралья золотоордынского времени:

1 – курганный мог-к Линевский I, кург. 5, берестяная бокка-«сапожок»; 2–4 – курганный мог-к Буранчи I, серебряные бляхи (2, 4) и пара золотых серег (3); 5–7 –курганный мог-к Мустаево V, кург. 6 – мавзолей, золотая серьга (5), крышечка от амулетницы (6), фрагмент украшения (7); 8 и 9 – курганный мог-к Шумаево I, кург. 6, погр. 1, золотая серьга (8) и фрагменты пояса с накладками (9); 10 и 11 – курганный мог-к Шумаево II, кург. 5, погр. 7, бронзовые поясные накладки (10) и бляхи (11); 12 – курганный мог-к Шумаево II, кург. 7, погр. 5, серебряная «розетка»; 13 – курганный мог-к Ишкулово II, кург. 4, серебряные перстни К ювелирному искусству золотоордынского периода относятся также предметы торевтики – серебряные чашечки в погребениях кочевников степного Приуралья. Они имеют аналогии в технике изготовления и орнаментации среди серебряных сосудов, найденных в степях Восточной Европы в период господства Золотой Орды, но в то же время являются индивидуальными образцами .

Такова, напр., часть серебряного предмета – розетка (рис. 1, 12). Она была отчеканена и декорирована с использованием гравировки и чернения. Розетка (высота – 4,2 см, диаметр – 9 см, толщина серебряного листа – 0,1 см) образована шестью полусферами. Верх розетки грубо спилен, а дно представляет собой тонкий лист серебряной фольги, грубо напаянный на поддон. Эти детали свидетельствуют, что розетка являлась частью другого предмета, возможно, подсвечника или кубка .

Мотив цветочной розетки – шести-, семи- или восьми-лепестковой – воплощение иранских мотивов. Произведения иранских мастеров были широко известны у разных народов и оказали сильное влияние на чеканщиков Средней Азии, Китая, Восточного Туркестана (Худяков, Хаславская 1990: 122) .

Техника декора серебряного изделия, где сначала наносили контур изображения, затем рисунок внутри заполняли штриховыми короткими линиями, а фон покрывали точками кольцевого пуансона, находит аналогии в восточных районах евразийских степей на серебряных изделиях XII–XIV вв. (Маршак 1971: 80, рис. 28–30) .

Широкое распространение по всей кочевой степи такие ювелирные изделия получают в золотоордынское время (Фёдоров-Давыдов 1976: 183). Они встречаются в качестве даров умершим в кыпчако-половецких комплексах степей Евразии (Мажитов 1977: рис. 46, 1, 2; Даркевич 1976, табл. 36, 8; Кригер 1983: 56, 62) и в захоронениях монгольских воинов в Средней Азии (Пугаченкова 1967: 256) .

Серьги в виде вопросительного знака находят и в погребениях под курганами. О таких серьгах, как характерных элементах этнического костюма половецких племен, пишет Н. Н. Вактурская (1970: 251). По археологическим материалам Южного Приуралья известны погребения с такими серьгами, но без фрагментов бокки. Очевидно, рассматриваемые серьги были характерным (модным) элементом материальной культуры XIII–XIV вв. В погребениях, как правило, в женских, представлено по две серьги, но известны и мужские и женские погребения с одной серьгой (курганные мог-ки Шумаево I, кург. 6 и Изобильное I – Моргунова и др. 2005; Нефёдов 1899; Турецкий 1993) .

На Южном Урале в захоронениях мавзолеев, под сырцовыми выкладками и в погребениях под каменными площадками найдены серебряные перстни, украшенные текстильным орнаментом или завитком (рис. 1, 13). Аналогичные перстни имеются в материалах памятников Волжской Булгарии домонгольского времени и периода Золотой Орды (Валеев 1975: 84, рис. 30; Валеева 2003: 148) .

К ювелирному искусству, как разновидности декоративного ремесла, относятся также зеркала и поясные накладки, украшение оружия и конской упряжи, напр., серебряные обкладки седла и дротиков (курганный мог-к Шумаево II – Моргунова и др. 2005; Матюшко 2008). Поясные накладки в погребальных комплексах Южного Урала в золотоордынское время встречаются редко и выделяют нерядовые погребения. Так, в комплексе с огромным рвом вокруг погребальной площадки в самом захоронении были обнаружены фрагменты поясной гарнитуры с гладкими бронзовыми накладками-лунницами (рис. 1, 10) и прямоугольной накладкой с раздвоенными концами .

Бронзовые круглые бляхи в составе кожаных накладок найдены в погребении с бальзамированием (рис. 1, 11). Исследователи костюма народов Урало-Поволжья в эпоху средневековья также отметили малочисленность находок поясных накладок и их индивидуальный характер (Иванов, Крыласова 2006: 100). Погребения с фрагментами поясной гарнитуры, как правило, воинские и содержат предметы вооружения .

Золотоордынские зеркала широко представлены в погребениях кочевников степного Приуралья – в культурах половцев и Золотой Орды. Известны зеркала без орнамента и с небольшим валиком по краю; с сюжетными композициями, изображающими животных, следующих друг за другом; с орнаментом из перекрещивающихся полукружий, розеток, растений и линий; с куфическими надписями (Иванов, Кригер 1988). Размеры зеркал – 5–8,5 см в диаметре, изготовлены они из бронзы или биллона и происходят из женских погребений .

Таким образом, в погребениях Южного Урала XIII–XIV вв. представлены ювелирные украшения, связанные с культами, известными у монголов и половцев, т. е. кочевое население данного региона было носителем монгольских и тюркских традиций. В списке племен, населявших степи Восточной Европы после монгольского нашествия, историки отмечают множество монгольских названий и в то же время подчеркивают, что монголы были тюркизированы (Кляшторный, Султанов 2000: 209). Имеются сведения о разрушении тюркских родоплеменных союзов в степях Восточной Европы после монгольского нашествия и организации новых военных единиц, состоявших из смешанных монгольских и тюркских родов (Фёдоров-Давыдов 1966). Анализ ювелирных изделий позволяет проследить общие тенденции в системе украшений кочевников региона: тюрков и монголов. Как отмечено выше, в XIII–XIV вв. были распространены серьги в виде вопросительного знака, зеркала, украшенные в растительно-геометрическом и зооморфном стиле, шапочки-бокки .

Материалы Приуралья дают представление, преимущественно, о системе женских украшений. В мужских погребениях ювелирные украшения встречаются редко и являются, скорее, исключением – золотая серьга в виде вопросительного знака или бронзовые накладки на пояс. Все ювелирные украшения были привозными и их происхождение связано с городскими центрами бронзолитейного производства в Средней и Передней Азии и Волжской Булгарии. Также следует отметить, что ювелирные изделия из степей Южного Приуралья имеют близкие аналогии в Поволжье, на Северном Кавказе и свидетельствуют о формировании в Золотой Орде общих элементов материальной культуры .

Вактурская 1970 – Вактурская Н. Н. О серьгах со средневекового городища Шерлик // По следам древних культур Казахстана. Алма-Ата, 1970. С. 249–252 .

Валеев 1975 – Валеев Ф. Х. Древнее и средневековое искусство Среднего Поволжья. Йошкар-Ола, 1975 .

Валеева 2003 – Валеева Д. К. Искусство волжских булгар периода Золотой Орды (XIII–XIV вв.). Казань, 2003 .

Даркевич 1976 – Даркевич В. П. Художественный металл Востока VII–XIII вв. М., 1976 .

Доде 2008 – Доде З. В. К вопросу о боктаг // Российская археология. 2008. № 4. С. 52–63 .

Иванов 1988 – Иванов В. А. Научный отчет о раскопках средневековых памятников в Оренбургской области в 1988 г. Уфа, 1988 // НОА ИА РАН, Р-1, № 14087 .

Иванов, Кригер 1988 – Иванов В. А., Кригер В. А. Курганы кыпчакского времени на Южном Урале (XII– XIV вв.). М., 1988 .

Иванов, Крыласова 2006 – Иванов В. А., Крыласова Н. Б. Взаимодействие леса и степи Урало-Поволжья в эпоху средневековья (по материалам костюма). Пермь, 2006 .

Кляшторный, Султанов 2000 – Кляшторный С. Г., Султанов Т. И. Государства и народы Евразийских степей: Древность и средневековье. СПб., 2000 .

Кригер 1983 – Кригер В. А. Средневековые захоронения Ново-Кумакского могильника // СА. 1983. № 3 .

С. 171–187 .

Мажитов 1977 – Мажитов Н. А. Южный Урал в VII–XIV вв. М., 1977 .

Маршак 1971 – Маршак Б. И. Согдийское серебро. Очерки по восточной торевтике. М., 1971 .

Матюшко 2004 – Матюшко И. В. Средневековые комплексы у села Буранчи // Этнические взаимодействия на Южном Урале: Мат–лы II региональной науч.-практич. конф. Челябинск, 2004. С. 91–94 .

Матюшко 2008 – Матюшко И. В. Захоронение забальзамированного воина XIII–XIV вв. на левобережье Иртека // Степи Европы в эпоху средневековья. Донецк, 2008. Т. 6: Золотоордынское время. С. 141–156 .

Моргунова и др. 2005 – Моргунова Н. Л., Краева Л. А., Матюшко И. В. Курганный могильник Мустаево V // Археологические памятники Оренбуржья. Оренбург, 2005. Вып. VII. С. 5–49 .

Мыськов 1995 – Мыськов Е. П. О некоторых типах головных уборов населения Золотой Орды // Российская археология. 1995. № 2. С. 36–43 .

Нефёдов 1899 – Нефёдов Ф. Д. Археологические исследования в Южном Приуралье (1887–1888) и Прикамье (1893–1894). М., 1899 (Мат-лы по археологии восточных губерний России. Т. 3) .

Пугаченкова 1967 – Пугаченкова Г. А. Погребение монгольского времени в Халчаяне // СА. 1967. № 2 .

С. 252–258 .

Турецкий 1993 – Турецкий М. А. Отчет о раскопках курганных могильников у с. Изобильное в СольИлецком районе Оренбургской области в 1993 году. Оренбург, 1993 // Архив АЛ Оренбургского гос .

педагогического университета, ф. II-90/1994 .

Фёдоров-Давыдов 1966 – Фёдоров-Давыдов Г. А. Кочевники Восточной Европы под властью золотоордынских ханов. М., 1966 .

Фёдоров-Давыдов 1976 – Фёдоров-Давыдов Г. А. Искусство кочевников и Золотой Орды: Очерки культуры и искусства народов Евразийских степей и золотоордынских городов. М., 1976 .

Худяков, Хаславская 1990 – Худяков Ю. С., Хаславская Л. М. Иранские мотивы в средневековой торевтике Южной Сибири // Семантика древних образов. Новосибирск, 1990. С. 118–125 .

СЕКЦИЯ V .

СОВРЕМЕННЫЕ МЕТОДЫ АРХЕОЛОГИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ

Г. Н. Поплевко (Санкт-Петербург, Россия) Становление экспериментально-трасологических исследований в российской археологии69 В Санкт-Петербурге в Институте археологической технологии в начале прошлого века впервые были широко использованы данные естественных наук и их методы в обработке археологических материалов. Здесь же проходило становление и развитие трасологического метода – метода микроанализа поверхности каменных орудий с целью изучения не только следов обработки, оставленных на поверхности изделий при их изготовлении, но, что самое главное, – изучение микроследов, сохранившихся на поверхности рабочих лезвий орудий от работы ими по разному обрабатываемому материалу. Этот метод позволяет расшифровывать хозяйственную деятельность первобытного человека, начиная с древнейших времен и до появления письменных источников, когда эти данные можно было подтвердить и проверить. Без малого столетний процесс становления и развития методики трасологического исследования можно разделить на несколько периодов .

В настоящей статье рассматриваются три из них, охватившие время до конца 1950-х гг., когда зародилась сама идея микроскопических исследований в археологии, а также сформировалась методика трасологического метода .

Период с 1917 г. по 1927 г. – истоки и формирование идеи микроскопических исследований в археологии. Начало тесному сотрудничеству представителей естественных и гуманитарных наук было положено в первой четверти прошлого века в Санкт-Петербурге. Подтверждение этому находим у М. В. Фармаковского: «Мысль о совместной научной работе представителей наук гуманитарного порядка с естественниками и учеными технологами возникла в том кружке, который образовался около Высших Женских Курсов в первый год Революции. Здесь с живейшим интересом обсуждались как возможности осуществления, так и самая идейная сторона такой работы. В первом номере невышедшего в свет журнала «Природа» предполагалась статья А. Е Ферсмана, посвященная детальной разработке этой идеи. Но журнал не вышел, кружок распался, однако мысль, шедшая навстречу серьезно назревшей потребности, погибнуть не могла, и осуществление ее связано с именем Академии Истории Материальной Культуры» (Фармаковский 1922б: 1) .

Потребность в постоянном органе, который бы брал на себя частичную работу по обработке археологического материала, была настолько велика, что преобразованная Археологическая Комиссия должна была выделить особый Технический комитет. Но, как сама Археологическая Комиссия в 1917–1918 гг. уступила место Академии истории материальной культуры с грандиозной постановкой задач и всеобъемлющей широтой горизонта, так и Технический комитет в том же стихийном порыве должен был превратиться в масштабно организованное учреждение – ИАТ .

ИАТ был организован для решения практических задач, но как институт должен был оставаться ученым учреждением с широким научным взглядом на дело. Поэтому 12 сентября 1919 г. на собрании комиссии по организации института был предложен первый черновой проект организации ИАТ в составе РАИМК с двумя отделениями: научно-техническое и художественно-археологическое (реставрационное) (Фармаковский 1922б: 2). Далее он пишет: «Стало ясно, что необходимо найти в качестве руководителя лицо, которое в силу своей научной традиции и школы могло бы объединить всех работников нового научного учреждения. Собрание обратилось к А. Е. Ферсману, с просьбой взять на себя первые работы по организации Института, считая его одним из представителей Работа выполнена при поддержке РФФИ, проект № 10-06-0096-а и РГНФ, проект № 10-01-00553а/м .

естественно-научных дисциплин, которые с интересом подходят к вопросам археологии». Организационное бюро института и научно-техническое отделение возглавил А. Е. Ферсман .

Научно-техническое отделение было разделено на разряды (секции) керамики, металла, пищевых остатков, строительных материалов, камня, живописи, фресок, химической и фото- лабораторий. В его задачи входило всестороннее изучение археологического материала по четырем направлениям: 1) изучение природы материала, его свойств и происхождения; 2) выяснение методов его обработки, как химической, так и технической; 3) изучение взаимоотношения между природой материала, состоянием техники его обработки и практическим использованием сделанного из него изделия; 4) выявление тех свойств материала, которые влияли на появление художественного творчества, и установление связи между материалом и воплощенной в нем художественной идеей (Там же: 4) .

В декабре 1919 г. возник вопрос об утверждении биологического разряда, который должен был заняться изучением условий, в которых возникает определенная культура, исследованием взаимоотношений между ландшафтом и материальной культурой и, наконец, реконструкцией археологического ландшафта (Там же: 6). Задачи биологического разряда были сформулированы М. И. Тихим (1922: 49–52) .

По данным М. В. Фармаковского: «11 июля 1920 года состоялось соединенное заседание Совета Института и представителей Московского Института Историко-Художественных Изысканий и музееведения в лице И. Э. Грабаря, Н. Д. Протасова и Г. О. Чирикова, которые сделали подробные доклады о планах работ Художественно-Лабораторной секции Московского Института, причем выяснилось весьма значительное расхождение во взглядах Петербурга и Москвы: в то время как первый исходит в своих работах из общего научного обследования вопросов техники в приложении их к археологическим объектам, Москва решительно вступает на путь практический

– в данном случае реставрации и отмывки старинной живописи; научно-лабораторная подготовка опытов заменяется эмпирически добытыми знаниями» (Фармаковский 1922б: 8) .

В 1922 г. А. Е. Ферсман в статье «Задачи исследования камня в предметах археологии и истории культуры» сформулировал направление работ научно-технического отделения, в основу которых должны быть положены следующие задачи: А. Историко-литературные исследования; Б .

Экспериментальные исследования – 1) определение материала камня в памятниках археологии, искусства и техники, 2) изучение микросвойств его, как основы для определения происхождения камня, 3) выяснение технических приемов обработки; В. Синтетические исследования .

Подробно рассматривая экспериментальное исследование камня, А. Е. Ферсман предложил три основных метода изучения камня: 1) химический метод изучения основного состава камня (и его примесей спектроскопическими исследованиями); 2) микроскопический метод исследования включений с помощью шлифов и изучение самих образцов в микроскопе, с целью различения деталей их микростроения. Эти отличия необходимо снимать на микрофотографии для объективного сравнения; 3) спектроскопический метод исследования камня. Третьей задачей экспериментальных исследований является изучение техники обработки памятников археологии и искусства, начиная с технических приемов извлечения материала из земли и кончая его полировкою и искусственной окраскою (Ферсман 1922: 15–17) .

Первая формулировка задач микроскопических исследований поверхности каменных изделий была сформулирована А. Е. Ферсманом: «В этом направлении представляется исключительно интересною попытка воссоздать, на основании типов обработки, ту техническую обстановку, в которой происходила работа; такое воссоздание может базироваться лишь на изучении, с одной стороны, деталей технической обработки, как-то царапин, следов токарного станка и т. д., а с другой – на сравнении этих приемов с современными техническими приемами, особенно кустарной работы. Нам, казалось бы, что внимательное и очень детальное ознакомление с поверхностью изделий, особенно с поверхностью вытачивания или сверления, может привести к очень любопытным выводам, но только в том случае, если для этого будет привлечен специалист-техник, знакомый с обточкою, сверловкою, полировкою и другими отраслями камнерезно-ограночного дела. … Традиции в обработке камня упорно через поколения предавались, сохраняя старые приемы, тем не менее, эта задача представляется очень интересною, особенно при сравнении методов работы у разных народов» (Ферсман 1922: 17) .

Синтетические исследования он видел в следующей последовательности: 1) составление археолого-минералогических карт; 2) установление торговых центров и торговых путей камня;

3) установление происхождение материала памятников и сравнение его с районами распространения камня в природе; 4) установление для отдельных стран и эпох применение камня в разных областях искусства, техники и домашнего обихода; 5) выяснение влияния камня, как материала, на формы искусства и техники и отражение его в духовной и культурной жизни человека каждой страны (Ферсман 1922: 18). Можно считать, что такого рода синтетические исследования и положили начало комплексным исследованиям в современной археологии .

Разряд керамики и стекла возглавил М. В. Фармаковский: «… совершенно недостаточна чисто литературная разработка вопросов техники: необходимо не только проверить выводы теоретически, при содействии ученых-керамистов, но и воссоздать в действительности те технические условия, при которых возникли изучаемые изделия, … надо найти глины, построить печи или хотя бы в современных печах вызвать условия, аналогичные изучаемым, в этих условиях провести производственные процессы от начало до конца, путем повторных анализов материалов и изделий подлинных и воссозданных … и лишь тогда можно будет сказать, что мы подошли … к главному, основному вопросу – о зависимости, существующей между художественной формой с одной стороны и материалом, орудиями и производственной техникой с другой» (Фармаковский 1922а: 31). Далее он отмечал, что необходима работа по установлению терминологии керамики и хорошо разработанной шкалы твердостей керамических изделий. Химические анализы, опыты над сырым материалом, обжигом, исследования с помощью микроскопа являются неразрывно связанной частью работы разряда керамики .

По главным методам работы ИАТ распадались на микро- и макроскопический анализ, оптический, химический анализ и т. д. Одним из первых руководителей ИАТ был М. В. Фармаковский: с 1920 г. – ученый секретарь ИАТ, а с 1934 по 1937 гг. – заведующий кафедрой консервации и реставрации ГАИМК. Вся его деятельность была посвящена реставрации и консервации археологических объектов, в частности, тканей из раскопок П. К. Козлова в Монголо-Тибетской экспедиции в Монголии, средневековых памятников и керамики Триполья.70 М. В. Фармаковский уже тогда говорил о необходимости проведения реставрационного эксперимента .

Первые экспериментальные исследования по обжигу керамики были проведены П. А. Замятченским в 1925 г. Еще в 1922 г. А. А. Поповицким намечены пути, по которым были направлены фотографические изыскания в решении вопросов, выдвигаемых археологическими исследованиями. Уже тогда проводилась фотосъемка с использованием разных светофильтров (оранжевых и синих и др.), при последующем сложении этих диапозитивов получается цветное изображение, близкое к натуральному оригиналу (Поповицкий 1922: 64) .

Все это убедительно показывает, что исследования под микроскопом проводились давно, но они были направлены не на изучение следов износа на древних орудиях, а на исследование других объектов материальной культуры .

Далее ИАТ был преобразован в лаборатории Академии по исторической технологии, не имеющих себе подобных в других странах. В них осуществлялись совместные работы представителей гуманитарных и естественных наук: «Задачи этих учреждений были узки, чисто практического назначения, по вопросам реставрации, без самостоятельных задач научного порядка в виде Исследования тканей производилось под микроскопом, изучался состав красителей и засорений на тканях. Исследования керамики проводились путем изучения микроструктуры с помощью микрошлифов, химического и фотоанализов (см.: Красников, Фармаковский 1926) .

изучения технологии объектов археологии и разработки самих методов этого изучения. За первые 12 лет была проделана большая работа, это был первый этап, он был трудным, как и во всех отраслях знания, он был периодом кристаллизации и установления методики и приемов исследования» (Тихонов 1931а: 43) .

В 1930-е гг. в Лаборатории исторической технологии ГАИМК первый раз в археологических исследованиях была поставлена задача о необходимости изучения следов на поверхности древних орудий. Однако впервые вопрос о микроскопическом исследовании поверхности каменных изделий был поставлен еще А. Е. Ферсманом в 1922 г. при формулировке задач экспериментального исследования камня, а затем Н. П. Тихонов в статье «Итоги и перспективы исторической технологии» во многом повторил предложенные А. Е. Ферсманом методы и подходы в исследовании камня (Там же: 43–51). Вслед за А. Е. Ферсманом он писал: «Необходимо изучить с применением микроскопа и спектроскопа вид его поверхности, на основании следов инструментов и приемов сверления, вытачивания и т. п. и, пользуясь аналогиями с современными кустарными приемами в этой области, воссоздать техническую обстановку, в которой происходила работа .

Здесь мы встречаемся с производственными традициями, которые упорно сохраняются и передаются из поколения в поколение». В этот же период лаборатории ГАИМК изучали методологию микрофотографирования археологического объекта и его фотодокументации (Тихонов 1931б: 17– 19). Н. П. Тихонов подчеркивал: «Мы методически и экспериментально работаем по применению методов точных наук и раскрытию смысла археологического материала» (Тихонов 1931а: 51) .

Таким образом, вопрос о необходимости применения метода микроанализа к изучению археологического материала был поставлен, сформулированы задачи, начала изучаться техника микрофотосъемки артефактов с увеличением до 700 раз.71 Стоит отметить, что техника микрофотографирования микроследов на поверхности древних орудий является неотъемлемой частью современных трасологических исследований .

Период с 1927 г. по 1934 г. – становление метода. В разных областях археологических исследований появляются работы, использующие микроанализ и другие методы точных наук. В 1930 г. В. А. Городцов остановился на значении изучения древней техники в археологии (Городцов 1930). Во второй своей статье «К истории развития техники первобытных каменных орудий» он по следам сработанности на круглых камнях из неолитических стоянок определяет их функциональное назначение как «ударников» для выработки кремневых орудий с «посредниками» (Городцов 1935) .

В 1931 г. А. Ф. Гаммерман исследовал уголь из очагов Кара-Абызского городища VI–II вв .

до н. э. с помощью шлифов, сделанных сухим путем и изученных под микроскопом. Были сделаны микрофотографии шлифов, проведено их сравнение и в результате было установлено, что это была липа. В том же 1931 г. Н. П. Тихонов в работе «Исследование картин с помощью лучей рентгена» останавливается на приемах микроанализа в соединении с фотоанализом. В 1932 г. в совместной работе А. А. Вознесенский и Н. П. Тихонов указывают: «Методы, которыми работает Технологическая лаборатория ГАИМК, – методы новые и своеобразные, но это методы, которыми археология может добиться результатов, недостижимых иными путями. Планируемая обработка археологического материала этими методами дала советской науке реальные результаты из области теоретического обсуждения работа перешла на совершенно конкретные задачи и органически спаялась с анализом формальным, историческим и бытовым» (Воскресенский, Тихонов 1932: 10) .

Важность представляет изданная в 1931 г. заметка Г. А. Бонч-Осмоловского «О нарезках на палеолитических костях», в которой он писал: «В одном из своих сообщений в группе палеолита я уже указал, что при тщательном просмотре, с лупой в руках, обломков костей животных из Крымских Эта микрофотосъемка проводилась для установления природы шелковой нити, доставленной из Монголо-Тибетской экспедиции. С помощью микрофотосъемки было установлено, что шелковые ткани изготовлены из нити полудикого шелкопряда, у которого нити имеют овально-ромбическое сечение, а у культурного шелкопряда – круглое .

стоянок пришлось убедиться, что на огромном большинстве из них (около 80 %) встречаются нарезки – следы расчленения туши, перерезания сухожилий и прочее, проводившееся кремневыми орудиями» (Бонч-Осмоловский 1931: 25–27). Насечки на обломках трубчатых костей из грота КиикКоба им были определены как следы, образовавшиеся от ретуширования кремневых изделий. Так, впервые Г. А. Бонч-Осмоловским были выделены ретушеры из кости, а позднее С. А. Семёнов дал подробное описание микроследов использования на каменных ретушерах позднего палеолита (Семёнов 1953а) .

Необходимо также отметить работы М. В. Воеводского, посвященные изучению технологии изготовления керамики и следов орудий на ней, оставленных при ее изготовлении, что нашло отражение в двух его статьях (Воеводский 1930; 1936) .

Таким образом, можно констатировать, что вопрос о трасологическом изучении древних орудий, поставленный еще А. Е. Ферсманом при изучении каменных изделий, а затем Н. П. Тихоновым для исследования поверхности орудий, окончательно сложился и оформился в отдельную область исследований. Дальнейшие изыскания в этом направлении возглавил С. А. Семёнов .

Период с 1937 г. по 1957 г. – разработка методики трасологического метода. Начало разработки методики трасологического исследования древних орудий в отечественной археологии было положено в 1930-е гг. С. А. Семёновым. В 1937 г. им была защищена кандидатская диссертация «Изучение функций верхнепалеолитических орудий труда по следам от употребления». С началом деятельности С. А. Семёнова начинается качественно новый этап развития трасологии как таковой. В это время отрабатывается методика изготовления орудий, впервые С. А. Семёновым были определены функции орудий из палеолитических стоянок: Мальта, Костёнки 1, Тимоновка, производятся первые интерпретации следов износа на ряде орудий из ангарских погребений эпохи неолита (Семёнов 1940а; 1940б; 1941; 1950; 1953б) .

Помимо фундаментальных, основополагающих работ С. А. Семёнова необходимо упомянуть и работы других исследователей, обращавших внимание на следы износа и их интерпретацию. Так, М. М. Герасимов в своей статье «Обработка кости на палеолитической стоянке Мальта»

проанализировал костяные орудия и статуэтки и реконструировал технику их изготовления (Герасимов 1941: 65–85). В 1941 г. Н. Н. Гурина в своей статье «Орудия Вознесенской стоянки» обратила внимание на следы использования на кремневых орудиях, а в работе 1950 г. она подробно описала технику изготовления грузил на стоянке Вой-Наволок 9. Важными были исследования М. В. Фармаковского, сохранившиеся в рукописях «Краткий очерк техники керамических изделий», «Новые пути в изучении археологического материала» и «О направлении экспериментальной работы» (Фармаковский: НА ИИМК РАН, РА, ф. 59, д. 46; 49; 54). В своих исследованиях он показал возможности применения экспериментального метода и микроанализа к исследованию различных материалов, в частности, им изучались микрошлифы керамики .

Можно отметить несколько других работ этого направления. В своей монографии «Ремесло древней Руси» Б. А. Рыбаков, детально изучив состояние внешней поверхности древнерусских ювелирных изделий, выделил аналогичные приемы в технике их изготовления, что позволило выделить ремесленные центры производства и районы сбыта украшений. Тогда же появляется работа Т. Н. Симченко «К вопросу о применении рентгеноскопии для изучения археологических объектов», в которой показываются возможности этого метода при исследовании трипольских статуэток и керамики. П. И. Борисковский в книге «Палеолит Украины» обратил внимание на следы на кремневых пластинах из стоянки эпохи палеолита Гонцы, а в совместной статье П. П. Ефименко и П. И. Борисковского ими были обнаружены следы использования на палеолитических пластинах стоянки Борщево-2 (Ефименко, Борисковский 1953). И, наконец, А. Н. Рогачёв впервые высказался о комплексном подходе: «Как для всех нас, так и для французских археологов важная сущность проблемы классификации каменных орудий заключается в нахождении правильного триединого, технического, морфологического и функционального подхода к анализу этих вещей … Г. А. Бонч-Осмоловский является пионером, глашатаем и проводником комплексного метода исследования памятников эпохи палеолита» (Рогачёв 1973: 15) .

Значительное внимание следам на поверхности орудий уделял и М. П. Грязнов. Еще в своей статье 1947 г. «К методике определения типа рубящего орудия» он дал детальное описание типов рубящих орудий из бронзы, в статье «Костяное орудие палеолитического времени из Западной Сибири» описал технику изготовления изделия из бивня мамонта, а в статье «Так называемые оселки скифо-сарматского времени» определил функции оселков (Грязнов 1947; 1950;

1961). Помимо этого он проанализировал следы на стенках деревянной колоды-гроба из Первого Пазырыкского кургана и убедительно доказал, что она была изготовлена с помощью металлических тесел. Важно отметить, что с середины 1960-х гг. на кафедре археологии ЛГУ (ныне – СПбГУ) М. П. Грязнов читал курс лекций по трасологии (Грязнов 1982) .

Своеобразным итогом трасологических исследований этого периода явилось издание монографии С. А. Семёнова «Первобытная техника», в которой была подробно описана методика трасологического исследования археологического материала (Семёнов 1957). Спустя несколько лет эта книга была издана на английском языке, что придало новый импульс в развитии трасологического метода не только в России, но и за рубежом. В последующее время начинается деятельность первой и ведущей его ученицы Г. Ф. Коробковой (1969; и др.), с деятельностью которой связаны массовые трасологические исследования коллекций как отдельных археологических культур, так и целых регионов Кавказа, Причерноморья, Средней Азии Она уделяла особое внимание процедуре трасологического исследования, ввела понятие каменной индустрии и первая начинала комплексные исследования, разделив свой подход на изучение техники расщепления камня, техники вторичной обработки и набора типов изделий (Коробкова 1987) .

В заключение важно подчеркнуть, что дальнейшее развитие методики трасологических и экспериментальных исследований и ее применение к исследованию археологического материала нашли отражение в новых и новейших работах сотрудников экспериментально-трасологической лаборатории ИИМК РАН. Современное состояние трасологических исследований показывает, что пришло время специализации по направлениям изучения разного обрабатываемого сырья: 1) обработка кремня (обсидиан, кварц); 2) обработка осадочных и других пород камня; 3) обработка кости, рога, бивня мамонта; 4) техника и технология изготовления керамики .

Вышеизложенное убедительно показывает, что сама идея, становление и развитие микроскопического исследования камня, впервые примененного в ИАТ, принадлежит Санкт-Петербургской археологической школе. Именно в ИАТ из первоначального хаотичного применения микроскопических исследований к разным археологическим материалам постепенно становилась и выкристаллизовывалась методика трасологического исследования. В настоящее время широко используются комплексный подход в экспериментально-трасологических исследованиях и экспериментальный метод для физического моделирования, верификации и изучения микроследов, для исследования техники расщепления кремня, керамики. Опыт и накопленные знания передаются исследователям во время стажировок в экспериментально-трасологической лаборатории ИИМК РАН, проводится огромная работа по внедрению в археологические изыскания достижений методики экспериментально-трасологических исследований в Новосибирске, Воронеже и Самаре .

Можно заключить, что Санкт-Петербургская экспериментально-трасологическая школа является основным и ведущим центром развития методики, откуда пошло широкое внедрение в практику археологических исследований нового метода в Испании, Франции, Англии, США, Польше, Италии, Болгарии, Германии и др. странах .

Бонч-Осмоловский 1931 – Бонч-Осмоловский Г. А. О нарезках на палеолитических костях // СГАИМК. 1931 .

Вып. 8. С. 25–27 .

Воеводский 1930 – Воеводский М. В. К истории гончарной техники народов СССР // СЭ. № 4. С. 55–70 .

Воеводский 1936 – Воеводский М. В. К изучению гончарной техники первобытно-коммунистического общества на территории лесной зоны европейской части РСФСР // СА. 1936. № 1. С. 51–79 .

Воскресенский, Тихонов 1932 – Воскресенский А. А., Тихонов Н. П. Технологическое изучение материалов курганного погребения Наин-Ула // Изв. ГАИМК. 1932. Т. XI, вып. 7–9. С. 1–10 .

Герасимов 1941 – Герасимов М. М. Обработка кости на палеолитической стоянке Мальта // Палеолит и неолит СССР. М.; Л., 1941. С. 65–85 (МИА. № 2) .

Городцов 1930 – Городцов В. А. Значение изучения древней техники в археологии // Тр. секции археологии Российской ассоциации научно-исследовательских институтов общественных наук. М., 1930 .

Т. 5. С. 9–14 .

Городцов 1935 – Городцов В. А. К истории развития техники первобытных каменных орудий // СЭ. 1935 .

№ 2. С. 63–85 .

Грязнов 1947 – Грязнов М. П. К методике определения типа рубящего орудия // КСИИМК. 1947. Вып. 16 .

С. 170–173 .

Грязнов 1950 – Грязнов М. П. Костяное орудие палеолитического времени из Западной Сибири // КСИИМК .

1950. Вып. 31. С. 165–167 .

Грязнов 1961 – Грязнов М. П. Так называемые оселки скифо-сарматского времени // Исследования по археологии СССР: Сб. статей в честь профессора М. И. Артамонова. Л., 1961. С. 139–144 .

Грязнов 1982 – Грязнов М. П. Археологическая трасеология: Программа спецкурса по археологии. Свердловск, 1982 .

Ефименко, Борисковский 1953 – Ефименко П. П., Борисковский П. И. Палеолитическая стоянка Борщево II // Палеолит и неолит СССР. М.; Л., 1953. С. 56–110 (МИА. № 39) .

Коробкова 1969 – Коробкова Г. Ф. Орудия труда и хозяйство неолитических племен Средней Азии. М., 1969 (МИА. № 158) .

Коробкова 1987 – Коробкова Г. Ф. Хозяйственные комплексы ранних земледельческо-скотоводческих обществ юга СССР. Л., 1987 .

Красников, Фармаковский 1926 – Красников И. П., Фармаковский М. В. Керамика, ее техника и сохранение // Материалы по методологии археологической технологии. Л., 1926. Вып. VI .

Поповицкий 1922 – Поповицкий А. А. О некоторых свойствах фотографии, важных для археологических исследований // Изв. ИАТ. 1922. Вып. 1. С. 53–64 .

Рогачёв 1973 – Рогачёв А. Н. Каменные орудия, как исторический источник // КСИА. 1973. Вып. 137. С. 14–21 .

Семёнов 1940а – Семёнов С. А. Результаты исследования поверхности каменных орудий // Бюллетень Комиссии по изучению четвертичного периода. 1940. № 6–7. С. 110–113 .

Семёнов 1940б – Семёнов С. А. Изучение следов работы на каменных орудиях // КСИИМК. 1940. Вып. 4 .

С. 21–26 .

Семёнов 1941 – Семёнов С. А. Следы употребления на неолитических орудиях из ангарских погребений // Палеолит и неолит СССР. М.; Л., 1941. С. 203–211 (МИА. № 2) .

Семёнов 1950 – Семёнов С. А. Топор в верхнем палеолите // КСИИМК. 1950. Вып. 31. С. 168–173 .

Семёнов 1953а – Семёнов С. А. Каменные ретушеры позднего палеолита // Палеолит и неолит СССР. М.; Л.,

1953. С. 446–454 (МИА. № 39) .

Семёнов 1953б – Семёнов С. А. О каменных сверлах // Палеолит и неолит СССР. М.; Л., 1953. С. 455–458 (МИА. № 39) .

Семёнов 1955 – Семёнов С. А. К изучению техники нанесения орнамента на глиняные сосуды // КСИА. 1955 .

Вып. 57. С. 137–144 .

Семёнов 1957 – Семёнов С. А. Первобытная техника. М., 1957 (МИА. № 54) .

Тихий 1922 – Тихий М. И. Задачи Биологического разряда // Изв. ИАТ. 1922. Вып. 1. С. 49–52 .

Тихонов 1931а – Тихонов Н. П. Итоги и перспективы исторической технологии // СГАИМК. 1931. Вып. 11–

12. С. 43–51 .

Тихонов 1931б – Тихонов Н. П. Обработка древних тканей фотоаналитическим путем // СГАИМК. 1931 .

Вып. 1. С. 17–19 .

Фармаковский 1922а – Фармаковский М. В. Задачи Разряда керамики и стекла // Изв. ИАТ. 1922. Вып. 1 .

С. 25–48 .

Фармаковский 1922б – Фармаковский М. В. Институт Археологической технологии // Изв. ИАТ. 1922. Вып. 1 .

С. 1–8 .

Фармаковский – Фармаковский М. В. Краткий очерк техники керамических изделий // НА ИИМК РАН, РА, ф. 59, д. 46 .

Фармаковский – Фармаковский М. В. Новые пути в изучении археологического материала // НА ИИМК РАН, РА, ф. 59, д. 49 .

Фармаковский – Фармаковский М. В. О направлении экспериментальной работы // НА ИИМК РАН, РА, ф. 59, д. 54 .

Ферсман 1922 – Ферсман А. Е. Задачи исследования камня в предметах археологии и истории культуры // Изв. ИАТ. 1922. Вып. 1. С. 9–24 .

В. В. Зайков, А. М. Юминов, Е. В. Зайкова, А. Д. Таиров, В. А. Котляров (Миасс, Челябинск, Россия) Состав и природа включений осмия в золотых изделиях из археологических памятников Урала72 В последние годы в золотых изделиях из археологических памятников Урала выявлены включения минералов группы самородного осмия, которые относятся к семейству платиноидов .

Находки сосредоточены в двух группах объектов, примыкающих к Главному Уральскому и Восточно-Уральскому разломам: западной группе, расположенной в Приуралье, и восточной – в Зауралье. К первой группе относятся кург. 4 из мог-ка Филипповка I и средневековое городище Уфако второй – курганы из мог-ков Переволочан I, Кичигино I, Магнитный, Ушкатты, Степной, а также одиночные курганы Яковлевский II, Большой Климовский (рис. 1, 1) .

Цель сообщения – характеристика находок минералов группы осмия в предметах из исследованных памятников, определение их природы и оценка возможного источника золота для производства золотых изделий в древности .

Выявленные включения соответствуют естественным сплавам осмия, иридия, рутения и номенклатура их дана в работе с использованием кристаллохимических формул (Harris, Kabri 1991: 231–237). Нами применяется данная номенклатура с добавлением определения по элементам, находящимся в заметных количествах, подобно тому, как это сделано в работе (Кобяшев, Никандров 2007: 234–245), напр., осмий рутенисто-иридистый. При малом количестве элемента (менее 10 ат. %) он не входит в наименование минерала, а к основному названию добавляется уточнение, напр., рутений иридисто-осмистый платину содержащий .

Из исследуемых предметов отрезались частички золота размером 2–4 мм. После выявления включений под оптическими микроскопами (Axiolab и Olimpus) выбирались места для микрозондового анализа. Золото наклеивалось на электропроводящий скотч или включалось в шашки диаметром 2 см с последующим углеродным напылением. Изучение состава металла проводилось с помощью электронного микроскопа РЭММА-202М (аналитик В. А. Котляров). Данные по составу включений даны в табл. 1 и отражены на рис. 1, 2 .

Западная группа археологических памятников Мог-к Филипповский I расположен в 100 км к З от г. Оренбург, на водоразделе рек Урал и Илек (Яблонский 2008: 17–32). Высота кург. 4 – около 7 м, диаметр насыпи – 80 м. Под насыпью кургана было расчищено деревянное перекрытие центральной погребальной камеры, Работа выполнена при поддержке междисциплинарного проекта УрО РАН № 12-М-456-2024 и проекта РГНФ (№ 12-01-00293). Авторы благодарят за содействие в исследованиях Д. Г. Здановича, С. В. Сиротина, А. Н. Султанову, В. В. Ткачёва, Л. Т. Яблонского .

Рис. 1: 1 – схема размещения исследованных археологических памятников на Южном Урале (а и б – могильники и городища с включениями осмия в золотых изделиях; в – исследованные курганы, в золотых изделиях которых не установлены включения осмия; г – глубинные разломы [ГУР – Главный Уральский, ВУР – Восточно-Уральский] с телами золотоносных ультрабазитов; д – ареалы главных золотоносных россыпей; е – установленные по включениям осмия пути распространения золота; ж – основные города;

2 – тройная диаграмма полей составов минералов осмия в золотых изделиях из курганов Приуралья и Зауралья (поля составов зерен: а – из включений в золотых изделиях; б – из россыпей золота) которое состояло из радиально направленных к центру бревен, уложенных в 7–10 слоев. Перекрытие было сожжено в ходе погребального ритуала. В полах насыпи были обнаружены три впускных захоронения в глубоких (около 4 м) могильных ямах. Выявленный в кургане комплекс предметов вооружения предварительно датируется в пределах V–IV вв. до н. э .

Исследованное золотое изделие представлено инкрустацией клинка меча в виде пластинок толщиной 0,5–1 мм. Они имеют состав (мас. %): Au 97–98 %; Ag 1–2 %; Cu 1 % и характерную пористую микротекстуру. Всего в изделиях из Филипповки проанализировано 18 включений округлой, удлиненной и треугольной формы размером по длинной оси 40–200 мкм. Часть округлых зерен раздроблена, а часть расщеплена по спайности .

По соотношению Os, Ru, Ir в кристаллохимических формулах (табл. 1) выделяются зерна трех типов: 1 – с преобладанием Os: осмий иридисто-рутенистый (№ 4, 5, 13–15), при этом в зернах 13–15 отмечается резкое преобладание осмия; осмий рутенисто-иридистый (№ 1, 16); 2 – с преобладанием Ru: рутений иридисто-осмистый (№ 2, 3, 8, 9); рутений осмистый с иридием (№ 6, 11); 3 – с преобладанием Ir: иридий осмистый с рутением (7, 10, 12, 17); иридий рутениевоосмистый (№ 18) .

Платина встречена в 3 пробах с преобладанием рутения (№ 2, 3, 9) и в 3 пробах с преобладанием иридия (№ 7, 10, 15). В случае преобладания осмия платина встречена только в одной пробе (№ 16) и в минимальном количестве .

Средневековое городище Уфа II расположено на юге г. Уфа. В 1957 г. здесь были выявлены культурные напластования мощностью до 4 м. В 2006 г. начаты охранные археологические раскопки, в процессе которых на глубине 3,5 м были обнаружены куски золотой проволоки, – заготовки для изготовления ювелирных украшений (Мажитов и др. 2007). С этими находками соседствуют изделия из сплавов серебра и меди, содержащие примеси цинка, свинца, олова. Слои с находками металла были датированы VIII–IX вв .

Исследованные образцы золотой проволоки толщиной 2–4 мм отличаются по составу (Зайков и др. 2009). В одной из них металл высокопробный с содержанием серебра в пределах 2–3 %, меди 0,4 %. В таком золоте (проба У2-ГО12-4) выявлено включение осмия № 1. Оно имеет линзовидную форму с угловатыми ограничениями, размер 25х35 мкм и относится к рутению иридиевоосмистому. Золото, из которого сделана вторая проволока (У2-ГО12-3), отличается: (мас. %): Au 61,5–64,27; Ag 30,51–32,06; Cu 4.87–6,45. Зерно осмия размером 25 40 мкм имеет форму близкую к треугольной и в нем намечаются трещинки, разделяющие его на два фрагмента. По средним соотношениям атомных количеств (Os0.40Ir0.37Ru0.23 и Os0.42Ir0.33Ru0.25) оба они относятся к осмию рутенисто-иридистому .

Восточная группа археологических памятников Могильник Переволочан I расположен в 2 км к ЮЗ от дер. Переволочан Хайбуллинского р-на Республики Башкортостан, на высоком ровном плато левого берега р. Дергамыш. В некрополе насчитывалось 12 насыпей, вытянутых цепочкой по линии ЮЗ–СВ. Диаметр курганов – от 14 м до 50 м, высота – от 0,4 до 5 м. Могильник датирован IV в. до н. э. ( Юминов и др. 2010) .

Включение осмия было выявлено в литой декоративной накладке из кургана 11 (обр .

№ 11.5.8). Вмещающее золото имеет состав (мас. %): Au 87–88; Ag 3–4; Cu 8. Cудя по этим параметрам, расплав был легирован медью. Форма включения близка к треугольной, размеры 8х10 мкм. Состав соответствует осмию иридистому с рутением – Os 71,85; Ir 24,21; Ru 3,71 % .

Одиночный курган Яковлевка II расположен вблизи мог-ка Переволочан I, в 2,2 км к СЗ от сел. Яковлевка Хайбуллинского р-на Республики Башкортостан. Диаметр кургана – 50 м, высота – 3,7 м. В кургане обнаружено 9 погребений. По характеру погребального обряда и инвентарю кург .

Яковлевка II может датироваться IV в. до н. э. Комплекс золотых вещей обнаружен во впускных погр. 3, 4, 5, 6 и 9 .

Включение выявлено в височной подвеске-серьге (обр. Я-3) состава (мас. %): Au 80–81;

Ag 17–18; Cu 2–3. Размер включения 16 22 мкм, форма линзовидная, состав (мас. %): Os 70–73;

Ir 24; Ru 2–4. Таким образом, состав включений осмия из кург. 11 мог-ка Переволочан I и одиночного кургана Яковлевка II практически идентичен (осмий иридистый с рутением) при существенных различиях в составе вмещающего золота .

Мог-к Кичигино I находится на левом берегу Южно-Уральского водохранилища, в 1,5 км к З от сел. Кичигино. Курганы расположены цепочкой вдоль склона возвышенности. Диаметр их насыпей – от 14 до 35 м, при высоте – 0,1–1,5 м. В 2007 и 2008 гг. исследованы кург. 3 (первая половина IV в. до н. э.) и 5 (вторая половина VII в. до н. э.). В погребениях были обнаружены уникальные золотые изделия. Изученный материал представлен золотой фольгой, покрывающей браслет (кург. 3) и деревянный сосуд (кург. 5). Состав фольги практически одинаков (мас. %): Au 71–72; Ag 23–24; Cu 3. В фольге выявлены включения осмия овальной формы размером 7 18 и 20 50 мкм. Состав их различен и относятся они к осмию рутенисто-иридистому (кург. 3) и рутению осмистому с иридием (кург. 5) .

Мог-к Степной находится вблизи одноименного села Пластовского р-на Челябинской обл .

При раскопках кург. 7 в погр. 19 была обнаружена желобчатая бронзовая подвеска в 1,5 оборота диаметром 0,7–1,5 см, покрытая золотой фольгой. Толщина фольги составляла 40–50 мкм. В фольге установлены включения осмия пластинчатой формы толщиной 5–10 мкм, разорванные на две части, предположительно, при ковке золотой фольги. Общая длина включений равна 30 мкм. Они принадлежат к осмию рутенисто-иридистому .

Большой Климовский кург. находится в 3,5 км к ЮЗ от сел. Климовка (Чесменский р-н, Челябинской обл). Курганная группа состоит из двух курганов – Большого и Малого. Земляная насыпь Большого кург., имеющего диаметр 50 м и высоту 4 м, сильно прокалена, местами ошлакована. Под насыпью обнаружены остатки деревянной конструкции в виде обугленных и истлевших бревен, жердей и хвороста. Курган датирован концом VI–началом V в. до н. э .

–  –  –

Могильная яма полностью ограблена в древности. В ней обнаружены лишь отдельные кости животных, кусочек золотой фольги и фрагменты бронзового котла. В фольге выявлено включение осмия линзовидной формы длиной 10 мкм. Включение относится к рутению осмистоиридистому с родием и платиной .

Мог-к Магнитный находится в 2,5 км к СЗ от пос. Магнитный Агаповского р-на Челябинской обл. (Таиров и др. 2011: 54–60). В 2010 г. исследован кург. 21, представляющий собой округлую земляную конструкцию диаметром около 30 м и высотой почти 2 м. Основное погребение было совершено под западной полой кургана и не было потревожено грабителями .

В могильной яме с подбоем вдоль продольной западной стенки выявлено захоронение пожилой женщины. На шее погребенной находилось ожерелье, состоявшее из круглых золотых бусин, разделяющих круглые и листовидные золотые подвески со вставками граната в обрамлении зерни. На ее плече лежала бронзовая фибула. Рукава и ворот одежды были расшиты золотыми бляшками треугольной формы. Обувь украшена золотыми полусферическими бляшками. Набор бронзовой и стеклянной посуды, имеющий аналогии в позднеримских древностях Восточной Европы, позволяет отнести погребение к гунно-сарматскому времени и датировать его III в .

Включения осмия (7 зерен) выявлены в полусферических и треугольных бляшках. В изделиях первого типа диаметром 4–6 мм установлено 4 зерна осмия размерами от 6 15 до 100 120 мкм. Морфология их разнообразна: овальная, треугольная и четырехугольная с закругленными вершинами. Состав вмещающего золота исключительно однороден: Au 99 мас. %. В бляшках треугольной формы размером 5–6 мм выявлено 3 зерна осмия. Включения имеют овальную форму и заключены в золоте состава (мас. %): Au 94; Ag 4; Cu 1 .

По соотношению атомных количеств Os, Ru, Ir в кристаллохимических формулах в исследованных зернах выделяются три типа составов. 1 – с преобладанием Os: осмий рутенистоиридистый (№ М-2-А), осмий иридисто-рутенистый (№ М-II), осмий иридистый (№ М3-1). 2 – с преобладанием Ru: рутений иридисто-осмистый, родий и платину-содержащий (№ М1-1-1, № М3с преобладанием Ir: иридий рутенисто-осмистый (№ М2-1), иридий осмистый, содержащий рутений (№ М-III) .

Мог-к Ушкатты расположен в 9 км к ЮВ от пос. Домбаровский Оренбургской обл., на левом берегу одноименной реки. Могильник состоит из 22 курганов, которые по особенностям конструкции и найденному инвентарю датируются XV–XIII вв. до н. э. и относятся к алакульской культуре. В погр. 3 кург. 12 была обнаружена желобчатая височная подвеска в 1,5 оборота, орнаментированная в технике чеканки. При изучении металла под микроскопом в нем были выявлены два включения осмия треугольной формы, размером 8 10 мкм, относящихся к осмию иридистому с рутением (иридо-осмин) .

Природа включений осмия Первой известной нам публикацией о включениях осмия в древних золотых изделиях из Турции является статья B. Янг (Young 1972). Позднее Дж. Огден (Ogden 1977) дал всесторонний обзор включений металлов платиновой группы в археологическом золоте и пришел к заключению, что корреляция золотых изделий с источниками золота по анализу включений трудно выполнима .

Следующей крупной работой является статья Н. Микса и М. Тайта (Meeks, Tite 1980), в которой охарактеризованы осмиевые минералы в артефактах Египта, Южной Месопотамии, Сирии, Палестины, Кипра, Крита и Лидии. Известно упоминание (Уильямс, Огден 1995: 15) о включениях этого минерала в древних изделиях из Греции. В этих публикациях приведены сведения о присутствии в золоте крупиц осмия, иридия и рутения, что затрудняло изготовление тонкого золотого листа и проволоки малого диаметра. Такие включения более обычны для массивных предметов: перстней, печатей, рукоятей пробирных камней. О включениях подобных минералов в золоте Турции пишет П. Крэддок (Craddoc 2000) .

Выполненное нами исследование позволило детально рассмотреть морфологию, параметры и состав включений. Большинство из них имеют размер 5–120 мкм, округлую или сглаженную морфологию, что свойственно зернам из россыпей. Часть включений представлена пластинками, для которых ряд исследователей предполагает связь с самородным золотом из коренных месторождений. Для выяснения ситуации обратимся к минерагении Урала. Установлено, что платиноиды, включая осмий, связаны с массивами гипербазитов и локализуются в хромитовых рудах. С этими массивами пространственно сближены золотоносные породы. Поэтому при размыве гипербазитов платиновые минералы попадают в россыпи, в которых накапливаются и частицы золота. Те случаи, когда включения представлены пластинками, объясняются высокой хрупкостью осмия и расщеплением его на пластинки. Он интенсивно измельчается в водных потоках и попадает в изделия в виде осколков зерен месте с россыпным золотом. В отличие от осмия, платина более ковкая и образует в россыпях зерна более крупных размеров, а также самородки .

Изученные зерна осмия отличаются по составу (см. табл. 1). На рис. 1, 2 основное поле составов охватывает участок в центре диаграммы, практически совпадая с полем составов осмия из россыпей Урала. Эти составы мало информативны для определения источников металла. Вместе с тем, выделяются отдельные перспективные комбинации. В секторе иридия осмий из Филипповского кург. совпадает с осмием мог-ка Магнитный; в секторе осмия с ними ассоциируют составы Переволочанского и Яковлевского курганов. В секторе рутения совпадают составы осмия из Филипповского и Кичигинского мог-ков. Аналогов этим составам минералов группы осмия в россыпях пока не установлено .

Вероятным источником металла являлись золотые россыпи, приуроченные к зонам Главного Уральского и Восточно-Уральского разломов. Эти тектонические структуры и оперяющие их тектонические швы вмещают тела золотоносных гипербазитов с осмиевой минерализацией. Особенно богатыми в отношении осмия россыпями являются аллювиальные и делювиальные отложения р. Миасс, Уй, Урал. В них установлены россыпи, содержащие в промышленных концентрациях платиноиды. Поэтому можно полагать, что из этих районов поступало золото для изделий большинства курганов. Для более точного определения мест добычи золота, из которого выполнены древние изделия, потребуется сравнение состава осмия из уральских россыпей и из золотых украшений во всех пунктах находок артефактов из этого минерала .

Зайков и др. 2009 – Зайков В. В., Султанова А. Н., Сунгатов Ф. А., Зайкова Е. В. Состав золота с включениями осмия из ювелирной мастерской городища Уфа–II // Минералы и минералообразование в природных и техногенных процессах. Уфа, 2009. С. 37–40 .

Кобяшев, Никандров 2007 – Кобяшев Ю. С., Никандров С. Н. Минералы Урала. Екатеринбург, 2007 .

Мажитов и др. 2007 – Мажитов Н. А., Сунгатов Ф. А., Султанова А. Н. Средневековый город Башкорт (Уфа) // Вестник АН Республики Башкортостан. 2007. Т. 12, № 3. С. 39–44 .

Таиров и др. 2011 – Таиров А. Д., Зайков В. В., Юминов А. М., Зайкова Е. В., Самойлова О. В. Включения осмия в золотых изделиях из курганов Южного Зауралья как индикаторы источника металла // Вестник Южно-Уральского государственного университета. Серия: Социально-гуманитарные науки .

2011. Вып. 6. С. 54–60 .

Уильямс, Огден 1995 – Уильямс Д., Огден Дж. Греческое золото. Ювелирное искусство классической эпохи V–IV века до н. э. СПб, 1995 .

Юминов и др. 2010 – Юминов А. М., Зайков В. В., Сиротин С. В., Хворов П. В., Котляров В. А. Состав золотых изделий из материалов погребений курганных могильников Переволочан-I, Переволочан-II и одиночного кургана Яковлевка-II // Уральский минералогический сборник. Миасс; Екатеринбург, 2010. № 17. С. 153–161 .

Яблонский 2008 – Яблонский Л. Т. Сарматы Южного Приуралья // Cокровища сарматских вождей (материалы раскопок Филипповских курганов). Оренбург, 2008. С. 17–32 .

Harris, Cabri 1991 – Harris D., Cabri L. Nomenclature of platinum-group-element alloys: review and revision // Can. Min. 1991. Vol. 29. P. 231–237 .

Young 1972 – Young W. J. The faboluos gold of the Pactolus valley // Bulletin of Boston Museum of Fine Arts .

1972. P. 88–95 .

Craddoc 2000 – Craddoc P. T. The Platinum Group Element Inclusion // King Croesus’ Gold. London, 2000 .

P. 238–244 .

Ogden 1977 – Ogden J. M. Platinum group metal inclusions in ancient gold artifacts // Journal Hist. Metall. 1977 .

11 (2). P. 53–72 .

Meeks, Tite 1980 – Meeks N. D., Tite M. S. The Analysis of Platinum-group Element Inclusion in Gold Antiquities // JAS. 1980. 7. P. 267–275 .

В. В. Зайков, А. М. Юминов, М. Н. Анкушев (Миасс, Россия)

Рудная геоархеология Урала73 Рудная геоархеология исследует минерально-сырьевую базу древних обществ (древние рудники, обогатительные площадки), продукты передела руд и металлообработки (шлаки, слитки, металлические изделия) с использованием геологических и смежных дисциплин. Они включают: учение о полезных ископаемых (минерагению), горное дело, минералогию, минераграфию и петрографию (исследование руд, шлаков и изделий с помощью оптических микроскопов), геохимию (в т. ч. изотопную), аналитические исследования, рудную геофизику, палеометаллургию .

Перечисленные дисциплины являются частью геоархеологии в широком смысле этого слова (Зайков и др. 2011: 8–17) .

Информационной базой для рудной геоархеологии Урала послужили результаты геологических и археологических работ, выполненных огромным коллективом специалистов производственных и научных организаций, высших учебных заведений на территории Южного Урала .

Основными объектами исследований служили древние рудники Мугоджарского и ЮжноУральского горно-металлургических центров, часть которых выявлена авторами (Воровская Яма, Дергамыш, Ивановка). Были составлены схемы строения 24 рудников, на ряде объектов проведена геологическая, геохимическая съемка. Авторы участвовали в раскопках древних поселений Аркаим, Аландское, Синташта, Куйсак, Каменный Амбар, а также курганов Больше-Караганского и Александровского. Мы получили материал от коллег для изучения шлаков, медных, бронзовых и золотых изделий из 30 археологических памятников Южного Урала .

Исследование состава артефактов проведено в Институте минералогии УрО РАН следующими методами: оптическим (микроскопы Olympus BX-51 и Axiolab, Carl Zeiss), химическим, атомно-адсорбционным (прибор Perkin-Elmer 3110); рентгеноспектральным (растровый электронный микроскоп РЭММА 202М, микроанализатор JEOL-733), рентгенофлуоресцентным (прибор INNOV). Последний анализатор имеет компактную модификацию и может проводить анализ предметов неразрушающим методом, что очень ценно для археологии. На основании проведенных работ составлены базы геоархеологических данных с характеристикой древних рудников, обогатительных площадок, реликтов металлургических печей. Подготовлены таблицы с результатами исследования состава руд, минеральных и расплавных включений в шлаках, металлических изделий. Обобщение полученных данных позволило обосновать распространение металла из разных источников в местах обитания древних обществ на территории региона .

Добыча и переработка медных руд Древние рудники по добыче медных руд представлены карьерами диаметром до 80 м, а также вертикальными и наклонными выработками. Разрабатывались, главным образом, окисленные руды, содержащие малахит, азурит, борнит, тенорит и др. Реже добывались сульфидные руды, что установлено по составу корольков в шлаках и минеральным включениям (ковеллин).

В Южном Зауралье выделены три основных типа меднорудных объектов, отличающихся геологической позицией, строением рудных тел, минеральным и химическим составом руд, количеством полезных компонентов:

1. Рудники в гипербазитовых (ультраосновных) породах, в которых руды содержат кроме меди примеси никеля, кобальта, мышьяка (Воровская яма, Дергамышский, Ивановский, Ишкининский);

Исследования выполнены при поддержке междисциплинарного проекта УрО РАН № 12-М-456-2024 и проекта РГНФ № 12-01-00293. Авторы благодарят за содействие в исследованиях Е. В. Зайкову, А. Д. Таирова, Д. Г. Здановича, В. А. Котлярова и Е. И. Чурина .

2. Рудники в риолит-базальтовых комплексах колчеданных месторождений. Они почти повсеместно нарушены современной горнорудной деятельностью. Их типичным примером является рудник Бакр-Узяк;

3. Рудники в контактах гранитоидных интрузий, примером которых является турмалинмалахитовое месторождение Еленовское .

Общая сумма добычи кондиционных медных руд из древних рудников Южного Урала оценена примерно в 70 тыс. т. Для приближенной оценки количества выплавленного металла учитывается содержание меди в рудах, равное на разных рудниках 3–8 % и коэффициент извлечения металла при металлургическом переделе, минимальное значение которого 50 % (Горная… 1987:

276). Учитывая эти параметры, из добытых руд могло быть получено около 2000 т меди .

Древние металлургические шлаки. Авторы исследовали состав шлаков из 16 поселений Южного Урала. Среди них выделяется несколько групп, отличающихся по составу, минеральным и расплавным включениям. По данным метода РФА основными типами являются шлаки медь-, хром-, кобальт- и оловосодержащие .

Минеральные включения в шлаках представлены, преимущественно, хромитами. Хромит FeCr2O4, – минерал из группы хромшпинелидов, в составе которого присутствуют в качестве примесей в различных пропорциях Mg, Al, Ti, Mn, Zn, V. Это тугоплавкий минерал; температура плавления высокохромистых разностей достигает 2180°С и он очень слабо реагирует со шлаковым расплавом. Такое свойство минерала позволило определить по составу хромитов из руд и шлаков конкретный источник сырья для ряда металлургических центров. На Южном Урале гипербазиты с акцессорным хромитом распространены в виде отдельных тел и линейных групп массивов восточнее Главного Уральского разлома практически повсеместно. Исследование археологических памятников показало присутствие включений хромитов в шлаках из десяти поселений (рис. 1) .

Предварительные минералого-геохимические исследования свидетельствуют, что в северной группе поселений (Куйсак, Каменный амбар, Родники, Сарым-Саклы, Устье) хромиты в шлаках отличаются повышенными количествами цинка (0,2–1,3 % ZnO) и присутствием разностей с содержанием Cr2O3 38–42 %. Хромиты в шлаках южной группы археологических памятников (от Ишкиновки до Аркаима) близки между собой и среди них отсутствуют низкохромистые разности (переобладают содержания Cr2O3 48–55 %). Соответственно, палеометаллурги этих поселений использовали иной источник руд .

Расплавные включения принадлежат к меди и двум типам бронз: мышьяковым и оловянным. Получение первых связано, по имеющимся данным, с использованием арсенидных руд кобальт-медно-колчеданных месторождений, залегающих в гипербазитах. Оловянные бронзы фиксируются присутствием соответствующих корольков в шлаках. Ранее такие включения не были выявлены в продуктах уральской металлообработки и их наличие свидетельствует об использовании палеометаллургами оловосодержащих руд. Данный вид полезных ископаемых не обнаружен в ощутимых количествах на Урале. Источником этого сырья, по геологическим данным, служили оловянные месторождения Казахстана .

Древние изделия из меди и бронз В исследованных археологических памятниках выявлены металлические изделия, среди которых установлены топоры, ножи, долота, тесла, крюки, шилья, пронизи, бляшки, браслеты, бусы, кольца, подвески .

На Синташтинском поселении предметы изготовлены из пяти типов металла: 1 – чистой меди, содержащей мышьяк, олово и серебро в количестве менее 0,1 %; 2 – мышьяковистой меди, содержащей мышьяк в пределах 0,1–1 %; 3 – серебристой меди с содержанием десятых долей процента серебра; 4 – мышьяковой бронзы, с содержанием мышьяка 1–4 %; 5 – оловянной бронзы с содержанием олова 1–7 %. Два украшения, сделанные из оловянной бронзы, очевидно, привезены из другого металлургического центра (Зайкова 2002) .

Рис. 1. Схема расположения рудников и поселений бронзового века на Южном Урале:

A – положение исследуемого региона в Северо-Восточной Евразии; Б – рудники Южного Урала .

Условные обозначения: а – древние рудники c хромитсодержащими рудами; б – то же, на которых не выявлены хромитсодержащие руды; в – поселения бронзового века с хромитсодержащими шлаками;

г – то же, на которых не выявлены хромитсодержащие шлаки; д – современные населенные пункты;

е – западный шов Главного Уральского разлома; ж – граница предполагаемого раздела южной и северной групп поселений с различными источниками медного сырья На поселении Аркаим и в Большекараганском мог-ке большинство предметов сделано из чистой меди (Бушмакин 2002), т. к. примеси составляют менее 0,5 %. Несколько экземпляров шильев и ножей оказались сделаны из мышьяковой бронзы (содержания мышьяка 1,1–2,8 %) и мышьяковистой меди (содержания мышьяка 0,13–0,88 %), а один предмет – из никелевой бронзы (содержание никеля 1,1 %). При этом включения корольков меди в шлаке представлены никелистой бронзой, мельхиором, чистой медью. Исходя из данных по составу шлаков и обломков руды предполагается, что для медеплавильного производства на Аркаиме были использованы малахитсодержащие серпентиниты, бурые железняки (зона окисления колчеданных месторождений), кварцевые жилы и хлорит-турмалиновые породы. При составлении шихты к руде добавляли кварц и лимонит .

На поселении Каменный амбар проанализированы металлические пластины, представленные бронзой оловянной селенсодержащей и мышьяковистой. В первой – содержание олова 3–5 % и примесь селена до 3 %, во второй – содержание мышьяка 1–2 %. Кроме этого, в бронзе выявлены включения свинца, оксидов и сульфидов меди. Эти результаты надежно коррелируют с данными спектро-аналитического изучения металла мог-ка Каменный Амбар-5, синхронного ранней фазе существования поселения. Основу коллекции составляют мышьяковистая бронза и мышьяковистая медь (Дегтярёва 2010: табл. 10). Исключением из этого «правила» являются украшения с большими концентрациями олова (5,1 % и 8,2 %), в одном случае сопровождаемого свинцом (5 %) и цинком (4,6 %) .

Из кургана Степного проанализировано 44 предмета из коллекции Д. Г. Здановича и И. В. Приёмовой. По составу они представлены следующими группами: чистой медью (топоры, ножи, сплески, бляшки); мышьяковой бронзой (проколки, скрепки); оловянной бронзой. Последняя группа наиболее многочисленна и к ней относятся разнообразные украшения (браслеты, бусины, кольца, подвески) и инструменты (пинцет, шилья). Содержание олова находятся в пределах 2– 14 %. Среди уральских археологических памятников бронзового века могильник Степное-7 выделяется наиболее явственными оловянными бронзами. Этот факт мы увязываем с обнаружением в шлаках близлежащих поселений включений оловянных бронз, что свидетельствует о местном производстве данного металла .

Добыча золотых руд и производство ювелирных украшений Следы разработки коренных и россыпных месторождений золота. Выявлены признаки добычи золота из золото-кварцевых жил на древних рудниках в бассейнах р. Кизил и Сакмара, в Баймакском золоторудном районе (Двести лет… 1948: 112–122). Древние выработки выглядят как карьеры и маленькие шахты, на стенах которых сохранилась копоть. Вблизи выработок найдены каменные песты и ступы в виде каменных плит диаметром 30 см с углублением в середине. О разработке россыпей косвенно свидетельствуют находки бронзовых и каменных кирок в золотоносных песках. Такие находки отмечены в россыпях Миасского и Кочкарского рудных районов .

Древние ювелирные украшения найдены в археологических памятниках Урала на территории Оренбургской и Челябинской обл., а также Республики Башкортостан. Особенно богаты могки Филипповка I, Переволочан I, Магнитный, Кичигино I. Поражает воображение коллекция золотых оленей и украшений из Филипповки в музеях Уфы и Оренбурга (Яблонский 2008). Все предметы выполнены в «сибирском зверином стиле». Предметы ювелирного дела в виде различных заготовок и мотков проволоки найдены в мастерской средневекового городища Уфа II .

Состав археологического золота разнообразен. На основании гистогорамм распределения пробности золота выделяются следующие группы изделий по составу (в промилле): высокопробные (980–860), средней пробности (840–600), низкопробные (550–370). Это свидетельствует о различных источниках металла. Дана характеристика состава золотых изделий, выявленных в археологических памятниках Башкортостана, Челябинской и Оренбургской обл. По составу преобладают предметы с содержанием золота 82–87 %, реже – 61–67 %. В ювелирной мастерской городища Уфа II выявлена проволока с содержанием Au 97 %. По содержанию меди определены предметы, при производстве которых использовалось легирование: в природном золоте этот показатель менее 3 %, а изделия с более высоким содержанием (до 9 %) получены при искусственном введении в расплав меди. Важной деталью состава древнего золота являются включения осмия, выявленные в нескольких археологических памятниках и описанию которых посвящена специальная статья в данном сборнике .

Задачи дальнейших исследований Основными задачами

по дальнейшему изучению геоархеологии Уральского региона являются: 1) анализ «металлической» минерально-сырьевой базы древних обществ различных эпох; 2) исследование строения горнодобывающих выработок и состава руд на новых рудниках;

3) поиски металлургических мастерских, функционировавших в бронзовом и раннем железном веке; 4) выявление минеральных и геохимических индикаторов распространения сырья из определенных источников на Урале и в сопредельных территориях; 5) определение масштаба добычи минерального сырья и организации горнодобывающего и палеометаллургических производста .

Бушмакин 2002 – Бушмакин А. Ф. Металлические предметы из кургана 25 Большекараганского могильника // Зданович Д. Г. Аркаим: некрополь (по материалам кургана 25 Большекараганского могильника. Челябинск, 2002. Кн. 1. С. 132–143 .

Горная 1987 – Горная энциклопедия / под ред. Е. А. Козловского. М., 1987. Т. 3 .

Двести лет… 1948 – Двести лет золотой промышленности Урала. Свердловск, 1948 .

Дегтярёва 2010 – Дегтярёва А. Д. История металлопроизводства Южного Зауралья в эпоху бронзы. Новосибирск, 2010 .

Зайков и др. 2011 – Зайков В. В., Юминов А. М., Зайкова Е. В., Таиров А. Д. Основы геоархеологии. Челябинск, 2011 .

Зайкова 2002 – Зайкова Е. В. Геохимические типы меди и бронз в металлических изделиях поселения Синташта // Археологический источник и моделирование древних технологий. Труды музея-заповедника Аркаим. Челябинск, 2000. С. 104–111 .

Яблонский 2008 – Яблонский Л. Т. Сарматы Южного Приуралья // Cокровища сарматских вождей (материалы раскопок Филипповских курганов). Оренбург, 2008. С. 17–32 .

И. Н. Васильева, А. А. Выборнов, Г. И. Зайцева (Самара, Санкт-Петербург, Россия) Новые подходы к изучению неолитических культур степей Поволжья (по данным технологического и радиоуглеродного анализов керамики)74 Степные пространства Поволжья соприкасаются с рядом очагов производящего хозяйства Евразии. По мнению специалистов, они оказали влияние на процесс неолитизации северных районов, что проявилось и в появлении керамики (Сорокин 2008). Проведен полный анализ соотношения автохтонных и миграционных факторов сложения неолитических сообществ (Долуханов 2003). Относительно степей Нижнего Поволжья исследователи также затрагивают вопрос о производящем хозяйстве в среде носителей неолитических культур (Кольцов 2004; Юдин 2004; Моргунова 2004; Вискалин 2010). Однако на однослойных памятниках степного Поволжья палеозоологи не обнаружили костей домашних животных .

Применяя лишь типологический метод, современные исследователи на одних и тех же материалах выдвигают противоположные точки зрения. Так, на основе изучения керамики одни находят истоки елшанской культуры в Средней Азии (Васильев, Выборнов 1988), а другие – на Балканах (Вискалин 2002). Возникли существенные противоречия и в определении хронологии процесса неолитизации в изучаемом регионе. В частности, выявились значительные различия между датировками, полученными по углю и костям Варфоломеевской стоянки (Выборнов 2007). Это весьма существенно, т. к. данный памятник из-за наличия стратиграфии является эталонным .

Схожая ситуация сложилась и в определении хронологии елшанской культуры, основанной на датах, полученных по раковинам моллюсков. Они послужили базой для предположения о ее формировании во второй половине VII тыс. до н. э. и автохтонном характере (Мамонов 2000) .

Авторы данной статьи не ставят под сомнение возможности как типологического, так и радиоуглеродного методов. Речь идет о необходимости расширения подходов к разработке проблем неолитизации Поволжья с помощью новых методик в рамках уже существующих методов. Так, разрабатывается методика радиоуглеродного анализа непосредственно самой керамики. Она опубликована как в отечественных (Ковалюх, Скрипкин 2007; Зайцева и др. 2008; Выборнов и др .

Работа выполнена при финансовой поддержке РГНФ, проект № 10-01-00393а .

2008), так и зарубежных (Zaitseva et al. 2009) изданиях. По этой методике осуществляется датирование керамики в разных лабораториях .

Исследование технологии изготовления неолитической керамики Поволжья проводится в рамках разработанного А. А. Бобринским историко-культурного подхода к изучению керамики .

Он включает бинокулярную микроскопию, трасологию и эксперимент в виде физического моделирования. Источниковая база состоит из данных технико-технологического анализа более 1500 сосудов неолитических памятников, расположенных на указанной территории. Часть коллекций к настоящему времени изучена практически полностью (стоянки Северного Прикаспия, елшанской культуры) или в значительном объеме (Варфоломеевка, Орловка, Ивановка). Результаты исследований опубликованы (Бобринский, Васильева 1998; Васильева 1999; 2006; 2009). Полученные данные позволили дать общую характеристику неолитического гончарства изучаемого региона и вычленить наиболее важные для изучения проблем зарождения и распространения неолитического гончарства элементы гончарной технологии – представления об исходном пластичном сырье и рецептуру формовочных масс .

Выводы исследования базируются на гипотезе А. А. Бобринского о возникновении гончарства, которая научно аргументирована и основывается на многочисленных этнографических и экспериментальных данных, но главное – на результатах микроскопического изучения конкретной археологической керамики эпохи неолита Восточной Европы и Ближнего Востока (Бобринский 1978; 2006). Суть ее заключается в том, что в «очагах» зарождения гончарства существовал длительный догончарный период, в течение которого для изготовления емкостей использовались органические природные пластические материалы (до работ А. А. Бобринского факт изначального использования глин в качестве сырья для древнейшей керамики никем не подвергался сомнению). Изделия из органических природных материалов не обжигались, а только высушивались и применялись для хранения и переноски продуктов. Эволюционное развитие гончарных традиций шло по пути добавления в органическую массу глины в качестве примеси и постепенного увеличения доли глины в ней. Параллельно происходило совершенствование технологии обжига: от очень низких температур (до 450) – к низким (менее 650), а затем – к температурам каления (выше 650–700). Первоначально к органическим природным материалам, используемым в древнем гончарстве, А. А. Бобринский относил навоз животных, помет птиц, пресноводных моллюсков с их раковинами, которые отражали особенности хозяйственной деятельности древних коллективов, существовавшей ко времени зарождения гончарства. По мнению исследователя, факты использования различных природных органических материалов в изготовлении неолитической керамики являются свидетельством независимого хода развития, а возможно, и зарождения гончарства в разных культурно-хозяйственных группах древнего населения (Бобринский 1978). Важнейшим итогом работ А. А. Бобринского в области изучения древнего гончарства стало осознание того, что проблема происхождения гончарства может решаться с новых позиций, а именно с рассмотрения особенностей процесса зарождения представлений древнего населения о конкретных природных пластических материалах как сырье для изготовления емкостей. Различия видов этих материалов могут свидетельствовать о принадлежности древних гончарств к разным центрам или очагам производства .

На основе анализа видов пластичного сырья, из которого была изготовлена неолитическая керамика степной зоны Поволжья, удалось оконтурить два ареала распространения ранненеолитических гончарных традиций: ареал древнейшего гончарства, основанного на илах и ареал елшанских традиций, связанный с использованием илистых глин и «шамотной» традицией составления формовочных масс .

Исследование древнейшей керамики юга степного Поволжья позволило выявить один, но более универсальный вид пластичного сырья: речные и озерные илистые отложения, которые представляли собой естественным путем подготовленную формовочную массу, включавшую как глинистый субстрат и минеральные примеси, так и перегнившие остатки растительной и животной органики (Васильева 1994; Бобринский, Васильева 1998). В целом же, исходя из гипотезы происхождения гончарства на базе опыта использования органических и илистых материалов, в ранних керамических комплексах на территории очагов зарождения гончарства должны остаться следы догончарного периода, связанные с определенными составами формовочных масс и использованием огня только как объекта почитания, обладавшего очистительными и другими магическими свойствами (Бобринский 1999). Все признаки таких реликтов прослежены в керамических материалах Северного Прикаспия, что позволяет нам предполагать самостоятельный характер зарождения гончарства в данном регионе. Важно подчеркнуть, что данная технология в Северном Прикаспии существует без изменений на всем протяжении неолита (Васильева 1999) .

А. В. Виноградов отмечал близость кельтеминарских древностей и североприкаспийских материалов (Виноградов 1981), что дало основание предполагать участие кельтеминарцев в генезисе каиршакской культуры. Были приведены соответствующие контраргументы (Васильев, Выборнов 1988). Благодаря технологическому анализу керамики обеих культур можно констатировать существенные различия между ними. Кельтеминарскую посуду изготавливали из глин с примесью песка или шамота (Виноградов 1968; Виноградов, Мамедов 1975; Цетлин 2007). Это принципиально отличает ее от североприкаспийской. Вряд ли есть основания трактовать эти различия экологическими нишами. Кроме того, глина (не говоря уже о песке) широко представлена и в Северном Прикаспии .

Факт, что северокаспийская технология является одной из древнейших, подтверждается и данными радиоуглеродного анализа керамики. Если по углистой почве для стоянок развитого неолита были получены даты 6900–6700 л. ВР, то по керамике – 7900–7600 л. (Выборнов 2008). Данное расхождение могло бы объясняться спецификой технологии керамики. Ил содержит естественную примесь раковин озерных моллюсков, что приводит к резервуарному эффекту. Это подтверждается на примере датировок керамики со стоянки Тентексор. В киевской лаборатории была получена дата 6640 л. ВР, что и вызвало определенное недоумение у специалистов, поскольку по почве дата была 5500 л. ВР. Затем фрагмент с Тентексора был исследован в лаборатории г. Уппсала. Из него были удалены раковины моллюсков, по которым дата – 7235 л. ВР, а на АМС продатирован фрагмент керамики без раковин – 6695 л. ВР. То есть примесь раковины удревняет возраст на 500 лет (Зайцева и др. 2008), а во-вторых, киевская и уппсальская даты совпали. Дело в том, что в киевской лаборатории перед датированием фрагмент обрабатывается плавиковой кислотой, которая уничтожает карбонаты. Поэтому они не могут оказать воздействие на возраст даты. Дата по керамике со стоянки Тентексор, полученная в лаборатории РГПУ – 6650 л. ВР, совпала с предыдущими значениями. Затем были продатированы кости – 6540 л. ВР, что подтвердило прежние даты по керамике (Барацков и др. 2012). Что касается стоянок каиршакского типа, то по Каиршаку III были получены даты 7800–7600 л. ВР, а в дальнейшем на АМС в г. Уппсале – 7775 л. ВР. Сделана дата и по нагару – 7700 л. ВР. Допустимы два вывода. Во-первых, методика радиоуглеродного датирования керамики юга Нижнего Поволжья дает положительный результат. Во-вторых, подтверждается глубокая древность керамики данного региона по сравнению с посудой культур соседних областей, включая кельтеминарскую .

В степном Поволжье уже в развитом неолите происходил переход к новым видам пластичного сырья – илистым глинам и глинам. Использование илистых глин мы рассматриваем как переходное звено в эволюции сырьевой базы гончарства – от илов к глинам. Эти заключения подкреплены результатами изучения стратифицированной Варфоломеевской стоянки (Васильева 2009). Было установлено, что процесс перехода от илов к илистым глинам не был одновременным и хронологически определенным событием. В частности, им не были затронуты древние коллективы, оставившие стоянки Тентексор I в Северном Прикаспии и Орловка в степном Поволжье. Параллельно с переходом к илистым глинам и глинам формировалась только одна культурная традиция: подготовка формовочных масс с искусственной примесью дробленой раковины. Следует подчеркнуть, что в неолитических материалах Нижнего Поволжья не обнаружены рецепты формовочных масс с шамотом .

Интересные данные были получены в результате радиоуглеродного датирования керамики Варфоломеевской стоянки. Слой 2А по костям датировался 5430–5220 л. ВР, что противоречило археологическим представлениям о развитии неолита–энеолита в степном Поволжье. По керамике в киевской лаборатории были получены даты по этому слою: 6540–6860 л. ВР. Во-первых, они совпали с датами по керамике стоянок тентексорского типа. Это важно, поскольку специалисты по неолиту Нижнего Поволжья признают типологическое и стадиальное сходство этих комплексов .

Во-вторых, по керамике из слоя 2А в Уппсале на АМС были получены даты: 6693 и 6544 л. ВР (Зайцева и др. 2011). Они совпали с киевскими датами как по Варфоломеевке, так и по Тентексору. По керамике слоя 2Б Варфоломеевской стоянки в киевской лаборатории были получены даты, включая 7070 и 7230 л. ВР, а в лаборатории Уппсалы на АМС – 7040 л. ВР. Хронологический разрыв между датами слоев 2А и 2Б вполне реален, поскольку зафиксирована прослойка мощностью 20–30 см, разделяющая их (Юдин 2004). Что касается слоя 3, то в киевской лаборатории получены даты: 7260, 7170 и 7620, 7760 л. ВР. Отличия дат слоя 3 и 2Б допустимо трактовать разрывом между ними при их формировании (Юдин 2004). Внутри слоя 3 также допустимы подпериоды, поскольку мощность слоя достигает 70 см. И если дата 7250 л. ВР относится к посуде, украшенной прочерченными узорами, то значение 7620 л. ВР получено по неорнаментированному плоскому дну. Интересно отметить, что именно в слое 3 Варфоломеевской стоянки присутствует посуда из ила и с прочерками каиршакского типа. Таким образом, допустимо констатировать приемлемость применения радиоуглеродного датирования по керамике и в данном регионе .

Сходная картина прослеживается и по материалам поселения Джангар, в нижнем слое которого также представлена орнаментированная керамика из ила, аналогичная каиршакской. Керамика слоя 3 Джангара датируется 7080 л. ВР. Можно предполагать, что контакты населения Северного Прикаспия с обитателями Варфоломеевской стоянки начались в период существования стоянки Каиршак III, а с населением Джангара – во время бытования стоянки Каиршак I, даты по керамике которой совпадают с джангарскими. На поселении Джангар между 3 и 2 слоями, из очага по углю получена дата 6870 л. ВР (Кольцов 2004). Дата по керамике из 3 слоя – 6990 л., а из 2 слоя – 6780 л. ВР. Таким образом, и в данном случае есть основания считать даты по керамике приемлемыми .

Для второго, елшанского ареала древнейшего гончарства было характерно: распространение взглядов на илистые глины как сырье для производства посуды; отбор, в основном, запесоченного ожелезненного сырья без раковины; существование двух традиций составления формовочных масс (с шамотом и без него) (Васильева 2007; 2011). В гончарстве преобладающей части елшанского населения илистые глины выполняли функцию моносырья. В то же время имелись производства елшанской керамики, в которых илистые глины служили основным сырьем, к которому добавлялась примесь шамота. Эти факты могут отражать два возможных процесса: эволюцию взглядов местного населения на пластичное сырье (от уровня протогончарства до архегончарства) или определенную изначальную смешанность данной группы неолитического населения Поволжья. Данные о елшанской гончарной технологии дают основания предполагать неместный характер ее происхождения. Освоение того или иного вида пластичного сырья представляло собой длительный процесс формирования представлений о нем как сырье для производства посуды. Елшанские гончарные традиции появились в Волго-Уралье, будучи уже на более высоком этапе развития, чем развивающееся одновременно гончарство культур прочерченно-накольчатой керамики .

Можно предполагать, что начальные звенья эволюции елшанского гончарства находились за рамками изучаемого региона. Об этом свидетельствуют и даты .

Благодаря изысканиям последних лет стало понятно, что значения древнее 8000 л. ВР и моложе 6000 л. ВР не корректны по отношению к елшанской культуре (Андреев и др. 2012). Наиболее достоверный интервал для самых ранних комплексов – 8000–7220 л. ВР. Даты по керамике стоянок Большая Раковка – 7790 л., Чекалино IV – 7660 л., Ивановской – 7560 л. ВР. Они хорошо коррелируют с датами по раковинам и костям. Дата по углю – 7250 л. и дата на АМС по керамике – 7222 л .

ВР. Последние значения совпадают с датами по кельтеминарским материалам Аякагитмы (Szymczak et al. 2006), где представлены наконечники стрел, не характерные для ранних памятников .

Поэтому вполне приемлемы для елшанской культуры и даты 7790–7560 л. ВР. Елшанская керамика аналогична именно ранним среднеазиатским материалам типа Учащи 131 и Лявлякан 221, которые характеризуются тонкостенностью, плотностью, залощеностью поверхности, профилированностью, остродонностью, рядом ямок под венчиком, слабой орнаментированностью .

Таким образом, новые подходы к изучению неолитической керамики степного Поволжья позволяют получить полезную информацию для разработки проблем неолитизации .

Андреев и др. 2012 – Андреев К. М., Выборнов А. А., Кулькова М. А. Некоторые итоги и перспективы радиоуглеродного датирования елашнской культуры лесостепного Поволжья // Изв. СНЦ РАН. 2012 .

С. 156–160 .

Барацков и др. 2012 – Барацков А. В., Выборнов А. А., Кулькова М. А. Проблемы абсолютной хронологии неолита Северного Прикаспия // Там же. С. 161–164 .

Бобринский 1978 – Бобринский А. А. Гончарство Восточной Европы. Источники и методы изучения. М., 1978 .

Бобринский 1999 – Бобринский А. А. Гончарная технология как объект историко-культурного изучения // Актуальные проблемы изучения древнего гончарства. Самара, 1999. С. 5–109 .

Бобринский 2006 – Бобринский А. А. Данные технологии о происхождении гончарства // ВАП. 2006. Вып. 4 .

С. 413–421 .

Бобринский, Васильева 1998 – Бобринский А. А., Васильева И. Н. О некоторых особенностях пластического сырья в истории гончарства // Проблемы древней истории Северного Прикаспия: Межвуз. сб. Самара, 1998. С. 193–217 .

Васильев, Выборнов 1988 – Васильев И. Б., Выборнов А. А. Неолит Поволжья (степь и лесостепь). Куйбышев, 1988 .

Васильева 1994 – Васильева И. Н. Илы как исходное сырье для древнейшей керамики Поволжского региона // Тезисы междунар. конф. по применению методов естественных наук в археологии. СПб, 1994. С. 111 .

Васильева 1999 – Васильева И. Н. Гончарство населения Северного Прикаспия в эпоху неолита // ВАП .

1999. Вып. 1. С. 72–96 .

Васильева 2006 – Васильева И. Н. К вопросу о зарождении гончарства в Поволжье // ВАП. 2006. Вып. 4 .

С. 426–439 .

Васильева 2007 – Васильева И. Н. О гончарной технологии населения Волго-Уралья в эпоху неолита (по материалам Ивановской стоянки) // АПО. 2007. Вып. VIII. С. 23–38 .

Васильева 2009 – Васильева И. Н. Об эволюции представлений о пластичном сырье в среде неолитического населения степного Поволжья (по материалам Варфоломеевской стоянки) // Проблемы изучения культур раннего бронзового века степной зоны Восточной Европы. Оренбург, 2009. С. 65–77 .

Васильева 2011 – Васильева И. Н. Ранненеолитическое гончарство Волго-Уралья (по материалам елшанской культуры) // АЭАЕ. 2011. № 2 (48). С. 70–81 .

Виноградов 1968 – Виноградов А. В. Неолитические памятники Хорезма. М., 1968 .

Виноградов 1981 – Виноградов А. В. Древние охотники и рыболовы Среднеазиатского междуречья. М., 1981 .

Виноградов, Мамедов 1975 – Виноградов А. В., Мамедов Э. Д. Первобытный Лявлякан. М., 1975 .

Вискалин 2002 – Вискалин А. В. Пути неолитизации Волго-Камья (к постановке вопроса) // ТАС. 2002 .

Вып. 5. С. 274–283 .

Вискалин 2010 – Вискалин А. В. Динамика климатических колебаний и культурные процессы в неолите Волго-Уральской лесостепи // Человек и древность: памяти Александра Александровича Формозова (1928–2009). М., 2010. С. 228–236 .

Выборнов 2007 – Выборнов А. А. О противоречии в периодизации неолита Доно-Волжской лесостепи и степи // Археологическое изучение центральной России. Липецк, 2007. С. 102–105 .

Выборнов 2008 – Выборнов А. А. Корректировка радиоуглеродной хронологии неолита Нижнего Поволжья // Изв. СНЦ РАН. Самара, 2008. Т. 10, № 4. С. 1249–1255 .

Выборнов и др. 2008 – Выборнов А. А., Ковалюх Н. Н., Скрипкин В. В. К радиокарбоновой хронологии неолита Среднего Поволжья: западной регион // Российская археология. 2008. № 4. С. 64–66 .

Долуханов 2003 – Долуханов П. М. Неолитизация Европы: хронология и модели // Неолит и энеолит Юга и неолит Севера Восточной Европы. СПб, 2003. С. 193–206 .

Зайцева и др. 2008 – Зайцева Г. И., Ковалюх Н. Н., Скрипкин В. В., Выборнов А. А., Долуханов П. М., Посснерт Г. Радиоуглеродное датирование керамики памятников неолита Евразии: проблемы и перспективы // Мат-лы II (XVIII) Всерос. АС в Суздале. М., 2008. Т. I. С. 217–219 .

Зайцева и др. 2011 – Зайцева Г. И., Скаковский Е. Д., Посснерт Г., Выборнов А. А., Ковалюх Н. Н., Скрипкин В. В. Органическое вещество керамики: природа, органические компоненты и достоверность радиоуглеродных дат // Тр. III (XIX) Всерос. АС. СПб; М.; Вел. Новгород, 2011. Т. 2. С. 383–385 .

Ковалюх, Скрипкин 2007 – Ковалюх Н. Н., Скрипкин В. В. Радиоуглеродное датирование археологической керамики жидкостным сцинтилляционным методом // Радиоуглерод в археологических и палеоэкологических исследованиях. СПб, 2007. С. 120–125 .

Кольцов 2004 – Кольцов П. М. Поселение Джангар. М., 2004 .

Мамонов 2000 – Мамонов А. Е. Елшанская культура // История Самарского Поволжья с древнейших времен до наших дней: Каменный век. Самара, 2000. С. 147–176 .

Моргунова 2004 – Моргунова Н. Л. К проблеме определения культурной принадлежности и хронологии неолитических памятников Самарского Поволжья и Южного Приуралья // Проблемы хронологии и этнокультурных взаимодействий в неолите Евразии. СПб, 2004. С. 214–226 .

Сорокин 2008 – Сорокин А. Н. Мезолитоведение Поочья. М., 2008 .

Цетлин 2007 – Цетлин Ю. Б. О происхождении верхневолжской культуры // Влияние природной среды на развитие древних сообществ. Йошкар-Ола. 2007. С. 197–208 .

Юдин 2004 – Юдин А. И. Варфоломеевская стоянка и неолит степного Поволжья. Саратов, 2004 .

Szymczak et al. 2006 – Szymczak K., Khudzhanazarov M., Fontugne M. Exploring the Neolithic of the Kyzyl-Kums .

Warsaw, 2006 .

Zaitseva et al. 2009 – Zaitseva G. Skripkin V. Kovaliukh N. Possnert G. Dolukhanov P. Vybornov A. Radiocarbon dating of neolithic pottery // Radiocarbon. 2009. Vol. 51, no 2. P. 795–801 .

С. Н. Скочина (Тюмень, Россия)

Трасологический анализ костяных вкладышевых оправ (из коллекций неолитических памятников оз. Мергень) Для неолитической эпохи Тоболо-Ишимского региона вкладышевые орудия из кости и рога относятся к числу достаточно редких находок. Поэтому большой интерес представляют орнаментированные однолезвийные оправы, обнаруженные при раскопках поселений на оз. Мергень (V тыс. до н. э.). Предметы, представляющие собой оправы трех ножей и кинжаловидного изделия, отнесены к охотничьему и к бытовому оснащению. Оправы ножей выполнены из ребер животных (в двух случаях ребра расщепляли, в одном – нет), кинжаловидная оправа изготовлена из длинного расщепленного отростка рога. Форма будущему орудию придавалась скоблением и строганием, затем с помощью каменного резца прорезался паз, окончательной доработкой являлась частичная косая пришлифовка поверхности и краев изделий. Орнамент наносился тонкой гравировкой .

К категории охотничьего снаряжения отнесена кинжаловидная заготовка (40 5,5 2,9 см) .

Она выполнена из массивного расщепленного рога и в плане имеет вытянуто-треугольную форму .

Сечение основной части – линзовидное, у острия – трапециевидное. Паз расположен вдоль одного продольного края и начинается на расстоянии 20,5 см от острия. Поперечное сечение паза V-образное,

Рис. 1. Орнаментированные вкладышевые оправы из поселений Мергень 6 (1, 3–4) и Мергень 5 (2):

1 – кинжаловидная оправа; 2 – мясной нож; 3 – рыбный нож; 4 – строгальный нож (А – Г – см. на рис. 2) ширина и глубина его – 0,5 см. Рукоять не выделена или обломана. Выпуклая плоскость оправы украшена вертикальными, сгруппированными по две и три гравированными линиями (рис. 1, 1) .

Каких-либо следов сработанности не обнаружено .

К категории бытовых ножей относятся две прямые однолезвийные оправы режущего действия и оправа ножа колюще-режущего действия .

Первая оправа (9,5 2,2 0,6 см) плоская, с подпрямоугольным концом, изготовлена из расщепленной кости, которой строганием и пришлифовкой придано выпукло-вогнутое поперечное сечение (рис. 1, 2). Рукояточная часть обломана. Паз начинается у поперечного края оправы, он V-образный шириной 0,4 см, сужающийся до 0,1 см, глубина паза – 0,25 см. На одной плоскости, у края гравировкой нанесен орнамент в виде тонкой зигзагообразной линии. Блок признаков от использования представлен характерной изношенностью кромок паза, заполировкой и линейными следами. Под микроскопом кромка продольных краев паза сглажена, выкрошенности нет, в поперечном сечении она арочная, на ней фиксируется слабая заполировка с размытыми очертаниями. Линейные следы обнаружены на двух продольных краях у паза – это редкие длинные, тонкие линии, параллельные длинной оси орудия (рис. 2, А). Характер изношенности указывает на использование оправы в качестве разделочного ножа, напр., для резания мяса .

Вторая оправа (19,6 2,5 1 см) плоская, с подпрямоугольным концом (более узким по сравнению с шириной рукояти), изготовлена из расщепленного ребра, имеющего выпукловогнутое поперечное сечение. Начало рукояти не выделено, условно определяется по концу паза, длина рукояти, таким образом, составляет около 10 см. Паз начинается у поперечного края оправы, его длина – 9 см. Паз U-образный в сечении, шириной 0,3 см, глубиной 0,6 см. Обе плоскости орудия украшены тремя вертикально поставленными «трехлистниками» (рис. 1, 4) .

Визуально у краев паза наблюдается легкая выкрошенность кромки, а у поперечного конца оправы с одной стороны фиксируются грубые царапины, расположенные чуть наклонно относительно длинной оси орудия. Под микроскопом для лезвия следы фиксируются с одного края паза .

Кромочная линия имеет частичный, «рваный», выкрошенный характер. Линейные следы в виде длинных царапин, локализованные у конца оправы, расположены наклонно по отношению к длинной оси изделия. Это широкие, сужающиеся на плоскости длинные царапины, ниже вдоль краев паза лезвия фиксируются редкие, иногда сгруппированные короткие царапины. Заполировки практически нет (рис. 2, Г). Подобный блок следов фиксируется на деревообрабатывающем комплексе из кости и рога с поселения Мергень 6 (рис. 2, Д), что указывает на использование оправы в качестве строгального ножа .

Плоская изогнутая оправа ножа (16 2,8 0,9 см) выполнена из нерасщепленной кости .

Оправа имеет линзовидное поперечное сечение, острый конец и паз для вкладышей на вогнутом крае. Рукоять не выделена. Верхняя обушная часть в зоне ухвата чуть подработана обивкой. Паз начинается прямо у острия и завершается на расстоянии 3,5 см, не доходя до конца оправы. Поперечное сечение паза U-образное, ширина его – 0,3 см, глубина – 0,5 см (рис. 1, 3) .

На одной плоскости оправы нанесен линейный орнамент в техниках гравировки и перфорирования. Орнамент выполнен каменным резчиком или резцом, под микроскопом видны полосы от гравировки. Узор представляет собой прочерченные линии с параллельными им рядами точек. В наиболее широкой части оправы, в зоне ухвата расположены три параллельные линии с рядами точек (по краям и по центру плоскости). Ближе к сужающемуся концу орудия, в месте, где видимо, заканчивается область ухвата, поперек оси предмета и линиям с точками прочерчена линия с точками и за ней, по оси оправы продолжается только центральная линия с точками. Узор похож на имитацию шва. На другую плоскость нанесено восемь косых разновеликих линий .

Под микроскопом следы от использования обнаружены с двух сторон у края паза орудия. Кромочная линия заглаженная, в поперечном сечении затуплена, заполировка яркая, выглаживающая микрорельеф. Основная локализация линейных следов приурочена к острому концу оправы .

Рис. 2. Микрофотографии следов сработанности (увеличение 5, микроскоп Olympus BX-51):

А – заполировка и продольная линия у края паза на мясном ноже; Б–В – перпендикулярные и наклонные царапины и риски на рыбном ноже; Г – диагональные царапины на лезвии строгального ножа; Д – линейные следы от обработки дерева; Е – царапины и риски от чистки рыбы на экспериментальном ноже На одной стороне линейные следы представлены в виде длинных, тонких, параллельных друг другу частых рисок, расположенных наклонно и перпендикулярно к длинной оси изделия .

На другой стороне следы представлены в виде коротких царапин, часто пересекающихся, также расположенных перпендикулярно относительно оси (рис. 2, Б–В). Кроме того, вдоль кромки паза обнаружены продольные линии. Характер следов четко соотносим с износом, зафиксированным на экспериментальном ноже из ребра, использовавшегося для чистки рыбы (рис. 2, Е) .

Таким образом, трасологический анализ позволил конкретизировать функциональное назначение вкладышевых оправ и установить их разнообразное использование в сфере хозяйственно-бытовой деятельности. Необходимо отметить, что на фоне многочисленного и разнообразного типологического ряда орудий, характеризующих определенную отрасль производства на поселении Мергень 6, оправы ножей довольно редки. Видимо использование данного типа орудий отходит на последний план в хозяйственной деятельности и приобретает неутилитарное значение. Заметим, что кинжаловидная оправа и изогнутый нож были обнаружены на дне неолитических жилищ в составе т. н. строительных жертв .

Для неолитического времени мергеньская коллекция оправ является единственной, обнаруженной на территории Тоболо-Ишимского междуречья. Ближайшим памятником, где имеется богатое собрание вкладышевых изделий эпохи мезолита и неолита, является Шигирский торфяник (Савченко 2005). Подобные предметы широко представлены в мезолите Восточной Европы (Жилин 2001). Оправы с тупым окончанием встречены на памятниках серовской культуры Прибайкалья (Окладников 1950). Наши находки несколько отличаются от изделий с перечисленных территорий, тем самым демонстрируя своеобразие мергеньского комплекса .

Жилин 2001 – Жилин М. Г. Костяная индустрия мезолита лесной зоны Восточной Европы. М., 2001 .

Окладников 1950 – Окладников А. П. Неолит и бронзовый век Прибайкалья. М., 1950 (МИА. № 18) .

Савченко 2005 – Савченко С. Н. Кинжалы и ножи из кости и рога Шигирской коллекции Свердловского областного краеведческого музея // Каменный век лесной зоны Восточной Европы и Зауралья. М.,

2005. С. 213–237 .

–  –  –

Зернотерки представлены целыми образцами и их обломками (62 экз.). Их можно разделить на овальные (рис. 1, 1), прямоугольно-удлиненные с одним широким приподнятым краем, другим – узким (рис. 1, 2), прямоугольно-удлиненные ладьевидной или, как их еще называют, седловидной формы (рис. 1, 8). Размеры зернотерок: длина – 20–60 см, ширина – 10–40 см, толщина – 5–10 см .

Нижние, нерабочие поверхности орудий, как правило, обработаны только грубой обивкой, боковые стороны – обивкой и нередко шлифованием. На рабочие поверхности для устранения скольжения зерна при размоле нанесены часто расположенные насечки. С особенной тщательностью обработаны зернотерки прямоугольно-удлиненной формы с приподнятым краем и седловидные .

Их формы четко выражены, размеры стандартны. Один или оба их конца имеют хорошо зашлифованные бортики, которые ограничивают длину рабочей части (рис. 1, 2, 8) .

Для большинства зернотерок использовали гранодиоритовые, диабазовые, порфиритовые и, реже, песчаниковые породы камня (Там же). Технология изготовления некоторых из них была воспроизведена экспериментальным путем. Опыты показали, что большое значение имел правильный подбор заготовок, которые должны были быть крупными, массивными кусками камня с большими плоскими поверхностями без трещин. При их обработке обивкой наиболее эффективными оказались овальные и шаровидные отбойники весом 250–300 г. Орудия удлиненных форм с зауженными рабочими концами быстро раскалывались. Опытным путем под руководством С. А. Семёнова было изготовлено 20 зернотерок из различных пород камня (Семёнов 1968: 80–81;

Ширинов 1986: 22). За 12 часов чистого времени с поверхности одной из них площадью 1496 см2 пикетажем было удалено 1–1,5 см породы и нанесены насечки на рабочую часть. Обработка производилась 10 отбойниками, три из которых раскололись при первых же ударах .

Куранты (30 экз.) изготовлены из тех же пород камня, что и зернотерки и подразделяются на овальные, подчетырехугольные и седловидные. Последние по форме и размерам составляют единый комплекс с седловидными и прямоугольно-удлиненными зернотерками: их длина, ограниченная выпуклыми краями, соответствует ширине зернотерок (рис. 1, 8) .

Ступки представлены обломком высотой 5 см. Судя по нему, ступка, изготовленная из известняка, имела слегка выпуклые стенки, плоское дно и небольшую глубину, ее внутренний диаметр составляет 6,5 см. С внешней стороны она обработана пикетажем и зашлифована, а углубление выдолблено .

Песты (15 экз.) имеют вытянутые пропорции и разделяются на брусковидные с четырехугольным поперечным сечением, длиной 4–6 см и цилиндрические с одним слегка зауженным концом, длиной 12–20 см. Диаметр пестов колеблется от 4,5 до 6 см. Одно из орудий длиной 16,5 см имеет более сложную форму с четко выделенной обушковой частью в виде головки (рис. 1, 5) .

Поверхности всех пестов обработаны пикетажем и зашлифованы, особенно тщательно изготовлены песты цилиндрической формы и орудие с обушком (рис. 1, 5) .

Утяжелители для палок-копалок (2 экз.) представляют собой диски не всегда правильной формы, толщиной 6 см, диаметром 13–15 см. В центре предмета расположено отверстие диаметром 3,5–5 см, иногда оно слегка смещено в сторону (рис. 1, 7) .

Вышеописанные изделия были исследованы с помощью трасологического анализа, в ходе которого выявлены орудия, несомненно использовавшиеся в земледелии, орудия по форме относимые к земледельческим, но имевшие признаки иной утилизации, кроме того несколько инструментов не имели следов утилизации или диагностирующие их признаки были слабо выражены .

Поэтому число типологически выделенных инструментов не всегда соответствует количеству функционально определенных (табл. 1 и 2) .

Большинство зернотерок имело следы интенсивного использования (58 экз.). Их специально обработанная насечками поверхность была нивелирована в ходе работы, причем износ направлен вдоль длинной оси орудия, некоторые участки которого заглажены до блеска (рис. 1, 10). Отметим, что несколько зернотерок и их обломки не использовались по своему прямому назначению. Одну из них употребляли для растирания руды (рис. 1, 3), другую – для приготовления дресвы (рис. 1, 4), служившей примесью при изготовлении керамики. Небольшие обломки зернотерок использовались для растирания краски. Возможность употребления зернотерок для измельчения и растирания различных материалов была подтверждена в ходе экспериментальных исследований (Ширинов 1986; Hamon, Plisson 2008) .

Куранты или терочники также сильно изношены. В этой функции, помимо инструментов с четкими искусственно полученными формами, использовались фрагменты других орудий, чаще всего зернотерок, а также подходящие обломки камней, рабочая часть которых частично подрабатывалась пикетажем, поэтому число этих орудий увеличилось с 30 до 43 предметов по сравнению с типологически выделенными изделиями. Следы изношенности особенно четко различаются на курантах седловидной формы. Они располагаются поперек длинной оси орудий .

Наши опыты подтвердили предположение о том, что такие куранты могли использовать только в паре с зернотерками – прямоугольными с приподнятым широким концом и седловидными. Их длина строго соответствовала ширине зернотерок (рис. 1, 8). При работе курант держали двумя руками и двигали возвратно-поступательно по рабочей части зернотерки, которая должна быть прочно закреплена. Эксперименты показали, что орудия этого типа самые рациональные по форме и наиболее производительные среди всех найденных изделий. В ходе опытов на обычной овальной зернотерке за два часа можно растереть 1600 г зерна, а на седловидной – 2200 г (Ширинов 1986: 103) .

Для дробления и растирания растительных материалов употребляли также песты. Следы соответствующего износа обнаружены только на 10 из 15 типологически определенных орудий (рис. 1, 9), остальные использовались для обработки других материалов. Среди пестов, кроме орудий типичных форм, есть изделия из галек с минимальной искусственной обработкой, чаще всего на обушковой части .

Рис. 1. Каменные орудия пос. Кангурттут: 1–2, 8 – зернотерки; 3–4 – зернотерки со следами вторичного использования для растирания руды (3) и дресвы (4); 5 – пест для растирания растительности;

6 – «гиря» – молотильный камень; 7 – утяжелитель для палки-копалки;

9 и 10 – макрофото поверхностей песта (5) и зернотерки (8). Масштаб действителен для № 5–7 Табл и ца 2 Функциональная классификация земледельческих каменных орудий из поселения Кангурттут Тип Наименование Кол-во зернотерки куранты песты утяжелители Итого: 113 К этой же функциональной категории можно было бы отнести и ступку, как это делается в большинстве формально типологических классификаций. Однако наблюдения показывают, что эти предметы могли служить и для растирания минеральной краски, и для дробления твердых веществ, поэтому дать их четкое функциональное определение без дополнительных специальных анализов часто невозможно. Ступка из Кангурттута сохранилась частично и не имеет хорошо выраженных признаков использования .

Земледельческим инструментом является одна из «гирь» (40 29 10 см), найденных на поселении. Она весит 11 кг. Ее поверхность подработана небрежной ступенчатой обивкой. На узком конце «гири» крупными сколами выделен небольшой асимметричный треугольный выступ (рис. 1, 6). По форме она очень похожа на орудие эпохи бронзы, найденное в Зангезуре (Армения), которое, по данным энографов, имеет прямые аналогии во многих районах Закавказья (Есаян, Шагинян 1962: 200, рис. 1, 1; Azrbaycan etnoqrafiyasi 2007: 98). Работа подобным молотильным камнем производилась следующим образом. Снопы зерновых расстилались на току колосьями к центру, молотилку за верхний выступ привязывали к упряжи тяглового животного, которого гоняли по кругу. Под ударами тяжелого камня зерна вымолачивались из колосьев, а стебли соломы ломались и разминались. На орудии, найденном в Зангезуре, износ в виде сильно залощенных участков аналогичен износу на этнографических молотилках. Следы утилизации на орудии из Кангурттута менее выражены, что, возможно, связано с его непродолжительным использованием .

Два предмета, исходя из этнографических аналогий, традиционно именуются утяжелителями для палок-копалок (рис. 1, 7). Эксперименты подтвердили возможность их употребления в качестве составного элемента упомянутого орудия, что позволяет предполагать существование такого способа обработки земли в эпоху бронзы. Однако использование в этой функции рассматриваемых изделий не может иметь четких диагностирующих следов износа, поэтому о сфере их применения можно лишь строить догадки .

Таким образом, изучение коллекции каменных орудий из Кангурттута свидетельствует не только об употреблении данного инвентаря в эпоху поздней бронзы, но и об усовершенствовании приемов обработки сырья, что позволяло использовать более широкий ассортимент разных пород камня, включая твердые, трудно поддающиеся обработке. Безусловно, что для успешного производства предметов из камня было необходимо хорошее знание его физических свойств, технологии изготовления изделий и профессиональное использование орудий камнеобработки .

Земледельческие орудия Кангурттута имеют широкие аналогии как в более ранних, так и в одновременных памятниках различных культур. Однако несмотря на незначительную вариабельность их форм, ограниченную функциональной спецификой, среди орудий разных регионов имеются весьма существенные отличия в деталях. Напр., такие типы зернотерок, как прямоугольноудлиненные с широким приподнятым краем, седловидные зернотерки и парные к ним куранты встречаются также на поселениях бронзового века Узбекистана (Ширинов 1986: 90, рис. 19, 1) и в некоторых регионах Закавказья (Бунятов 1957: 37, табл. 1, рис. 3, 4; в неопубликованных материалах поселения Пловдаг в Южном Азербайджане), но они совершенно неизвестны на памятниках эпохи бронзы Туркменистана (Скакун 1977; Кирчо и др. 2008: 137–138). К сожалению, несмотря на описание этих находок среди материалов многих древнеземледельческих памятников, их детальная типологическая классификация отсутствует, что не позволяет сделать более обоснованные сравнения, а из-за немногочисленности трасологических исследований пока не представляется возможным привести и статистические данные вариантов вторичного использования этих орудий .

В заключение необходимо подчеркнуть, что исследования каменных орудий Кангурттута, выявившие значительный процент земледельческих инструментов, принесли дополнительные доказательства важной роли земледелия в хозяйстве жителей этого поселка .

Бунятов 1957 – Бунятов Т. А. Земледелие и скотоводство в Азербайджане в эпоху бронзы. Баку, 1957 .

Виноградова 1984 – Виноградова Н. М. Отчет о работе отряда по изучению памятников бронзового века ЮТАЭ (1978 г.) // Археологические работы в Таджикистане. Душанбе, 1984. Вып. XVIII. С. 74–83 .

Виноградова 1987 – Виноградова Н. М. Новые памятники эпохи бронзы на территории Южного Таджикистана. Центральная Азия (новые памятники письменности и искусства). М., 1987 .

Виноградова 2004 – Виноградова Н. М. Юго-Западный Таджикистан в эпоху поздней бронзы. М., 2004 .

Виноградова и др. 2008 – Виноградова Н. М., Ранов В. А., Филимонова Т. Г. Памятники Кангурттута в ЮгоЗападном Таджикистане (эпоха неолита и бронзового века). М., 2008 .

Есаян, Шагинян 1962 – Есаян С. А., Шагинян А. Н. Археологические находки в Зангезуре // СА. 1962. № 3 .

С. 199–208 .

Кирчо и др. 2008 – Кирчо Л. Б., Коробкова Г. Ф., Массон В. М. Технико-технологический потенциал энеолитического населения Алтын-депе как основа становления раннегородской цивилизации. СПб, 2008 .

Семёнов 1968 – Семёнов С. А. Развитие техники в каменном веке. Л., 1968 .

Скакун 1977 – Скакун Н. Н. Каменные орудия эпохи бронзы (по материалам Алтын-депе 1970–1972 гг.) // Каракумские древности. Ашхабад, 1977. Вып. VI. С. 98–101 .

Ширинов 1986 – Ширинов Т. Орудия производства и оружие эпохи бронзы среднеазиатского Междуречья .

Ташкент, 1986 .

Щеколдин 2004 – Щеколдин Р. А. Результаты определения горных пород, из которых изготовлены орудия труда в древнем поселении Кангурттут // Виноградова Н. М. Юго-Западный Таджикистан в эпоху поздней бронзы: Приложение. М., 2004. С. 230–231 .

Azrbaycan etnoqrafiyasi 2007 – Azrbaycan etnoqrafiyasi. Baki, 2007. Cild I .

Hamon, Plisson 2008 – Hamon C., Plisson H. Functional analysis of grinding stones: the blind-test contribution // «Prehistoric Technology» 40 Years Later: Functional Studies and the Russian Legacy. 2008. Р. 29–38 (BAR IS. 1783) .

Vinogradova 1994 – Vinogradova N. M. The Farming Settlement of Kangurttut (South Tadjikistan) in the Late Bronze Age // Archologische Mitteilungen aus Iran. 1996. Bd. 27 (1994). S. 29–47 .

К. Б. Калинина, Е. Г. Старкова (Санкт-Петербург, Россия)

Исследования связующих красочных слоев керамики культуры Триполье-Кукутень Триполье-Кукутень является одной из самых ярких раннеземледельческих культур – т. н .

культур крашеной керамики или балканского типа, занимающих в Северном Причерноморье территорию от Верхнего Поднестровья на западе до Поднепровья на востоке. Согласно принятым радиокарбонным датировкам время ее существования охватывает полторы тысячи лет – c конца V по начало III тыс. до н. э. Эта культурная общность формировалась под влиянием сложных миграционных процессов, когда в середине IV тыс. до н. э. (этап BI среднего периода Триполья, по периодизации Т. С. Пассек) население Сиретско-Прутского междуречья постепенно продвинулось на территории Верхнего и Среднего Поднестровья и Буго-Днепровского междуречья. Это способствовало образованию обширной культурной общности, одним из основных индикаторов которой стала посуда с полихромной и монохромной росписью. К середине среднего периода Триполья формируется трипольско-кукутенский керамический комплекс с двумя основными группами посуды, которые по технологически признакам условно можно разделить на столовую (расписную) и кухонную (с рельефно-штампованным орнаментом) .

За многолетнюю историю исследований были подробно рассмотрены различные аспекты трипольского гончарного производства: состав теста, способы формовки сосудов, особенности обжига. Установлено, что трипольско-кукутенская расписная керамика изготавливалась из плотного, хорошо отмученного глиняного теста без примесей или с минимальным их количеством .

Она вылеплялась ленточным способом с последующей обработкой поверхности путем обрезки излишков глины, и далее подвергалась окислительному обжигу в специализированных гончарных печах. Роспись покрывала около двух третей поверхности, оставляя неорнаментированной придонную часть. Для этапа BI (начало среднего периода) характерна трихромная роспись, красной, черной (темно-коричневой) и белой красками, а также две разновидности бихромной росписи. На этапе BI–ВII преобладает трихромная и бихромная орнаментация в стилях,, и, по классификации Г. Шмидта (Schmidt 1932; эта же система классификации использовалась и Н. М. Виноградовой – см.: Виноградова 1983). Как правило, основные элементы декора выполнены темно-коричневым или черным цветами, а дополнительные – белым и красным. Позднее, на этапах BII и BII– CI наиболее распространена монохромная роспись (стиль, по Г. Шмидту), где орнамент наносился темно-коричневой краской на естественный фон сосуда или на оранжевую (светло-коричневую) подгрунтовку .

Важнейшим аспектом изучения трипольского гончарства является исследование технологий росписи керамики. Анализ состава пигментов трипольской керамики производился еще в 1930-е гг. (Красников 1931: 10–13). И. П. Красниковым было установлено, что для росписи посуды использовались минеральные красители: каолин, красная охра и болотная руда. По его мнению, краски тщательно отмучивались, растирались с водой и после нанесения на поверхность закреплялись слабым обжигом (Там же: 11). Согласно выводам И. П. Красникова, хуже всего скреплялся с поверхностью черепка каолин, дающий белую краску. Действительно, на большинстве найденных фрагментов керамики, где есть элементы, выполненные белым цветом, такая краска очень плохой сохранности. Красная краска (охра, иногда предварительно обожженная) сохраняется лучше, чем белая. Наиболее устойчива – темно-коричневая краска, получаемая из болотной руды (Там же: 11) .

Скорее всего, количество краски определенного цвета зависело именно от ее устойчивости. Так, основные элементы орнамента всегда выполнялись темно-коричневой краской, а дополнительные

– красной, еще реже – белой. По мнению И. П. Красникова, обжиг трипольской керамики не мог превышать 700–800С, поскольку при более высокой температуре поверхность черепка становилась тусклой (Там же: 12). Таким образом, автор пришел к выводу, что роспись на трипольскую посуду наносилась до обжига, но температура обжига не превышала 700–800С .

A priori предполагалось, что в качестве связующего трипольской краски выступала вода, поэтому анализы на определение каких-либо других связующих не проводились. Со времен И. П. Красникова факт, что трипольская керамика расписывалась до обжига, считался установленным и не требовавшим дополнительных доказательств. Это констатировалось во всех работах, затрагивающих вопросы керамической технологии в Триполье, со ссылкой на И. П. Красникова или даже без нее (Черныш 1982: 192; Рижов 2001: 11; Цвек 1994: 71). Тем не менее, в дальнейшем при проведении петрографических анализов для определения состава глиняного теста было установлено, что температура обжига расписной трипольской керамики могла достигать 1000С (Сайко 1984: 131 сл.; Рижов 2001: 18) .

Через несколько десятилетий подобные выводы о составе пигментов были получены американской исследовательницей Л. Эллис (Ellis 1984: 119–120, fig. 41–46, tab. 19), однако анализ на определение связующих не проводился. В 2000-е гг. румынскими археологами опубликованы результаты анализа красочного слоя кукутенской керамики, но они также посвящены исключительно определению пигментов (Constantinescu et al. 2007: 281–288; Bugoi et al. 2008: 195–199; Buzgar et al. 2010: 95–108) .

Рис. 1. Памятники трипольской, люблинско-волынской культур и культуры Гумельница, откуда взяты образцы для исследования красочного слоя керамики на связующие материалы: а – памятники трипольской культуры первой половины среднего периода, этап BI; б – памятники трипольской культуры второй половины среднего–начала позднего периода, этапы BII и BII–CI (1 – Владимировка; 2 – Кринички;

3 – Незвиско; 4 – Немиров; 5 – Поливанов Яр II); в – культура Гумельница (поселение Стойкань-Четэцуе);

г – люблинско-волынская культура (могильник Орнатовице) Впервые связующие материалы в росписях трипольско-кукутенской керамики были выявлены в Лаборатории физико-химических исследований ГосНИИР, где красочные слои исследовались методом тонкослойной хроматографии – такие технологии применяются при исследовании связующих живописи (Подвигина и др. 1999; Палагута 2000: 239–253; Рижов 2001: 17). Для анализа были отобраны 25 образцов трипольско-кукутенской керамики периодов А, BI, BI–BII, BII–CI с поселений, расположенных на территории современной Молдовы, Румынии и Правобережной Украины (Подвигина и др. 1999: 35) (рис. 1). Памятники, из которых происходят образцы, представляют различные части ареала и практически все хронологические этапы развития ТрипольяКукутень. В результате этих анализов было установлено, что роспись наносилась при помощи белковых (яичный желток или цельное яйцо) и углеводных (глюкоза, фруктоза, камедь) связующих материалов. Роль защитных покрытий выполняли липиды: воск, воск со смолой или масло со смолой (Подвигина и др. 1999: 36–37; Палагута 2000: 239–253). Также были проведены анализы красочного слоя керамики (два фрагмента) культуры Гумельница. Было установлено, что роспись наносилась на естественный фон сосуда: в одном случае красной, в другом – темно-коричневой краской .

В обоих образцах в качестве связующего красочного слоя выявлен белок (Палагута 2000: 251–252) .

Аналогичные анализы росписи проводились польскими исследователями еще в 60-гг. прошлого века и на керамике синхронной по времени люблинско-волынской культуры (Gurba, Jasiski 1963). Для керамики этой культуры характерна роспись белой краской по естественной поверхности, но сама роспись, как правило, очень плохой сохранности. Результаты анализа керамики из могильника Орнатовице показали наличие растительных масел в составе красочного слоя, что свидетельствует о том, что роспись наносилась после обжига сосудов (Ibid.: 362) .

В последние годы также опубликованы результаты исследований поздненеолитической крашеной керамики Восточной Македонии и Северной Греции. Установлено, что вся керамика данного региона подвергалась высокотемпературному обжигу (до 1000С). В то же время посуда из некоторых регионов расписывалась после обжига с использованием органических соединений в составе красителей. Такая технология выявлена на поселении Промачон-Топольница (PromachonTopolnitsa), где путем эксперимента было установлено, что красочный декор исчезает при нагревании сосуда до 450С в течение 30 мин. (Yiouni 2000: 205–206) .

В Лаборатории научно-технической экспертизы ГЭ в 2009 г. был проведен дополнительный хроматомасс-спектрометрический анализ органических материалов 15 образцов трипольской керамики с поселений Незвиско, Владимировка, Немиров, Кринички, Поливанов Яр II (Kalinina, Starkova 2009: 31). Все эти памятники расположены в разных областях трипольского ареала и принадлежат нескольким хронологическим этапам среднего периода Триполья (рис. 1): пос. Незвиско находится в Верхнем Поднестровье и соответствует этапу BII среднего периода; Поливанов Яр II – на Среднем Днестре и соотносится с самым началом этапа BII (или переходным этапом BI–BII);

Немиров и Кринички – побужские памятники, соответствующие самому концу этапа BII в Среднем Побужье; Владимировка – самый восточный и самый поздний из рассматриваемых памятников, который находится в Буго-Днепровском междуречье и относится к этапу BII–CI .

Наши исследования показали, что на образцах керамики с пос. Владимировка, Незвиско и Поливанов-Яр II краска была наложена в два слоя: подгрунтовка и роспись. Подгрунтовка нанесена той же краской, что и сама роспись, но более слабой концентрации. Анализ данных образцов показал наличие отдельных химических органических веществ, относящихся к разным классам, на основании чего были сделаны следующие выводы о составе связующих (табл. 1). Наличие сахарозы дает возможность предположить присутствие остатков растительного происхождения. В принципе указанный дисахарид мог быть как привнесенным компонентом из почвы (сок растений), так и входить в состав связующего. Однако результаты проведенного исследования показали, что на внутренней поверхности черепка, где нет росписи, ее значительно меньше, что свидетельствует о возможном искусственном происхождении этого органического компонента. Результаты анализа аминокислот, содержащихся в смеси после проведения гидролиза, а также наличие состаренного окисленного холестерина позволяют заключить, что в состав связующего, возможно, входило яйцо .

Присутствие в анализируемой смеси жирных кислот С22–С26, а также группы предельных углеводородов дает возможность предполагать, что в состав связующего входил и пчелиный воск .

С другой стороны, нельзя исключать использование пчелиного воска для окончательного закрепления красочного слоя, поскольку он найден на расписанной поверхности всех отобранных образцов. Сначала нами было выдвинуто предположение, что минеральная краска смешивалась с расплавленным воском перед нанесением на поверхность, однако анализ поверхности рядом с красочным слоем также показал наличие воска. Поэтому воском, скорее всего, покрывали расписанный сосуд на последнем этапе обработки поверхности для закрепления краски, а также, возможно, для повышения влагостойкости сосудов. Таким образом, последние исследования подтвердили результаты анализов, проведенных в Лаборатории физико-химических исследований Государственного научно-исследовательского института реставрации (Подвигина и др. 1999: 33–37), и доказали наличие органических связующих и защищающих покрытий в росписи трипольской керамики .

Что касается образцов из пос. Криничек и Немиров, то в их красочном слое органических веществ обнаружено не было. Скорее всего, это объясняется плохой сохранностью росписи, которая наносилась одним слоем на естественную поверхность без подгрунтовки, и, возможно, использованием высококонцентрированной кислоты при очистке керамики от известкового налета .

Таким образом, органические связующие в красочном слое расписной трипольской керамики обнаружены на образцах с многослойным наложением краски с бихромной или полихромной орнаментацией, а также в тех местах, где монохромный рисунок наносился на подгрунтовку, выполненную краской более слабой концентрации .

Указанный метод анализа позволяет получать наиболее точную и достоверную информацию по содержанию отдельных органических веществ. Проведенная математическая обработка полученных результатов дает возможность сделать выводы о происхождении обнаруженных органических компонентов и на основании коэффициентов корреляции сделать заключение о виде природного материала, использованного в качестве связующего .

Данные выводы ставят под сомнение широко распространенное предположение о том, что трипольско-кукутенская керамика расписывалась до обжига (см., напр.: Цвек 1994: 70), поскольку установлено, что температура обжига трипольско-кукутенской керамики могла достигать 900– 1000С, при которой органические компоненты связующих сохранится не могли (Подвигина и др .

1999: 37). При этом вполне возможно, что на поверхность наносили подгрунтовку, после чего сосуд обжигали, а сверху, уже после обжига, наносили рисунок, который в свою очередь закреплялся низкотемпературным обжигом. В тех случаях, когда роспись одним слоем наносили на естественную поверхность, как в Немирове и Криничках, где органических связующих в красочном слое выявлено не было, вероятен вариант орнаментации до обжига, когда не было необходимости закреплять несколько слоев краски дополнительно .

Полученные результаты открывают новые возможности в изучении гончарного производства раннеземледельческих культур Европы, а также меняют представления о последовательности технологических этапов, применявшихся в изготовлении керамики эпох неолита и энеолита. В дальнейшем предполагается продолжение исследований с привлечением бльшего количества образцов широкого хронологического диапазона и территориального охвата .

Виноградова 1983 – Виноградова Н. М. Племена Днестровско-Прутского междуречья в период расцвета трипольской культуры. Кишинев, 1983 .

Красников 1931 – Красников И. П. Трипольская керамика (технологический этюд) // СГАИМК. 1931. № 3 .

С. 10–12 .

Палагута 2000 – Палагута И. В. Локальные особенности и относительная хронология памятников Триполья ВI– Кукутени А (по материалам керамических комплексов): Дис. … канд. ист. наук (рукопись). СПб, 2000 .

Подвигина и др. 1999 – Подвигина Н. Л., Писарева С. А., Киреева В. Н., Палагута И. В. Исследования расписной энеолитической керамики культуры Триполье-Кукутени IV–III тыс. до н. э. // Художественное наследие: Хранение, исследование, реставрация. М., 1999. Вып. 17. С. 33–37 .

Рижов 2001 – Рижов С. М. Гончарство племен трипiльсько культури // Давня кераміка України. Київ, 2001 .

С. 5–60 .

Сайко 1984 – Сайко Э. В. Техническая организация керамического производства раннеземледельческих культур // Studia Praehistorica. София, 1984. № 7. С. 131–152 .

Цвек 1994 – Цвек Е. В. Гончарное производство племен трипольской культуры // Ремесло эпохи энеолита– бронзы на Украине. Киев, 1994. С. 55–95 .

Черныш 1982 – Черныш Е. К. Памятники среднего периода культуры Триполье-Кукутени и основания для выделения локальных вариантов // Энеолит СССР. М., 1982. С. 191–205 (Археология СССР) .

Bugoi et al. 2008 – Bugoi R., Constantinescu B., Pantos E., Popovici D. Investigation of pigments from Cucuteni Neolithic ceramics using Synchrotron Radiation X-Ray Diffraction // Powder Diffraction. September 2008 .

Vol. 23, no 3. P. 195–199 .

Buzgar et al. 2010 – Buzgar N., Bodi G., Buzatu A., Ionut A. Raman And XRD Studies Of Black Pigment From Cucuteni Ceramics // Analele tiinificeale Universitii «Al. I. Cuza». Iai, 2010. Geologie. T. LVI, no 2 .

P. 95–108 .

Constantinescu et al. 2007 – Constantinescu B., Bugoi R., Pantos E., Popovici D. Phase and chemical composition analysis of pigments used in Cucuteni Neolithic painted ceramics // Documenta Prehistorica. 2007. XXXIV .

P. 281–288 .

Ellis 1984 – Ellis L. The Cucuteni-Tripolye Culture: A Study in Technology and the Origins of Complex Society .

1984 (BAR IS. 217) .

Gurba, Jasiski 1963 – Gurba J., Jasiski A. Zniszczone cmentarzysko tzw. kultury ceramiki wstgowej malowanej w Ornatowicach, pow. Hrubieszw // Wiadomoci Archeologiczne: Bulletin Archologique Polonais .

Warszawa, 1963. T. XXIX, z. 4. S. 361–362 .

Kalinina, Starkova 2009 – Kalinina K., Starkova E. An analytical study of organic components of decoration of painted pottery from the Neolithic site of Polivanov Yar (Cucuteni-Tripolye) // Mass Spectrometry and Chromatography 2009 Meeting. Abstracts. London, 2009. P. 31 .

Schmidt 1932 – Schmidt H. Cucuteni in der Oberen Moldau, Rumnien. Berlin; Leipzig, 1932 .

Yiouni 2000 – Yiouni P. Painted Pottery From East Macedonia, in North Greece: Technological Analysis of Decorative Techniques // 7th Neolithic studies. 2000. Р. 199–214 (Documenta Praehistorica. XXVII) .

Н. И. Шишлина, А. А. Казарницкий, Е. В. Белькевич (Москва, Санкт-Петербург, Россия) Курган 3 могильника Улан IV: археология, антропология и хронология культур бронзового века Средних Ергеней Введение. В статье представлен анализ материалов эпохи бронзы из кург. 3 мог-ка Улан IV (Ремонтненский р-н Ростовской обл.). В этом кургане высотой более 3 м и диаметром 50 м, было исследовано 31 погребение, среди которых особый интерес представляют захоронения эпохи бронзы .

Анализ стратиграфии и планиграфии кургана позволил выделить пять строительных горизонтов насыпи. На слабозаметном в рельефе микроповышении сооружено погр. 12 (рис. 1, 1). Неглубокая яма, ориентированная по линии СВ–ЮЗ, была выкопана с уровня древней дневной поверхности. Скелет мужчины 45–55 л. лежал на растительной подстилке скорченно на спине, черепом ориентирован на ЮЗ. Все кости окрашены охрой, под головой – «подушка». Находок не было .

Неясно, была ли сооружена дополнительная досыпка .

Скорее всего, в это же микроповышение позже впущено погр. 15 (рис. 1, 2). Овальная яма ориентирована по линии СВ–ЮЗ. Скелет женщины 30–40 л. лежал на растительной подстилке, скорченно на спине, с завалом на левый бок, черепом ориентирован на ЮВ, ступни – в охре. Находок не было. Именно над погр. 15 сооружена насыпь 1 диаметром 30 м и высотой выше 1 м. Вокруг кургана сохранился ровик .



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |



Похожие работы:

«ТОКТОНЬЯЗОВА ФИРУЗА МУХАМЕТСАДЫКОВНА ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ И ПУБЛИЦИСТИЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ О.А. НОВИКОВОЙ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XIX – НАЧАЛЕ XX ВВ . Диссертация на соискание ученой степени кандидата исто...»

«Том 11. Письма 1836-1841. Николай Васильевич Гоголь gogolnikolai.ru Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке http://gogolnikolai.ru/ Приятного чтения! Том 11. Письма 1836-1841. Николай Васильевич Гоголь От редакции. В отличие от принципов публикации писем Гоголя, первоначально принятых Редакцией...»

«Safronov Сафронов Олег Семенович ПРОБЛЕМЫ ЭВОЛЮЦИИ ОБЩЕСТВА И ГОСУДАРСТВА В ИДЕОЛОГИИ РУССКОГО АНАРХИЗМА (М.А. БАКУНИН И П.А. КРОПОТКИН) Специальность 07.00.02 – Отечественная история Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора исторических наук Тамбов – 2015 Работа выполнена на кафе...»

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК Кирилл Васильевич Чистов Библиографический указатель РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК МУЗЕЙ АНТРОПОЛОГИИ И ЭТНОГРАФИИ ИМ. ПЕТРА ВЕЛИКОГО (КУНСТКАМЕРА) Кирилл Васильевич...»

«НаучНый диалог. 2016 Выпуск № 4 (52) / 2016 Криницын А. Б. К вопросу о типизации героев в романах "пятикнижия" Ф. М. Достоевского / А. Б. Криницын // Научный диалог. — 2016. — № 4 (52). — С. 128—142. УДК 821.161.1Достоев...»

«П.Ф. Алешкин• Крестьянское протестное движение в России в условиях политики военного коммунизма и ее последствий (1918–1922 гг.): к итогам исследования Актуальность темы исследования определяется необходимостью, с учетом расширения доступа к новым докуме...»

«т/і^ Перегудов Александр Викторович ГОСУДАРЕВ РАЗРЯДНЬШ ШАТЕР ОРГАН УПРАВЛЕНИЯ ВОРОНЕЖСКИМ КОРАБЛЕСТРОЕНИЕМ (1697-1700 гг.) Специальность 07 00 02 Отечественная история АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата историчес...»

«Р. Е. Гитерман ИСТОРИЯ РАСТИТЕЛЬНОСТИ СЕВЕРО-ВОСТОКА СССР В ПЛИОЦЕНЕ и ПЛЕЙСТОЦЕНЕ АКАДЕМИЯ НАУК С С С Р ОРДЕНА ТРУДОВОГО КРАСНОГО ЗНАМЕНИ ГЕОЛОГИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ Р . Е. Гитерман ИСТОРИЯ РАСТИТЕЛЬНОСТИ СЕВЕРО-ВОСТОКА СССР В ПЛИОЦЕНЕ И ПЛЕЙСТОЦЕНЕ Труды, вып. 380 МОСКВА "НАУКА" Academy of Sciences of the USS...»

«Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru Стивен Хокинг Краткая история времени. "Краткая история времени. От большого взрыва до черных дыр": Амфора; СПб.; 2001 ISBN 5-94278-426-4 Оригинал: Stephen W. Hawking, “A Brief History of Time From the Big Bang to Black Holes”, 1988 Перевод: Н. Смородинская Аннотация...»

«ЦФС ТГОРП'ИЧКСКЛЯ социология ИНСТИТУТ СОЦИОЛОГИИ РАН МОСКОВСКАЯ ВЫСШАЯ ШКОЛА СОЦИАЛЬНЫХ И ЭКОНОМИЧЕСКИХ НАУК ЦЕНТР ФУНДАМЕНТАЛЬНОЙ СОЦИОЛОГИИ МАКС ВЕБЕР ИСТОРИЯ ХОЗЯЙСТВА ГОРОД МОСКВА КАНОН-ПРЕСС-Ц ку ч к о во ПОДЕ УДК 316 ББК 60.5 В26 LOGICA SOCIALIS: СОЦИАЛЬНОЕ ИССЛ...»

«11 НЕВА 2 017 ВЫХОДИТ С АПРЕЛЯ 1955 ГОДА СОДЕРЖАНИЕ ПРОЗА И ПОЭЗИЯ Владимир ШЕМШУЧЕНКО Стихи •3 Алексей ЛЕСНЯНСКИЙ Нецелованные. Роман •7 Александр ГАБРИЭЛЬ Стихи •107 Вячеслав РЫБАКОВ Последний из. Рассказ •111 ПУБЛИЦИС...»

«Абдуллаев Камолудин Нажмудинович ОТ СИНЬЦЗЯНЯ ДО ХОРАСАНА Из истории среднеазиатской эмиграции ХХ века Душанбе "ИРФОН" 2009 PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com ББК63.3(2 Тадж)+66.4 A 50 А-50 Абд...»

«Издательство АСТ Москва УДК 94(100)"1939/45" ББК 63.3(0)62 Х71 Wendy Holden BORN SURVIVORS Печатается с разрешения издательства Little, Brown Book Group Limited и литературного агентства Nova Littera SIA. Холден, Венди. Дети лагерей смерти. Рожденные выжить / Венди Холден/ Х71 пер. с англ....»

«ПОЛОЖЕНИЕ о проведении областного краеведческого фестиваля "Мой край" Тюмень 1. Общие положения 1.1. Областной краеведческий фестиваль "Мой край" (далее – Фестиваль) является комплексным мероприятием, в состав которого входят:• Областные заочные конкурсы интеллектуально-твор...»

«024005 B1 Евразийское (19) (11) (13) патентное ведомство ОПИСАНИЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ К ЕВРАЗИЙСКОМУ ПАТЕНТУ (12) (51) Int. Cl. C09D 1/00 (2006.01) (45) Дата публикации и выдачи патента C01B 25/36 (2006.01) 2016.08.31 (21) Номер заявки (22) Дата подачи заявки 2007.02.26 ЧАСТИЦЫ ФОСФАТА, ПОЛИФОСФАТА И МЕТАФОСФАТА АЛЮМИНИЯ, ИХ (54) ИСПО...»

«Драматургические особенности цикла Д. Шостаковича "Четыре романса. ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ В. А. Сафонова СОЦИАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ИСКУССТВА: К СТАНОВЛЕНИЮ МЕТОДА Статья посвящена феномену социальной истории искусства — одной из ведущих мет...»

«Вестник СПбГУ. Сер. 2, 2010, вып. 2 В. Н. Седых, Н. В. Хвощинская ИЗУЧАЯ ДАЛЕКОЕ ПРОШЛОЕ: К ИТОГАМ ПОЛЕВОГО СЕЗОНА 2008 г. НА РЮРИКОВОМ ГОРОДИЩЕ Экспедиция Института истории материальной культуры РАН, в работе которой активное участие в течение последних лет прин...»

«Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru || http://yanko.lib.ru 1Форматирование, правка и дополнения: Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com || http://yanko.lib.ru || Icq# 75088656 || Библиотека: http://yanko.lib.ru/gum.html || update 07.12.05 Разрядка тут как италик. Bold как bold. Номера стра...»

«Кострица Екатерина Игоревна ПОЛИЛАТЕРАЛЬНОСТЬ ТРАКТОВКИ КОНЦЕПТА КУЛЬТУРНАЯ СРЕДА: ПЕРСПЕКТИВНАЯ ТЕОРИЯ Д. МАЦУМОТО В ИССЛЕДОВАНИИ ПСИХОЛОГИЯ И КУЛЬТУРА В статье маркированы основные культурологические тенденции при полилатеральной перцепции категории культурной среды в современной научно-исследовательской мысли на базе...»

«Государственная бюджетная общеобразовательная гимназия №24 им. И.А. Крылова Исследовательская работа по истории и культуре Санкт-Петербурга "Ленинградский рок-клуб в период с 1970 по 1990-е годы" Выполнила Шуляковская...»







 
2018 www.lit.i-docx.ru - «Бесплатная электронная библиотека - различные публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.