WWW.LIT.I-DOCX.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - различные публикации
 

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |

«RUSSIAN ACADEMY OF SCIENCES INSTITUTE FOR THE HISTORY OF MATERIAL CULTURE CULTURES OF THE STEPPE ZONE OF EURASIA AND THEIR INTERACTION WITH ANCIENT CIVILIZATIONS Materials of the ...»

-- [ Страница 4 ] --

Козенкова 1975 – Козенкова В. И. Связи Северного Кавказа с Карпато-Дунайским миром // Скифский мир .

Киев, 1975. С. 53–73 .

Козенкова 1977 – Козенкова В. И. Кобанская культура. Восточный вариант. М., 1977 (САИ. Вып. В2-5) .

Крупнов 1960 – Крупнов Е. И. Древняя история Северного Кавказа. М., 1960 .

Крушельницька 1974 – Крушельницька Л. I. Лiсостеповi землеробськi племена скіфського часу на Захiдному Подiллi // Стародавнє населення Прикарпаття i Волині. Київ, 1974 .

Куфтин 1944 – Куфтин Б. А. Урартский «колумбарий» у подошвы Арарата и Куро-Араксский энеолит. Тбилиси, 1944 (Вестник Государственного музея Грузии. Вып. 13В) .

Луконин 1977 – Луконин В. Г. Искусство древнего Ирана. М., 1977 .

Патрушев 1982 – Патрушев В. С. Налобные венчики Старшего Ахмыловского могильника // СА. 1982. № 4 .

С. 186–200 .

Патрушев 1984 – Патрушев В. С. Марийский край в VII–VI вв. до н. э. Йошкар-Ола, 1984 .

Патрушев 1986 – Патрушев В. С. Эпоха раннего железа Марийского края. Йошкар-Ола, 1986 .

Патрушев 1994 – Патрушев В. С. Древнее искусство финно-угров Поволжья. I тысячелетие до н. э. ЙошкарОла, 1994 .

Патрушев 2011 – Патрушев В. С. Могильники Волго-Камья раннеананьинского времени. Казань, 2011 (Археология Поволжья и Урала. Вып. 2) .

Пиотровский 1959 – Пиотровский Б. Б. Ванское царство. М., 1959 .

Пиотровский 1962 – Пиотровский Б. Б. Искусство Урарту VIII–VI вв. до н. э. Л., 1962 .

Погребова, Раевский 2001 – Погребова М. И., Раевский Д. С. «Уйгаракский аргумент» в контексте дискуссии о генезисе звериного стиля скифской эпохи // Российская археология. 2001. № 4. С. 45–52 .

Покровская 1973 – Покровская Е. Ф. Предскифское поселение у с. Жаботин // СА. 1973. № 4. С. 169–188 .

Полидович 1994 – Полидович Ю. Б. О мотиве свернувшегося хищника в скифском «зверином стиле» // Российская археология. 1994. № 4. С. 63–78 .

Полидович 2001 – Полидович Ю. Б. К истокам скифского искусства: происхождение мотива свернувшегося хищника // Российская археология. 2001. № 3. С. 25–34 .

Радзиевская 1969 – Радзиевская В. Е. Новые находки предметов скифского звериного стиля // СА. 1969 .

№. 4. С. 87–92 .

Таиров 2007 – Таиров А. Д. Кочевники Урало-Казахстанских степей в VII–VI вв. до н. э. Челябинск, 2007 .

Тереножкин 1976 – Тереножкин А. И. Киммерийцы. Киев, 1976 .

Уварова 1900 – Уварова П. С. Могильники Северного Кавказа. М., 1900 (Материалы по археологии Кавказа .

Вып. VIII) .

Членова 1967 – Членова Н. Л. Происхождение и ранняя история племен тагарской культуры. М., 1967 .

Шкурко 1969 – Шкурко А. И. Об изображении свернувшегося в кольцо хищника в искусстве лесостепной Скифии // СА. 1969. № 1. С. 21–28 .

Шлеев 1950 – Шлеев В. В. К вопросу о скифских навершиях // КСИИМК. 1950. Вып. XXXIV. С. 42–48 .

Aspelin 1877 – Aspelin J. R. Antiquits du Nord Finno-Ougrien / Перев. на фр. язык G. Biandet. Helsingfors,

1877. Vol. 2 .

Godard 1950 – Godard A. Les Trsors de Ziwiye. Haarlem, 1950 .

Godard 1962 – Godard A. L’Art de l’Iran. Paris, 1962 .

Patrushev 2000 – Patrushev V. The Early history of the Finno-Ugric Peoples of European Russia. Oulu, 2000 (Studia archaeologica Fenno-Ugrica. I) .

Patrushev 2004 – Patrushev V. The chronology of the Iron Age of the Middle Volga region // Dating and chronology: The 12th Finnish-Russian archaeological symposium. Fenno-Ugri et slavi 2002. Helsinki, 2004. P. 75– 87 (Museoviraston Arkeologian osaston julkaisuja. 10) .





Tallgren 1916 – Tallgren A. M. Collection Zaoussailov au Muse Historigue de Finlande, a Helsingfors: Catalogue raisonn de la collection de l'ge du bronze. Helsingfors, 1916. I .

Е. В. Переводчикова (Москва, Россия)

Произведения скифского звериного стиля из кургана 5 у сел. Кичигино в контексте искусства кочевников восточных областей Евразии Курганы у сел. Кичигино (Увельский р-н Челябинской обл.) находятся на крайнем юге лесостепной зоны Южного Зауралья. В 2008 г. в кург. 5 было открыто богатое аристократическое погребение сакского времени (Таиров, Боталов 2009; 2010),57 в котором найдена значительная серия предметов, оформленных в скифском зверином стиле. Это бронзовые предметы, относящиеся к поясу: обоймы с изображениями пар голов сайгаков, две бляшки в виде стоящего хищника кошачьей породы (Таиров, Боталов 2009: рис. 1, 11–12, 20), крюк с верхней частью в виде протомы лошади и нижней – в виде схематичной головы хищной птицы (Там же: рис. 1, 13), бронзовый костылек-застежка с головой сайгака на конце (Там же: рис. 1, 21), концевая поясная бляхазастежка в виде стилизованной головы хищной птицы. Крайние звенья трехчленной бронзовой цепи, с помощью которой к поясу были подвешены деревянные ножны с ножом и кинжалом, заканчиваются стилизованными головками хищных птиц (Там же: рис. 1, 22). К поясу относятся также бляха с протомами двух лошадей, смотрящих в разные стороны (Там же: рис. 1, 10), и бляха в виде стоящего на кольце кошачьего хищника со стилизованной головой орла над спиной, к кольцу через дополнительное звено подвешен крючок в виде головы лошади на длинной шее (Там же: рис. 1, 8) .

Горит был украшен по краю пятью рельефными золотыми бляшками в виде лежащего хищника из породы кошачьих (Там же: рис. 1, 6). На груди погребенного найдена рельефная золотая бляшка в виде лежащего хищника из породы кошачьих, аналогичная бляшкам горита, но чуть более крупная. Головной убор умершего был украшен двумя золотыми ажурными пластинами (Там же: рис. 1, 17, 19). В левом ухе погребенного находилась золотая серьга в форме массивного кольца с припаянной к нему рельефной фигуркой лежащего кошачьего хищника (лев?) (Там же: рис. 1, 9). Были найдены также остатки деревянной чаши, край которой был украшен двумя золотыми обкладками в форме стилизованной головы хищной птицы (Там же: рис. 1, 15, 18) .

Публикуя материалы из этого кургана А. Д. Таиров и С. Г. Боталов приводят ему аналогии из памятников раннесакского времени Южного Зауралья, Приаралья, Центрального Казахстана, Алтая, Тувы и других регионов восточной части степной Евразии (Таиров, Боталов 2010: 343– 349). Приведенные исследователями параллели, в целом, не вызывают возражений .

Так, несомненными представляются аналогии поясным бляхам-застежкам в виде головы хищной птицы (рис. 1, 8) в материалах Северо-Западного Алтая – Гилёво-10 (рис. 1, 11) и Тувы – Демир-Суг II и Аржан-2 (рис. 1, 7) (Там же: 344–346). К ним следует добавить модификацию такой формы птичьей головы, представленную на известной роговой застежке из кург. 3 мог-ка Тасмола V, которую П. И. Шульга интерпретирует как поясную застежку (Шульга 2008: 274, рис. 82, 4) .

Можно заметить, что сама форма завитка на поясных застежках и крючке с головой лошади (рис. 1,

14) практически одинакова, а завиток за спиной хищного зверя (рис. 1, 1) также похожей формы .

Характерные признаки изображений лошадей (рис. 1, 1, 14): направленный вперед хохолок и грива, показанная в виде ленты равномерной ширины, расчерченной полосками, повторяющими ее изгиб, – характерны и для золотых фигурок лошадей из кургана Аржан-2 (рис. 1, 10, 13) .

Изображения львов на бронзовых предметах из поясного набора отличаются некоторыми специфическими особенностями. Прежде всего, это сочетание плоского завитка (стилизованной птичьей головы) со скульптурно выполненным изображением (рис. 1, 1), которое встречается редко .

Приношу глубокую благодарность А. Д. Таирову и С. Г. Боталову, предоставившим в мое распоряжение качественные изображения вещей и обеспечившим знакомство с коллекцией в г. Челябинск .

Рис. 1. Предметы и ажурные изображения из кург. 5 у сел.

Кичигино (1–2, 6, 8, 14–16) и аналогии к ним (3–5, 7, 9–13, 17–19):

1 – бляха и крючок, соединенные звеном цепи; 2–5 – бляшки в виде хищника (3 – Южный Тагискен, кург. 31; 4 – Аржан-2, 5 – Талды-2); 6, 9, 12 – фигурки хищников с головой, повернутой анфас (9 – Тасмола V, кург. 3; 12 – Южный Тагискен, кург. 53); 7–8 – поясные бляхи-застежки (7 – Аржан-2);

10, 13 – фигурки лошадей, Аржан-2; 11 – фрагмент пояса, Гилёво-10; 14 – крюк;

15–19 – ажурные изображения (17 – Карашокы; 18 – Первый Пазырыкский кург.; 19 – Яконур, кург. 5 .

1–2, 6, 14–16 – по Таиров, Боталов 2009; 3 – по Итина, Яблонский 1997; 4, 7, 10, 13 – по Аржан 2004;

5, 17 – по Бейсенов 2012; 8 – по Таиров, Боталов 2010; 9, 12 – по по Артамонов 1973;

11 – по Шульга 2008; 18 – по Грязнов 1950; 19 – по Грязнов 1940 .

1–2, 7–8, 14 – бронза; 3–6, 9–10, 12–13, 15–17, 19 – золото; 18 – кожа Наибольшее сходство по соотношению рельефной части с плоскостью завитка кичигинская фигурка обнаруживает с деревянными резными предметами из Первого Туэктинского кург. В материалах последнего плоский завиток сочетается с самыми разными элементами, выполненными в низком рельефе: мордой хищника анфас (Руденко 1960: табл. XCIV, 2; XCV, 1–3), стержнем псалия (Там же: табл. LXXX, 4; LXXXI, 5; LXXVIII, 2; LXXIX, 4), круглой выпуклой бляхой (Там же:

табл. LXXVIII, 1–2) .

Параллели самим фигуркам зверей А. Д. Таиров и С. Г. Боталов видят в комплексах кург. 53 и 31 мог-ка Южный Тагискен и в Аржане-2. При этом изображения из тагискенского кург. 53 «очень похожи, однако отличает их передача ряда существенных деталей. Более близка к кичигинским золотая бляшка-накладка в виде стоящего льва из кург. 31 Южного Тагискена, хотя и она не является полной аналогией. Наиболее близки кичигинским изображения хищников на золотых и бронзовых изделиях из кургана Аржан-2» (Таиров, Боталов 2010: 344). Таким образом, приведенные аналогии выстраиваются в некую иерархию. Для оценки этой иерархии следует рассмотреть подробно все сравниваемые изображения .

Бронзовые фигурки «львов» из Кичигина (рис. 1, 1–2), как и все принадлежности этого поясного набора, выполнены в низком рельефе. Звери показаны стоящими на прямых ногах (ноги выполнены довольно схематично, когти не акцентированы). Трактовка глаз, ушей, пасти, бедра традиционна для скифского звериного стиля. Выделяющий эти изображения из очерченного круга признак – очень массивная шея, переходящая в выступ лопатки и отделенная рельефным выступом от туловища зверя. Нет сомнения, что таким образом мастер показал гриву животного. Таким ообразом, перед нами изображение именно льва, а не традиционного для скифского звериного стиля абстрактного хищника. По этому признаку они находят ближайшие аналогии в фигурках зверей из тагискенского кург. 31, у которых грива тоже выделена выступом рельефа (рис. 1, 3) .

Сходство дополняется аналогичной трактовкой глаз, ушей и пасти животных. На изображениях хищников из кург. 45 и 53 Южного Тагискена при достаточно массивной голове грива не выделена (Итина, Яблонский 1997: рис. 29, 1–4; 44, 2) .

Выделенная грива присутствует и на золотых бляшках (в форме стоящих хищников) от костюма из кург. Аржан-2 (рис. 1, 4). Здесь этот эффект достигается при помощи очень массивной головы и примыкающего вплотную к ней выступа лопатки, созданного довольно высоким рельефом. Характер рельефа, а также трактовка глаз и ушей животных не позволяет видеть в этих изображениях наиболее близкую аналогию кичигинским. Гриву можно увидеть и на бронзовых бляшках в виде хищных зверей из Аржана-2 (Аржан 2004: 32) – у них тоже выделенная рельефом лопатка смыкается с затылком довольно массивной головы. Подобный прием использован и при изображении хищников на перекрестии железного с золотом кинжала (Там же: 51), по многим стилистическим признакам отличающихся от кичигинских зверей .

Грива показана и на золотых фигурках хищников из кург. 5 мог-ка Талды-2 в Центральном Казахстане (Бейсенов 2010: 77–79, рис. 6). Здесь использован похожий прием – объединение выступа лопатки с массивной головой зверя. На некоторых экземплярах этот выступ отделен рельефом от морды зверя, на некоторых в нем находится рельефное углубление. У этих хищников на передних лапах рельефом показаны по три когтя, отделенные от лапы поперечной рельефной полоской (рис. 1, 5) .

Подобным способом акцентирована грива у хищника, вырезанного из золотой фольги, найденного в кург. Карашокы, расположенного неподалеку от Талды-2 (Бейсенов 2011: 18) .

Здесь мощная голова зверя вместе с лопаткой несколько возвышается над его спиной. На лопатке помещены спиралевидные завитки (рис. 1, 17), в которых исследователи вполне обоснованно видят стилизованные птичьи головы (Бейсенов и др. 2011: 33–34). На лапах льва изображено по три когтя, загибающихся по направлению друг к другу .

Изображение из Карашокы по таким признакам, как ширина контурных и внутренних полосок фольги, характер перехода между ними, конфигурации завитков, очень похоже на кичигинские изделия из золотой фольги. А. Д. Таиров и С. Г. Боталов описывают последние как пластины со сложным орнаментом, выполненным «с использованием мотива «сложного завитка», состоящего из направленных в противоположные стороны клювовидных отростков, дополненных полукруглыми фестонами, спиралями и пламевидными фигурами, в виде изогнутого вытянутого треугольника» (Таиров, Боталов 2010: 340). В комбинации этих орнаментальных мотивов можно увидеть фигуры хищных птиц или грифонов, одна из которых показана присевшей на лапы с повернутой назад головой (рис. 1, 15), а у другой можно разглядеть хвост и крылья (рис. 1, 16). Общим же контуром эти пластины напоминают золотые бляхи-застежки от портупеи горита из кургана Аржан-2 (Чугунов 2008: 100, рис. 2, 5), форма которых определена К. В. Чугуновым как сложный завиток (Там же: 101). Эти предметы не ажурные, сходство с рассматриваемыми пластинами состоит лишь в общем контуре .

Подобные изделия из фольги редки. Помимо упомянутого центрально-казахстанского изображения хищника, можно назвать сходные по стилю вихревые композиции из золотой фольги – также на головном уборе (но в этом случае женском) из кург. 5 Яконура (рис. 2, 19). Ажурный предмет похожего клювовидного контура из золотой фольги найден и в кург. 57 Южного Тагискена (Итина, Яблонский 1997: рис. 52, 7). На его краях читаются птичьи головы в виде завитков, но сам стиль исполнения грубее кичигинского. Золотая ажурная нашивка на головной убор из Аржана-2 (Чугунов 2008: 99, рис. 1, 5), хоть и содержит в своем узоре завитки, но по их форме и ритмической организации они ближе не к кичигинским изображениям, а к золотой поясной пряжке из Аржана-2 (Там же: 100, рис. 2, 3) и к узору на ажурном выступе шпильки оттуда же (Там же: 100, рис. 2, 2). При этом общий контур выступа напоминает кичигинские экземпляры .

Сходные орнаментальные мотивы, близкие по стилю исполнения, можно наблюдать на ажурных изделиях из других материалов – кожи и войлока. Кожаные аппликации в виде фигур петухов (Руденко 1960: 262) или же фениксов (Киселёв 1949: 200) на погребальной колоде из

Первого Пазырыкского кург. (рис. 1, 18) содержат очень похожие изобразительные элементы:

завитки, треугольники с вогнутыми сторонами, отходящие в стороны изогнутые отростки с острыми концами .

Золотые фигурки лежащих хищников с повернутой анфас головой (рис. 1, 6) относятся к своеобразному иконографическому типу и по этому признаку находят место в небольшой серии золотых предметов из кург. 3 мог-ка Тасмола V, кург. 53 Южного Тагискена и кург. 4 Филипповки (Переводчикова 2010: 296). Подобная иконография отличает и деревянную резную фигурку хищника из Чевертого Пазырыкского кург. (Руденко 1953: 203, рис. 124). Среди этих предметов ближайшей аналогией нашему изображению является тасмолинское (рис. 1, 9). У этих изображений сходным образом слегка согнуты задние ноги, на концах лап показано по четыре когтя, отделенных от лапы рельефно поперечной полоской. Практически одинаково трактованы голова, глаза, уши, выступ бедра. Тагискенский зверь (рис. 1, 12) отличается от них более массивной головой, а также специфическим приемом изображения задней лапы, завернутой под бедро – прием, выделенный К. В. Чугуновым на материалах кургана Аржан-2 (Чугунов 2008: 99) .

Таким образом, стилистические параллели произведениям скифского искусства из кичигинского кург. 5 найдены в памятниках Тувы, Центрального Казахстана, Приаралья и Алтая. Нетрудно заметить, что большинство аналогий некоторым вещам находятся в довольно ограниченной серии памятников. Это Аржан-2, кург. 31 и 53 Южного Тагискена, кург. 3 Тасмолы V, Талды-2, Карашокы, а также пазырыкские памятники Алтая. При этом признаки каждого отдельно взятого изображения этой группы находят параллели в разных памятниках, упомянутых выше. Можно сказать, что их связи постоянно перекрещиваются. Исключение составляют лежащие хищники с головой анфас из Кичигина и Тасмолы, практически полностью аналогичные. Следует напомнить, что поиск аналогий проводился по признакам, выделяющим то или иное изображение из круга памятников скифского звериного стиля. Нет ли в таком случае какой-либо закономерности в распределениях этих признаков внутри выделенной серии памятников?

Для ответа на этот вопрос попробуем суммировать изложенные наблюдения в виде табл. 1, строки которой соответствуют памятникам, а столбцы – признакам. Наличие признака обозначается знаком +, сильное сходство с кичигинскими образцами – ++, практически полная аналогия им – +++. Выбраны те признаки, по которым установлены связи кичигинских изображений. Исключение составляет подвернутая задняя лапа хищника – признак, не встреченный в Кичигине, однако очень важный, отличающих ряд изображений восточного ареала евразийских степей (Чугунов 2011: 74) .

–  –  –

Данные табл. 1 демонстрируют достаточно хаотичное распределение выделенных признаков сходства, которое не удалось упорядочить ни по принадлежности к той или иной категории вещей, ни по материалу изготовления (при попытке графически изобразить наблюдаемые связи получаем беспорядочно перекрещивающиеся линии). Как же следует интерпретировать такую картину?

Наличие столь разнообразных связей с различными культурами восточных областей евразийской степи в искусстве южноуральского памятника не позволяет считать, что эти произведения искусства были откуда-то принесены, поскольку связи перекрещиваются. Скорее всего, следует полагать, что такая картина свидетельствует о некоем едином пространстве, в пределах которого осуществлялся обмен художественными идеями. Получается, что в это пространство входило отчасти и Южное Зауралье .

Тот факт, что южноуральский памятник Кичигино по признакам найденных в нем произведений искусства обнаруживает связи не только с тасмолинской культурой Центрального Казахстана, но и с другими культурными образованиями востока евразийской степи, вполне вписывается в сложную динамику отношений кочевых культур Южного Урала, Приаралья, Центрального Казахстана, Алтая и Тувы. Южноуральские кочевники в разные периоды своей истории могли входить в единую общность с центрально-казахстанскими, отделяться от них, вступать в контакты с населением Приаралья и т. д. (см., напр., Таиров 2007: 113–117). Думается, связи, выявленные на материалах кург. 5 у сел. Кичигино дают новую информацию для уточнения вопросов истории кочевников очерченного региона .

Что же касается концепции «аржано-кичигинского культурно-хронологического горизонта второй половины VII–середины VI в. до н. э.», предложенной А. Д. Таировым и С. Г Боталовым (2010: 351–352), то наблюдаемые перекрещивающиеся связи произведений звериного стиля из Кичигина затрагивают более широкий круг памятников. В представляемом исследовании не были затронуты вопросы хронологии, поскольку, во-первых, датирующие возможности произведений звериного стиля довольно ограничены, и, во-вторых, для возможности обеспечения более объективного поиска аналогий. Однако нетрудно заметить, что приведенные аналогии выходят за рамки предлагаемого «горизонта» .

Изложенные наблюдения, разумеется, не исчерпывают всего своеобразия произведений скифского звериного стиля из кург. 5 у сел. Кичигино. Этот новый памятник содержит богатую информацию по истории скифского звериного стиля .

Аржан 2004 – Аржан. Источник в Долине царей: Археологические открытия в Туве. СПб., 2004 .

Артамонов 1973 – Артамонов М. И. Сокровища саков. М., 1973 .

Бейсенов 2010 – Бейсенов А. З. К изучению особенностей крупных курганов раннего железного века Центрального Казахстана // Кадырбаевские чтения-2010: Мат-лы II Междунар. науч. конф.. Актобе, 2010 .

С. 77–79 .

Бейсенов 2011 – Бейсенов А. З. Талды-2 и памятники раннесакского времени степной Евразии // Сакская культура Сарыарки в контексте изучения этносоциокультурных процессов степной Евразии: ТД круглого стола, посвящ. 20-летию Независимости Республики Казахстан. Караганды, 2011. С. 14–20 .

Бейсенов 2012 – Бейсенов А. З. Сарыара сатары мдениетiнi жаа деректерi (Новые данные о сакской культуре Сарыарки) // Археология и история Сарыарки. Караганда, 2012. С. 223–241 .

Бейсенов и др. 2011 – Бейсенов А. З., Джумабекова Г. А., Базарбаева Г. А. К вопросу о сложении раннескаского звериного стиля (по материалам курганов Талды-2) // Сакская культура Сарыарки в контексте изучения этносоциокультурных процессов степной Евразии: ТД круглого стола, посвящ. 20-летию Независимости Республики Казахстан. Караганды, 2011. С. 32–35 .

Грязнов 1940 – Грязнов М. П. Раскопки на Алтае // СГЭ. 1940. Т. I. С. 17–20 .

Грязнов 1950 – Грязнов М. П. Первый Пазырыкский курган. Л., 1950 .

Итина, Яблонский 1997 – Итина М. А., Яблонский Л. Т. Саки Нижней Сырдарьи (по материалам могильника Южный Тагискен). М., 1997 .

Киселёв 1949 – Киселёв С. В. Древняя история Южной Сибири. М.; Л., 1949 (МИА. № 9) .

Переводчикова 2010 – Переводчикова Е. В. Еще раз о юго-восточных связях Филипповских курганов // АПЕССТ. 2010. С. 295–298 .

Руденко 1960 – Руденко С. И. Культура населения Центрального Алтая в скифское время. М.; Л., 1960 .

Таиров 2007 – Таиров А. Д. «Тасмолинцы» и внешний мир // Кадырбаевские чтения-2007: Мат-лы Междунар. науч. конф. Актобе, 2007. С. 112–120 .

Таиров, Боталов 2009 – Таиров А. Д., Боталов С. Г. Аристократическое погребение сакского времени из Южного Зауралья // Маргулановские чтения – 2009: Мат-лы междунар. науч. конф. (22–25 апреля, 2009 г.). Петропавловск, 2009. Т. 1. С. 209–214 .

Таиров, Боталов 2010 – Таиров А. Д., Боталов С. Г. Погребение сакского времени могильника Кичигино I в Южном Зауралье // АПЕССТ. 2010. С. 339–354 .

Чугунов 2008 – Чугунов К. В. Некоторые особенности искусства кургана Аржан-2 // Тр. II (XVIII) Всерос .

АС в Суздале. М., 2008. Т. II. С. 98–101 .

Чугунов 2011 – Чугунов К. В. Синхронизация археологических культур раннескаского времени Казахстана и Тывы // Сакская культура Сарыарки в контексте изучения этносоциокультурных процессов степной Евразии: ТД круглого стола, посвящ. 20-летию Независимости Республики Казахстан. Караганды,

2011. С. 69–77 .

Шульга 2008 – Шульга П. И. Снаряжение верховой лошади и воинские пояса на Алтае. Ч. 1. Раннескифское время. Барнаул, 2008 .

Ю. Б. Сериков (Нижний Тагил, Россия)

Изобразительные памятники населения Тагильского Зауралья в железном веке и средневековье В раннем железном веке на территории Тагильского Зауралья происходят значительные изменения в области изобразительной деятельности. Практически исчезает каменная, костяная и глиняная скульптура, значительно реже применяется декорирование каменных и костяных изделий, сосуды практически не украшаются налепами и графическими изображениями. С широким освоением цветного металла на первое место выходят художественные изделия из меди, бронзы и других металлов .

Костяные и галечные скульптуры выявлены только в пещерных святилищах р. Чусовой. В пещере Туристов, находящейся в 1 км от пещерного святилища на камне Дыроватом, найдено Гобразное скульптурное изображение лося. Его длина всего 6,4 см, изготовлено оно из рога. Сохранилось рельефно выделенное ухо. В нижней части изделия имеется вырезанное металлическим орудием овальное отверстие 4 5 мм (рис. 1, 32). Возможно, это «навершие» являлось рукояткой составного ковшика, к которому оно крепилось при помощи отверстия и паза. Изделие найдено в слое раннего железного века–средневековья (Сериков 2002: 143). В этой же пещере присутствуют еще две уплощенные скульптурные поделки в виде голов животных. У одной головки выделен заостренный нос, вырезанные сверху зубцы обозначают уши. На плоскости находится гравировка из трех параллельных линий. Изготовлена скульптура из рога. Данное изделие очень похоже на другую скульптуру, но вырезанную из расколотой вдоль кости. Морда зверя вырезана металлическим ножом. Им же оформлены ухо и шея (рис. 1, 40). Обе скульптуры, по-видимому, изображают голову медведя (Сериков 2009: 62) .

Еще одна скульптура из рога (длина 4,5 см) найдена в слое раннего железного века в пещере Котёл. Она выполнена в виде вытянутой головы животного с короткими округлыми ушами, скорее всего, медведя. В передней части морды металлическим орудием прорезано овальное отверстие (рис. 1, 33). Данная скульптура выглядит более реалистичной, чем предыдущие. Она также могла являться навершием рукоятки ковшика, который при помощи отверстия подвешивался к поясу (Сериков 2002: 143–144) .

Большая часть галечных скульптур происходит из средневековых комплексов пещерных святилищ р. Чусовой. Зооморфные гальки выявлены в пещере Туристов (34 экз.), Котёл (5 экз.) и в Кумышанской пещере (42 экз.). В пещере Туристов изображения четырех рыб представлены полными фигурами, остальные изображают головы животных. В 13 гальках можно опознать изображения голов лося, еще 13 изображают головы животных, вид которых определить затруднительно. В двух гальках можно увидеть изображения голов змей, еще в одной – голову медведя. В Кумышанской пещере найдена галька в виде птички (воробья или синицы). Она плоская, без каких-либо следов обработки. Ее длина – 5,1 см. Естественные неровности подчеркивают очертания головы, клюва и хвоста (рис. 1, 37). Здесь же присутствует реалистическая скульптура змеи, выполненная на длинной (12,3 см), узкой и слегка изогнутой гальке. Эта изогнутость выделяет голову змеи, а также передает ее изгиб. Проступающая на гальке слоистость материала усиливает сходство со змеей (рис. 1, 35). Еще одна голова змеи изготовлена на такой же длинной (12,5 см) и узкой гальки, причем глаз змеи обозначен естественной выпуклостью диаметром около 1 см (рис. 1, 34) .

Анализируя комплекс галечных скульптур в целом, необходимо подчеркнуть несколько особенностей. Практически все зооморфные гальки плоские. Это свидетельствует о целенаправленном отборе. Все гальки можно подразделить на две группы. Одна группа представлена гальками без следов подработки, у которых узнаваемость образа достигается за счет естественных неровностей поверхности гальки. Обычно эти неровности подчеркивают характерные черты животного. Вторая группа галек имеет следы двух видов обработки. В одном случае от гальки просто отсекалась лишняя часть, что придавало изображаемой фигуре большую выразительность. В другом случае незначительной подработкой подчеркивались детали образа. Чаще всего несколькими сколами обозначались шея животного, разрез рта или глаз. Но в одном случае глаз рыбы или животного был показан глухой сверлиной (рис. 1, 36). Повторяемость признаков оформления и серийность находок позволяют считать зооморфные гальки артефактами (Сериков 2007) .

Глиняная скульптура в Тагильском регионе представлена фрагментом лепной антропоморфной фигурки со святилища на скалах Три Сестры. Ее поверхность заглажена местами до блеска. На «ноге» есть ряд нарезок. Длина сохранившейся части фигурки – 3,1 см, изготовлена она из слабо обожженной глины. Возможно, небольшое количество скульптур железного века и средневековья на территории Тагильского Зауралья объясняется отсутствием широких раскопочных работ на памятниках этого периода .

Гораздо больше на данной территории найдено скульптурных изображений из меди. Но сразу следует подчеркнуть, что по сравнению с комплексами культового литья Свердловского Зауралья и Прикамья их количество ничтожно. Скульптурная металлопластика Тагильского региона представлена, прежде всего, антропоморфными и птицевидными изображениями .

Рис. 1. Украшения, скульптурные и графические изображения Тагильского Зауралья раннего железного века и средневековья (1–3, 11–14, 16–17, 19–27, 29–31 – медь; 4, 38 – керамика; 5–6 – стекло; 7, 34–37, 39 – камень;

8–10, 40 – кость; 15 – серебро; 18 – золото; 28 – белый металл; 32, 33 – рог): 1, 17 – Шайтанское озеро I;

2, 4–10, 15, 18, 19, 32, 40 – пещера Туристов; 3, 20 – камень Дыроватый; 11, 16 – гора Голый Камень;

12, 27, 38 – гора Три Сестры; 13, 13а, 29 – Южный Шихан; 14 – Кокшаровское Поле; 21, 23 – Нижний Тагил;

22 – гора Вороний Камень; 24, 34–37 – Кумышанская пещера; 25 – гора Лубная; 26 – Средний Шихан; 28 – Шайтанское озеро II; 30 – гора Синяя; 31 – Шайтанский Шихан; 33 – пещера Котёл; 39 – Тагильский мог-к На святилище Шайтанский Шихан (Шайтанское озеро) найден медный идол длиной 12,7 см и шириной в средней части 3,3 см. Он имеет столбообразную, слегка суживающую книзу форму, выпуклые глаза в виде выступающих шишечек, нос показан короткими, соединенными валиками в виде перевернутой буквы «Т», за рот можно принять узкую полоску под носом. Изображение разделено на три части двумя выпуклыми поясками. Причем нижняя часть отделяется от лица пояском с раздваивающимися концами. От верхнего пояса вверх тянутся четыре длинных луча, расположенные на неодинаковом расстоянии друг от друга. В нижней части изображения присутствует длинное углубление, которое, по-видимому, должно было разделять ноги (рис. 1, 31). По моделировке изображения данную скульптуру можно с уверенностью отнести к кругу металлической пластики иткульской культуры .

Еще один медный идол найден на вершине горы Лубной, которая находится в районе Шигирского торфяника. Он также выполнен в технике плоского литья в виде личины. Брови и нос показаны единым валиком подквадратного сечения. Глазницы не выражены. Рот показан в виде сплющенного по вертикали кольца. Щеки подчеркнуты треугольными выступами с боков (рис. 1, 25). Высота личины – около 8 см при ширине около 2 см (Мищенко 2001: 143) .

Находки птицевидных идолов известны на культовом памятнике Шигирского торфяника Скворцовская гора V. Там найдено восемь птицевидных фигур, пять целых и три в обломках .

Длина идолов колеблется от 5,4 до 7 см. Крылья у фигур опущены, головы имеют округлые очертания, глаза выполнены в виде полугорошин, клювы показаны валиками (Чаиркина 2011: 132– 135). Два птицевидных идола найдены на скальных святилищах Шайтанского озера. Длина одного из них (на Южном шихане) – 6,5 см, ширина в средней части – 4,2 см. У него небрежно отлитая массивная голова повернута влево, крылья плавно опускаются книзу, прямое туловище заканчивается рыбовидным хвостом. Верхняя часть крыльев, середина тулова и хвост имеют ребристую лицевую поверхность (рис. 1, 29). Идол типичен для иткульской культуры раннего железного века .

На Среднем шихане под гранитными обломками был найден еще один птицевидный идол. Его высота – 6,7 см, размах крыльев – 5,5 см. Закругленная голова идола обращена назад. Крылья у него несимметричные: одно изогнуто под тупым углом, а второе, стреловидное, опущено книзу. Крылья и хвост имеют ребристую поверхность. На лицевой стороне идола в центре его груди находится выступающий на 0,4 см треугольный выступ. На оборотной стороне, немного ниже по отношению к выступу, нанесен выпуклый прямой крест (рис. 1, 26). Среди 90 опубликованных Ю. П. Чемякиным (2006) птицевидных идолов фигуры с подобным оформлением отсутствуют .

Изделия средневекового культового литья на данной территории также немногочисленны .

В 1950-е гг. в г. Нижнем Тагиле при рытье котлована для будущего драмтеатра рабочими были найдены 2 бронзовые бляшки. В центре первой бляшки помещена антропоморфная фигура с опущенными вниз руками и несколько расставленными ногами. У нее непропорционально крупная голова, нос, крупные круглые глаза с выделенными зрачками и надбровными дугами. По ее бокам расположены две фигуры человеко-лосей. Под ногами всех трех фигур находится звероящер. Фигуры ограничены кантом, в верхней части которого обозначена дужка с пробитым отверстием (рис. 1, 21). Боковые края бляшки со всех сторон обточены абразивом. Также мелкозернистым абразивом сточены (закруглены) ребра на лицевой поверхности и выступающий нос. Дополнительной обработке (прочеканке деталей) изделие не подвергалось. Бляшка имеет красноватый цвет, близкий к цвету меди. Размеры фигурки – 5,1 3,2 0,15 см (Сериков 2009: 75–76). По сюжету и композиции бляшку можно отнести к группе изображений ломоватовской культуры V–VIII вв .

(Игнатьева 2002: 180–181). Аналогичные изделия найдены на жертвенном месте VII–VIII вв. Подбобыка в Приуралье (Викторова 2004: 185–186) .

На второй бляшке размерами 5,9 3,4 0,15 см изображены две соединенные человеческие фигурки анфас. В общих чертах фигурки сходны: удлиненные головы увенчаны головными уборами или прическами, над которыми располагается дужка с пробитым отверстием. Лица изображены с прямым носом, удлиненными глазами и выступающим подбородком. Фигуры имеют хорошо обозначенные талии и ноги разной длины. По бокам изображений расположены вертикальные столбики, украшенные поперечными насечками (рис. 1, 23). После отливки детали дополнительно не прорабатывались. Но все прорезные отверстия и промежутки между ногами проточены тонким и узким абразивом. Также абразивом обработаны боковые края бляшек. Причем закраины на ногах сточены с двух сторон – лицевой и оборотной. Однако не исключено, что обточка обеих фигурок сделана находчиками 50 лет назад. Цвет бляшки желтый, близкий к цвету бронзы. Прямых аналогий данной бляшке не найдено. Можно отметить, что элементы изображения лица и туловища характерны для зауральской и угорской традиции. Парные фигурки известны на ряде уральских памятников позднего железного века и средневековья: Кокшаровское поле, Синяя гора, Барсов городок (Сериков 2009: 76) .

Бляшка в виде двух стоящих рядом (плечо к плечу) человеческих фигур обнаружена на святилище, находящемся на вершине горы Синей (пос. Баранчинский). Она литая, плоская, длиной 4,4 см, шириной 3,5 см (рис. 1, 30). На обороте имеется небольшое отверстие для крепления. Изображены близнецы, т. е. левая фигура во всех деталях аналогична правой. У фигурок округлые сверху головы без головных уборов. Скулы широкие, подбородки, наоборот, заужены. Глаз как таковых нет. Присутствуют лишь округлые глазничные впадины. Надбровья полукруглые, рты – в виде небольших углублений. Руки показаны в виде рельефного рисунка на теле. Они плотно прижаты к туловищу и вытянуты вниз. Одна нога каждой фигуры с внешней части бляшки прямая, вторая – чуть согнута в колене. На ногах в области бедер нанесены косые полоски, возможно, показана одежда .

Обуви на ногах нет. Ступни, как и кисти рук, хорошо проработаны (Мищенко 2001: 140) .

Оригинальная бронзовая бляшка найдена на стоянке Кокшаровское Поле (Юрьинское оз.) .

Она представляет ажурную пластину размером 5 4,2 0,2 см. В прямоугольной рамке изображены две сидящие на корточках человеческие фигуры. На коленях у них показаны какие-то круглые предметы (возможно, барабаны), в которые упираются руки (рис. 1, 14). Изделие обломано, отсутствует как минимум половина пластины. Датируют бляшку I–V вв. н. э. (Волков 2001: 158) .

Уникальной находкой для Тагильского Зауралья является бляшка в виде личины, найденная в пещере Туристов. Она выполнена своеобразно: изображение лица вытеснено на бронзовой пластине, обтянутой золотым листиком. От долгого использования листик золота на выступающих местах личины (нос, щеки) протерся до бронзовой основы. По периметру бляшки, диаметр которой 3 см, выбиты неглубокие ямки (рис. 1, 18). Подобные бляшки хорошо известны в комплексах так называемого «гуннского круга» середины I тыс. н. э. (Богачёв 2008: 343). Особенностью данной бляшки является выгравированное по золоту слева от лица изображение животного – волка или медведя. Подобные граффити известны на территории Прикамья. Можно полагать, что бляшка проделала значительный путь от южных степей до западного склона Урала, а уже оттуда попала в горную часть Урала в пещерное святилище на реке Чусовой .

Средневековые зооморфные скульптуры представлены коньковыми подвесками и огнивом .

Одна подвеска с реалистически изображенными головками коней (рис. 1, 22) происходит со святилища на вершине горы Вороний Камень (Мищенко 2001: 144). Интересной находкой этого периода является коньковое украшение из белого металла с культовой площадки Шайтанского озера II. Оно изображает двух стилизованных коньков, смотрящих в противоположные стороны (рис. 1, 28) .

Размеры изделия – 5,9 3,7 см. Украшение вырублено из листа металла, а затем обточено по всему периметру. В Кумышанской пещере найдено зооморфное огниво. Оно изготовлено из меди, но на ударную рабочую часть приварена железная пластина. Длина огнива – 5,4 см, высота – 3,5 см .

Фигурно-прорезная рукоять представляет двух противостоящих драконов (рис. 1, 24). Подобные изделия бытовали во времена ломоватовской культуры V–IX вв., хотя известны и в материалах более поздней родановской культуры X–XV вв. (Сериков 2009: 153) .

Немногочисленны в Тагильском регионе и орнаментированные изделия из камня, кости и глины. На Голом Камне известны каменные и глиняные пряслица с гравировками. Представляет интерес тальковое пряслице, на одну сторону которого нанесена гравировка, напоминающая знаки рунического письма. На стоянке Крутяки I найдена тальковая нашивка с просверленными по углам отверстиями. На одной ее стороне в бессистемном порядке прорезаны прямые и волнистые линии, а на другой – косой крест. Косые кресты, вырезанные по сухой глине, выявлены на трех фрагментах керамики железного века с Шайтанского озера .

Любопытная находка этого времени обнаружена на святилище Лайский мыс (окрестности Нижнего Тагила). Это плитка сланца размерами 6 3,5 см, одна сторона, которой сохранила естественную корку, а на второй вырезаны две графические фигуры. Одна из них напоминает птицу в полете, вторая – более загадочна. Она, по всей видимости, изображает животное: процарапанными прямыми линиями показаны туловище, четыре ноги, голова с рогами и раздвоенный хвост (рис. 1, 39). Возможно, это стилизованное изображение мамонта. В этнографии народов Сибири хорошо известны изображения мамонтов с лосиными рогами и рыбьим хвостом (Сериков, Серикова 2004: 171) .

Иногда гравировки фиксируются на костяных наконечниках стрел раннего железного века .

Такие наконечники известны в пещерном святилище на камне Дыроватом и жертвенном месте на скалах Три Сестры. В гранитном гроте Шайтаноозерский Каменный Остров в слое раннего железного века найдено скопление из 915 обработанных костяных пластин, которые являлись частью панцирного доспеха. 149 пластин были украшены геометрическим орнаментом. Такие пластины от защитных доспехов широко распространены в середине I тыс. до н. э .

Оригинальной находкой в коллекции святилища Три Сестры является сосуд, который собран практически полностью. На плечико сосуда нанесен орнамент в виде трех поясков вертикальных отпечатков гребенчатого штампа, между первым и вторым поясками идет горизонтальный ряд схематичных изображений птиц (уток). На внешней стороне сосуда, ниже пояска наколов, имеются четыре волнистые линии, расположенные друг над другом – схематичные изображения змей. Точно напротив этих изображений, на внутренней стороне венчика, имеются еще три таких же гравировки (рис. 1, 38). Орнаментация сосуда сочетает черты иткульской и гамаюнской культур железного века (Мищенко, Шамонова 2002) .

Традиционно к предметам искусства относят и разнообразные украшения. Они достаточно широко представлены в культовых комплексах святилищ, расположенных на вершинах гор и в пещерах. Среди них имеются нагрудные, височные и поясные украшения из меди (рис. 1, 11–13, 13а, 16–17, 19–20, 27), медные, стеклянные и пастовые бусы и пронизки (рис. 1, 1–6), подвески из зубов и костей животных (рис. 1, 8–10). Оригинальными изделиями являются бусина из гальки горного хрусталя (рис. 1, 7) и серебряное колечко (рис. 1, 15) .

Таким образом, в раннем железном веке и средневековье на территории Тагильского Зауралья сохраняются все виды изобразительного искусства: скульптура (объемная и плоская), гравировки, художественное литье, орнамент, а также украшения. Однако традиционные для Урала материалы, применяемые для изготовления произведений искусства: кость, рог, камень и глина, – теряют свое значение. На первое место выходят цветные металлы и, отчасти, стекло .

При этом практически все произведения изобразительного искусства происходят из комплексов древних святилищ .

Богачёв 2008 – Богачёв А. В. К символике блях-«личин» из раннесредневековых комплексов Восточной Европы // Актуальные проблемы археологии Урала и Поволжья. Самара, 2008. С. 343–349 .

Волков 2001 – Волков Р. Б. Рекогносцировочные раскопки на многослойном поселении Кокшаровское Поле // АО 2000 года. 2001. С. 157–158 .

Викторова 2004 – Викторова В. Д. Жертвенные места на горах и холмах // Культовые памятники горнолесного Урала. Екатеринбург, 2004. С. 174–191 .

Игнатьева 2002 – Игнатьева О. В. Пермский звериный стиль как культурный феномен: Очерки археологии Пермского Предуралья. Пермь, 2002 .

Мищенко 2001 – Мищенко О. П. К вопросу о происхождении, хронологии и сакральном значении медных и бронзовых изделий со святилищ в Среднем Зауралье // Охранные археологические исследования на Среднем Урале. Екатеринбург, 2001. Вып. 4. С. 140–150 .

Мищенко, Шамонова 2002 – Мищенко О. П., Шамонова Е. К. Сосуд из комплекса (святилища) Три Сестры:

символика и сакральное значение // Культурология и история древних и современных обществ Сибири и Дальнего Востока: Мат-лы XLII Региональной археолого-этнографическая студенческая конф. Омск, 2002. С. 240–241 .

Сериков 2002 – Сериков Ю. Б. Произведения первобытного искусства с восточного склона Урала // ВАУ .

Екатеринбург, 2002. Вып. 24. С. 127–150 .

Сериков 2007 – Сериков Ю. Б. Галечные скульптуры – изобразительные символы обрядовой деятельности древнего человека // Миф и символ в прошлом и настоящем. Нижний Тагил, 2007. С. 28–37 .

Сериков 2009 – Сериков Ю. Б. Пещерные святилища реки Чусовой. Нижний Тагил, 2009 .

Сериков, Серикова 2004 – Сериков Ю. Б., Серикова А. Ю. Мамонт в мифах, этнографии и археологии Северной Евразии // Российская археология. 2004. № 2. С. 168–172 .

Чаиркина 2011 – Чаиркина Н. М. Погребальные комплексы эпохи энеолита и раннего железного века. Екатеринбург, 2011 .

Чемякин 2006 – Чемякин Ю. П. Случайная находка в окрестностях Коркино // Пятые Берсовские чтения .

Екатеринбург, 2006. С. 71–76 .

М. Ю. Трейстер (Бонн/Берлин, Германия)

Подражания художественным изделиям из драгоценных металлов ахеменидского стиля в искусстве кочевников Южного Приуралья IV в. до н. э .

Имеются многочисленные свидетельства высокоразвитой местной обработки драгоценных металлов у ранних кочевников Южного Приуралья. Критериями выделения местных типов ювелирных украшений могут служить: 1) своеобразие формы вещей, 2) их распространение, преимущественно, на данной территории. По этим критериям в качестве продуктов южноуральских мастерских могут рассматриваться золотые серьги с припаянными декоративными элементами в виде колечек различных форм (Лылова 2010). В Южном Приуралье складывается своеобразный вариант звериного стиля, представленный, в частности, деревянными скульптурами оленей с золотыми обкладками, золотыми нашивными бляшками, демонстрирующими связи со звериным стилем Алтая (Королькова 2006: 82, 104, 123–124; Пшеничнюк 2006: 25–26; Переводчикова 2006: 107–113;

2010: 297; Рукавишникова 2009: 324–328), а также золотыми и серебряными обкладками деревянных сосудов (Пшеничнюк 2000; Фёдоров 2006), среди которых предположительно выделяются изделия различных мастерских (Переводчикова 2008) .

Можем ли мы говорить о том, что мастера, работавшие на Южном Урале в V–IV вв. до н. э., занимались также подражанием украшений, выполненных в ахеменидском стиле? Некоторые наблюдения подтверждают это .

К группе подражаний могут быть отнесены золотая гривна с окончаниями в виде фигурок львов из мужского погр. 3 кург. 4/2006 некрополя Филипповка (Яблонский, Мещеряков 2007: 56, рис. 1; цв. вкл., рис. 1; Yablonsky 2007: 88, 95, fig. 5; Кат. Оренбург 2008: 84–85, № 7) (рис. 1, 1) и найденная в погр. 5 того же кургана золотая тисненая бляшка в виде контурного изображения крылатого льва в профиль вправо (Яблонский, Мещеряков 2007: 59;

Yablonsky 2007: 94; Кат. Оренбург 2008: 96, № 28) (рис. 1, 2) .

Одним из важнейших элементов канона изображения львов в ахеменидском искусстве является разделка: плеча – в виде восьмерки с вписанными в нее каплевидными или каплевидным и округлым элементом (Salmony 1949: 6), «груши и яблока» (Roes 1952: 18), или «запятой и точки» (Руденко 1961: 53), бедра – в виде дуговидных элементов с вписанным в центр кругом, а также крыловидного элемента, который обозначал полоску шерсти по краю живота. Этот канон соблюдался как в монументальном (рельефы из Персеполя и Суз), так и в прикладном искусстве (см.: Roes 1952: 18–19; Руденко 1961: 53–54; Артамонов 1973: 233; Rehm 1992: 262–263) .

О том, какое значение в ахеменидском искусстве придавалось разделке плеча, свидетельствует набросок на известняковом блоке, найденном в районе дворца H в Персеполе, на котором только этот элемент был выполнен на контурном изображении льва (Roos 1970: 52, fig. 2; 5). Этот же элемент, наряду с дугой и кругом на бедре и крылом на боку, изображен на контурном наброске на мантии Дария I на рельефе с изображением царя из его дворца в Персеполе (Schmidt 1953: 226, pl .

140; 142; Kantor 1957: 14, pl. XII; Rehm 1992: 182, fig. 65). Не случайно даже на таких миниатюрных изделиях, как нашивные бляшки, этот канон как правило соблюдался, примером чему являются упоминаемые ниже элементы разделки на бляшках из Персеполя, с о. Самофракия и из Додоны .

C учетом отмеченных критериев рассмотрим указанные украшения из Филипповки. Начнем с гривны из погр. 3 кург. 4 (рис. 1, 1). Форма глаз (миндалевидные с обозначенной слезницей и выделенным круглым глазным яблоком) близка ахеменидскому канону. В целом, соответствует ему и оформление глаз сверху и снизу дуговидными валиками. Обращает на себя внимание трактовка крыловидного элемента, обозначающего полоску шерсти по краю живота (об этом элементе в ахеменидском искусстве см.: Rehm 1992: 263). В отличие от крыловидных элементов львиноголовых грифонов на браслетах Амударьинского клада (Dalton 1964: 32–33. No 116, pl.

I; Rehm 1992:

44–47, 70, Nr. A.118, Abb. 53; Cat. London 2005: 138–139, No 153; Armbruster 2010: 397–402), горных баранов и козлов на ювелирных украшениях из курганов ранних кочевников Южного Приуралья, выполненных по канонам ахеменидского искусства (напр., гривна из кург. 1 НовоКумакского мог-ка – Трейстер 2010: 362–367 с лит., рис. 5–8), на рассматриваемой гривне эти элементы не являются углубленными кастами. Их форма лишь обозначена канавкой по краю. Не менее серьезным отступлением от канона является то, что у одной из фигурок такой элемент изображен лишь на одном боку, с внутренней стороны гривны. Очевидно, что такое могло произойти лишь в том случае, если мастер не понимал, что он изображает, а главное, не воспринимал полоски шерсти по краю живота как значимый элемент изображения животного .

Если крылатые львы – фигурки окончаний гривны, найденной на женском скелете в погр. 4 того же кургана и которую я определяю как ахеменидскую, изображены в прыжке с вытянутыми вперед лапами и приподнятой повернутой вбок головой (Яблонский, Мещеряков 2007: 58, рис. 5, цв .

табл. 1; Кат. Оренбург 2008: 81, № 2; Treister 2010: 245, 246, fig. 17), то на рассматриваемой гривне львы представлены с головой, положенной на лапы – в позе, более характерной для искусства звериного стиля номадов (cр. гривны из курганов Европейской Скифии IV в. до н. э.: Петренко 1978:

44–45, табл. 32, 1–3; 33, 1–4; Королькова 2001: 72, 76–77, рис. 2; 3, 1). Не менее существенно и расхождение в трактовке задних лап животных. Если на гривне из погр. 4 лапы, выполненные в низком рельефе на фоне ствола гривны, вытянуты назад, что вообще является характерным признаком изображения животных в ахеменидском искусстве, то на гривне из погр. 3 задние лапы львов, также как и передние, представлены поджатыми. И этот признак находит полное соответствие как на отмеченных выше гривнах из скифских курганов Северного Причерноморья, так и на гривне из погр. 2 того же кургана в Филипповке (Yablonsky 2007: 87, 89, fig. 3; 2010: 136–137, fig .

11; Кат. Оренбург 2008: 80, № 1).58 Даже в тех случаях, когда в ахеменидском искусстве лев изображался с поджатыми лапами, как, напр., на бронзовой гире с акрополя Суз, его голова никогда не опущена и не лежит на лапах (Cat. London 2005: 194, No 301) .

Ближайшими иконографическими параллелями бляшке из Филипповки (рис. 1, 2) среди находок известного происхождения являются золотые бляшки из сокровищницы Персеполя (Schmidt 1957: 78, fig. 14B; Rehm 1992: 182, 219–220, Nr. H45; Cat. London 2005: 147, No 190), из контекста римского времени на о-ве Самофракия (McCredie 1968: 233–234, pl. 72d; Miller 2004: 42 с лит., fig. 8), Оформление плеч и бедер углублениями каплевидной и миндалевидной формы в центре находит параллели в оформлении одной из обкладок деревянных ручек сосуда из тайника № 1 кург. № 1 (Cat. New York 2000: 135, No 73) .

из святилища в Додоне в Эпире (Chronique des fouilles en Grce 1956: 300, fig. 2; Miller 2004: с лит., fig. 7), а также из т. н. второй части клада Окса, в Музее Михо (Cat. Miho 2002: 146, 252, No 202j) .

Все они также представляют собой профильные изображения идущих крылатых львов .

Аналогичные изображения прочерчены на мантии Дария I на рельефе с изображением царя из дворца Дария (Schmidt 1953: 226, pl. 140; 142; Kantor 1957: 14, pl. XII; Rehm 1992, 182, fig. 65), на рельефах из дворца и гарема Ксеркса, из трипилона (Kantor 1957: 14, pl. XI; Roos 1970: 53–59, fig. 7– 8), а также на известняковом блоке, найденном в районе дворца H, который использовался мастером для набросков (Roos 1970: 52, fig. 2; 5). Для большинства этих изображений из Персеполя характерна типичная для ахеменидского искусства разделка тулова животного (Rehm 1992: 262–263) .

При всей схожести иконографии льва на бляшке из Филипповки (рис. 1, 2) с приведенными выше примерами профильных изображений крылатых львов бросается в глаза несоблюдение характерных для ахеменидского искусства канонов изображения глаза и разделки лап животных. Даже в тех случаях когда, как на плече или бедре, мы видим элементы разделки, очевидно, что они являются всего лишь грубой попыткой воспроизвести оформление указанных элементов на бляшках ахеменидского стиля. Так, плечо имеет в целом овальную форму, при этом контур его очерчен не в рельефе, а канавкой, также канавкой выделены два сегмента внутри овального элемента. Еще менее похоже на ахеменидские прототипы оформление бедра льва – грубо оконтуренный канавкой вертикальный овальный элемент (о том, что прототипом его был дуговидный элемент, свидетельствует лишь слегка вогнутая поверхность одной из сторон). Справа от него расположен не круг, а спиральный завиток. Подобное сочетание элементов разделки в ахеменидском искусстве мне не известно, но встречается в оформлении бедра оленя на золотой обкладке ручки деревянного сосуда из тайника 1 кург. 1 в Филипповке (Cat. New York 2000, 137, No 75). Да и в целом, мотив спиралей характерен для художественного стиля Филипповки. Еще в меньшей степени соответствует ахеменидским прототипам оформление головы льва. Полоса, которая должна была бы изображать внутренний край гривы, является продолжением элемента разделки плеча, образуя вместе с ним длинную плавно изогнутую S-видную линию .

Детали морды переданы очень условно и схематизировано – характерных для ахеменидских изображений элементов, как, напр., на бляшке с о-ва Самофракии, на ней не наблюдается .

Все детали переданы на бляшке только одним способом – при помощи канавок и углублений различных форм. За исключением несколько закругленной части по контуру бляшки основная ее часть плоская. Техника такого плоского рельефа и моделирования тела при помощи канавок находит ближайшие параллели в оформлении деревянных, обтянутых золотым и серебряным листом, фигур оленей из тайников кургана 1 в Филипповке (Cat. New York 2000: 72–79, 144–151, No 1–4; 84–92), некоторых золотых обкладок ручек деревянных сосудов, найденных там же в тайнике 1 (Ibid.: 95–97, 132–133, 137–139, 141, No 24; 71; 75–77; 79), а также – костяных изделий из Филипповки, в частности, зооморфных окончаний ручек костяных ложек: из кург. 4 (того же погребения, что и бляшка со львом – Кат. Оренбург 2008: 102, № 48; Рукавишникова, Яблонский 2008: 205, 211, 232, рис. 5, 48), кург. 5 (Ibid. 2000: 172–173, No 114–115; Там же .

2008: 207, 211, 232, рис. 5, 50–51) и кург. 7 (Ibid. 2000: 175, No 121; Там же. 2008: 206–207, 211, 232, рис. 5, 47). Также на многих тисненых золотых бляшках из Филипповки мы видим использование такого приема моделировки тела животных (Ibid. 2000: 162–163, No 99–100). Очевидно, что эта близость техники не случайна, и возможно говорит о том, что и матрица для бляшки была вырезана из дерева .

Вероятно, мастер матрицы был знаком с изображениями крылатых львов в ахеменидской торевтике, но не видел их прототипы в монументальном искусстве и не воспринимал значение отдельных изобразительных элементов. Это, скорее, свидетельствует об изготовлении бляшек в среде кочевников, нежели в мастерской на периферии Ахеменидского государства. Косвенно наше предположение подтверждает использование характерного для искусства кочевников Южного Приуралья мотива завитков, которые частично замещают канонические элементы разделки тулова львов в ахеменидском искусстве .

Рис. 1. Золотые изделия из кург. 4/2006 мог-ка Филипповка-1: 1 – гривна из погр. 3;

2 – бляшка из погр. 5 (1 – рисунок И. В. Рукавишниковой; 2 – рисунок О. И. Куринских) Представленные наблюдения, позволяющие нам говорить о местных подражаниях и заимствовании образов и элементов декора ахеменидского стиля кочевниками Южного Приуралья, находят соответствие в искусстве Алтая, в частности, в Пазырыкских курганах (Руденко 1961: 45– 61; Rubinson 1990: 57–60; Lerner 1991: 8–9, 12; Wu Xin 2007: 127–142), среди находок из которых имеется серия различных изделий из дерева, аппликаций из войлока и кожи, для которых уже неоднократно отмечалось то же явление. Напротив, в памятниках искусства Европейской Скифии заимствований форм и элементов ахеменидского искусства не наблюдается .

В целом, эта картина соответствует основным тенденциям распределения памятников ахеменидского круга к северу от границ Ахеменидской державы с наибольшей концентрацией находок именно в Южном Приуралье и на Алтае (Трейстер 2011: 122–123). Если количественно импорты ахеменидского круга преобладают именно в Южном Пруралье, то количество, разнообразие заимствований, использование форм и мотивов ахеменидского искусства, как в деревянной резьбе, так и в аппликациях из кожи и войлока, выделяют Алтай как регион, в котором ахеменидское искусство оставило наибольший след в материальной культуре местных кочевников .

Обращает на себя внимание хронология памятников. В Южном Приуралье редкие примеры заимствования образов и элементов декора ахеменидского стиля происходят из могильника Филипповка-I и относятся с наибольшей вероятностью ко времени конца V–третьей четверти IV в .

до н. э. Находки из курганов Пазырыкского и Берельского могильников более поздние – рубежа IV/III–первой половины III в. до н. э. Таким образом, в Южном Приуралье они относятся к позднеахеменидскому, а на Алтае – к пост-ахеменидскому времени. Заимствование образов и элементов ахеменидского стиля кочевниками Евразии происходило практически одновременно с аналогичными процессами, как на территории бывшей империи, так и на периферии греческого мира, в частности, в Боспорском царстве .

Артамонов 1973 – Артамонов М. И. Сокровища саков. М., 1973 .

Кат. Оренбург 2008 – Сокровища сарматских вождей (Материалы раскопок Филипповских курганов): Каталог / ред. Л. Т. Яблонский. Оренбург, 2008 .

Королькова 2001 – Королькова Е. Ф. Звериный стиль в оформлении гривен скифо-сарматской эпохи // Ювелирное искусство и материальная культура. СПб, 2001. С. 68–95 .

Королькова 2006 – Королькова Е. Ф. Звериный стиль Евразии. Искусство племен Нижнего Поволжья и Южного Приуралья в скифскую эпоху (VII–IV вв. до н. э.): Проблемы стиля и принадлежности. СПб, 2006 .

Лылова 2010 – Лылова Е. В. Серьги в виде кольца с цилиндрическим блоком из погребений ранних кочевников степной зоны Южного Урала // АПЕССТ. 2010. С. 237–246 .

Переводчикова 2006 – Переводчикова Е. В. Скифский звериный стиль Прикубанья и филипповские курганы // Liber archaeologicae: Сб. статей, посвящ. 60-летию Б. А. Раева. Краснодар, 2006. С. 107–113 .

Переводчикова 2008 – Переводчикова Е. В. Золотые оковки сосудов из I Филипповского кургана: к постановке вопроса о месте производства // «Ювелiрне мистетцтво – погляд крiзь вiкi». Музейнi читания:

Мат-лi наук. конф. (12–14 листопада 2007). Київ, 2008. С. 64–72 .

Переводчикова 2010 – Переводчикова Е. В. Еще раз о юго-восточных связях Филипповских курганов // АПЕССТ. 2010. С. 295–298 .

Петренко 1978 – Петренко В. Г. Украшения Скифии VII–III вв. до н. э. М., 1978 (САИ. Вып. Д4-5) .

Пшеничнюк 2000 – Пшеничнюк А. Х. Деревянная посуда из погребений ранних кочевников Южного Урала // УАВ. 2000. Вып. 2. С. 76–93 .

Пшеничнюк 2006 – Пшеничнюк А. Х. Звериный стиль Филипповских курганов // Южный Урал и сопредельные территории в скифо-сарматское время: К 70-летию А. Х. Пшеничнюка. Уфа, 2006. С. 26–37 .

Руденко 1961 – Руденко С. И. Искусство Алтая и Передней Азии (середина I тысячелетия до н. э.). М., 1961 .

Рукавишникова 2009 – Рукавишникова И. В. Композиции зооморфных изображений Южного Приуралья как важнейший аспект в изучении звериного стиля Евразии раннего железного века // Пятая Кубанская археологическая конф. Краснодар, 2009. С. 324–328 .

Рукавишникова, Яблонский 2008 – Рукавишникова И. В., Яблонский Л. Т. Костяные изделия в зверином стиле из могильника Филипповка 1 // Проблемы современной археологии: Сб. памяти В. А. Башилова .

М., 2008. С. 199–238 (МИАР. № 10) .

Трейстер 2010 – Трейстер М. Ю. Серебряный ритон и золотая гривна из Ново-Кумакского кургана № 1/1971 // АПЕССТ. 2010. С. 355–377 .

Трейстер 2011 – Трейстер М. Ю. Ахеменидские «импорты» на территориях к северу от границ Ахеменидской державы // Иран и античный мир: политическое, культурное и экономическое взаимодействие двух цивилизаций: ТД междунар. науч. конф. (Казань, 14–16 сентября 2011 г.). Казань, 2011. C. 122–124 .

Фёдоров 2006 – Фёдоров В. К. О предназначении деревянных сосудов ранних кочевников Южного Урала, украшенных драгоценными обкладками // Южный Урал и сопредельные территории в скифосарматское время: К 70-летию Анатолия Харитоновича Пшеничнюка. Уфа, 2006. С. 46–57 .

Яблонский, Мещеряков 2007 – Яблонский Л. Т., Мещеряков Д. В. Раскопки «царского» кургана в Филипповке (предварительное сообщение) // Российская археология. 2007. № 2. С. 55–62 .

Armbruster 2010 – Armbruster B. Technological Aspects of Selected Gold Objects in the Oxus Treasure // The World of Achaemenid Persia: History, Art and Society in Iran and the Ancient Near East: Proceedings of a Conference at the British Museum. 29th September–1st October 2005. London, 2010. P. 397–408 .

Cat. London 2005 – Forgotten Empire. The World of Ancient Persia. London, 2005 .

Cat. Miho 2002 – Treasures of Ancient Bactria. Miho Museum. Miho, 2002 .

Cat. New York 2000 – The Golden Deer of Eurasia. Scythian and Sarmatian Treasures from the Russian Steppes .

New York, 2000 .

Chronique des fouilles en Grce en 1955 – Chronique des fouilles et dcouvertes archologiques en Grce en 1955 // Bulletin de correspondance hellnique. 1956. T. 80. P. 219–432 .

Dalton 1964 – Dalton O. M. The Treasures of the Oxus.3 London, 1964 .

Kantor 1957 – Kantor H. J. Oriental Institute Museum Notes, 8. Achaemenid Jewellery in the Oriental Institute // Journal of Near Eastern Studies. 1957. Vol. 16. P. 1–23 .

Lerner 1991 – Lerner J. A. Some So-Called Achaemenid Objects from Pazyryk // Source. Notes in the History of Art. 1991. X, 4. Р. 8–15 .

McCredie 1968 – McCredie J. R. Samothrace. Preliminary Report on the Campaigns of 1965–1967 // Hesperia .

1968. Vol. 37. P. 200–234 .

Miller 2004 – Miller M. C. Athens and Persians in the Fifth Century BC: A Study in Cultural Receptivity. Cambridge, 2004 .

Rehm 1992 – Rehm E. Der Schmuck der Achmeniden. Mnster, 1992 .

Roes 1952 – Roes A. Achaemenid Influence upon Egyptian and Nomadic Art // Artibus Asiae. 1952. Vol. XV .

P. 17–30 .

Roos 1970 – Roos P. An Achaemenian Sketch Slab and the Ornaments of the Royal Dress at Persepolis // EW .

1970. Vol. 20. P. 51–59 .

Rubinson 1990 – Rubinson K. S. The Textiles from Pazyryk. A Study in the Transfer and Transformation of Artistic Motifs // Expedition. 1990. Vol. 32.1. P. 49–61 .

Salmony 1949 – Salmony A. Sarmatian Gold collected by Peter the Great // Gazette des beaux-arts. 1949. T. XXXV, I. P. 5–10 .

Schmidt 1953 – Schmidt E. F. Persepolis I. Structures, Reliefs, Inscriptions. 1953 (OIP. No 68) .

Schmidt 1957– Schmidt E. F. Persepolis II. Contents of the Treasure and Other Discoveries. 1957 (OIP. No 69) .

Treister 2010 – Treister M. ‘Achaemenid’ and ‘Achaemenid-inspired’ Gold- and Silverware, Jewellery and Arms and their Imitations to the North of the Achaemenid Empire // Achaemenid Impact in the Black Sea. Communication of Powers. Aarchus, 2010. P. 223–279 (Black Sea Studies. 11) .

Wu Xin 2007 – Wu Xin. Persian and Central Asian Elements in the Social Landscape of the Early Nomads at Pazyryk, Southern Siberia // Social Orders and Social Landscapes. Cambridge, 2007. P. 120–150 .

Yablonsky 2007 – Yablonsky L. T. Excavations of a “Royal” Barrow-Grave in the Southern Ural // Folia Archaeologica. 2007. T. LIII. P. 85–100 .

Yablonsky 2010 – Yablonsky L. T. New Excavations of an Early Nomadic Burial Ground at Filippovka (Southern Ural Region, Russia) // AJA. 2010. Vol. 114. P. 129–143 .

Ю. И. Елихина (Санкт-Петербург, Россия)

К вопросу об интерпретации сюжета на полихромной шелковой ткани из Ноин-Улы Одним из самых известных археологических памятников сюнну (азиатских гуннов) являются могильники в горах Ноин-Ула на севере Монголии. Они были открыты последней экспедиций 1923–1926 гг. Петра Кузьмича Козлова (1863–1935), русского путешественника и исследователя Центральной Азии .

Могильники в горах Ноин-Ула расположены в трех лесистых падях: Гуджиртэ, Цзурумтэ и Суцзуктэ. Во всех могильниках Монголо-тибетской экспедицией было учтено 212 курганов (Руденко 1962: 8). Конструкция раскопанных курганов в общих чертах сходная. Они имели квадратную насыпь, ориентированную по сторонам света, и квадратную могильную яму глубиной от 6 до 13 м .

На дне могильной ямы настилали пол, на котором устанавливали двойную камеру с гробом во внутренней камере. Полы застилали коврами, стены драпировали тканями. В коридорах помещали погребальный инвентарь. Курганы Ноин-Улы относятся к категории элитных захоронений сюнну. До сих пор многие находки из курганов Ноин-Улы требуют дополнительной интерпретации .

Одной из самых необычных китайских тканей считается полихромная ткань (ГЭ. Инв .

МР-1330) из кург. 12 в пади Суцзукте (раскопан С. А. Теплоуховым в 1924 г.) с изображением орнамента в виде птиц, скал, деревьев и грибов (Trever 1932: 35, pl. 15) (рис. 1, 1). Местонахождение этой ткани в архивных описях не указано. Ткань имеет длину 184 см и ширину 35 см, с одной сохранившейся кромкой. При раскопках были найдены еще и небольшие фрагменты этой ткани. Ткань поражает технической сложностью и совершенством исполнения. Она, как и большинство тканей, относится ко времени династии Хань (206 г. до н. э.–220 г. н. э.). В нитях основы ткани находится 340 волокон, а в нитях утка – 112. Ткань выполнена обычным для того времени типом переплетений, но насчитывает четыре основы, а на отдельных участках – шесть основ, в отличие от ханьских полихромных тканей, имеющих, как правило, две-три основы, одна из которых является фоновой, а другие – работающими. Раппорт рисунка по основе занимает всю длину ткани, а по утку составляет 53 см. Для изготовления такой ткани на станке требовалось 350 планок, т. е. в десять раз больше, чем для других тканей. Если на тканях той эпохи узор обычно разворачивается в уточном направлении от кромки до кромки, повторяясь в направлении основы, то на этой ткани декор идет в направлении основы. Этот прием можно объяснить намерением мастера создать непрерывную ландшафтную даосскую композицию крупным планом. По все вероятности, ткань предназначалась для изготовления из нее не одежды, а декоративной завесы. Сейчас ткань имеет темно-коричневый цвет фона в сочетании бежевым узором. Изначально ее фон был темно-пурпурном, а узор был выткан золотистожелтым цветом. Пурпурные тона характерны для даосских изображений. Узор представляет собой чередование гор, птиц, грибов и деревьев. Горы представлены двумя сужающимися кверху скалами с зубчатыми прямоугольными краями. В глубокой расщелине между скалами находится стилизованное дерево с тремя симметричными парами веток и с плодами на вершине. На каждой скале изображена наклонившаяся птица с длинным хвостом и гребешком. Головы птиц обращены к грибу с тремя ответвлениями, помещенному в большом промежутке между скалами (Elikhina 2009) .

Этот фрагмент ткани представляет собой один из наиболее ранних образцов ландшафтного изображения. В могильниках Мавандуя аналогичных тканей не найдено (Laumann 1984: 127–142) .

Таким образом орнамент ткани не имеет аналогов в искусстве ханьской эпохи .

Первоначально Е. И. Лубо-Лесниченко трактовал этот образ с точки зрения китайских представлений. Он считал, что символика этого орнамента находит отражение в древнекитайской мифологии – в различных сборниках рассказов повествуется о том, что «на востоке находится гора, на ней растет большое дерево, на котором сидит небесный петух. В тот момент, когда солнце поднимается и освещает это дерево, небесный петух кричит. Вслед за ним кричат все петухи». Гриб

Рис. 1. Полихромная ткань из кург. 12 в пади Суцзуктэ:

1 – общий вид ткани; 2 – фрагмент ткани в ультрафиолетовых лучах «чжи», как и персиковое дерево, по представлениям китайцев, дарует бессмертие и укрепляет жизненные силы. Культ петуха как символа солнца – активного начала – ян (петушиный крик прогоняет злых духов, порожденных темным началом – инь) достаточно древний и имеет большое значение в религии древнего Китая. В период Хань культ петуха получил особое распространение. Так, по свидетельству ханьской династийной истории, император приносил в жертву божеству яшмового петуха. На китайских полихромных тканях, найденных в курганах НоинУлы, сравнительно часто встречаются изображения петухов и птиц. Персиковое дерево в древнекитайской традиции также рассматривалось как символ солнца, под теплыми лучами которого оно раньше других деревьев покрывалось цветами (Лубо-Лесниченко 1961: 51–54, табл. LIV) .

Однако некоторые исследователи считают, что изображение гриба «чжи» восходит к древнеиндийским ведическим представлениям о священном напитке сома. Мотив дерева может быть обусловлен западным влиянием и представляет собой стилизованное «древо жизни». После фотографирования ткани в ультрафиолетовых лучах в физической лаборатории ГЭ проявились еще некоторые дополнительные детали орнамента (рис. 1, 2) .

В основании скалы рядом с деревом видно фантастическое существо. Оно стоит вертикально с вытянутыми лапами, открытой пастью и поднятым хвостом. Возможно, что здесь изображено божество этой горы. В древнем Китае гора почиталась как местопребывание духа-божества, и культ гор был тесно связан с культом предков. Не вызывает сомнения, что декор ткани носит ярко выраженный символический характер и связан с религиозными и мифологическими представлениями того времени (Лубо-Лесниченко 1994: 196–197, рис. 45) .

«Денежные деревья», которые достаточно часто находили в погребениях ханьского времени, не имеют определенного названия, их именуют «денежными» в современной литературе весьма условно, и их назначение до сих пор не выяснено. В ханьских текстах подобные предметы не упоминаются, однако понятно, что они связаны с погребальным ритуалом. Обычно их изготавливали из бронзы, а подставки для них делали из глины или керамики (Liu et al. 2005: 457) .

Сейчас найдено уже более пятидесяти подобных деревьев. Они могут рассматриваться, с одной стороны, как благопожелание умершему, а с другой, именно как мировое дерево, по которому душа умершего поднимается из нижнего мира в верхний. Китайские элитные могильники этого времени украшали камнями с каменными рельефами. На одном из рельефов мог-ка Хуан-цзята в провинции Шаньси сохранились изображения деревьев, по стволам которых поднимаются человеческие фигурки, а на вершине дерева находится богиня Си Ванму, восседающая на троне, и птицы. Иногда над Си Ванму изображаются грибы. В погребениях находили не только изображения деревьев, но и светильники в форме дерева, на ветвях которых изображались птицы и бессмертные, как напр., в мог-ке Лоуян провинции Хэнань (Ibid: 458–460) .

Таким образом, ткань из кург. 12 представляет собой древнейшее китайское изображение пейзажа, сюжет которого, вероятно, можно рассматривать следующим образом: завеса имела ритуальное значение и отражала мир древнекитайских даосских представлений о жизни и смерти .

Наиболее вероятным представляется, что завеса служила для погребального ритуала. Поэтому именно с ним связан весь комплекс изображений на ткани. Культ гор связан с предками. На фотографии в ультрафиолетовых лучах видно не одно зооморфное существо, а несколько. Это могут быть и души предков, и злые духи, и владыки гор. Кроме того, пещеры считаются местом перехода души в загробный мир. Именно в них пребывают души предков. Дерево, произрастающее между горами, представляет собой Мировое дерево, по которому душа умершего поднимается из Нижнего мира в Верхний. Поэтому здесь вряд ли уместна дискуссия о том, какое именно дерево выткал мастер (Лубо-Лесниченко 1961: 51–54; Меньшикова 2011: 30–35) .

Необычные технические характеристики выделяют эту ткань среди известного нам материала. По-видимому она была изготовлена в знаменитых мастерских Сяньи по особому заказу для погребальной церемонии и затем была передана кому-то из представителей сюнну. Скорее всего, ткань должна была украшать стены или одну из стен внутренней погребальной камеры .

Лубо-Лесниченко 1961 – Лубо-Лесниченко Е. И. Древние китайские шелковые ткани и вышивки. Л., 1961 .

Лубо-Лесниченко 1994 – Лубо-Лесниченко Е. И. Китай на шелковом пути. М., 1994 .

Меньшикова 2011 – Меньшикова М. Л. Полихромная ткань из Ноин-Улы с композицией со скалами, деревьями, грибами и птицами: Возможная интерпретация сюжета // СГЭ. 2011. Т. LXIX. С. 30–35 .

Руденко 1962 – Руденко С. И. Культура хуннов и Ноин-улинские курганы. М.; Л., 1962 .

Elikhina 2009 – Elikhina J. Les textiles Xiongnu de Non-Ula. // La route de la soie. Un voyage travers la vie et la mort. Bruxelles, 2009. P. 60–63 .

Liu et al. 2005 – Liu C. Y., Nylan M., Barbieri-Low A. Recarving China’s Past. Art, Archaeology and Architecture of the “Wu Family Shrines”. Princeton; New Haven; London, 2005 .

Laumann 1984 – Laumann M. The secret of excellence in ancient Chinese silk. Taipei, 1984 .

Trever 1932 – Trever C. Excavation in Northern Mongolia. L., 1932 .

Umehara 1960 – Umehara S. Studies of Noin-Ula Finds in North Mongolia. Tokyo, 1960 (The Toyo Bunko Publications. Series A, no 27) .

Т. М. Кузнецова (Москва, Россия)

О подвеске «в форме котла» из кургана Аржан-2 В результате археологического исследования кургана раннескифского времени Аржан-2 (на территории современной Республики Тыва) было открыто захоронение в глубокой яме, на дне которой находилась погребальная камера – сруб с двойными стенками, перекрытый двумя накатами .

В центре сруба покоились мужчина и женщина. Погребенные лежали на левом боку с согнутыми ногами и были ориентированы головами на СЗ (Чугунов 2004: 17). Сопроводительный инвентарь выделялся не только разнообразием предметов, но и большим количеством вещей, изготовленных из золота. Социальная принадлежность захоронения интерпретирована как могила «царя» и «царицы» (Чугунов 2004; 2006: 200–201) .

К. В. Чугунов, рассматривая расположение сопроводительного инвентаря при погребенных, пишет, что «с внешней стороны левого бедра женщины зафиксировано пятно красной краски и лежащий рядом кожаный мешочек с зеленым красителем – вероятно, остатки косметического набора. Ближе к колену расчищено скопление крупных и мелких каменных и золотых бус. В нижней части скопления сконцентрированы крупные шарообразные и каплевидные подвески. Повидимому, это остатки украшения какой-то сумки». Исследователь отмечает также, что «здесь же найдена золотая модель котла, подвешивавшаяся при помощи витой цепочки, закрепленной на перекладину в поддоне. Это изделие украшено изображениями баранов и хищника, выполненных в орнаментальной манере» (Чугунов 2004: 24) .

Присутствие в могиле кургана Аржан-2 маленького золотого сосуда, по форме напоминающего бронзовые котлы на коническом поддоне, но без ручек (рис. 1, 1), уже привлекало внимание исследователей (Чугунов 2006; Кисель 2007), и, т. к. его атрибуция и интерпретация пока не однозначны, хотелось бы остановиться на этом предмете еще раз .

К. В. Чугунов отмечает, что «местонахождение котелка в могиле на одинаковом расстоянии от скелета женщины и мужского акинака затрудняет однозначное соотнесение его с комплексом предметов кого-то одного из погребенных. С одной стороны, направление цепочки, некогда продолжающейся ремешком для подвешивания, указывает на возможность отнесения котелка к женскому погребению. С другой, – близкое расположение к ножнам акинака позволяет допустить, что массивный круглый предмет мог откатиться в сторону в результате падения мужского оружия при развале скелета». Поскольку «археологический контекст» для рассматриваемой подвески не ясен, автор раскопок предложил два варианта ее интерпретации с целью уточнить положение котелка в комплексе основного захоронения Аржана-2, а, следовательно, и его атрибуцию (Чугунов 2006) .

В том случае, если подвеска принадлежала «царице», исследователь предполагает видеть в ней атрибут культа женского божества, верховной жрицей которого, «хранительницей царского очага», «могла быть женщина, похороненная вместе с кочевым вождем», поскольку «изделия сходной (но не идентичной) формы известны в памятниках скифского времени Тувы» (Там же). В качестве близких аналогий К. В. Чугунов рассматривает «так называемые колоколовидные подвески-амулеты, соотносимые с женскими захоронениями и выполненные из кости или отлитые в бронзе», встречающиеся, как правило, в не потревоженных могилах в количестве нескольких экземпляров, расположенных чуть ниже пояса погребенных, поскольку «они подвешивались при помощи кожаных шнурков к кушаку». Истоки этого культа на территории Саяно-Алтая исследователи возводят к традиции эпохи бронзы (Грач 1980: 66–69; Мачинский, Чугунов 1998). В данном случае вызывает возражение лишь определение жреческого статуса женщины, погребенной в кургане Аржан-2, поскольку жрецов, как и иных священнослужителей, не хоронили в общих усыпальницах не только в одной могиле или кургане, но и в пределах могильника. Однако это не исключает вероятности того, что «жреческие функции» могли входить в круг обязанностей представителей верховной власти (Бессонова 1983: 59) .

Рис. 1. Царская гробница кург. Аржан-2:

1 – золотая подвеска «в форме котла»; 2–3 – бронзовые котлы (масштабы разные) В другом случае, если подвеска принадлежала «царю», исследователь, вслед за В. А. Киселем, предполагает видеть в ней чашу, «которую скифы подвешивали к поясам в память о своем предке Геракле» [Herod. IV, 10], подробно обосновывая возможность ношения этой чаши на поясе даже в том случае, когда «застежки» у пояса скифов могло и не быть, а «на поясе Геракла золотая чаша могла висеть у окончания соединения, то есть под узлом кушака». Поэтому, как полагает К. В. Чугунов, «не исключено, что в основном погребении Аржана-2 мы находим убедительную иллюстрацию “Скифскому логосу” Геродота» (Чугунов 2006) .

Однако, как представляется, более важно в данном случае определить не столько место чаши на поясе скифов, сколько степень ее встречаемости, позволяющей связать рассматриваемую подвеску со скифами, а, следовательно, и с Гераклом. Аналогии форме сосуда-подвески, которые приводит автор, происходят из различных регионов Евразии: из Абхазии (Новый Афон), Северного Китая (случайная находка), с юга Хакасии (раннетагарский комплекс) и датируются VIII–VII вв. до н. э., что, хотя и может показывать существование миниатюрных сосудов «на всей территории обитания ранних кочевников» (Там же), но не позволяет связывать эти сосуды со скифами .

Ранее, анализируя погребальный обряд кург. 15 мог-ка Догээ-Баары, датируемого VI–V вв .

до н. э., К. В. Чугунов отметил, что в рассматриваемом им кургане удалось обнаружить «впервые достоверно зафиксированную подвешенную к поясу деревянную чашу. Параллель такому обычаю можно найти в скифском логосе Геродота: “скифы носят чаши на поясе” в память о золотой чаше, подвешенной на конце застежки пояса своего предка Геракла» (Чугунов 1996: 71–72), из чего следует, что к поясу кочевников (да и не кочевников также) могли крепиться чаши различной формы (и не только чаши). В постгеродотовское время достоверная находка деревянной чаши у пояса скифа зафиксирована в Бердянском кург. IV в. до н. э. (Болтрик и др. 1994: 146) .

Однако, из приведенных данных вовсе не следует, что все народы, которые носили чаши на поясах – скифы, а все чаши, которые крепились к поясам, обязаны своим происхождением Гераклу .

Исходя из этого, хотелось бы напомнить, что, как уже отмечалось ранее, чаша на поясе скифов, как и их священная чаша, названа Геродотом «фиалой», и это название введено в оба варианта этногонического предания о скифах, связанного с Северопонтийским регионом [Herod. IV, 5, 8–10] .

Из этого следует, что «фиала» – и традиционный сосуд, который скифы носили на поясе (из-за этой фиалы, по рассказам греков, живущих у Понта, скифы и поныне носят фиалы на поясах:

Herod. IV, 10), и отличительный знак для них (Кузнецова 2004: 102; 2002: 76; 2010: 259) .

Исследователи отмечают, что фиала представляла собой сосуд «с неглубоким вместилищем и очень тонкими стенками», внутри которого «по середине дна возвышалась выпуклость – умбон или омфал» (Блаватский 1953: 49–50). Омфал был необходим, т. к. он давал возможность держать этот довольно плоский сосуд с невысокими стенками, опустив в углубление омфала (с внешней стороны сосуда) палец. Фиала в античном мире употреблялась для совершения жертвоприношений (возлияний) богам и была, в основном, культовым сосудом. Однако она могла употребляться и в быту, т. к. ее «было удобно брать с собой отправлявшимся в путь или путешествие»

(Там же). Фиалы с омфалом или умбоном появляются только в IV в. до н. э. (Онайко 1970: 20), а у более древних форм такой выступ на дне отсутствовал (Potier 1904: 434) .

Следует напомнить также, что Геродот составлял свой рассказ в расчете на эллинское восприятие изложенных им сведений, поэтому, как показало исследование, был точен в своих дефинициях, поскольку для определения какой-либо формы сосуда употреблял термины по ассоциации с античной посудой (Кузнецова 2004). В тех случаях, когда форма сосуда была знакома греческому читателю, автор обходился без пояснений [Herod. IV, 2, 5, 7, 10, 62, 66], а если размеры или форма сосудов была незнакома грекам, приводил дополнительные уточнения [Herod. IV, 61, 70, 81]. Так, упоминая скифские бронзовые котлы, Геродот проводит их сравнение с «лесбосскими кратерами», а «котел Арианта» сравнивает с «кратером Павсания» [Herod. IV, 61, 81]. Исходя из этого, следует признать, что ни Геродот, ни его, провозглашенный В. А. Киселем предшественник, якобы оставивший неизвестный «письменный источник VII–VI вв. до н. э., посвященный кочевникам азиатских степей» (Кисель 2007: 77), путать «котел», как и любой иной сосуд, с «фиалой» не могли .

В отличие от Геродота, К. В. Чугунов менее конкретен в своих дефинициях, сравнивая рассматриваемую подвеску с бронзовыми котлами и определяя суммарно ее форму как миниатюрное «воспроизведение котла скифского типа», предположив что, «несмотря на исключительную редкость, эта категория предметов, как и ее прототип – котлы на поддоне – существовала на всей территории обитания ранних кочевников, от самого восточного до западного ее края». Правда он отметил, что «маленький золотой сосуд» повторяет по форме «большие медные котлы на коническом поддоне», подобные тем (рис. 1, 2, 3), которые «стояли за бревенчатыми стенами погребальной камеры» в царской могиле кургана Аржан-2» (Чугунов 2006) .

Бронзовые котлы, по мнению исследователей, – это та часть погребального инвентаря, которая использовалась в обиходе и культовых действах скифов (Манцевич 1961; Синицын 1967: 47;

Боковенко 1990: 172). Однако согласно письменным источникам скифские котлы являются исключительно сакральными предметами [Herod. IV. 61, 81] .

При изучении скифских погребальных памятников Северного Причерноморья и Северного Кавказа удалось проследить, что обнаруженные в них бронзовые котлы, являясь символом (маркером) социума, выступали в погребальном обряде скифов как значимый социальный индикатор, который входил в состав сопроводительного инвентаря «царей» и «номархов» (Кузнецова 2007; 2008) .

А. М. Хазанов убедительно показал, что «царская» власть и власть «номархов» у скифов носила следы традиционной родоплеменной структуры (Хазанов 1975: 183–185, 196–197). Изучение бронзовых котлов позволило предположить, что различия в их форме и оформлении могли служить индивидуальным признаком (родовым?) для определенных групп скифского населения (Кузнецова 2008) .

Было бы заманчиво провести сравнение бронзовых котлов рассматриваемого региона с анализируемой подвеской из кург. Аржан-2, поскольку К. В. Чугунов отмечает, что «ритуальное назначение миниатюрного сосуда, несомненно, поэтому искать место этого атрибута нужно среди категорий сакральных предметов кочевой культуры» (Чугунов 2006). Однако пока еще на территории Евразии не обнаружена форма котла (рис. 1, 1), идентичная форме подвески (Studies… 2011), а большие бронзовые котлы, стоявшие в царской могиле кургана Аржан-2, и по форме тулова, и по наличию ручек, отличаются от нее (рис. 1, 2, 3). Поэтому интерпретация подвески «в форме котла», найденной пока в единственном экземпляре, представляется преждевременной. Тем более это касается ее атрибуции, которая должна базироваться на археологическом материале, а не на его толковании, поскольку, как пишет и сам автор раскопок, именно на основании полевой «документации могут быть сделаны те или иные выводы, которые, в свою очередь, приведут к реконструкции каких-то аспектов древности» (Чугунов 2006: 200) .

Бессонова 1983 – Бессонова С. С. Религиозные представления скифов. Киев, 1983 .

Блаватский 1953 – Блаватский В. Д. История античной расписной керамики. М., 1953 .

Боковенко 1990 – Боковенко Н. А. Скифские бронзовые котлы Северного Причерноморья (к проблеме выделения культурных типов) // Древние памятники Кубани. Краснодар, 1990. С. 166–174 .

Болтрик и др. 1994 – Болтрик Ю. В., Фиалко Е. Е., Чередниченко Н. Н. Бердянский курган // Российская археология. № 3. 1994. С. 140–156 .

Грач 1980 – Грач А. Д. Древние кочевники в центре Азии. М., 1980 .

Кисель 2007 – Кисель В. А. Рассказ Геродота и ритуальные сосуды древних кочевников // АЭАЕ. № 3 (31) .

2007. С. 69–79 .

Кузнецова 2002 – Кузнецова Т. М. Зеркала Скифии VI–III вв. до н. э. М., 2002. Т. I .

Кузнецова 2004 – Кузнецова Т. М. Сосуды скифов в «Истории» Геродота // Археологические памятники раннего железного века Юга России. М., 2004. С. 93–116 (МИАР. № 6) .

Кузнецова 2007 – Кузнецова Т. М. Скифские котлы (сакральный маркер социума) // Боспорский феномен:

сакральный смысл региона, памятников, находок. СПб, 2007. Ч. 2. С. 239–243 .

Кузнецова 2008 – Кузнецова Т. М. Социальные индикаторы в погребальном обряде скифов (бронзовые котлы) // Проблемы современной археологии. М., 2008. С. 173 – 198 .

Кузнецова 2010 – Кузнецова Т. М. Зеркала Скифии VI–III вв. до н. э. М., 2010. Т. II .

Манцевич 1961 – Манцевич А. П. Бронзовые котлы в собрании Государственного Эрмитажа // Исследования по археологии СССР. Л., 1961. С. 145–150 .

Мачинский, Чугунов 1998 – Мачинский Д. А., Чугунов К. В. Атрибуты женского культа в древних культурах Саяно-Алтая (пути генезиса, археологический и семантический аспекты) // Древние культуры Центральной Азии и Санкт-Петербург. СПб, 1998. С. 183–188 .

Онайко 1970 – Онайко Н. А. Античный импорт в Приднепровье и Побужье в IV–II вв. до н. э. М., 1970 .

(САИ. Вып. Д1-27) Синицын 1967 – Синицын М. С. Некоторые собственно скифские элементы в культуре Геродотовой Скифии // Записки Одесского археологического общества. Одесса, 1967. Т. II (35). С. 37–59 .

Хазанов 1975 – Хазанов А. М. Социальная история скифов. М., 1975 .

Чугунов 1996 – Чугунов К. В. Погребальный комплекс с кенотафом из Тувы (К вопросу о некоторых параллелях археологических и письменных источников) // Жречество и шаманизм в скифскую эпоху. СПб,

1996. С. 69–80 .

Чугунов 2004 – Чугунов К. В. Аржан – источник // Аржан. Источник в долине царей. Археологические открытия в Туве. СПб, 2004. С. 10–39 .

Чугунов 2006 – Чугунов К. В. Сосуд Гестии или чаша Геракла? Размышления по поводу одного шедевра // In Situ: к 80-летию проф. А. Д. Столяра. СПб, 2006. С. 200–207 .

Pottier 1904 – Pottier E. Phiala // Daremberg M. Dictionnaire des antiquites Grecques et Romaines. Paris, 1904. T. 4 .

Studies… 2011 – Studies on Ancient Cauldrons. Cultic or Daily Vessels in Eurasian Steppes. Tokyo, 2011 .

С. С. Миняев (Санкт-Петербург, Россия) К интерпретации некоторых изображений на оленных камнях Оленные камни – специфический тип памятников евразийских степей эпохи бронзы и скифского времени. Они представляют собой каменные стелы различных размеров, иногда с антропоморфными, но, в основном, с зооморфными изображениями, среди которых доминируют стилизованные фигуры галопирующих оленей с длинными ветвистыми рогами. Данные памятники неоднократно были предметом изучения многих исследователей, определивших их датировку и ареал распространения (Волков 1981; Членова 1984; Худяков 1987; Савинов 1994; Варёнов 1998) .

Все исследователи определяют оленные камни как символические фигуры воинов, а изображения на них трактуют как татуировку или кожаные аппликации на одежде воинов .

Анализ ряда бронзовых изделий, как из музейных коллекций, так и из раскопок последних лет позволяют предложить еще один вариант трактовки таких изображений. Рассмотрим, в первую очередь, бронзовую пластину из частной коллекции (рис. 1, 1; Treasures... 1998: 68, fig. 62). Условия находки этой пластины неизвестны, но стилистика изображений позволяет связать ее с кругом скифо-сибирских культур. Форма пластины близка к трапециевидной, ее размеры – 31,5 8,5 см при толщине около 0,5 см, нижний край закруглен, верхний, более широкий, имеет подтреугольную форму.

На лицевой стороне пластины расположено несколько орнаментальных зон:

три из них представлены геометрическими композициями и две – зооморфными сюжетами. Геометрические композиции состоят из волют, три ряда которых находятся в центре пластины и по одному ряду – на ее нижнем и верхнем краях. Зооморфный сюжет в верхней части пластины представлен расположенными в зеркальной симметрии двумя фигурами оленей и двумя фигурами быков (рис. 1, 2). В нижней части пластины в два ряда (но уже практически в прямой симметрии) показаны сцены терзания: в каждом ряду изображен кошачий хищник, под которым находится голова копытного (лошади или кулана); позади зверя стоят в ряд три хищные птицы с длинными клювами (рис. 1, 3) .

Вдоль длинных краев пластины и ее нижнего края на примерно равном расстоянии друг от друга расположены 37 отверстий диаметром 0,3–0,4 см. Наличие этих отверстий дало основание авторам каталога атрибутировать описанное изделие как украшение конской сбруи (вероятно, имелся ввиду налобник), крепившееся к коже (Treasures... 1998: 68). Однако для такого использования не требуется наличие многочисленных отверстий, поэтому вполне возможно предложить другое применение рассматриваемой пластины. Она могла быть частью защитного вооружения и использоваться либо как латы, либо (с помощью кожаных шнуров или сухожилий) соединяться с другой аналогичной пластиной или пластинами, образуя защитный панцирь .

Сходство фигур оленей и других животных на рассматриваемой пластине с изображениями на оленных камнях очевидно (рис. 1, 4). Поэтому можно предположить, что образы, выбитые на этих каменных изваяниях воинов, представляют не только татуировку или кожаные аппликации на одежде, но и зооморфные композиции на бронзовых доспехах, использование которых в степях в скифское время хорошо известно .

В археологических памятниках части таких доспехов представлены, прежде всего, бронзовыми шлемами, традиция изготовления и использования которых уходит в эпоху бронзы (Комиссаров 1988; Варёнов 1989). Долгое время такие шлемы скифской эпохи в восточной части степного пояса были известны по случайным находкам и, в единичных случаях, были найдены в ограбленных могилах (Эрдэнэбатар, Худяков 2000; Худяков, Эрдэнэ-Очир 2010; Варёнов 1994; сводку находок в восточном ареале степного пояса см.: Kang In Uk 2009). Раскопки последних лет в Северо-Восточном Китае не только пополнили коллекцию предметов вооружения, но и впервые, возможно, зафиксировали находки деталей доспехов in situ .

Рис. 1. 1–3 – бронзовая пластина с зооморфными изображениями из частной коллекции (1 – общий вид;

2 и 3 – зооморфные композиции в верхней и нижней частях пластины; по Treasures… 1998: fig. 62);

4 – изображение на Иволгинском оленном камне (по Окладников 1954);

5 – погребение 85 NDXA I M2 на стоянке Сяохэйшигоу, план и профиль. 1–4 – масштабы разные В первую очередь это относится к могиле 2 в раскопе 1985 г. (85 NDXA I M2) на стоянке Сяохэйшигоу в уезде Нинчэн (Внутренняя Монголия). В конце XX в. в ходе раскопок было обнаружено несколько десятков захоронений, прорезавших культурные слои и хозяйственные сооружения стоянки. Кроме того, были собраны представительные коллекции бронзовых изделий, происходивших, видимо, из разных разрушенных погребений. В соответствии с годом работ эти коллекции (не представляющие собой реальный комплекс инвентаря какой-либо могилы) получили условное наименование «могила 8501», «могила 9601» и т. д. (Xiaoheishigou… 2009) .

Рис. 2. Погребение 85 NDXA I M2 на стоянке Сяохэйшигоу, инвентарь В целом на стоянке обнаружено шесть бронзовых шлемов, пять из которых найдены вне комплексов и еще один – в вышеупомянутой могиле. Захоронение совершено в деревянном гробу в неглубокой яме с вертикальными стенками (рис. 1, 5). Погребенный мужчина лежал на правом боку, головой на ЮВ, с вытянутыми руками и ногами, стопы отсутствовали. На голове умершего был бронзовый шлем с прямоугольной петлей в верхней части. В инвентаре (рис. 2) представлено бронзовое оружие (копье, кинжал, втульчатый чекан с подтреугольным острием и трапециевидным обухом, проушной прямоугольный топор с бойком на обухе, двухлопастные наконечники стрел), ножи, шилья, небольшой кельт, бронзовые втулки, поясные украшения из пяти полусферических бляшек каждое, квадратные бляшки из двух пар головок животных. За головой погребенного лежали каменный клиновидный предмет с отверстием (возможно, топорик) и острие из рога животного .

Рис. 3. Стоянка Сяохэйшигоу, бронзовые изделия: 1, 2 – пластины из погребения 85 NDXA I M2;

3 и 4 – пластины из т. н. могил М8501 и 9601; 5 и 6 – предметы из т. н. могил М8061 и 8501 Особый интерес представляют две бронзовые пластины, найденные в области предплечий погребенного (рис. 3, 1–2). Их размер в публикации приведен не совсем корректно: на таблице с рисунками инвентаря пластины имеют примерно одинаковый размер, тогда как в описании находок сказано, что одна пластина имеет длину 22,1 см, другая – 11,4 см (Xiaoheishigou… 2009:

298, рис. 238). Исходя из размеров могилы (285 100 см) и соотношения размеров пластин с другими категориями инвентаря вероятной длиной пластин является 22 см. Одна из них имеет форму неправильной трапеции с округлыми длинными краями, нижняя часть другой выполнена в форме прямоугольника, а ее верхняя часть сужается в форме трапеции. Сечение пластин треугольное, на оборотной стороне имеются две петли в верхней части и одна – в нижней. Авторы раскопок атрибутируют данные изделия как конские налобники, что вряд ли оправданно: в инвентаре захоронения 85 NDXA I M2 нет предметов, которые можно было бы связать с деталями конской упряжи (тогда как в других погребениях они встречаются). Учитывая расположение пластин in situ в области предплечий и наличие петель для крепления этих предметов, можно предположить, что они могли использоваться как латы и, наряду со шлемом, служить для защиты от ударов рубящим оружием .

Сходные по форме и, возможно, аналогичные по назначению пластины известны на стоянке и среди случайных находок (собрание предметов под условным номером «М8501» и «М9601»). Длина одной из них – 24 см, другой – 20 см. Верхняя часть пластин имеет форму трапеции со скругленным верхним краем, нижняя часть суживается в форме неправильной трапеции с вогнутыми длинными сторонами (Xiaoheishigou… 2009: рис. 330, 2, 10). На лицевой стороне пластин в центре верхней части имеются две выпуклости; на пластине «М8501», кроме того, виден небольшой выступ под выпуклостями в виде ромба (возможно, в целом эти детали имитируют личину); на оборотной стороне обеих пластин с коротких сторон имеются небольшие петли для крепления (рис. 3, 3–4) .

Принадлежность погребения 85 NDXA I M2, как и большинства других захоронений на стоянке Сяохэйшигоу, к дальневосточному ареалу скифского мира очевидна (Миняев 1991). Об этом свидетельствует инвентарь могил, где представлены многие предметы, как найденные в погребениях скифского времени, так и изображенные на оленных камнях (кинжалы, чеканы, топоры, держатели поводьев), а также «скифо-сибирский» стиль изображений, представленных на ряде изделий (рис. 3, 5–6) .

Однако связь рассматриваемых погребений с культурой «верхнего слоя Сяцзядянь» (к которой относят саму стоянку) по-прежнему остается дискуссионной. Как и на опорном памятнике данной «культуры» стоянке Сяцзядянь, слой стоянки Сяохэйшигоу и связанные с ним безынвентарные погребения в круглых ямах были прорезаны захоронениями с инвентарем скифского облика, часто совершенными в каменных саркофагах, реже – в деревянных гробах или гробах, вставленных в каменный саркофаг. Именно поэтому объединение в одну культуру слоя стоянок типа «верхнего слоя Сяцзядянь», безынвентарных захоронений, найденных в слоях стоянок, и прорезавших их погребений с инвентарем скифского облика представляется преждевременным. Последнюю группу захоронений следует обозначить иным термином: погребения типа «Наньшаньгэнь» (Миняев 1991: 173) или, по месту одной из первых находок, погребения типа «Шиэртайинцзы» и пока рассматривать отдельно от культуры, представленной в стоянках типа «верхнего слоя Сяцзядянь». Сам же феномен «культуры верхнего слоя Сяцзядянь» нуждается в более детальном анализе во избежание терминологической и хронологической путаницы (Миняев 1985: 78; 1991: 173) .

Учитывая принятую к настоящему времени хронологию стоянок типа «верхнего слоя Сяцзядянь» – 1000–600 гг. до н. э. (Regional archaeology… 2003), указанную стратиграфическую позицию рассматриваемых погребений, а также аналогии большинству находок из «впускных»

погребений в Сяохэйшигоу среди скифских культур Центральной Азии, вероятной датой таких погребений является вторая половина периода Чуньцю–первая половина периода Чжаньго, около VII–IV вв. до н. э .

Варёнов 1989 – Варёнов А. В. Древнекитайский комплекс вооружения эпохи развитой бронзы. Новосибирск, 1989 .

Варёнов 1994 – Варёнов А. В. Бронзовые шлемы на границах чжоуского Китая и их «кубанские» аналоги // Древние культуры Южной Сибири и Северо-Восточного Китая. История и культура востока Азии .

Новосибирск, 1994 .

Варёнов 1998 – Варёнов А. В. Оленные камни из Восточного Туркестана // ТД конф. по первобытному искусству. Кемерово, 1998. С. 91–92 .

Волков 1981 – Волков В. В. Оленные камни Монголии. Улан-Батор, 1981 .

Комиссаров 1988 – Комиссаров С. А. Комплекс вооружения древнего Китая. Эпоха поздней бронзы. Новосибирск, 1988 .

Миняев 1985 – Миняев С. С. К проблеме происхождения сюнну // Информационный бюллетень Международной Ассоциации по изучению культур Центральной Азии. М., 1985. Вып. 9. С. 70–78 .

Миняев 1991 – Миняев С. С. Новая зона скифского мира на северо-востоке КНР // Общество и государство в Китае. М., 1991. Вып. XXII. С. 170–174 .

Окладников 1954 – Окладников А. П. Оленный камень с реки Иволги // СА. 1954. Т. XIX. С. 207–220 .

Савинов 1994 – Савинов Д. Г. Оленные камни в культуре кочевников Евразии. СПб, 1994 .

Худяков 1987 – Худяков Ю. С. Херексуры и оленные камни // Археология, этнография и антропология Монголии. Новосибирск, 1987. С. 136–162 .

Худяков, Эрдэнэ-Очир 2010 – Худяков Ю. С., Эрдэнэ-Очир Н. Бронзовый шлем – новая находка в Монголии // АЭАЕ. 2010. № 1 (41). С. 53–60 .

Членова 1984 – Членова Н. Л. Оленные камни как исторический источник (на примере оленных камней Северного Кавказа). Новосибирск, 1984 .

Эрдэнэбаатар, Худяков 2000 – Эрдэнэбаатар Д., Худяков Ю. С. Находки бронзовых шлемов в плиточных могилах Северной Монголии // Российская археология. 2000. № 2. С. 140–148 .

Kang In Uk 2009 – Kang In Uk. The Origin and Diffusion of the broze helmets from Upper Xiajiadian Culture (12–7 century B.C.) // The Collection of International Symposium on Ordos Bronze Wares. Beijing, 2009. P. 221–266 .

Regional archaeology… 2003 – Regional archaeology in Eastern Inner Mongolia: The Chifeng International Collaborative Archeological Research Project. Beijing, 2003 .

Treasures… 1998 – Treasures of the Eurasian Steppes. New York, 1998 .

Xiaoheishigou… 2009 – Xiaoheishigou: Xiajiadian shang ceng wen hua yi zhi fa jue bao gao. Beijing: Ke xue chu ban she/ Beijing, 2009 (на кит. яз) .

О. С. Советова (Кемерово, Россия)

Об одном спорном изображении кинжала из Оглахты I В 1960-х гг. в зоне затопления Красноярского водохранилища работал Каменский отряд Красноярской археологической экспедиции ЛОИА АН СССР под руководством Я. А. Шера. Уже неоднократно писали о том, что сотни великолепных петроглифов, сконцентрированных на прибрежных скалах Енисея, в результате промышленного освоения края оказались затопленными и фактически уничтоженными. Одним из выдающихся памятников наскального искусства, многие рисунки которого ожидала эта печальная участь, являются Оглахты. Эти рисунки, по описаниям современников, находились на обнажениях горы, обрывающейся к Енисею. Между отвесной скалой писаницы и рекой было около 10 метров суши, отчего доступ к ним во время разливов Енисея был возможен только с лодки. Известно, что здесь, в Оглахты I (по Я. А. Шеру), было сосредоточено огромное количество многофигурных разновременных композиций (в т. ч. палимпсестов), свидетельствующих о длительном почитании этих мест. Имеются сведения о том, что еще хакасы устраивали возле Оглахтинских скал с петроглифами свои праздники. И. Т. Савенков писал: «На памяти старожилов и стариков-инородцев, около некоторых больших петроглифов бывали многочисленные собрания, на которых шаманами делались посвящения (изых) животных, особенно коня» (Савенков 1886: 95) .

Подавляющее большинство изображений представляло собой животных. По всей вероятности самым ранним можно считать пласт петроглифов в «минусинском стиле». Среди рисунков Оглахты I было много уникальных. К сожалению, полного представления о количестве затопленных изображений нет. В исследовательских описаниях много неразберихи, да и просто курьезной информации. Так, напр., Г. И. Спасский упоминает «изображение свиньи» (Спасский 1857: 37), которого здесь никогда не было (судя по всему, это описание делалось по рисунку Титова). Р. В. Николаев сообщал об изображении нерпы, которая, по его комментарию, «в настоящее время никогда не заходит в эти места; изображение лодки с сооружением типа юрты на ней» (Николаев: 10) и др. Но сохранились фотографии и прорисовки многих действительно мастерски выполненных уникальных композиций и отдельных фигур. Среди рисунков тагарской эпохи – это серия своеобразных «разрисованных» коней (Советова 2005), некоторые из которых «клювоголовые», напоминающие пазырыкских «коне-грифонов» и клювоголовых персонажей скифского и гунно-сарматского искусства (Черемисин 2008); сцена с т. н. господином коней, известная по прорисовкам эстампажа А. В. Адрианова (Шер 1993; Миклашевич, Ожередов 2008: рис. 16, фото 17–19), в 1966 г. выпиленная сотрудником Хакасского краеведческого музея г. Абакана А. Н. Липским и вывезенная в музей. К счастью, ее фрагменты в 2006 г. были обнаружены в фондах Хакасского Республиканского краеведческого музея (Миклашевич, Ожередов 2008). К слову, аналогичная композиция не так давно обнаружена на горе Куня (Советова 2006) .

Определенная часть ныне затопленных рисунков уже опубликована и осмыслена (Вяткина 1961; Шер 1980: рис. 87– 90; 1993; Sher et al. 1994; Советова 2005; Миклашевич, Ожередов 2008;

и др.). Но, к сожалению, многим из этих петроглифов не повезло, они в силу разных обстоятельств так и не вошли в научный оборот, несмотря на их исключительно важное значение для исторических реконструкций. В фотоархиве Я. А. Шера, который хранится в «Музее археологии, этнографии и экологии Южной Сибири» КемГУ, имеется несколько фотографий плоскостей с изображениями Оглахты I (Шер, фотоархив: ОI–100–102). Если рассматривать рисунки слева направо, то первой (ОI–100) будет сцена с неким антропоморфным персонажем («вписанным» в дугу и как бы «стоящим» на двух безрогих оленях), рядом с которым в противоестественной позе лежит конь, вытянувший вперед задние и передние ноги, весь корпус которого расчерчен на квадраты, а на крупе имеется солярный символ (рис. 1, 2). Е. А. Миклашевич и Ю. И. Ожередову в Архиве Музея антропологии и этнографии ТГУ удалось обнаружить письмо от неустановленного корреспондента, адресованное А. В. Адрианову, относящееся к 1907 г., в котором тот пишет: «На Оглахтах писаницы есть в начале горы над самою водой … большой зверь «тигр» с колесом на задней ноге»

(Миклашевич, Ожередов 2008: 161, рис. 1). Про рисунки этой плоскости в 1857 г. Г. И. Спасский писал: «великан покоится на головах двух стоящих под ним оленей. … Лежащая влево от него огромная лошадь, с изображенными около нее небольшой лошадью и свиньею, украшенная по всему телу четырехугольниками, а на задней части изображением колеса, вероятно, не что иное, как идол-покровитель конских табунов; чему доныне видим пример у кочевых племен тех мест, в изваянии барана – покровителя стад» (Спасский 1857: 37). Большинством исследователей эта сцена отнесена к тагарской эпохе .

На второй плоскости (ОI–102) изображены две фигуры животных, выполненные в минусинском стиле, взаимоперекрывающие одна другую, – олень и лосиха. Поскольку, очевидно, они неоднократно подновлялись, палимпсест представляет трудности в определении перекрывания одной фигуры другой. Под этими фигурами животных, выполненных в «минусинском стиле», имеется изображение кинжала (рис. 1, 3, 10). Удивительно, что это изображение до сих пор не получило заслуженного внимания. Мне удалось найти упоминания о нем только в связи с определением его как «лика» (Есин 2010: 71), «маскоида» (Ковтун 2001), с чем можно согласиться лишь с большой натяжкой. Даже на фотографии хорошо видно, что это именно кинжал. Тем более, что имеются вполне убедительные изобразительные аналогии. Наиболее близкая из них – изображение из Хар-Чулуна (Монгольский Алтай) (рис. 1, 6). По мнению Д. Г. Савинова, там представлен кинжал в ножнах с округлым наконечником и отходящим в сторону ремнем. Этот рисунок выполнен в натуральную величину (его длина 42 см) на отдельном камне (Савинов 2008: 41; Кубарев 2000). М. В. Гореликом приводятся прекрасные прорисовки кинжалов в ножнах с изобразительных памятников (рис. 1, 12) .

Кинжал в Оглахты I расположен под изображениями, выполненными в «минусинском стиле», и среди целого массива изображений скифской эпохи. Видимо, рисунков других хронологических срезов здесь нет. Нельзя сказать, что этот кинжал – единственное изображения подобного оружия на Оглахтах. Наиболее известны выявленные изображения кинжалов в урочище Кизань, которые большинством исследователей датированы в пределах карасукской эпохи (Пяткин 1985;

Савинов 2008: 44; и др.). Но рассматриваемый кинжал резко отличается от вышеназванных своим широким лезвием. У него прямое перекрестье, концы которого имеют дугообразные «отростки»

(возможно, так переданы вертикальные ограничители?), направленные вниз; рукоять сужается к навершию, имеющему полуовальную форму и в какой-то мере напоминающему человеческую голову с более широкой верхней частью, сужающейся в области «подбородка» .

Очень важно понять, к какому времени относится этот кинжал, т. к. явной его связи с изображениями животных, под которыми он нанесен, как будто нет. От его датировки будет зависеть доказательство возможной взаимосвязи изображений всех трех плоскостей, глубина семантики всей сцены. Также важно определить место происхождения этого кинжала, т. к. среди местных материалов явных аналогий мною не обнаружено .

На третьей плоскости (ОI–103) очевиден палимпсест. Нижний слой представляют изображения животных, выполненных, скорее всего, в «минусинском стиле» (черновское и «ангарские» – Ковтун 2001: 100). Частично их перекрывая, уже в другую эпоху (в тагарскую) была выбита батальная сцена, в которой участвуют разновеликие фигуры, вооруженные луками разных типов (рис. 1, 4) .

Рис. 1. 1 и 2–4 – Оглахты I, фриз и плоскости с рисунками (по Sher et al. 1994); 5 – оленный камень, Монголия (по Новгородова 1989); 6 – Хар-Чулун, Монгольский Алтай (по Кубарев 2000); 7 – Бага-Ойгур, Монгольский Алтай (по Jacobson et al. 2001); 8 – кинжал «меч-бог» (?), Иран (по Godar 1962);

9 – кинжал «восточночжоуского» типа, р-н г. Сючжоуфу, V в. до н. э. (по Горелик 1993);

10 – изображение кинжала, Оглахты I (по Sher et al. 1994); 11 – Усть-Туба (по Blednova et al. 1995);

12 – рельефы дворца Ксеркса в Персеполе (по Горелик 1993) Подобные лучники были и на соседней плоскости, что свидетельствует, по-видимому, о каком-то «сквозном» сюжете. Е. А. Миклашевич в 1999 г. при очень низком уровне воды удалось ее скопировать и позднее воссоздать панораму плоскости (Миклашевич, Ожередов 2008: 161, рис. 1) .

Самая ранняя из известных публикаций рассматриваемых сцен, выполненная художником «на глаз», а потому с искаженными пропорциями и утратой многих значимых фигур и их элементов, принадлежит И. Т. Савенкову, полагавшему, что на этих трех плоскостях запечатлена единая по смыслу композиция (рис. 1, 1). Эта зарисовка принадлежит, очевидно, чиновнику Титову, выполнившему ее в середине ХIХ в. по заказу, сделанному через губернатора Г. И. Спасским (Савенков 1910: 78). «Лежащий» конь также неоднократно публиковался. Наиболее известная копия принадлежит А. В. Адрианову, который выполнил ее эстампажным способом (эстампаж недавно обнаружила в фондах МАЭ Е. А. Миклашевич) (Миклашевич, Ожередов: 2008: рис. 1). Прорисовку этого эстампажа в свое время также публиковали К. В. Вяткина (1961: рис. 1), Н. Л. Членова (1981: рис. 4), Я. А. Шер (1980: рис. 87; Sher et al. 1994) (рис. 1, 2) .

В силу необычности сцена с конем и человеком в «дуге» особенно интересовала исследователей. И. Т. Савенков, в частности, считал, что фигура человека в головном уборе с полями (рогатом?) связана с сооружением стены Оглахтинского городища. Исследователь, описывая рисунок, отмечал, что в руках тот держит две «меньшие человеческие фигуры». Справа от его ноги начинается двойная линия, идущая вверх, изгибающаяся над его головой в виде дуги, заканчивающейся внизу у левой ноги. «Под ногами большого человека изображены три скачущих животных, повидимому, козы» (Савенков 1886: 103). Сам И. Т. Савенков отмечал неточность рисунков Титова .

По его сведениям, зарисовывал эту сцену и некто Шехолдоев. Он писал, что «при рисовании богатырского коня Шехолдоев не высказал знания легенды об этом коне» (Там же). По поводу техники выполнения этих рисунков он отмечал: «Богатырский конь вблизи великана по рисунку современен немногим старейшим изображениям Майдашинского утеса, сеченым бороздчатым, а не запятовидным штрихом» (Там же: 65) .

По описаниям Р. В. Николаева, «фигура правого маленького человека отсутствовала, разрушившись, вероятно, от времени. Интересно, что дуга, опоясывавшая фигуру, отчасти напоминает Оглахтинскую стену в плане, которая, начинаясь от берега Енисея к югу от Оглахтинских гор, идет на запад, поворачивает затем на север, огибает горный узел, затем обрывается у берега Енисея к северу от Оглахтинских гор, подобно тому, как дуга над фигурой обрывается у ног великана .

И. Т. Савенков видел в названной фигуре одного из древних властителей этой местности, окруженного двойным покровом и дающего убежище и защиту двум представителям соседних племен или родов с их сородичами» (Николаев: 6). Сам Р. В. Николаев предложил иное толкование этой сцены: «В древности весьма обычно изображение повелителя, намного превосходящее по размеру изображения его подданных. Достаточно ярким примером тому могут служить общеизвестные рисунки древнего Двуречья и Египта, где фигуры царей и фараонов всегда даны в огромных размерах по отношению к фигурам подданных и рабов. Кажется, что изображение великана, держащего в руках маленьких людей и окруженного дугой, передающей в плане Оглахтинскую стену, может изображать правителя Оглахтинских горных долин, повелевающего подданным соорудить стену вокруг своих владений. Если это так, то необходимо предположить наличие известного социального неравенства и племенной аристократии, что должно было иметь место в ХакасскоМинусинской котловине, во всяком случае, не ранее конца второй и начала третьей стадии. Таким образом, приведенные факты как будто указывают на возможность сооружения Оглахтинской стены в конце II стадии тагара. Может быть, она была создана для защиты от гуннов, усиливших натиск на север на рубеже III–II вв. до н. э. в направление шаньюя Модэ и его преемников» (Там же: 7) .

Если посмотреть местный материал, то, пожалуй, самой близкой аналогией является кинжал из Минусинского округа, относящийся к IV в. до н. э. (Горелик 1993: табл. ХII, 4), сближающийся с рассматриваемым изображением округлым навершием и прямым перекрестьем. Но очевидно, что на этом сходство и ограничивается. Определенное сходство дают китайские материалы .

Так, кинжал из района Сючжоуфу провинции Цзянсу царства Су, относящийся к V в. до н. э. (Там же: табл. ХIII, 10), имеет такое же короткое и довольно широкое лезвие и сужающуюся к навершию рукоять (рис. 1, 9) .

Относительно «свисающих» с перекрестья дугообразных элементов можно сделать и другие предположения, напр., что здесь акцентирована какая-то необычная форма перекрестия. Так, среди китайских экземпляров имеются кинжалы с волютообразными концами перекрестий, они появляются в Китае в конце II тыс. и, по мнению М. В. Горелика, приближаются к западным кинжалам днепро-уральского региона срубной культуры ХIII–ХII вв. до н. э. От степных они отличаются маленькими листовидными клинками с закругленными концами, имеющими только режущую функцию .

М. В. Горелик отмечает, что их редкость в этот период, а также весьма низкая функциональная эффективность говорят о том, что эти предметы к оружию можно отнести лишь условно, и они являлись, скорее, регалиями знати, нежели собственно оружием (Горелик 1993: 19). Среди иранских материалов мне попался опубликованный А. Годаром кинжал, у которого в месте соединения рукояти с клинком помещено изображение зверя – его голова и свисающие лапы, удивительным образом напоминающие рассматриваемые элементы оглахтинского кинжала (Godar 1962: fig. 108). Не исключено также, что эти «дуги» были подбиты к изображениям кинжалов позднее – возможно, при их помощи хотели придать изображению признаки антропоморфности. О том, что это был существенный для художников элемент, свидетельствует аналогии из этого же региона: изображение с УстьТубы (Blednova et al. 1995) (рис. 1, 11); подобная фигура, напоминающая оглахтинский кинжал, есть на Бычихе. Если на самом деле на навершии имелись прорисованные детали лица (про впечатление о которых в устной беседе делился и Я. А. Шер), то в качестве аналогии можно привести еще один кинжал из Ирана, опубликованный А. Годаром – «меч-бог»(?) (рис. 1, 8; Godar 1962: fig. 106) .

Таким образом, предварительно можно предположить, что рассматриваемое изображение представляет кинжал в ножнах (рис. 1, 12), который, судя по короткому широкому клинку, округлому навершию и прямому перекрестию, может быть отнесен к переходному «карасук-тагарскому»

или раннетагарскому времени. Не исключено, что семантически он связан с животными, под которыми расположен, являясь кинжалом «жертвенным» (т. е. ритуальным, а не боевым), чем и предопределена его форма. Возможно, определенный ключ дают расположенные рядом батальные сцены скифской эпохи, в которых представлены разновеликие воины с разными типами луков в руках (в т. ч. со скифским), а также довольно редкое для этих мест изображение двугорбого верблюда (рис. 1, 4). По мнению А. Н. Мухарёвой, образ верблюда, как и само животное, «пришли» сюда из среднеазиатских степей и Казахстана. Присутствие верблюдов в Минусинской котловине во второй половине II тыс. до н. э. зафиксировано (по костям этих животных) на двух памятниках карасукской культуры – Горе Ильинской и Горе Георгиевской (Киселёв 1951: 141; Мухарёва 2007: 108) .

Вяткина 1961 – Вяткина К. В. Наскальные изображения Минусинской котловины // СМАЭ. 1961. Т. ХХ .

С. 188–237 .

Горелик 1993 – Горелик М. В. Оружие древнего Востока. М., 1993 .

Есин 2010 – Есин Ю. Н. Проблемы выделения изображений афанасьевской культуры в наскальном искусстве Минусинской котловины // Афанасьевский сборник. Барнаул, 2010. С. 53–73 .

Киселёв 1951 – Киселёв С. В. Древняя история Южной Сибири. М., 1951 .

Ковтун 2001 – Ковтун И. В. Изобразительные традиции эпохи бронзы Центральной и Северо-Западной Азии. Новосибирск, 2001 .

Кубарев 2000 – Кубарев В. Д. Алтай – заповедная зона (предварительные результаты полевых исследований 1993–1998) // Тр. Междунар. конф. по первобытному искусству. Кемерово, 2000. Т. II. С. 64–77 .

Миклашевич Ожередов 2008 – Миклашевич Е. А. Ожередов Ю. И. Фотографии сибирских писаниц в наследии А. В. Адрианова // Тропою тысячелетий: К юбилею М. А. Дэвлет. Кемерово, 2008. С.156–187 .

Мухарёва 2007 – Мухарёва А. Н. Сцены с верблюдами в наскальном искусстве Минусинской котловины // АЭАЕ. 2007. № 4 (32). С. 102–109 .

Николаев – Николаев Р. В. Археологические памятники Оглахтинского горного узла // Личный архив О. С. Советовой. Рукопись статьи .

Новгородова 1989 – Новгородова Э. А. Древняя Монголия. М., 1989 .

Пяткин 1985– Пяткин Б. Н. Камень с рисунками в урочище Кизань (гора Оглахты) // Проблемы древних культур Сибири. Новосибирск, 1985. С. 118–127 .

Савенков 1886 – Савенков И. Т. К разведочным материалам по археологии среднего течения Енисея // Известия Вост.-Сиб. Отд. Имп. РГО, 1886. Т. ХVII. № 3–4. С. 26–105 .

Савенков 1910 – Савенков И. Т. О древних памятниках изобразительного искусства на Енисее: Сравн. археолого-этнограф. очерки. М., 1910 (Тр. ХIV АС в Чернигове в 1908 г. Т. 1) .

Савинов 2008 – Савинов Д. Г. «Меч-кладенец» на скалах Центральной Азии и Южной Сибири // Тропою тысячелетий: К юбилею М. А. Дэвлет. Кемерово, 2008. С. 40–52 .

Советова 2005. – Советова О. С. Петроглифы тагарской эпохи на Енисее: (Сюжеты и образы). Новосибирск, 2005 .

Советова 2006 – Советова О. С. «Господин коней» на Кунинских скалах // Археология Южной Сибири: Сб .

науч. тр., посвящ. 30-летию кафедры археологии КемГУ. Кемерово, 2006. Вып. 24. С. 128–130 .

Спасский 1857 – Спасский Г. И. О достопримечательных памятниках Сибирских древностей и сходстве некоторых из них с великорусскими // Записки Императорского Археологического Общества. 1857. Кн. 12 .

Черемисин 2008 – Черемисин Д. В. К семантике образа клювоголового оленя в пазырыкском искусстве // Тропою тысячелетий: К юбилею М. А. Дэвлет. Кемерово, 2008. С. 99–105 .

Членова 1981 – Членова Н. Л. Тагарские лошади (О связях племен Южной Сибири и Средней Азии в скифскую эпоху) // Кавказ и Средняя Азия в древности и средневековье. М., 1981. С. 80–94 .

Шер, фотоархив – Шер Я. А. Оглахты I // НА Музея археологии, этнографии и экологии Южной Сибири КемГУ, № 955 .

Шер 1980 – Шер Я. А. Петроглифы Средней и Центральной Азии. М., 1980 .

Шер 1993 – Шер Я. А. «Господин коней» на берегах Енисея // ПАВ: Сб. археологических статей в честь 56летия Д. А. Мачинского. 1993. № 6. С. 17–22 .

Godar 1962. – Godar A. L`art de l`Iran. Paris, 1962 .

Blednova et al. – Blednova N., Francfort H.-P., Legtchilo N., Martin L., Sacchi D., Sher J. A., Smirnov D., Soleilhavoup F., Vidal P. Siberie du Sud 2: Tepsej I–III, Ust-Tuba I–VI (Russie, Khakassie). 1995 (RPAC. Fasc. 2) .

Sher et al. 1994 – Sher J. A. Blelnova N. Legchilo N. Smirnov D. Siberie du Sud 1: Oglakhty I–III (Russie, Khakassie). 1994 (RPAC. Fasc. 1) .

Jacobson et al. 2001 – Jacobson E., Kubarev V., Tseevendorj D. Mongolie du Nord-Ouest Tsagaan Salaa/Baga Oigor. 2001 (RPAC. Fasc. 6) .

С. В. Панкова (Санкт-Петербург, Россия)

Неизвестные фрагменты тепсейских миниатюр В 1968 г. Красноярская экспедиция ЛОИА АН СССР, руководимая М. П. Грязновым, проводила раскопки древних памятников у подножия горы Тепсей на Енисее. При исследовании одного из таштыкских склепов здесь впервые были обнаружены деревянные плакетки с тончайшими гравировками – сюжетными композициями с участием людей и животных. Обугленные в горящем склепе планки раскололись на фрагменты, часть из которых оказалась утрачена, но сохранившиеся гравировки поражали детальностью и мастерством исполнения. Изображения тепсейских плакеток были предварительно опубликованы вскоре после их открытия, а затем еще раз, подробно и с уточнениями, в прорисовках Л. Н. Баранова (Грязнов 1971; 1979). Особая манера их исполнения, присущая и ряду наскальных изображений, позволила считать их произведением местных мастеров (Грязнов 1971: 106). В представленных сценах, с трудом поддающихся дешифровке, М. П.

Грязнов увидел отражение исторического фольклора таштыкского населения (Там же: 104; Грязнов 1979:

145). Эти первые исследования таштыкских гравировок стали основой их дальнейшего изучения, а сами тепсейские миниатюры предстали как новый удивительный источник .

Как и другие материалы раскопок на Тепсее, деревянные планки были переданы в ГЭ, где находятся и по сей день – на экспозиции и в фондах. В ходе недавнего исследования тепсейской коллекции была определена древесина плакеток – береза,59 сделаны единичные уточнения в прорисовках гравировок, а также выявлены фрагменты планок с изображениями, по какой-то причине не вошедшими в публикации. Это два небольших кусочка с двусторонними изображениями, а также резные фигуры с одной стороны планки 6 (здесь и далее используется нумерация, данная М .

П. Грязновым) .

На фрагменте плакетки размером 7 4 см выпукло-вогнутого сечения частично сохранились изображения воина на одной стороне и коня – на другой (рис. 1, 1). Фрагмент относится к планке 4 (Грязнов 1979: рис. 61, 2–3), о чем свидетельствуют их сходные параметры – ширина и толщина, а также изобразительные особенности, специфичные для одной только этой планки – подчеркнуто крепкие, тяжеловесные фигуры коней с массивными копытами, характерный абрис фигуры воина. Равномерно уплощенная планка 4 обломана с обоих концов, у одного из которых ее сечение становится выпукло-вогнутым. Вероятно, именно с этого края планки и располагался наш фрагмент. Тогда фигура человека на его вогнутой стороне могла находиться позади быков с бороной (рис. 1, 2, фиг. 7–8), а изображение коня на выпуклой стороне примыкать к фигуре воина, обращенного влево (рис. 1, 2, фиг. 9–10). Невозможность непосредственной стыковки частей планки определяет предположительный характер такой реконструкции. Если она верна, то с присоединением нового фрагмента на обеих сторонах плакетки образуются комбинации фигур, уже известные по другим гравировкам. Одна из них – пара быков с бороной и человеческая фигурка позади них (см. напр., Грязнов 1979: рис. 59, 2; Подольский 1998: рис. 1, 3а; Панкова 2004: 52–53; рис. 2), вторая – изображение коня и воина с протянутыми к нему руками. Последнее сочетание может представлять вариант сцен «взнуздывания», наиболее достоверно узнаваемых на тепсейских планках 3 и 6 (Грязнов 1979: рис. 59, 3; 61, 4). Выявление на планках таких повторяющихся комбинаций фигур – устойчивых смысловых моментов – оказывается на сегодняшний день единственным способом проникнуть в сюжетный ряд миниатюр, т. к. попытки их линейного прочтения до сих пор не удавались (Михайлов 1995: 17; Подольский 1998: 202–204) .

Следующий фрагмент планки размером 3,3 2,6 0,8 см обломан с трех сторон, а его целый край представлен нижней кромкой. На одной стороне вплотную к кромке изображено колесо, на другой – задние и передние ноги двух копытных (рис. 2, 1). Принадлежность фрагмента определенной планке установить не удается, по толщине и сечению фрагмента вероятна его связь с плакетками 2, 3 или 8. В изображении колеса показаны ступица, обод (?), значительное число спиц, а также пара дуговидных линий, идущих от колеса влево и вверх. Описанный фрагмент – первое достоверно таштыкское изображение колеса, представлявшего, вероятно, часть повозки .

Ранее к числу таштыкских предположительно была отнесена наскальная гравировка четырехколесной повозки, обнаруженная вблизи Ошкольской писаницы и расположенная среди фигур таштыкского облика (Севастьянова 1980: 105, рис. 1, 3). Есть, однако, и другие мнения о возрасте этого изображения – эпоха бронзы или раннескифское время (Новожёнов 1994: 100–101; Савинов 2002: 29–30). В ходе наших работ на Ошкольской писанице в 2002–2003 гг. обнаружить композицию с повозкой не удалось; ее примерный облик можно предполагать в коллаже В. Ф. Капелько в зале «Древнее искусство Сибири» Хакасского национального краеведческого музея им. Л. Р. Кызласова (Панкова 2012: 79–80, рис. 4). Ошкольскую повозку и тепсейское колесо сближает резная техника исполнения, большое количество спиц и выделенные ступицы – особенности, редкие для степных изображений колесного транспорта более раннего времени. На обоих изображениях имеются диагонально ориентированные линии, идущие от центра колеса за его пределы .

Определение касается планок 1, 4, 6 и 7, от которых удалось взять достаточные образцы дерева для идентификации микроскопическим методом по признакам анатомического строения. Определения выполнены в Отделе Научнотехнической экспертизы канд. биол. наук М. И. Колосовой, которой я искренне признательна .

Рис. 1. Неизвестный фрагмент тепсейской планки 4 (1) и реконструкция планки 4 с добавленным фрагментом (2) Рис. 2. Неизвестные и уточненные фрагменты тепсейских гравировок: 1 – фрагмент с изображением колеса (планка не определена); 2, 3 – уточненные прорисовки фигур с планок 1 и 3; 4а и 4б – гравировки планки 6 [сторона «а» (опубликована М. П. Грязновым) и сторона «б» (прорисовка автора 2010)] В то же время, ошкольская гравировка представлена в т. н. плановой проекции, обычной как раз для петроглифов эпохи бронзы. Времення принадлежность ошкольского изображения остается под вопросом. Облик тепсейской «повозки» также пока не может быть реконструирован. В ее изображении мастер вполне мог следовать петроглифической традиции предшествующего времени, аналогично ошкольской фигуре.

Однако не менее вероятно, что тепсейская «повозка» была показана в профиль подобно изображениям ханьской традиции и хуннского круга (Finsterbusch 1971:

аbb. 541, 566, 624; Новгородова 1984: рис. 52; L’Asie des steppes… 2000–2001: 152, cat. 135; Миняев 2009: рис. 10), несомненно имеющих отношение к формированию таштыкской изобразительной традиции. Описанный фрагмент планки с изображением колеса позволяет надеяться на другие находки таштыкских изображений колесного транспорта, несущих новую важную информацию .

Планка 6 в публикации 1979 г. представлена только гравировками одной ее стороны (Грязнов 1979: рис. 61, 4). Между тем на обратной стороне плакетки также имеются изображения (рис. 2, 4б). Здесь сохранились фигуры бегущих лосей и лосих, двое из которых пронзены стрелами (рис. 2, 4б, фиг. 9 и 10), а также, вероятно, марала. Какие-то неясные изображения показаны в ногах животных (рис. 2, 4б, фиг. 9а и 10а). Обращают внимание клювовидные морды копытных, с выделенной нижней губой и рельефным надбровьем. Фигуры лосих отличаются подчеркнуто тонкими «талиями», у лосей акцентированы мощные рога, показанные как бы фронтально, развернутыми на обе стороны. Подобная передача рогов характерна для большинства таштыкских изображений лосей, в отличие, что интересно, от фигур маралов .

Прорисовки Л. Н. Баранова выполнены с высокой точностью и при рассмотрении плакеток были сделаны лишь единичные уточнения, касающиеся гравировок планок 1 и 3. На первой зафиксированы выступающие из колчана всадника древки стрел с четко показанным оперением и раздвоенными окончаниями для тетивы (рис. 2, 2; ср. Грязнов 1979: рис. 60, 2). Они исполнены тончайшими линиями, подобными линиям штриховки фигур. Эта деталь предоставляет конкретную информацию о способе ношения стрел в колчанах подобной формы у воинов определенного облика – наконечниками вниз. Кроме того, она позволяет непосредственно сопоставить изображенный футляр с сохранившейся моделью горита из погр. 4 Оглахтинского мог-ка (Кызласов 1992: рис. 25). В свою очередь уточнение изображений на груди лучника с планки 3 (рис. 2, 3;

ср. Грязнов 1979: рис. 59, 3) выявило их сходство с фигурами татуировки погребенного в этом же комплексе. Названные сопоставления, наряду с другими параллелями между деталями гравировок и материалами таштыкских погребений, позволяют выделить среди персонажей тепсейских миниатюр группу воинов-таштыкцев (Панкова 2011: 121–126) .

При публикации плакеток М. П. Грязнов выразил уверенность в том, что рисунки на них были раскрашены, хотя «какие были краски, вряд ли удастся установить. Только в редких случаях в линиях надрезов сохранились спекшиеся, превратившиеся в уголь, совершенно незначительные остатки краски» (Грязнов 1971: 102–103; 1979: 105). Предварительная оценка факта наличия краски и возможности ее определения была проведена ст. н. с. Отдела научно-технической экспертизы ГЭ Л. С. Гавриленко. Осмотрев планки, она отметила, что визуально следы раскраски не просматриваются, но, возможно, они сохранились в бороздках резных линий и могут быть выявлены при исследовании плакеток с помощью микроскопа. Если бы краской была охра, на горелом дереве она бы проявилась более явно – желтая стала бы красной, красная – еще более насыщенной. Если использовалась киноварь, то ее присутствие вряд ли можно обнаружить на глаз, т. к. она восходит при высоких температурах. Однако с помощью рентгено-флюоресцентного анализа поверхности можно выявить следы этих минеральных красителей: железа – для охры и ртути – для киновари .

При этом обнаружение железа будет не очень показательно, т. к. оно могло осесть на плакетках из почвы, а вот присутствие ртути предполагало бы наличие раскраски более определенно. Именно в этом направлении может быть продолжено исследование тепсейских миниатюр .

Грязнов 1971 – Грязнов М. П. Миниатюры таштыкской культуры (из работ Красноярской экспедиции 1968 г.) // АСГЭ. 1971. Вып. 13. С. 94–106 .

Грязнов 1979 – Грязнов М. П. Таштыкская культура // Комплекс археологических памятников у горы Тепсей на Енисее. Новосибирск, 1979 .

Кызласов 1992 – Кызласов Л. Р. Очерки по истории Сибири и Центральной Азии. Красноярск, 1992 .

Миняев 2009 – Миняев С. С. Элитный комплекс сюннуских захоронений в пади Царам (Забайкалье) // АЭАЕ. 2009. № 2 (38). С. 49–58 .

Михайлов 1995 – Михайлов Ю. И. Семантика образов и композиций в таштыкской изобразительной традиции (опыт анализа тепсейских плакеток) // Древнее искусство Азии: Петроглифы. Кемерово, 1995 .

С. 17–21 .

Новгородова 1984 – Новгородова Э. А. Мир петроглифов Монголии. М., 1984 .

Новожёнов 1994 – Новожёнов В. А. Наскальные изображения повозок Средней и Центральной Азии (к проблеме миграции населения степной Евразии в эпоху энеолита и бронзы). Алматы, 1994 .

Панкова 2004 – Панкова C. B. Таштыкские гравировки на Тепсее // Археология и этнография Алтая. ГорноАлтайск, 2004. Вып. 2. С. 52–60 .

Панкова 2011 – Панкова С. В. Воины таштыкских миниатюр: возможности атрибуции // Древнее искусство в зеркале археологии: К 70-летию Д. Г. Савинова. Кемерово, 2011. С. 117–141 (Труды САИПИ .

Вып. VII) .

Панкова 2012 – Панкова С. В. Ошкольская писаница в Хакасии // Изобразительные и технологические традиции в искусстве Северной и Центральной Азии. М.; Кемерово, 2012. С. 76–96 (Труды САИПИ .

Вып. IX) .

Подольский 1998 – Подольский М. Л. Композиционная специфика таштыкской гравюры на дереве // Древние культуры Центральной Азии и Санкт-Петербург: Мат-лы Всерос. науч. конф., посвящ. 70-летию со дня рождения А. Д. Грача. СПб, 1998. С. 199–205 .

Савинов 2002 – Савинов Д. Г. Изображение четырехколесной повозки на плите из могильника Есино V // Вестник САИПИ. Кемерово, 2002. Вып. 5. С. 27–30 .

Севастьянова 1980 – Севастьянова Э. А. Петроглифы горы Тунчух // Вопросы археологии Хакасии. Абакан,

1980. С. 103–107 .

L’Asie des steppes… 2000–2001 – L’Asie des steppes. D’Alexandre le Grand Gengis Khn: Catalog. Barselona;

Paris; Madrid, 2000–2001 .

Finsterbusch 1971 – Finsterbusch K. Verzeichnis und Motivindex der Han-Dastellungen. Bd. II. Abbildungen und Addenda. Wiesbaden, 1971 .

Л. В. Панкратова (Томск, Россия)

«Обезглавленные боги»

(к изучению кулайского культового литья) Одним из феноменов западносибирской археологии является кулайская культурно-историческая общность раннего железного века (конец VI в. до н. э.–V в. н. э.), территория которой простиралась от нижнего течения Оби на севере и включала Верхнюю Обь на юге, на востоке граница проходила в междуречье Оби и Енисея, на западе – в Правобережье среднего течения Иртыша и его левых притоков в устьевой зоне (Чиндина 1984; 2006). Бронзовое культовое литье, наряду с керамикой, ярко характеризует духовную культуру кулайцев и неизменно привлекает внимание специалистов. Среди находок кулайской бронзовой металлопластики известны парциальные изображения: личины, головы животных, конечности и безголовые фигуры. Среди последней категории изображений легко распознаются обезглавленные животные. Однако имеются и бронзовые отливки, в которых угадываются как звериные, так и человеческие черты. Не претендуя на полный обзор находок, обозначим круг подобных персонажей. Обезглавленные изображения происходят из т. н. культовых мест кулайцев, к числу которых следует отнести и городища, полифункциональный характер которых неоднократно обсуждался исследователями .

Подобные изделия могут быть разделены на две группы. Первую группу составляют безголовые образы, происходящие из Кулайского, Кривошеинского, Новообинцевского, Саровского культовых мест и р. Чижапка (рис. 1, 1–4, 8). Их орнитоморфные черты подчеркнуты формой и изображением верхних конечностей – распахнутых, опущенных крыльев. У саровской отливки ноги Рис. 1.

Бронзовая металлопластика (1–18, 20–29) и изображения на керамике (19) кулайской культурно-исторической общности:

1 – р. Чижапка; 2, 5, 14, 16–17 – Кулайское культовое место; 3, 24 – Новообинцевский клад;

4, 6–7, 20–23 – Саровское культовое место; 8–9, 12, 15, 18 – Кривошеинское культовое место;

10 – городище Рюзаково; 11 – поселение Самусь-IV; 13, 26 – Напасская находка;

19 – Кижировское городище; 25 – Рыбинская находка; 27–29 – Холмогорский клад .

1 – по по Чиндина 2003; 2 – по Чемякин, Кузьминых 2011; 3, 24 – по Бородаев 1987; 4, 6–7, 20–23 – по Яковлев 2001; 5, 14 – по Мягков 1929; 8–9, 12, 15, 18 – по Ураев 1956; 10 – по Рыбаков 2009; 11 – по Матющенко 1973; 13, 16, 17, 25, 26, – по Полосьмак, Шумакова 1991; 27–29 – по Зыков, Фёдорова 2001 заканчиваются изображением голов орнитоморфных существ (рис. 1, 4). Тела персонажей переданы в т. н. скелетном (рентгеновском) стиле. Именно стиль в передаче образа саровской поделки позволил нам взглянуть на нее иначе, чем увидел ее автор публикации коллекции (Яковлев 2001: 80–81), а именно, перевернув на 180. В таком положении центральная часть фигурки воспринимается как тело, заполняющие его элементы – как ребра и позвоночник, а в дуговидных фигурах по сторонам тела угадываются крылья. Подобным образом «скелет» показан и у других отливок Кулайского и Саровского культовых мест – у изображений птиц (рис. 1, 5–7) .

У некоторых фигур утрачены (отсутствуют) не только головы, но и конечности или нижняя часть тела (рис. 1, 1–3, 8). В. Б. Бородаев, описывая новообинцевскую отливку, отмечает, что «в целом обломок производит впечатление торса и рук антропоморфной фигуры с отломанными головой и ногами» (Бородаев 1987: 101). Р. А. Ураев видел в кривошеинской находке изображение туловища животного или человека, «отбитое со всех сторон» (Ураев 1956: 345). Описание же саровской поделки позволяет предположить, что голову у персонажа отделяли рубящим предметом. Полагая, что там, где на наш взгляд располагалась голова, находился литник, А. Я. Яковлев (2001: 80) фиксирует след рубящего удара и последующего слома остывшего изделия .

Какие же головы могли быть у расчлененных фигурок? Для того чтобы это выяснить, необходимо среди кулайских находок выявить отливки с головами, тела которых выполнены в скелетном стиле, а верхние дугообразные конечности должны напоминать крылья, нижние могут отсутствовать. Данным требованиям удовлетворяют изображения птиц из Саровского культового места (рис. 1, 6–7). Не исключено, что и рассмотренные безголовые персонажи являлись изображениями птиц. Однако нельзя полностью устранить и возможность сочетания в одном образе птичьих и человеческих признаков. Перечисленные черты человека и птицы, напр., сочетаются во внешнем облике одного из напасских идолов (рис. 1, 13). Сложный антропо-орнитоморфный образ обнаружен на Кривошеинском культовом месте (рис. 1, 12). Над человеческим ликом идола выполнено профильное изображение птичьей головы. Вероятно, дуги с отростками по обеим сторонам тела символизируют руки-крылья. Нижняя часть тела и нижние конечности у кривошеинской находки отсутствуют. Скорее всего, фигурка является изображением мифологического персонажа в образе человека-птицы. Антропо-орнитоморфные изображения нередко встречаются среди гравировок на бронзовых дисках или их фрагментах, на каменных предметах и на керамической посуде кулайцев. Видимо, в мифологической картине мира древних обитателей Приобья образ человека-птицы играл значимую роль. Не противоречат данному предположению и этнографические материалы (Прокофьева 1961) .

Полагаем, что все фигурки первой группы обезглавлены, у некоторых из них отчленены и конечности. Об этом же свидетельствуют описания находок, сделанные авторами публикаций .

Во вторую группу объединены изображения, у которых показаны верхние и нижние конечности, обычно заканчивающиеся головами или фигурами животных, но отсутствуют четко проработанные контуры тела. Поделки имеют форму буквы «Н» или буквы «П». Они известны среди кривошеинских находок, материалов поселения Самусь IV, одно изображение найдено на Рюзаковском городище (рис. 1, 9–11). Все они являются фрагментами расчлененных, чаще обезглавленных изображений. Д. Ю. Рыбаков, описывая рюзаковскую находку, отметил, что в перемычке между двумя верхними головами находился литник, который после извлечения из формы был надрублен и отломлен (Рыбаков 2009: 65). Однако вертикальный канал на месте литника может быть интерпретирован и как шея существа, на которой могла быть голова .

Бронзовые антропоморфные изображения с головами и с формой тела, напоминающей буквы «Н» или «П», известны в кулайской металлопластике. Пожалуй, наиболее ярким примером является антропо-зооморфная фигура с горы Кулайка (рис. 1, 14). Тело персонажа не проработано, его нижние конечности формируют одновременно и антропоморную фигуру, а звериные головы в верхней части тела создают иллюзию верхних конечностей. При этом вертикально размещенные в плечевой зоне фигурки животных, вероятно, бобров, создают конструкцию, напоминающую букву «Н», сближающую поделку с рюзаковской (рис. 1, 10). Очертания правой ноги персонажа соответствуют абрису ног самусьской отливки (рис. 1, 11), а левой ноги – конечностям саровской фигурки (рис. 1, 6). Животные, расположенные симметрично парами на теле антропоморфного изображения, вызывают ассоциацию с некоторыми дуговидными изделиями из Кривошеинского и Кулайского культовых мест (рис. 1, 15–17) .

Иначе говоря, перечисленные бронзовые изображения в виде буквы «Н» или «П», вероятно, являются расчлененными антропо-зооморфными персонажами с человеческими ликами (рис. 1, 9–11, 15–17). С ними сопоставима фигура из Кривошеинского культового места, у которой нижние и сохранившаяся верхняя конечность заканчиваются головами животных, обозначены признаки пола, но отсутствует голова (рис. 1, 18). Сочетание признаков первой (форма тела, скелетный стиль) и второй (конечности в виде голов животных) групп в одном персонаже показывает, что разные, на первый взгляд, образы могут являться изображениями существ, относящихся к одной мифологеме. Вероятно, ее сюжет и центральные персонажи представлены в композиции, нарисованной на стенках одного из керамических сосудов городища Кижирово (рис. 1, 19) .

Сочетание признаков иконографии фигур первой и второй групп можно обнаружить и в других кулайских изображениях. Так, возникающая в просветах тела кривошеинской фигурки латентное изображение схоже с аналогичным внутри фигуры саровской птицы (рис. 1, 18, 20). В то же время, изображения птиц на очельях из Саровского культового места напоминают П-образные фигуры антропо-зооморфов второй группы (рис. 1, 21–23). Выступы-отростки на плечах новообинцевской находки (группа 1) (рис. 1, 3) можно сопоставить с парными изображениями животных, символизирующих верхние конечности или плечи у фигурок второй группы (рис. 1, 9–10, 14). Интересно, что в составе Новообинцевского клада это не единственное изображение, фланкированное симметрично расположенными фигурами. В комплексе находок имеется бронзовый идол с парой личин-отростков (рис. 1, 24). Аналогичные личины, но с головами животных, известны в кулайской металлопластике. У некоторых из них над ликами размещены головы животных (рис. 1, 25, 27–29). Данные изображения демонстрируют признаки обеих групп отливок. Это, в свою очередь, указывает на то, что антропо-зооморфные изображения кулайцев образуют гамму образов, в которых актуализируются те или иные аспекты инвариантного мифологического персонажа .

Таким образом, у многих из рассмотренных бронзовых поделок отчленены или отсутствуют головы, тела не проработаны или показаны в скелетном стиле. Способы передачи конечностей разнообразны: крылья или изображения голов животных. Конечности, как и головы, могли быть отломаны от готовых фигурок. Во всех изображениях в явном или в скрытом виде прослеживаются орнитоморфные черты. Одним из характерных признаков персонажей является наличие парных образов, расположенных на плечах, у головы или над головой. Так, напр., у новообинцевской личины парные антропоморфные образы на плечах сочетаются с симметрично расположенными древовидными изображениями над головой (рис. 1, 24). Звериные головы венчают идолов Саровского культового места, рыбинскую и бакчарскую (бокчарскую) находки, отливки с рек Бундюр, Чая и Васюган, в иконографии которых отмечены стилистические признаки обезглавленных кулайских персонажей. Иногда в сочетании с мордами животных или вместо них на головах идолов показаны древовидные изображения (рис. 1, 24–25). Иконографические особенности бронзовых изображений позволяют реконструировать образ мифологического персонажа, в котором сочетаются антропо-зооморфные и растительные (древовидные) признаки.

Очевидно, бронзовые поделки являлись культовыми изображениями, которые в ходе обряда могли подвергаться расчленению:

от тела идола отрубали (?) голову и/или конечности. В то же время, парциальные изображения могли использоваться в процессе ритуального конструирования мифологического образа .

Семантика изображений культового кулайского литья – одна из наиболее сложных проблем в археологии Западной Сибири. Этой теме посвящено много статей, в т. ч. монография (Полосьмак, Шумакова 1991). Зафиксированные археологически контакты кулайцев с носителями культур скифо-сибирского мира, а также участие андроновского компонента в генезисе культур эпохи бронзы Среднего Приобья (Косарев 1974; Чиндина 1984; Троицкая 1979; Могильников 1986; Мартынов, Мартынова 1978; и др.) позволяют предполагать возможность знакомства обитателей тайги с религиозно-мифологическими представлениями индоиранцев. Более того, один из компонентов самусьской культуры, являвшейся наряду с прочими генетической основой кулайской (Чиндина 1973: 171), связан происхождением с Центральной Азией. Таким образом, влияние мировоззренческих концептов обществ с производящим хозяйством Центральной и даже Передней Азии на культуру аборигенов западносибирской тайги может восходить, по крайней мере, к эпохе бронзы (Есин 2009: 176). Из этого вытекает возможность сопоставления мифологических персонажей кулайцев с индоиранскими и даже индоевропейскими .

Описанные характеристики культового образа кулайцев и осуществляемые с его телом действия сравнимы с мифопоэтическими и религиозно-философскими представлениями о Первочеловеке, в частности, с древнеиндийским мифологическим персонажем Пурушей и обрядом его жертвоприношения. Как известно, Пуруша был принесен в жертву богам путем расчленения тела на составные части, из которых возникли основные элементы мироздания и социальной организации .

Его многочисленность или многосоставность (тысячеглав, тысячеглаз, тысяченог), а также огромные размеры позволяют заполнить Вселенную и стать прародителем всего сущего, даже собственных родителей. Из его тела возникли дикие и домашние животные, птицы, стихотворные размеры и ритуальные формулы, жертвенные животные – кони, быки, козы и овцы (Ригведа. X. 90). Ритуальное расчленение стало источником бессмертия Пуруши (Топоров 2009а: 126–127), а, следовательно, и его богоподобности, которая обнаруживается в более поздних ведийских текстах, предлагающих отождествление Пуруши в образе Праджапати (Топоров 1997в: 351) .

Ведийская анатомия описывает тело человека как восьмичленное: две руки и две ноги, разделенные, соответственно, локтем и коленом каждая на две части, и девятью отверстиями (Топоров, Елизаренкова 2009: 103–104; Атхарваведа. X. 2). Эти же части тела – руки, бедра и ноги – являются элементами творения социальной структуры общества (Ригведа. X. 90). По-видимому, жертвоприношение Пуруши начиналось с отчленения по суставам конечностей. Вероятно, в таком семантическом значении может рассматриваться декор в зоне локтей и колен у бронзовой фигурки из сел. Напас (рис. 1, 26). Возможно, значимостью этих частей тела Первочеловека в мифоритуальном аспекте объясняется обычай их татуирования у пазырыкцев. Как отметила Н. В. Полосьмак, «самые крупные изображения пазырыкских татуировок были нанесены на плечи (часть туловища от шеи до руки)». Ими украшены также руки и ноги (часть стопы и голень) мумий, в то время как «на спинах пазырыкцев изображений почти нет», мало рисунков встречается и на груди (Полосьмак 2011: 204–205). Напрашивается сравнение топографии пазырыкских татуировок и изображений животных на теле бронзового идола с Кулайки (рис. 1, 14). Не исключено, что обоих случаях древние обитатели Сибири при помощи изобразительного кода выразили собственное видение древнего мифа о первотворении .

При столь высоком семиотическом статусе конечностей человека, его тело как бы остается за пределами мифологического осмысления. Однако это не так. В тексте Атхарваведы «туловище», «корпус», «каркас» человеческого тела метафорически называется стволом дерева (Топоров, Елизаренкова 2009: 90, 95). Этимология слова брхман, по мнению В. Н. Топорова, позволяет реконструировать его исходное значение как «предмет, являющийся опорой, основанием, соединением каких-либо других предметов», возможно, обозначающий ритуальное сооружение с универсальным значением (аналог мирового древа и его вариантов) (Топоров 1997а: 186; 2009б: 142) .

Создание Первочеловека было актом «делания» и «размещения» («установления») отдельных частей его тела на брхман'е (мировом древе, жертвенном столбе или его аналоге) (Топоров, Елизаренкова 2009: 112). Обозначенная семантическая связь объясняет и использование человеческого тела в качестве алломорфа мирового древа, и широко распространенный мифологический мотив антропоморфного существа, находящегося на мировом древе (Топоров 2009б: 154) .

В. Н. Топоров предполагает, что в конструкции ритуального брхман'а могли использоваться два или четыре столба или шеста, соединенные между собой перекладиной (аналоги: арка, врата, лестница). Исследователь отмечает, что в традициях, удваивающих символ, парные деревья являются разнополыми – мужским и женским (Там же: 156, 161). Это наблюдение позволяет понять символизм иконографической трактовки П- и Н-образных тел антропоморфных изображений, а также объясняет разнополость персонажей, объединенных общей мифологемой .

Вместе с брхман'ом, также как и мировым древом, в текстах перечисляются мифологизированные животные (бык, лошадь, птица). Особое значение имеет образ солярной птицы, которая в связи брхман'ом упоминается, напр., в гимне Атхарваведы (IV. 1. 2), а в связи с мировым древом – в Ригведе (I. 164. 20. 22) (Топоров 2009б: 157, 158) .

О голове человека речь идет в заключительной части гимна Атхарваведы (X. 2), где она иносказательно называется «божественным сосудом», «золотым сосудом», в который через «черепную щель» проходит Брахман, после чего человек становится неподвластным смерти в духе, бессмертным (Топоров, Елизаренкова 2009: 102, 116). Творение Человека завершается «установлением» на древе-brhman'е головы. Вероятно, способ «конструирования» Первочеловека, описанный в ведийских мифологических текстах, иконографически был закреплен кулайцами в виде изображений ликов или антропоморфных фигур с древовидными знаками над головой (рис. 1, 24) .

Жертвенный столб/шест или древо, поднявшееся «верх из мозга», «из темени» (Атхарваведа. X. 2) над головой, вместе с зооморфными изображениями дублировал и композицию «у мирового древа» .

Голова Первочеловека была особо значимым элементом жертвоприношения. Из нее сотворено небо, а из ее частей – социальный ранг жрецов, солнце и луна, стороны света, боги. Отмеченное сопоставление головы человека с сосудом находит соответствие в изобразительном творчестве кулайцев. Л. А. Чиндина отмечает, что дугообразные мотивы кулайского художественного литья копируют по абрису форму сосудов, особенно котлов. По ее наблюдениям, антропоморфные изображения часто имеют головы, по форме напоминающие котлы, иногда с ручками-ушками (Чиндина 2003: 111–112). Можно предположить, что голова или лик бога-творца в ритуале выстраивания мирового древа могла быть замещена сосудом, предпочтительно металлическим. Повидимому, и шаманское древо (как вариант мирового древа) обустраивалось в соответствии с подобными представлениями. Так, напр., описывая древо селькупского шамана Калина, Г. И. Пелих сообщает, что на его стволе, на высоте двух метров от земли привязана оловянная тарелка и железное изображение человека-птицы (Пелих 1980: 6–7, 14). О том, что подобная замена могла использоваться и в раннем железном веке свидетельствует находка на поселении Половинка (р. Кеть) плоскодонной бронзовой чаши-«зеркала» с бортиками и антропоморфной личиной на внутренней стороне, отлитой в виде выпуклых прямоугольных валиков, символизирующих глаза и рот (Яковлев 1993: 126–127) .

Известно, что на кулайских городищах-святилищах Большой Лог, Саровском, Усть-Полуйском совершались человеческие жертвоприношения (Мошинская 1965; Чиндина 1978; 2003). Вероятно, обряды, осуществлявшиеся кулайцами на рассмотренных культовых комплексах, могли включать процедуры ритуального творения и расчленения богочеловека с целью воссоздания космического порядка, на что были нацелены новогодние церемонии (Панкратова 2011а) .

Таким образом, сопоставление самобытной иконографии культовых бронзовых антропозооморфных персонажей кулайцев с религиозно-мифологическими представлениями индоиранцев о Первочеловеке позволяет выявить структурные соответствия. Они могут объясняться универсальным характером архетипического символа мирового древа, лежащего в их основе. Однако в изобразительном творчестве среднеобского населения мифологема мирового древа получает явное выражение только в эпоху бронзы (самусьская культура). Возможно, пришлое население сыграло роль катализатора в формировании мифо-ритуального комплекса аборигенов тайги, а непрерывные контакты между лесом и степью «подпитывали» общность мифологических представлений .

По-видимому, кулайское изобразительное творчество представляет один из этапов этих взаимоотношений. Несомненно, оформление кулайского звериного стиля во многом обусловлено влиянием скифо-сибирского искусства (Яковлев 1993: 130). Предположительно к этому времени можно отнести и окончательное формирование семантической основы кулайского искусства, сохранившего и по-своему переработавшего древнейшие мифологемы древневосточного пантеона .

Бородаев 1987 – Бородаев В. Б. Новообинцевский клад // Антропоморфные изображения: Первобытное искусство. Новосибирск, 1987. С. 96–114 .

Есин 2009 – Есин Ю. Н. Древнее искусство Сибири: самусьская культура. Томск, 2009 (Труды музея археологии и этнографии Сибири. Т. II) .

Зыков, Фёдорова 2001 – Зыков А. П., Фёдорова Н. В. Холмогорский клад: коллекция древностей III–IV веков из собрания Сургутского художественного музея. Екатеринбург, 2001 .

Косарев 1974 – Косарев М. Ф. Древние культуры Томско-Нарымского Приобья. М., 1974 .

Мартынов, Мартынова 1978 – Мартынов А. И., Мартынова Г. С. Лесостепная тагарская культура и вопросы происхождения и хронологии кулайской культуры // Ранний железный век Западной Сибири. Томск,

1978. С. 25–32 .

Матющенко 1973 – Матющенко В. И. Некоторые новые материалы по самусьской культуре // Проблемы археологии Урала и Сибири. М., 1973. С. 191–198 .

Могильников 1986 – Могильников В. А. Взаимоотношение кулайской и саргатской культур // КСИА. Вып. 186 .

1986. С. 25–29 .

Мошинская 1965 – Мошинская В. И. Археологические памятники Севера Западной Сибири. М., 1965 (САИ. Вып. Д3-8) .

Мягков 1929 – Мягков И. М. Древности Нарымского края (В собрании Томского краевого Музея) // Тр. Томского краевого музея. Томск, 1929. Т. II. С. 51–88 .

Панкратова 1997 – Панкратова Л. В. Гравированное изображение на бляхе из могильника Шеркалы IX // Актуальные проблемы древней и средневековой истории Сибири. Томск, 1997. С. 204–208 .

Панкратова 2011а – Панкратова Л. В. Запечатленные в бронзе образы Саровского культового комплекса:

реконструкция семантики // АЭАЕ. 2001. № 1 (45). С. 82–91 .

Панкратова 2011б – Панкратова Л. В. Камень с гравировкой из поселения Половинка-I // Тр. III (XIX) Всерос. АС. СПб; М.; Вел. Новгород, 2011. Т. I. С. 366–367 .

Пелих 1980 – Пелих Г. И. Материалы по селькупскому шаманству. Фетиши селькупских шаманов // Этнография Северной Азии. Новосибирск, 1980. С. 5–70 .

Полосьмак 2011 – Полосьмак Н. В. Птицы в татуировке пазырыкцев // «Terra Scythica»: Мат-лы междунар .

симпозиума. Новосибирск, 2011. С. 204–207 .

Полосьмак, Шумакова 1991 – Полосьмак Н. В., Шумакова Е. В. Очерки семантики кулайского искусства .

Новосибирск, 1991 .

Прокофьева 1961 – Прокофьева Е. Д. Представления селькупских шаманов о мире (по рисункам и акварелям селькупов) // СМАЭ. 1961. Т. XX. С. 54–74 .

Рыбаков 2009 – Рыбаков Д. Ю. Комплексные исследования городища Рюзаково (Духовое) // Проблемы археологии и истории Северной Евразии. Томск, 2009. С. 57–67 .

Топоров 1997а – Топоров В. Н. Брахма // МНМЭ. 1997. Т. 1. С. 185–186 .

Топоров 1997б – Топоров В. Н. Кришану // Там же. Т. 2. С. 15 .

Топоров 1997в – Топоров В. Н. Пуруша // Там же. С. 351 .

Топоров 2009а – Топоров В. Н. О двух типах древнеиндийских текстов, трактующих отношение целостности-расчлененности и спасения // Исследования по этимологии и семантике. Т. 3: Индийские и иранские языкиМ., 2009.. Кн. 1. С. 125–137 .

Топоров 2009б – Топоров В. Н. О брахмане. К истокам концепции // Там же. С. 138–183 .

Топоров, Елизаренкова 2009 – Топоров В. Н., Елизаренкова Т. Я. К структуре Атхарваведы X. 2: опыт толкования в свете ведийской антропологии // Там же. С. 90–124 .

Троицкая 1979 – Троицкая Т. Н. Кулайская культура в Новосибирском Приобье. Новосибирск, 1979 .

Ураев 1956 – Ураев Р. А. Кривошеинский клад // Тр. Томского областного краеведческого музея. Томск,

1956. Т. V. С. 329–342 .

Чемякин, Кузьминых 2011 – Чемякин Ю. П., Кузьминых С. В. Металлические орнитоморфные изображения раннего железного века Восточной Европы, Урала и Западной Сибири (лесная и лесостепная зоны) // ТАС. 2011. Вып. 8. Т. II. С. 43–74 .

Чиндина 1973 – Чиндина Л. А. Культурные особенности среднеобской керамики эпохи железа // Из истории Сибири. Томск, 1973. Вып. 7. С. 161–174 .

Чиндина 1978 – Чиндина Л. А. Саровское городище // Вопросы археологии и этнографии Сибири. Томск,

1978. С. 51–80 .

Чиндина 1984 – Чиндина Л. А. Древняя история Среднего Приобья в эпоху железа. Томск, 1984 .

Чиндина 2003 – Чиндина Л. А. Новые данные о сакральной первооснове и функциональной специфике Кулайского святилища // Археолого-этнографические исследования в южнотаежной зоне Западной Сибири. Томск, 2003. С. 106–112 .

Чиндина 2006 – Чиндина Л. А. Проблемы кулайской культуры: вчера и сегодня // II Северный Археологический Конгресс: Доклады. 24–30 сентября 2006. Ханты-Мансийск; Екатеринбург, 2006. С. 404–420 .

Яковлев 1993 – Яковлев Я. А. К проблеме формирования кулайского художественного стиля // Культурногенетические процессы в Западной Сибири: ТД IX Западно-Сибирского археолого-этнографического совещания. Томск, 1993. С. 126–130 .

Яковлев 2001 – Яковлев Я. А. Иллюстрации к ненаписанным книгам: Саровское культовое место. Томск, 2001 .

Ю. П. Чемякин (Екатеринбург, Россия)

Образ всадника в кулайской металлопластике Образ всадника появляется в металлопластике лесной зоны Урала и Западной Сибири во второй половине раннего железного века. В Приуралье, на территории Пермского края, в ареале гляденовской культуры (III в. до н. э.–V в. н. э.) найдено 24 медно-бронзовых изображения всадников. Как отмечают пермские археологи, до этого времени, в ананьинскую эпоху, изображения всадников неизвестны, хотя обнаружены первые фигурки лошадей, выполненные как в металле, так и в кости (Коренюк и др. 2008: 55–56). По технологии изготовления фигурки всадников делятся на три группы: 1) выполненные в технике плоского литья; 2) вырезанные из медного листа фигуры лошадей, к которым припаяны выполненные в технике объемного литья или вырезанные из медного листа фигурки людей; 3) изготовленные отдельно в технике объемного литья и затем припаянные друг к другу фигурки лошадей и людей (всадников) (Там же) .

В таежной зоне Западной Сибири первые изображения всадников связываются с кулайской культурой. В первую очередь, здесь следует назвать Истяцкий клад (рис. 1, 5–9), в составе которого есть пять крупных фигур всадников, сделанных в технике плоского литья, и, как минимум, пять «плосковыпуклых» блях с их гравированными изображениями60 (Чернецов 1953: 162, 165; табл .

XX, 1–4; XXI, 1–5). Следует заметить, что фигурки моделированы и отлиты достаточно небрежно, излишки металла не убраны. Все они сломаны. У лошадей отсутствуют одна-две ноги, есть один «всадник без головы» (рис. 1, 6), у другого, вероятно, не убран литник со стороны головы (рис. 1, 9) .

Отметим, однако, что часть утрат произошла уже в музее (ср.: Спицын 1906: рис. 20 и Чернецов 1953: табл. XXI, 3; Чернецов 1953: табл. XXI, 2 и История северной цивилизации 2001: рис. 42) .

Похоже, что лошади отливались с двумя (передней и задней) ногами, а короткая изогнутая нога между ними принадлежала всаднику. У двух лошадей морды опущены вниз, у трех – смотрят прямо. У лошадей, повернутых вправо, углубленными линиями (желобками) или тонкими валиками передана сбруя: у животных, скачущих влево, сбруя не видна, однако всадники держатся за узду (?). Н. В. Фёдорова так описывает иконографические особенности истяцких всадников: «лошадь непропорционально мала по отношению ко всаднику, грива и сбруя переданы углубленными Автору довелось в 1999 г. просмотреть часть блях в Тобольском государственном историко-архитектурном музеезаповеднике, при этом мной была обнаружена гравировка всадника, отсутствующая в публикациях А. А. Спицына (1906), В. Н. Чернецова (1953), а также Н. В. Полосьмак и Е. В. Шумаковой (1991). Отметим, что И. А. Сыркина (1973: 257) упоминает 28 дисков с изображениями из Истяцкого клада, в то время как у В. Н. Чернецова опубликованы только 9 блях, а у А. А. Спицына – 13 гравировок .

Рис. 1. Литые изображения всадников:

1 – Айдашинская пещера; 2–3 – Холмогорский клад; 4, 13 – городище-святилище Усть-Полуй;

5–9 – Истяцкий клад; 10 – могильник Каменный Мыс;

11 – селище Сырой Аган 6; 12 – р. Васюган (Колпашевский музей) .

1 – по Молодин и др. 1980; 2–3 – по Зыков, Фёдорова 2001; 4 – по Усть-Полуй… 2003;

5–6, 8 – по История северной цивилизации 2001; 7, 9 – прорисовка по Чернецов 1953;

10 – по Троицкая 1979; 11 – по Арефьев, Карачаров 2003;

12 – по Полосьмак, Шумакова 1991; 13 – по Фёдорова 2009 бороздами, всадник показан в профиль, только плечи развернуты в фас, в трех случаях из пяти непонятно – лошадь или какое-то другое животное под всадником, у одного из них, по-видимому, изображен длинный лук в налучье (?)» (Фёдорова 1989: 118). Отмечу, что лук или меч отлиты еще у одной фигуры (рис. 1, 5) .

Рис. 2. Истяцкий клад, гравированные изображения всадников (1–2, 4–5 – по Спицын 1906 и Чернецов 1953) Близки фигурам всадников и гравировки на бляхах, среди которых можно выделить три типа. На двух бляхах (обе с выступами, в которых проделаны отверстия) антропоморфные изображения процарапаны одной линией вместе с животными, без отрыва инструмента (рис. 2, 1, 4). Туловище их не выделено, ноги отсутствуют (своеобразные кентавры). Один из них даже напоминает орнитоморфа (рис. 2, 4). На трех других изделиях полные фигуры всадников вырезаны поверх коней, пересекая их туловища. На двух бляхах выгравированы вооруженные всадники, один остроголовый (в шлеме – рис. 2, 5), у другого голова подтрапециевидная (рис. 2, 3). Они изображены в профиль с развернутыми в фас плечами, правые руки отведены назад, к луку, левые держат повод; на одной бляхе справа и слева от всадника процарапаны по три копья (?). Наконец, еще на одной бляхе безоружный всадник в остроконечном шлеме сидит в профиль, рукой держит повод .

У коня (?) изображена линия жизни (рис. 2, 2) .

В. Н. Чернецов датировал этот клад по входящим в его состав серебряному изображению Артемиды, китайским зеркалам и шлемам, концом III–первой четвертью II в. до н. э. (Чернецов 1953: 165). Л. А. Чиндина, исследовав кулайские изображения в корреляции с сопутствующим инвентарем, пришла к выводу, что наиболее вероятной датой клада является II в. до н. э.–II в. н. э .

(Чиндина 1984: 106–107, 110–111). Близкую позицию занимает Н. В. Фёдорова и ряд других исследователей (Угорское наследие 1994: 38). Ю. В. Ширин предлагает еще более позднюю дату – не ранее III в. н. э. (Ширин 1991: 157). Вторая дата нам кажется наиболее обоснованной .

Миниатюрная, по сравнению с истяцкими, фигурка всадника найдена на городищесвятилище Усть-Полуй (рис. 1, 4; Усть-Полуй… 2003: рис. 17). Она лишена головы, две петли по обеим сторонам туловища, видимо, изображают руки, аналогично тому, как это выполнено у средневековых всадников из поселения Кипо-Кулары III (Коников 2007: рис. 245), мог-ков Барсов городок (Угорское наследие 1994: рис. 73), Собакинского (Чиндина 1991: рис. 30, 12) и ряда других культовых мест Западной Сибири, а также довольно многочисленной группы приуральских подвесок в виде фигурок всадников (см.: Белавин и др. 2009: рис. 59; 60). Отличается она от истяцких и тем, что у лошади отлиты четыре ноги, а у всадника от живота вперед отходит рельефный отросток. У средневековых западносибирских фигур здесь обычно изображен меч. Современные датировки Усть-Полуя приходятся на I в. до н. э.–I в. н. э.; дендрохронологическим методом для него получены даты: осень–зима 49–48 гг. до н. э. (Фёдорова, Гусев 2008: 8) .

Концом кулайской эпохи датируются бляхи-накладки с изображениями всадников из Холмогорского клада (рис. 1, 2–3). Они детально описаны в работе А. П. Зыкова и Н. В. Фёдоровой (2001: 107–108). Аналоги им имеются в Северном Приуралье, на р. Вычегде – на поселениях Ягкодж II и III (Васкул 1997: рис. 11, 12, 13). Обломок такой же бляхи найден в Айдашинской пещере (рис. 1, 1). На бляхах всадник сидит в профиль, плечи развернуты в фас, правая рука отведена назад, левая – вперед (держит узду). У лошадей на всех изделиях изображены по четыре ноги .

С фоминской культурой на восточной окраине позднекулайского мира (рубеж II/III–IV в. н. э.) связаны восемь накладок на ножны в мог-ках Ближние Елбаны-7 и Усть-Абинском (рис. 3). Как отмечает Ю. В. Ширин, «фигуры всадников и лошадей на всех предметах отличаются разной степенью стилизации. Но всем изображениям присущи общие характерные особенности: лошадь статична, руки всадников разведены в стороны, в руках ничего нет, за исключением, вероятно, плетки или веревки … Наиболее близок к иконографии всадника на фоминских бронзовых накладках на ножны образ угорского Мир-Сусне-Хум’а, особенно его канонизированное изображение на ритуальных покрывалах» (Ширин 2003: 149). Можно еще указать, что на абсолютном большинстве накладок лошадь изображена с двумя ногами, как в Истяцком кладе, и лишь на одной накладке у нее четыре ноги, как на отливке из Усть-Полуя и на прямоугольных пластинах-накладках из Холмогорского клада и с р. Вычегды .

Считается общепринятым, что культ всадника появился в таежном Приобье и Приуралье в результате индо-иранских заимствований, под влиянием митраизма, а сам всадник является воплощением Мир-сусне-хума (Мир савите хо) (Чернецов 1953: 165; Топоров 1981: 146–149; Чиндина 1991: 113; Полосьмак, Шумакова 1991: 61–63; Кулемзин 2000: 174; Гемуев 2001: 90; Ширин 2003: 148–152; Коренюк и др. 2008: 63; и др.). В то же время Н. В. Фёдорова отмечала, что на «фоне огромного количества зооморфных, антропоморфных, птицевидных изображений I тыс. н. э .

… сюжет “всадник” выглядит очень бедно», что «создается впечатление, что перед нами не традиция, а несколько импульсов извне, способствовавших … изготовлению фигур и рисунков .

А это ставит под сомнение тезис о раннем появлении культа всадника в круге лесных культур Приобья» (Фёдорова 1989: 120). За прошедшие двадцать с лишним лет ситуация с количеством изображений всадников мало изменилась, по крайней мере в сибирском регионе. Но, на мой взгляд, даже единичные находки, в т. ч. на Усть-Полуе и в Усть-Абинском мог-ке, показывают существование определенной иконографии всадников и ее эволюции в финно-угро-самодийской среде на протяжении железного века. Интересно, что прототипами приуральских средневековых подвесок с изображениями всадников являются, скорее, кулайские фигурки эпохи раннего железа, чем гляденовские .

Говоря о кулайских «всадниках», можно упомянуть еще о четырех фигурках, происходящих из разных регионов кулайского ареала и изображающих антропоморфные существа, сидящих (стоящих) на различных животных. Одна из них найдена в мог-ке Каменный Мыс (Новосибирское Приобье). По мнению Т. Н. Троицкой, на ней «фигура человека переходит в фигуру лося (?), уши переходят в клювы водоплавающих птиц, стоящих на лосе» (Троицкая 1979: 14, 60). В. И. Молодин увидел в ней всадника верхом на северном олене, на крупе которого сидит птица (Молодин 1992: 116). Мне кажется, что увидеть конкретное животное в этом «тяни-толкае» без головы (возможно, голова была с правой стороны фигурки, но впоследствии отломана), с двух сторон которого сидят птицы, прикасающиеся клювами к голове антропоморфной фигуры, очень сложно (рис. 1, 10). Но раздвоенные «копыта» свидетельствуют, вроде бы, о травоядном существе, хотя абсолютизировать этот факт нельзя .

Рис. 3. Изображения всадников на накладках на ножны:

1, 2 – мог-к Ближние Елбаны 7; 3–8 – Усть-Абинский мог-к (по Ширин 2003) Другое антропоморфное существо, сидящее на медведе (?), найдено в Сургутском Приобье (рис. 1, 11). Как отмечали В. А. Арефьев и К. Г. Карачаров, у аганских хантов существуют представления, что на том свете медведь – слуга, и «смутно упоминается “езда” на медведе. Не исключено, что изображение всадника на звере является отражением подобных представлений или связанного с ним мифологического сюжета» (Арефьев, Карачаров 2003: 32). Всадники на хищниках найдены и на Гляденовском костище (Спицын 1906: рис. 66; 69). Этот сюжет отражен на ряде средневековых подвесок, а также пронизок в виде животных, втулки на спине которых оформлены в виде антропоморфных фигур (Оборин, Чагин 1988: ил. 51; 52; Арефьев, Карачаров 2003: рис. 3) .

В. Н. Чернецов упоминал еще одно изображение медведя с «неудавшейся антропоморфной фигурой, стоящей на спине зверя» (Чернецов 1953: 177, табл. XXIV, 3) с р. Конды. Но, как отмечал еще А. А. Спицын (1906: 49, рис. 74), скорее, «на спине не всадник, а литничок». Необычность этого «литничка» в его величине и раздвоении к спине животного .

В Колпашевском музее хранится найденная на р. Васюган (Нарымское Приобье) «божественная пара», сидящая на водоплавающей птице (рис. 1, 12) (Полосьмак, Шумакова 1991: 25). Разное оформление голов у антропоморфов позволяет предполагать, что перед нами существа мужского и женского пола .

В Нижнем Приобье на городище-святилище Усть-Полуй обнаружена фигурка, изображающая три антропоморфные существа, стоящие на рыбе (рис. 1, 13; Фёдорова 2009: рис. 1). Трудно отнести ее к «всадникам», но по формальным признакам (антропоморфная фигура на животном) такую находку следует рассматривать в этой же группе металлопластики .

Обзор находок показывает, что сюжет, представляющий всадника, появился в таежном ОбьИртышье на втором (кулайском) этапе раннего железного века Западной Сибири, скорее всего, на рубеже эр. Практически одновременно, но в других иконографии и технологиях, он возник в Приуралье, в гляденовской среде. Дальнейшее развитие сюжета, исходя из имеющегося материала по обе стороны Урала, шло на основе кулайских или других (индо-иранских?) прототипов, истоки которых пока неизвестны. Вполне возможна связь этого образа с проникновением митраизма в таежную среду, а также с зарождением в местных обществах военно-потестарной элиты. Этот факт получил отражение и в металлопластике, в появлении образа «косатого богатыря», воина. Не исключено, что богатыри могли изображаться и в облике всадника .

Арефьев, Карачаров 2003 – Арефьев В. А., Карачаров К. Г. Всадник на медведе // Образы и сакральное пространство древних эпох. Екатеринбург, 2003. С. 31–34 .

Белавин и др. 2009 – Белавин А. М., Иванов В. А., Крыласова Н. Б. Угры Предуралья в древности и средние века. Уфа, 2009 .

Васкул 1997 – Васкул И. О. Памятники гляденовской культурной общности // Археология республики Коми .

М., 1997. С. 349–399 .

Гемуев 2001 – Гемуев И. Н. Мир-сусне-хум // Мифология манси. Новосибирск, 2001. С. 89–91 .

Зыков, Фёдорова 2001 – Зыков А. П., Фёдорова Н. В. Холмогорский клад: коллекция древностей III–IV вв. из собрания Сургутского художественного музея. Екатеринбург, 2001 .

История северной цивилизации 2001 – История северной цивилизации: Каталог выставки. СПб., 2001 .

Коников 2007 – Коников Б. А. Омское Прииртышье в раннем и развитом средневековье. Омск, 2007 .

Коренюк и др. 2008 – Коренюк С. Н., Мельничук А. Ф, Перескоков М. Л. Всадники гляденовской культуры // Вестник Пермского университета. 2008. Вып. 7 (23). С. 55–65 .

Кулемзин 2000 – Кулемзин В. М. Мир савите хо // Мифология хантов. Томск, 2000. С. 172–174 .

Молодин 1992 – Молодин В. И. Древнее искусство Западной Сибири (Обь-Иртышская лесостепь). Новосибирск, 1992 .

Молодин и др. 1980 – Молодин В. И., Бобров В. В., Равнушкин В. Н. Айдашинская пещера. Новосибирск, 1980 .

Оборин, Чагин 1988 – Оборин В. А., Чагин Г. Н. Чудские древности Рифея: Пермский звериный стиль .

Пермь, 1988 .

Полосьмак, Шумакова 1991 – Полосьмак Н. В., Шумакова Е. В. Очерки семантики кулайского искусства .

Новосибирск, 1991 .

Спицын 1906 – Спицын А. А. Шаманские изображения // ЗОРСА РАО. 1906. Т. VIII, вып. 1. С. 29–145 .

Сыркина 1973 – Сыркина И. А. О бронзовых пластинах Истяцкого и Сузгунского кладов // СА. 1973. № 4 .

С. 255–260 .

Топоров 1981 – Топоров В. Н. Об иранском влиянии в мифологии народов Сибири и Центральной Азии (1–2) // Кавказ и Средняя Азия в древности и средневековье. М., 1981. С. 146–162 .

Троицкая 1979 – Троицкая Т. Н. Кулайская культура в Новосибирском Приобье. Новосибирск, 1979 .

Угорское наследие 1994 – Угорское наследие (Древности Западной Сибири из собраний Уральского университета). Екатеринбург, 1994 .

Усть-Полуй… 2003 – Усть-Полуй: I век до н. э.: Каталог выставки. Салехард; СПб., 2003 .

Фёдорова 1989 – Фёдорова Н. В. Иконография всадника в художественном металле Приобья (I тыс. н. э.) //

Проблемы археологии скифо-сибирского мира (социальная структура и общественные отношения):

Тез. всесоюз. археол. конф. Кемерово, 1989. Ч. II. С. 117–120 .

Фёдорова 2009 – Фёдорова Н. В. Антропоморфные изображения Усть-Полуя // Пермские финны и угры Урала в эпоху железа. Пермь, 2009. С. 171–176 (Тр. Камской археолого-этнографической экспедиции. Вып. VI) .

Фёдорова, Гусев 2008 – Фёдорова Н. В., Гусев А. В. Древнее святилище Усть-Полуй: результаты исследований 2006–2008 гг. // Усть-Полуй – древнее святилище на Полярном круге. Салехард, 2008. С. 3–36 (Научный вестник Ямало-Ненецкого автономного округа. Вып. 9 [61]) .

Чернецов 1953 – Чернецов В. Н. Бронза усть-полуйского времени // Древняя история Нижнего Приобья. М.,

1953. С. 121–178 (МИА. № 35) .

Чиндина 1984 – Чиндина Л. А. Древняя история Среднего Приобья в эпоху железа: Кулайская культура .

Томск, 1984 .

Чиндина 1991 – Чиндина Л. А. История Среднего Приобья в эпоху раннего средневековья (релкинская культура). Томск, 1991 .

Ширин 1991 – Ширин Ю. В. Хронология фоминского этапа // Проблемы хронологии и периодизации археологических памятников Южной Сибири. Барнаул, 1991. С. 157–158 .

Ширин 2003 – Ширин Ю. В. Верхнее Приобье и предгорья Кузнецкого Алатау в начале I тысячелетия н. э .

(погребальные памятники фоминской культуры). Новокузнецк, 2003 .

Д. В. Черемисин, Г. Плетс (Новосибирск, Гент; Россия, Бельгия)

Исследование петроглифических памятников в долине р. Елангаш и Чаган на юго-востоке Российского Алтая Долина р. Елангаш, одного из притоков р. Чуи, вытекающего с ледников г. Тепсей-Баш в отрогах Южно-Чуйского хребта, с момента становления моделей природопользования, основанных на подвижном скотоводстве, во все времена служила высокогорным пастбищем поколениям скотоводов. Елангаш – наиболее крупное из исследованных местонахождений наскальных изображений на Алтае. На скальных выходах и моренных камнях, расположенных по берегам в верхнем течении р. Елангаш, по подсчетам археологов, сконцентрировано около 30000 рисунков .

Для изучения петроглифов был создан Алтайский археологический отряд Института истории, филологии и философии СО РАН (Новосибирск). В дальнейшем под общим руководством академика А. П. Окладникова были проведены экспедиционные работы в течение 11 полевых сезонов с 1969 по 1979 г. Начальниками отрядов были этнограф Е. М. Тощакова и Е. А. Окладникова (Кубарев 1980; Кубарев, Маточкин 1992) .

В результате были открыты, скопированы и опубликованы десятки тысяч наскальных изображений разных эпох. На обоих берегах реки был выделен 21 участок с петроглифами (16 – на левом и 5 – на правом берегу). Концентрация изображений на разных участках неоднородна, сами участки разграничены достаточно условно, причем, скорее, в связи с ходом работ по копированию рисунков, чем в соответствии с реальной топографией памятников. В результате многолетних исследований были скопированы и опубликованы около 14 000 рисунков, которые составили пять альбомов, включавших прорисовки, краткое описание фигур и композиций, а также краткие аналитические обзоры полученных материалов (Окладников и др. 1979; 1980; 1981; 1982; Окладников, Окладникова 1985) .

Оценивая культурно-историческое значение памятника, исследователи отметили, что район, где расположены петроглифы, входил в зону становления самобытных культур, основой которых было кочевое скотоводство. Авторы датировали петроглифы, начиная с эпохи бронзы (III–II тыс. до н. э.) до современности. Помимо многочисленных изображений, датируемых эпохой бронзы, выделялся пласт рисунков эпохи раннего железного века («сакский» период), а также петроглифы древнетюркского времени («досакская», «сакская», «тюркская» хронологические группы) (Окладников и др. 1979: 9). Памятник отличается также существованием большого пласта поздних («этнографических») рисунков XIX–XX вв .

Исследования петроглифов в долине р. Елангаш были одной из первых попыток полного изучения материалов одного местонахождения в отечественной археологии. При этом важно, что сам памятник отличается дисперсностью, расположением скальных выходов с рисунками на большой площади, на разных берегах реки на протяжении десятка километров. Следует отметить, что опубликованные прорисовки наскальных изображений Елангаша достаточно схематичны и, как правило, не точны. Неточности полученных копий определены методикой копирования петроглифов контактным способом путем переноса петроглифов на кальку с предварительной прорисовкой фигур на скале мелом. Далеко не всегда фиксировались изображения, выполненные в технике гравировки. Поздние и современные рисунки, процарапанные на патинированных поверхностях сланцевых скальных выходов на береговых террасах и на поверхностях моренных валунов, выборочно копировались, но не принимались во внимание древние граффити (гравированные фигуры людей и животных, конструктивные детали колесниц, эскизы, по которым наносилась выбивка) .

В силу этих недостатков ряд археологов считает бесперспективным использование публикаций в качестве репрезентативного воспроизведения оригинальных петроглифов и привлечение опубликованных материалов по наскальному искусству р. Елангаш для аналитических исследований .

Что касается датировки и выяснения культурной принадлежности наскальных рисунков комплекса, то достоверно определяется пласт изображений, иконографически, стилистически и тематически близких петроглифам соседних регионов Центральной Азии и Южной Сибири и связанный с ранними пастушескими культурами степной Евразии эпохи развитой и поздней бронзы .

К числу сюжетов и образов данного хронологического и культурного пласта можно отнести изображения вьючных быков, изображения колесного транспорта, антропоморфных персонажей в сценах перекочевок с домашними животными и охоты с луком на диких животных. Ряд изображений – крупные фигуры животных (быков, лошадей, маралов), выполненные контурной выбивкой, можно оценить как самые древние петроглифы комплекса и предположительно датировать эпохой ранней бронзы или еще более ранним временем (конец III – начало II тыс. до н. э.) .

К эпохе развитой бронзы относятся петроглифы культурно-хронологического пласта, известного по другим петроглифическим памятникам Алтая (Калбак-Таш, Жалгыз-Тобе, Джурамал) .

Это сюжеты, связанные с домашними животными, прежде всего, быками (яками). Представлены вьючные быки или яки, на которых верхом сидит человек, которых ведут за поводья женщины .

Другим характерным сюжетом петроглифов Елангаша эпохи бронзы являются изображения колесниц, которые можно отнести к середине–второй половине II тыс. до н. э. На скалах по берегам р. Елангаш сконцентрировано самое крупное в Центральной Азии скопление изображений колесниц (более 70-ти фигур). В Елангаше колесный транспорт неоднократно представлен в многофигурных композициях; на колеснице здесь часто изображается пара антропоморфных персонажей (Окладников и др. 1979: 81, 83, 124, табл. 40; 42; 83). Кроме того, не раз зафиксирована концентрация нескольких изображений колесниц на одной плоскости. Колесные экипажи воспроизведены в деталях, для чего использовалось сочетание техники пикетажа и гравировки – воспроизведение спиц в колесах, ремней упряжи коней, поводьев в руках возничего (Черемисин 2007; 2011) .

В Елангаше многочисленны изображения, маркирующие яркий, четко распознаваемый стиль, характерный для времени, переходного к эпохе раннего железа. Изображения благородных оленей-маралов в стиле оленных камней зафиксированы почти на всех участках, где есть многочисленные петроглифы (Черемисин 2009). Древнетюркский пласт петроглифов Елангаша не столь обширен, выбитые и гравированные изображения, в основном, сконцентрированы на поверхностях скальных выходов вершины Тамга-Таш – фигуры всадников в сценах охоты, воинского противостояния, воспроизведение эпохальных образцов вооружения и экипировки верхового коня, изображение штандарта (Черемисин 2011) .

Рис. 1. Петроглифы долины р. Чаган (прорисовка гравюр по цифровым фотографиям с использованием программы Agisoft) «Этнографические» изображения Елангаша встречены повсеместно. Они выполнены путем процарапывания патинированных скальных поверхностей и отличаются тем, что лишены патины .

Представлены изображения мужчин и женщин в традиционной одежде в сценах перекочевок и выпаса скота, верхом на лошадях и яках. Среди сюжетов преобладают сцены охоты, в т. ч. с огнестрельным оружием. Воспроизведены сошниковые ружья, юрты и срубные постройки. Достоверно выделяются сюжеты, содержание которых отражает реалии шаманизма тюрков Алтая (теленгитов). На скалах изображены фигуры служителей шаманского культа в характерных облачениях – шаманских костюмах, также представлены атрибуты этих ритуалов (шаманские бубны). Данный пласт петроглифов можно предварительно датировать в пределах XVII–начала XX в. Изображения более позднего, новейшего времени также представлены весьма широко. Это многочисленные вырезанные на скалах, нередко поверх древних фигур, автографы, надписи, памятные даты, реалии современной жизни (автомобильный транспорт, оружие и т. п.) .

Следует констатировать, что комплекс петроглифов долины р. Елангаш не является чем-то совершенно уникальным среди памятников наскального искусства региона. Аналогичная картина фиксируется в соседней долине р. Чаган – тысячи петроглифов сконцентрированы на скалах по обоим берегам реки на протяжении десятков километров: местонахождения Кызыл-Джар, СоокТыт, Абиджай, Кара-Оюк и др. (рис. 1). Там представлены те же наскальные сюжеты и образы, что и в Елангаше. Большой интерес представляют гравированные изображения эпохи бронзы (композиция с «бегунами-танцорами»), изображения колесниц и батальные сцены с участием древнетюркских рыцарей (Черемисин 2002; 2003; 2004; 2007; 2009; Cheremisin 2008). К особенностям Елангаша можно отнести приуроченность самых содержательных рисунков к двум крупнейшим скальным выходам (Тамга-Таш и плоскости в устье ручья Турой). При этом значительная часть петроглифов помещена на поверхности моренных валунов на террасах высокогорного плато .

Относительно сохранности памятников можно констатировать, что ситуация благоприятна .

Она определена тем, что долины р. Елангаш и Чаган практически не подвержены воздействию техногенной цивилизации. Высокогорные пространства, где расположены скальные выходы и моренные глыбы с рисунками, используются в рамках традиционного природопользования как места сезонных стоянок чабанов с. Бельтир. Следует отметить, что современные пастухи наносят многочисленные рисунки и автографы путем выбивки и процарапывания скальных поверхностей, в т. ч .

нередко поверх древних рисунков, разрушая тем самым наскальные ансамбли. Свои автографы на скалах поверх древних рисунков оставляют и проходящие здесь туристы .

Начало нового этапа изучения петроглифов в долине Елангаша и в Чаганке связано с нашими разведками и использованием новых подходов к фиксации наскальных изображений (использование ГИС-технологий для картографирования и фотофиксации для копирования рисунков) .

Возможности современной цифровой фотографии позволяют фиксировать плохо различимые на скалах петроглифы, выполненные в технике тонкой гравировки. Обработка полученных фотографий при помощи графических компьютерных программ и, в частности, использование программы AGISOFT позволяет по совокупности фотоснимков построить ортогональную проекцию скальной поверхности с изображениями (т. е. использовать своего рода фотограмметрию) и даже создать объемную модель скалы с петроглифами (технологии 3D-моделирования). Основные результаты новейших исследований с использованием данных технологий будут представлены в докладе соавторов .

Кубарев 1980 – Кубарев В. Д. Археологические памятники Кош-Агачского р-на (Горный Алтай) // Археологический поиск. Центральная Азия. Новосибирск, 1980. С. 69–91 .

Кубарев, Маточкин 1992 – Кубарев В. Д., Маточкин Е. П. Петроглифы Алтая. Новосибирск, 1992 .

Окладников и др. 1979 – Окладников А. П., Окладникова Е. А., Запорожская В. Д., Скорынина Э. А. Петроглифы долины р. Елангаш. Новосибирск, 1979 .

Окладников и др. 1980 – Окладников А. П., Окладникова Е. А., Запорожская В. Д., Скорынина Э. А. Петроглифы Горного Алтая. Новосибирск, 1980 .

Окладников и др. 1981 – Окладников А. П., Окладникова Е. А., Запорожская В. Д., Скорынина Э. А. Петроглифы Чанкыр-Келя. Новосибирск, 1981 .

Окладников и др. 1982 – Окладников А. П., Окладникова Е. А., Запорожская В. Д., Скорынина Э. А. Петроглифы урочища Сары-Сатак (долина р. Елангаш). Новосибирск, 1982 .

Окладников, Окладникова 1985 – Окладников А. П., Окладникова Е. А. Древние рисунки Кызыл-Келя. Новосибирск, 1985 .

Тощакова 1970 – Тощакова Е. М. Изучение петроглифов Горного Алтая // Известия СО РАН. Серия общественных наук. Новосибирск, 1970. № 11, вып. 3. С. 119–120 .

Черемисин 2002 – Черемисин Д. В. Петроглифы бассейна р. Чаган: результаты исследований 2002 г. // Проблемы археологии, этнографии, антропологии Сибири и сопредельных территорий: Мат-лы годовой сессии ИАЭ СО РАН 2002 г. Новосибирск, 2002. Т. VIII. С. 491–496 .

Черемисин 2003 – Черемисин Д. В. Наскальная композиция с изображением колесницы и «танцоров» из Чаганки (Кара-Оюка), Алтай // АЭАЕ. 2003. № 4 (16). С. 57–63 .

Черемисин 2004 – Черемисин Д. В. Результаты новейших исследований петроглифов древнетюркской эпохи на юго-востоке Российского Алтая // АЭАЕ. 2004. № 1 (17). С. 40–51 .

Черемисин 2007 – Черемисин Д. В. Проблемы изучения наскальных изображений колесниц (на материалах петроглифов Алтая) // Алтае-Саянская горная страна и соседние территории в древности и средневековье. Новосибирск, 2007. С. 261–274 .

Черемисин 2009 – Черемисин Д. В. Еще раз об интерпретации образа оленя в наскальных изображениях и на каменных изваяниях Южной Сибири и Центральной Азии // Homo Eurasicus у врат искусства. СПб,

2009. С. 302–306 .

Черемисин 2011 – Черемисин Д. В. Несколько наблюдений над граффити Горного Алтая // Древнее искусство в зеркале археологии: Сб. науч. трудов к 70-летию Д. Г. Савинова. Кемерово, 2011. С. 146–160 .

Cheremisin 2008 – Cheremisin D. V. New information concerning chariot images in the Altai // The International Newsletter on Rock Art. 2008. No 52. P. 23–27 .

М. А. Дэвлет (Москва, Россия)

О памятниках наскального искусства в зоне затопления Саяно-Шушенской ГЭС С 1965 г. в течение двух десятилетий Саяно-Тувинская экспедиция ЛОИА АН СССР под руководством А. Д. Грача, затем С. Н. Астахова, проводила исследования в зоне затопления Саяно-Шушенской ГЭС .

Саянский каньон Енисея – участок протяженностью около 300 км, где река, миновав степи Тувинской котловины, входит в «трубу» и, уже не дробясь на рукава, течет по глубокому узкому ущелью Западного Саяна. Крутые склоны, осыпи и камнепады препятствуют продвижению по берегу. Исследования показали, что, несмотря на все очевидные трудности освоения Саянского каньона, он был заселен с глубокой древности. Археологами были зафиксированы сотни объектов культурного наследия, изучены палеолитические местонахождения, раскопаны курганы и древние стоянки, городища и пр. В результате работ Саяно-Тувинской экспедиции в зоне затопления было открыто более 500 памятников разных исторических эпох, произведены раскопки на 150 археологических объектах по правому берегу Улуг-Хема и 120 – по левому (Длужневская, Савинов 2007) .

В составе экспедиции работал Отряд по изучению петроглифов под руководством автора .

Местонахождения петроглифов в Саянском каньоне были зафиксированы на участке между ручьем Беделиг и устьем р. Хемчик, где горные хребты на Правобережье местами отступают от берега и между горами и рекой теснятся небольшие наклонные плато и равнины. На правом берегу УлугХема пролегает неширокая долина, которую прорезает разветвленное русло р. Чинге. Именно здесь сосредоточены основные местонахождения петроглифов. Если следовать от входа в ущелье вниз по течению Улуг-Хема, то на правом берегу расположена гора Мозага-Комужап, затем УстюМозага, «Камень под горой Устю-Мозага», Алды-Мозага, Бижиктиг-Хая. На левом берегу в той же последовательности – «у Чингенской воронки», Мугур-Саргол, «Дорога Чингисхана», отступая от берега – Саргольское ущелье, Ортаа-Саргол .

К моменту заполнения ложа водохранилища Саяно-Шушенской ГЭС в конце 1980-х гг. были систематически исследованы все известные нам памятники наскального искусства этого региона, ныне ушедшие под воду, а также подавляющая часть петроглифов, находящихся в зоне риска .

Теперь, по прошествии более четверти века после завершения полевых работ Отряда по изучению петроглифов, памятники наскального искусства, погребенные на дне рукотворного моря, опубликованы (Дэвлет 1976; 1980; 1982; 1990; 1993; 1998; 2004; 2009), петроглифы горы Устю-Мозага, затопленной частично, подготовлены к изданию. Актуальна задача сравнительного изучения местонахождений петроглифов Саянского каньона – значительной территории, наскальное искусство которой в Азиатской части нашей страны едва ли не наиболее полно изучено .

Каждый памятник Саянского каньона имел свой неповторимый облик, свой специфический набор сюжетов. Для каждого – периодом наиболее активной деятельности создателей петроглифов был какой-то определенный отрезок времени. В целом местонахождения петроглифов довольно близки друг к другу по своим культурно-историческим характеристикам, составляя в совокупности единый Саянский очаг наскального искусства – уникальный историко-культурный регион .

В определенном смысле петроглифы Саянского каньона мы можем рассматривать как памятники единого археологического микрорайона. В последнее время подход под таким углом зрения к разнообразным археологическим объектам разрабатывается исследователями в разных регионах нашей страны. Особое внимание изучению микрорайонов уделял классик сибирской археологии В. И. Матющенко, опиравшийся на теоретические и методологические разработки своих предшественников – С. А. Теплоухова, проводившего полевые исследования на среднем Енисее у сел. Батени, и М. П. Грязнова, изучавшего археологические памятники на верхней Оби у сел. Большая Речка. Археологический микрорайон по В. И. Матющенко – понятие, известное уже давно, но только в последние десятилетия оно наполняется более или менее определенным содержанием (Матющенко 2002: 25) .

В отношении памятников наскального искусства понятие «микрорайон» специально не разрабатывалось. Среди прочих, в настоящее время встречается понимание археологического микрорайона как определенной территории, в рамках которой по единой исследовательской программе ведется целенаправленное изучение местонахождений наскального искусства разных эпох. Представляется, что подобное понимание применимо к нашему случаю, когда памятники, расположенные на определенной изолированной территории, являющейся экологической микронишей, изучались в силу обстоятельств (предстоящее затопление ложа водохранилища) максимально полно .

Петроглифы Саянского каньона разновременны, тем не менее, удается проследить постоянно взаимовстречающиеся изображения, которые есть основания относить к одному и тому же хронологическому пласту. Установлено, что для каждого периода характерны определенные сюжеты, особенности стиля и техники нанесения рисунков на скалы. В результате были выделены и описаны петроглифы бронзового века, скифского времени, гунно-сарматской и тюркской (средневековье) эпох, а также наскальные изображения, относящиеся к этнографической современности .

Мугур-Саргол – памятник наскального искусства в Саянском каньоне на Левобережье Улуг-Хема напротив устья р. Чинге, наиболее выдающийся с точки зрения природной исключительности, научной и художественной значимости. В то же время это, скорее всего, один из самых древних памятников. Скалы Мугур-Саргола, покрытые петроглифами, тянутся полосой на протяжении более 500 м вдоль Улуг-Хема. Изображения выбиты на прибрежных скалах и отдельно лежащих валунах. Всего индексирован 371 камень, на каждом из них – от одной до ста и более фигур. Наскальные изображения выбиты в т. н. точечной технике. Изредка встречались резные или прошлифованные изображения или их отдельные детали, выполненные в резной технике. Петроглифы по цвету обычно не отличались от скального фона и, также как и он, были покрыты коркой иссиня-черного глянцевого пустынного загара. Камни с петроглифами располагались на высоте 3–5 м над современным уровнем реки и заливались во время паводков, которые бывали на Мугур-Сарголе регулярно в первой половине–середине июня, в некоторые годы они повторялись летом и осенью .

Данное место было выбрано древними людьми для будущего святилища не случайно. Для проведения культовых обрядов оно обладает оптимальными характеристиками. С одной стороны, дикий уединенный характер местности, с другой – расположение на перекрестке водных и сухопутных путей, хотя и труднопреодолимых, что немало способствовало относительной изолированности микрорайона .

Еще в древности люди, посещавшие эти места, могли наблюдать, как в период больших паводков причудливые мрачные скалы буквально на глазах поглощала пучина. И, как Феникс из пепла, через какой-то промежуток времени они появлялись вновь. Очевидцы присутствовали как бы в начале времен, когда из хаоса водной стихии возникали миры. В этой впечатляющей картине было что-то мистическое, что никого не могло оставить равнодушным. Во время работы Отряда по изучению петроглифов нам довелось наблюдать, как в период пика паводков из разлившейся реки выступали лишь вершины трех скальных монолитов алтарного комплекса. Старожилы – чабаны, а также геологи, гидрологи, работавшие в этих местах, рассказывали, что в отдельные годы, примерно раз в десятилетие, на пике паводка вода поднималась и заливала святилище выше «дороги Чингисхана», пролегавшей параллельно реке, подступая к самому подножию гор .

Творцы петроглифов предпочитали прибрежные скалы. В Сибири это было традиционно излюбленное место для наскальных изображений: бегущая вода будоражила воображение древних философов, в их мифологическом сознании река символизировала Нижний мир. На древнего и на современного наблюдателя подобные явления оказывали большое эмоциональное воздействие, как и селевые потоки, внезапно возникающие в результате прошедших в горах дождей и мчащиеся с грохотом по дну Саргольского ущелья .

Должно быть, близость Чингенской воронки придавала своеобразный колорит этим местам .

Плаванье через громадный бурлящий водоворот, пенящиеся воды которого нередко поглощали в пучине лодки и опытных пловцов, представляло в древности большую опасность и вызывало чувство трепета и поклонения перед грозной стихией – могучим Улуг-Хемом. Шум водоворота доносился до святилища, отдаваясь эхом в горах .

Напоминанием о природных сейсмических катастрофах служил огромный оползень на противоположном правом берегу Енисея, справа от входа в Чингенское ущелье. Эта сейсмогравитационная структура Чинге своей необычностью и цветовыми характеристиками сразу же обращала на себя внимание. Возможно, землетрясение, породившее этот оползень, произошло на памяти поколений творцов петроглифов Мугур-Саргола. Окружающий ландшафт, своеобразные природные факторы обусловливали и корректировали замысел древних художников – топографические особенности местности создавали предпосылки для превращения череды прибрежных валунов и скальных выходов Мугур-Саргола в храм под открытым небом с алтарным комплексом в центре .

Люди появились у скал Мугур-Саргола не случайно, они пришли с намерением нанести на черные блестящие плоскости священные рисунки. В то время скалы еще были свободны от петроглифов и древние художники могли выбирать для осуществления своих замыслов любые подходящие поверхности. Наиболее семантически значимые из задуманных композиций нашли свое воплощение на главной плоскости алтарного комплекса, именуемой нами иконостасом .

Сюжетами, наиболее характерными для данного местонахождения петроглифов, являются личины-маски (около 250), жилища с примыкающими к ним загонами для скота (около 40), представленными в плане, а также солярные символы, ямки-лунки, символизирующие небесные тела (около 3000), и точечные выбоины, датируемые бронзовым веком. Они составляют наиболее ранний пласт петроглифов на святилище. На камне 358 специфические мугур-саргольские сюжеты нашли триединое воплощение. Как обычно, под подбородком личины имеется ручка-отросток, на макушке линия с точкой на конце – т. н. антенна, а по бокам головы – рога. Отличительной особенностью данной личины является завершение одного рога окружностью с ямкой-лункой в центре, другого – квадратом, который трактуется как изображение жилища, представленного в плане .

Этот своеобразный рисунок сам по себе является веским доказательством одновременного существования всех трех сюжетов. Для данного памятника особенно характерны мировоззренческие композиции: структура мироздания, верхний мир, «поселок предков» или «галерея портретов предков» на фоне звездного неба. Уникальны изображения созвездий .

Наблюдения над топографией памятника позволяют наметить хронологическую последовательность создания изображений и сделать вывод, что личины были нанесены на еще свободные от петроглифов скальные плоскости, наряду с сопровождающими их изображениями древнего пласта. Наиболее ранние и сложные композиции встречаются возле уреза воды и в алтарной части .

Предпочтение отдавалось плоскостям, обращенным к реке. Петроглифы, относящиеся к более поздним эпохам, тяготеют к периферийным участкам святилища .

Гора Алды-Мозага высотой около 25 м протянулась от устья р. Чинге вниз по течению Улуг-Хема. Восточный склон круто обрывается в сторону устья р. Чинге. Южный склон близ устья р. Чинге отвесный. Ниже по течению Улуг-Хема он становится относительно пологим, гора как бы отступает от реки. Далее в воду основанием уходит скальный цоколь – огромные глыбы, регулярно затопляемые в период половодья. Перед этими скальными монолитами у подножия горы имелась площадка, покрытая песком, на которой могли располагаться участники древних обрядов. Любопытно отметить, что водная гладь Улуг-Хема под горой Алды-Мозага была отличным транслятором человеческой речи с одного берега на другой. Возможно, эти акустические особенности местности учитывались или даже использовались участниками мистерий. С северной и западной сторон к подножию горы примыкает прибрежная долина, покрытая древними курганами и изрезанная сетью пересохших русел старинной, давно уже не функционирующей оросительной системы .

На горе Алды-Мозага индексированы 152 камня с изображениями. Рисунки создавались начиная с эпохи бронзы вплоть до этнографической современности. На каждом камне представлены как отдельные фигуры, главным образом, изображения животных, так и скопления петроглифов, образующие целые композиции. Скалы у кромки воды покрыты изображениями, сопоставимыми с мугур-саргольской «триадой», только их значительно меньше (личин – менее четырех десятков) .

Чаще, чем на других памятниках, здесь встречаются фигуры вьючных животных и сцены с их участием. Характерны антропоморфные фигуры в грибообразных головных уборах, представленные в определенной позе: туловище в фас, согнутые в коленях ноги в профиль, часто с оттянутыми вниз носками; в одной руке человек держит лук, а другая на поясе, у бедра – предмет, по большей части округлых очертаний. Уникальна композиция «круговорот жизни и смерти» .

Когда появились первые наскальные изображения на горе Алды-Мозага, в какой последовательности складывался петроглифический комплекс? На эти вопросы со всей определенностью мы затрудняемся ответить. Не исключено, что отдельные изображения были выбиты в этих местах еще до того, как в бронзовом веке древние художники создали замечательные композиции наскальных рисунков, благодаря которым окружающая местность стала восприниматься творцами древних петроглифов и их соплеменниками в качестве святилища. Представляется все же, что на скалах Алды-Мозага наиболее семантически значимые изображения были выбиты уже после того, как были созданы композиции на скалах алтарного комплекса Мугур-Саргола или, что менее вероятно, одновременно с ними. В то время, когда святилище Мугур-Саргол стало утрачивать значение центра коллективных ритуальных действий, скалы Алды-Мозага продолжали сохранять притягательную силу для творцов петроглифов и участников обрядов .

Гора Устю-Мозага высотой свыше 50 м находится у Чингенской воронки, на правом берегу Улуг-Хема, выше устья его притока р. Чинге. Восточные и южные склоны горы отвесные. По склонам к реке спускались живые каменистые осыпи. Около скального цоколя очертания береговой линии в течение года почти не менялись, хотя уровень воды резко повышался в период паводков. Западный и северный склоны были несколько более пологими. С севера подножие горы огибало сухое русло – старица Улуг-Хема. Вершина горы относительно плоская, хотя и неровная, разделяется поперечными логами на три части: западную, центральную и восточную. Наскальные изображения сосредоточены в большинстве своем на вершине Устю-Мозага. Всего в процессе работ на памятнике было индексировано свыше 160 камней с петроглифами (рис. 1) .

На горе Устю-Мозага можно выделить петроглифы эпохи бронзы, скифского, гунносарматского и тюркского времени, а также наскальные изображения, относящиеся к этнографической современности. Кроме того, была зафиксирована тюркская «руническая» надпись, насчитывающая семнадцать знаков. Наиболее ранние немногочисленные петроглифы на горе УстюМозага датируются эпохой бронзы. Фигуры, сопоставимые с мугур-саргольской «триадой», единичны. Изображений личин всего пять. Близ вершины есть большая композиция, где среди персонажей уникальна фигура мага. Имеется серия антропоморфных фигур в грибообразных головных уборах. Преобладают петроглифы скифского времени и более поздних эпох вплоть до этнографической современности .

Рис. 1. Устю-Мозага: 1 – камень 3; 2 – камень 91 Камень под горой Устю-Мозага, т. н. каменный «компас». На плоской плите находится большая композиция с изображением четырех колесниц, вьючных животных, охотников, воинов, знаков в виде стрелок-указателей и др. Всего насчитывается более 100 фигур .

Бижиктиг-Хая – гора с самыми крупными в Саянском каньоне петроглифами – изображениями животных. Внутри их контура бывают вписаны как целые зооморфные фигуры, так и их части. Подобные изображения хорошо видны на расстоянии, с реки, и представляют «лицо»

данного памятника. Всего 99 камней с петроглифами. Другая характерная особенность памятника – скопления крупных и глубоких ямок-лунок и чашечных углублений, иногда соединенных между собой желобками .

«Дорога Чингисхана». Петроглифы сосредоточены на скальных выходах и отдельно лежащих камнях, расположенных вдоль тропы, идущей параллельно береговой линии. Выделяется пласт изображений эпохи бронзы, для которых характерен предельный схематизм и удлиненные пропорции. Преобладают фигуры козлов. Встречаются прекрасные образцы петроглифов, выполненных в скифо-сибирском зверином стиле, сцены преследования копытных волками или собаками. Уникален камень, на котором наряду со стилизованными, непомерно вытянутыми фигурами верблюдов и козлов обнаружена древнетюркская надпись .

Мозага-Комужап – гора, на вершине которой сосредоточены, главным образом, «рядовые»

петроглифы – схематические изображения горных козлов. Всего 119 камней с петроглифами .

Вблизи реки несколько крупных многофигурных композиций. На горном склоне к реке на отвесной скале, перед которой находится площадка, представлена сцена жертвоприношения – шедевр искусства скифо-сибирского звериного стиля .

У Чингенской воронки на Левобережье Енисея, на валунах и скальных выходах – разновременные петроглифы от эпохи бронзы до этнографической современности, в т. ч. ирреальные фантастические фигуры .

Саргольское ущелье. На скалах, обрамляющих ущелье,– динамичные фигуры животных .

На одной из плоскостей фигуры более чем 100 козлов. Имеются средневековые изображения мчащихся всадников .

Ортаа-Саргол. Здесь сосредоточены блестящие произведения скифо-сибирского звериного стиля. Преобладают зооморфные сюжеты. Имеются изображения образцов национальной женской одежды и сложных причесок .

Выдающийся, уникальный памятник наскального искусства бронзового века Мугур-Саргол, в целом, наиболее ранний, по сравнению с прочими местонахождениями петроглифов в Саянском каньоне. Памятник наскального искусства Алды-Мозага, лишь немногим уступающий МугурСарголу, в целом, несколько более поздний. В определенном смысле он может рассматриваться в единстве с Мугур-Сарголом, поскольку оба они располагались в непосредственной близости друг от друга, на противоположных берегах великой реки. Пласт петроглифов эпохи бронзы на горе Устю-Мозага невелик. В скифское время святилища переносятся на новые места. Таким новым сакральным центром в Саянском каньоне могла стать гора Устю-Мозага, где петроглифы скифского времени преобладают по сравнению с наскальными изображениями эпохи бронзы в отличие от таких памятников наскального искусства, как Мугур-Саргол и Алды-Мозага, где петроглифы бронзового века составляют большинство .

Существует уникальная возможность рассмотреть памятники, представляющие собой древние святилища, в хроностратиграфическом и хронопланиграфическом аспектах; определить, в какой последовательности заполнялись изображениями скалы не только конкретных местонахождений, но и всего микрорайона в целом; выявить периоды, когда каждое святилище функционировало и когда не было востребовано древними обитателями края; выяснить, какие исторические события оказали влияние на выбор сюжетов петроглифов, реализовать возможности их исторической интерпретации. В этой связи решающее значение приобретают находки плит с петроглифами в основании каменной насыпи кургана Аржан-2, исследованного в недавние годы. Изучаемая нами территория Саянского каньона Енисея, хотя и находилась на периферии ареала аржанского вождества, была тесно связана с Уюкским «Герросом». Сенсационные находки изображений хэланьшаньского хищника в кургане Аржан-2, наряду с личинами мугур-саргольского и окуневского типов, дают основания для разработки вопросов взаимовлияний и миграций в древности. Новейшие данные, полученные в результате раскопок кургана Аржан-2, вписываются в концепцию, выдвинутую А. Д. Грачём на основании курганной стратиграфии, и развитую автором по материалам палимпсестов Саянского каньона Енисея, о характере исторических событий на рубеже бронзового и раннего железного веков, нашедших отражение в «борьбе символов» и манифестации «идеи подчинения». Введение новых материалов расширит источниковедческую базу и послужат делу сохранения культурного наследия .

В результате работ Отряда по изучению петроглифов весь фонд наскального искусства, погребенного на дне рукотворного Саянского моря, зафиксирован и в будущем может быть доступен для изучения каждому, кто интересуется искусством древних обитателей Центра Азии .

Длужневская, Савинов 2007 – Длужневская Г. В., Савинов Д. Г. Памятники древности на дне Тувинского моря. СПб, 2007 .

Дэвлет 1976 – Дэвлет М. А. Петроглифы Улуг-Хема. М., 1976 .

Дэвлет 1980 – Дэвлет М. А. Петроглифы Мугур-Саргола. М., 1980 .

Дэвлет 1982 – Дэвлет М. А. Петроглифы на кочевой тропе. М., 1982 .

Дэвлет 1990 – Дэвлет М. А. Листы каменной книги Улуг-Хема. Кызыл, 1990 .

Дэвлет 1993 – Дэвлет М. А. Изображения на скалах Бижиктиг-Хая в Саянском каньоне Енисея // Памятники наскального искусства. М., 1993. С. 79–193 .

Дэвлет 1998 – Дэвлет М. А. Петроглифы на дне Саянского моря (гора Алды-Мозага). М., 1998 .

Дэвлет 2004 – Дэвлет М. А. Каменный «компас» в Саянском каньоне Енисея (камень с изображением «дороги» у подножия горы Устю-Мозага). М., 2004 .

Дэвлет 2009 – Дэвлет М. А. Мозага-Комужап – памятник наскального искусства в зоне затопления Саянской ГЭС. М., 2009 .

Матющенко 2002 – Матющенко В. И.

Археологический микрорайон как одна из форм междисциплинарных исследований // Междисциплинарные исследования в археологии и этнографии Западной Сибири:

Мат-лы Всерос. науч. конф. Томск, 2002. С. 25–31 .

А. Шефер (Берлин, Германия)

Опыт реконструкции одного сюжета нартского эпоса на базе археологических материалов кочевников Центральной Азии гунно-сарматского времени В статье рассматривается категория изделий гунно-сарматского времени на территории Центральной Азии, представляющая собой, по мнению автора, единую сюжетную группу. В расположенном в пади Царам (Кяхтинский р-н Республики Бурятия) памятнике, раскопанном Забайкальской экспедицией ИИМК РАН под руководством С. С. Миняева, под остатками покрытия у южной стенки гроба находились две железные пряжки (7,5 5 см), покрытые золотой фольгой с изображением лица мифического, антропоморфного существа (рис. 1, 2), условно названного С. С. Миняевым и Л. М. Сахаровской сатиром. Лицо на пряжках было выполнено рельефно. Вставками из агата были отмечены брови, глаза и усы, а застежка для волос и основания рогов были украшены бирюзой (Миняев, Сахаровская 2007: 201, рис. 3, 1; Miniaev, Sakharovskaia 2007: 53–54, fig. 18) .

Поясная пряжка с идентичным, на наш взгляд, персонажем была опубликована А. Сальмони (Salmony 1933: Pl. XVI, 4). В том, что представлено одно и то же существо нет никаких сомнений .

На это указывают маленькие рога и уши, четко показанные брови и усы, закрученные вверх. Пустое замкнутое пространство между усами и шпеньком для закрепления ремня на конце бляхи обозначает открытую полость рта, соответствовавшую пластине из пади Царам. На лбу, по всей видимости, воспроизведен пылающий огонь (рис. 1, 3) .

Аналогию изображениям на поясных пластинах мы находим на территории Хакасии. На р. Ташебе в течение четырех сезонов (1940, 1941, 1945 и 1946 гг.) была раскопана, предположительно, резиденция наместника гуннского шаньюя (Евтюхова 1954; Кызласов 2001; Ковалёв 2007) .

У дверных проемов в зале на восточной, северной стороне и у южной двери вестибюля дворца, а также на западной стороне между комнатами Д и И были найдены бронзовые маскароны, служившие ручками дверей зала дворца (рис. 1, 1) (Евтюхова, Левашева 1946: 74, 80–82, рис. 33; Киселёв 1951: 482, табл. XLVI, 1–2; Евтюхова 1954: 204; Кызласов 2001: 98–101, рис. 50–52; Кызласов 2006: 201, рис. 36–37). Изображенное на них лицо имеет большое сходство с существом на поясных пластинах из погребения в пади Царам и пряжке из коллекции Лу, изданной А. Сальмони .

Общими чертами можно назвать глаза, широкие брови, рога и закрученные вверх усы. Трактовка Л. Р. Кызласова трех языков пламени, вздымающихся над головой духа-хранителя из дворца на р. Ташебе (Кызласов 2001: 99), находит себе подтверждение в сравнении ее с изображением пламени на лбу персонажа поясной пряжки коллекции Лу. Возможно, древние мастера хотели так подчеркнуть огненно-рыжий цвет волос данного образа. На то, что это могли быть волосы, нас наталкивает четко просматривающееся их изображение на пластине из пади Царам .

К следующим ближайшим аналогиям данных изображений можно отнести фресковую роспись гробницы 11 у подножья горы Лао-Тье около Порт-Артура с изображением гения, охраняющего дверь (Евтюхова, Левашёва 1946: рис. 40; Киселёв 1951: табл. XLV, 3) и глиняный налеп европеоидного лица с усами и имитацией ручки-кольца (Gabori 1960: 84, Fig. 1; Кызласов 2001: рис. 53). Отдаленное сходство с образом духа-хранителя на поясной пластине из мог-ка в пади Царам имеет золотая бляха-накладка из кург. 43 мог-ка Яломан II, представляющая, по мнению А. А. Тишкина, рогатого «дракона» с усами (рис. 1, 4) (Тишкин 2007: 385, рис. 2, 1; 2010: 43, рис. 2, 28; 3; Tishkin 2011: Fig. 14, 1–2). Оба изображения имеют между собой лишь некоторые общие черты, но, возможно, представляют один и тот же образ .

В Китае на протяжении многих веков складывалось огромное число культов и верований .

Помимо сложной системы духов, божеств и космологических представлений о мире, важнейшее место занимал культ Неба и Земли, подразумевавший служение духам Неба, Земли и людей (Вяткин 2001: 124–127). Духи неба тянь шэнь входили в одну большую группу духов шэнь, являвших собой противоположность злым земным духам гуй. Жертвоприношения небесным духам, подразумевали жертвы пяти мифическим правителям, а также солнцу, луне и звёздам (Вяткин 2001: 126;

Рифтин 1992: 654). Как видно из письменных источников, изначально существовало пять духовхранителей, двое из которых являлись стражами ворот и дверей (Ли Цзи 1994: IX, 104). Впоследствии духов-хранителей ворот и дверей объединяют вместе и начинают обозначать термином мэнь-шэнь (Юань Кэ 1965: 113–114). Духи мэнь-шэнь изображались как воины, один из которых был китайцем, а другой – иноземцем с большой бородой, усами и носом. В Китае и в наши дни очень распространен обычай наклеивать изображения мэнь-шэнь на ворота и двери дома как своего рода оберег и защиту от злых бесов (Алексеев 1966: 18, 42; Решетов 1977: 99) .

Почему духов стало двое и один из них изображался иноземцем? Ответить на этот вопрос помогают выводы Г. Е. Грум-Гржимайло, считавшего, что известный нам из китайских письменных источников народ ди, судя по всему, европеоидного происхождения, проживавший в непосредственной близости с китайцами династии Шан, смешавшись с частью из них, образовал государство Чжоу. Также, он предполагает, что китайцы царства Чжоу, почитавшие своих предков, изображали их рыжими. С постепенным изменением антропологического типа населения Китая и преобладанием черноволосого компонента, дух прародитель перестал быть узнаваем и превратился в демона с рыжими волосами земного мира гуй (Грум-Гржимайло 1899: 341, 393; 1926: 14–16;

Гумилёв 1959: 17, 22) .

Если в Китае существовало два духа, являвшихся хранителями ворот и дверей, то, вполне возможно, что с течением времени дух-предок ди и динлинов, уже сменивший свой облик на рыжеволосого демона, и хорошо вписывающийся в концепцию даосизма о двух вселенских началах добра и зла, становится одним из духов-хранителем ворот и дверей мэнь-шэнь наравне со своим китайским собратом, сохранив антропологически отличающееся лицо до наших дней .

Рис. 1. 1 – бронзовый маскарон, дворец на р. Ташебе (по Кызласов 2006: рис. 36); 2 – золотая пряжка, падь Царам, кург. 7 (по Миняев, Сахаровская 2007: рис. 3, 1); 3 – поясная пряжка, северный Китай (по Salmony 1933: Pl. XVI, 4); 4 – золотая пластина, Яломан II, кург. 43 (по Тишкин 2010: рис. 2, 28) В данном случае интерес для нас представляют, т. н. маски Таоте, образ которых мы видим на бронзовых сосудах династии Шан и Чжоу. М. И. Ростовцев указывал на популярность данных масок в эпоху Чжоу (Rostovtzeff 1929: 72, pl. XIX, 5). Маски Таоте, изображенные позднее на погребальной камере близ Лояна (пров. Хэнань), датируемой I–II вв. н. э., наряду с духами четырех стран света, являлись уже духами-хранителями на каменных дверях в погребальную камеру. По внешнему виду можно сказать, что у них есть рога, а через нос продета круглая ручка-кольцо (Виноградова 1988: 20, табл. 27). Под масками расположен тигр. По преданию злые духи, пойманные духами-хранителями мэнь-шэнь, бросались ему на съедение. Изображение маски Таоте мы видим на саркофагах, воротах и на ручках сосудов из погребения Лиу Хэ (Gold und Jade… 2007: 75, no 11) .

Примечателен тот факт, что круглое кольцо, продетое сквозь нос показанного существа, является аналогией уже известных нам гениев-хранителей из дворца на р. Ташебе. Наличие рогов, большого носа, форма глаз масок предполагает сходство данных существ с духами мэнь-шэнь, а точнее – с рыжеволосым прообразом одного из них. В вышедшем 27 томе монументального сборника статей китайских археологов «Полное собрание археологии Китая» (Чжунго каогу… 2009) повторно опубликовано большое число работ, наглядно показывающих огромную популярность образа духов-хранителей дверей и ворот в Китае в эпоху Хань, несомненно, происходящих от звериных прообразов масок Таоте .

На сегодняшний день есть несколько мнений исследователей относительно функционального назначения «дворца» (Евтюхова, Левашёва 1946; Бернштам 1951; Киселёв 1951; Вайнштейн, Крюков 1976; Кызласов 2001; 2006; Ковалёв 2007; 2011). Не останавливаясь на них, хотим лишь упомянуть новую работу А. А. Ковалёва, в которой автор на основании анализа найденной черепицы, ставит жесткие хронологические рамки относительно периода возникновения «дворца»

(Ковалёв 2011: 108–109). Трудно не согласиться с выводами прекрасно проведенной аналитической работы, но, как нам кажется, 27–29 гг., в которые Лу Фан проживал на территории хунну и был признан шаньюем императором Китая, связаны со вторичной фазой использования «дворца» .

Отсутствие археологического материала, указывавшего абсолютно точно на период более раннего существования «дворца», не может быть причиной, не допускающей возможность наличия более ранней фазы. На наш взгляд, здание на р. Ташебе изначально было храмом. В китайских письменных источниках мы находим упоминания о знаменитом китайском полководце Ли Гуан-ли. Попав в плен в 90 г. до н. э. к хунну, по клеветническому доносу в 89 г. до н. э. он был принесен в жертву .

Вскоре шаньюй, раскаявшись в содеянном, приказал построить храм в его честь (Бичурин 1950:

76). Где был построен храм и кем – неизвестно. Можно предположить, что строительство было поручено Ли Лину, приходившемуся Ли Гуан-ли внуком и являвшимся наместником территории Хагас. По своей планировке здание напоминает погребальные сооружения ханьского времени .

Они строго ориентированы по сторонам света, с центральным входом с Ю или З. Обязательным условием было наличие центрального зала, в котором находилось тело погребенного, с входными дверями по сторонам, ведущими в другие прилегающие комнаты. Иногда их было семь, как и в храме на р. Ташебе. Общее число комнат обычно было намного больше .

Определяя находки маскаронов из «дворца» на р. Ташебе, С. В. Киселёв указал на возможность изображения на них духа-хранителя дверей (Киселёв 1951: 484). В своей оценке изображений маскаронов Л. Р. Кызласов отождествил их с гениями-хранителями (Кызласов 2001: 99; 2006:

201). Важным условием для хозяев и строителей храма было предоставить защиту центрального помещения со всех сторон света, что было возможно только во внутренней части здания. Размещение маскаронов по китайской традиции на главных, внешних дверях здания было невозможно, т. к. вход в здание находился только с южной стороны .

Со времени образования империи шаньюя Маодуня влияние китайской культуры резко усилилось во всех отраслях жизни хунну. Не исключено, что изначальные представления хунну и китайцев о небе, земле, луне и духах-хранителях были схожи (Бичурин 1950: 49). Вполне возможно, что в мировоззрении хунну о духах существовало много общего с китайскими верованиями, представляющими демонов рогатыми, с густой растительностью на лице и определенного антропологического типа. Все выше перечисленные изображения духов-хранителей можно, предположительно, связать с духами мэнь-шэнь в трактовке кочевников. Духи явно агрессивны. Они имеют клыки, рога и, возможно, не делились у хунну на темные и светлые начала, как у китайцев. Это косвенно подтверждается изображением всего одного духа хранителя из гробницы 11 у подножья горы Лао-Тье и расположением всегда по одному маскарону на дверях храма в Хакасии. Антропоморфные лица на поясных пластинах из могильника в пади Царам также, на наш взгляд, являются духами мэнь-шэнь в интерпретации кочевников. Пояс, являясь для кочевника оберегом и важнейшим атрибутом одежды, показывал социальный статус владельца, заключал в себе также представления о вселенной как о круге, замкнутости и целостности и защищал от злых духов (Добжанский 1990: 58). Существа антропоморфного вида, названные нами мэнь-шэнь, стоят на страже не только защищая, но и предупреждая злых бесов о последствиях в случае нападения на их владельца. По всей видимости, поясные пряжки данного типа были парными, но изображения указывали на существование всего одного «злого» духа-хранителя в представлениях кочевников хунну. Также можно предположить, что появление именно «злого» духа мэнь-шэнь в китайской традиции связано исторически с постоянным противостоянием Китая кочевникам, особенно усилившемся во время образования большого, полиэтничного племенного союза во главе с хунну .

В заключение нам хотелось бы обратиться еще к одному источнику, а именно, нартскому эпосу народов Кавказа (Нарты 1989). Для нашей темы интересен один сюжет нартского эпоса, особенно популярный и имеющий множество вариантов. В повествовании «Мукара сын Тара» или «Сослан и сыновья Тара» главным героем выступает нарт Сослан (Созруко). В голодную зиму он ведет стада нартов пастись на благодатные земли вайюга Мукары. В некоторых вариантах у Мукары есть брат Бибыц. Сослан, испытывая Мукару знаменитыми играми нартов, безуспешно пытается его победить. Наконец, он заманивает его в воду (реку, озеро) и, заморозив ее, отрубает Мукаре его же собственным оружием (бритвой) голову. Перед смертью Мукара просит Сослана сделать из его спинного мозга (жилы) себе пояс, надеясь погубить его. Но Сослан, поняв хитрость, лишает волшебный пояс силы и, опоясавшись им, возвращается в страну нартов .

Некоторые исследователи указывали на идентичность большого числа мотивов и элементов нартского и хакасского героических эпосов (Майногашева 1998; Наглер 2003: 229). Сам факт близости фольклорного наследия народов, столь удаленных друг от друга территориально, не должен нас смущать. Кочевники в силу различных обстоятельств могли переселяться на большие расстояния, а изначальная территория расселения алан, известных по письменным источникам и считающихся большинством ученых носителями нартского эпоса, до сих пор не установлена .

Гунно-сарматская эпоха являлась временем сложения героических эпосов многих кочевых народов. Сюжетной основой для них служили, как правило, события, надолго сохранившиеся в памяти .

На наш взгляд, построенное в Минусинской котловине на р. Ташебе сооружение должно было производить как на местное население, так и на пришлых людей огромное впечатление. Эпическое повествование о далекой земле, где правит золотоволосый вайюг Мукара сын Тара, охраняющий семь золотых ворот рая (Дзиццойты 1992: 209), может быть отголоском событий, давно происходивших в регионе Ташебинского храма. Маскароны на семи дверях, ведущих в центральный зал, могут быть, безусловно, охарактеризованы как вайюги, злые великаны, имеющие демонические черты и являющиеся не только противниками нартов, но и привратниками загробного мира (Абаев 1990: 106). Толстые стены до двух метров толщиной могли служить не только как несущая конструкция для крыши здания, но и выполнять защитную теплоизолирующую и антисейсмическую функцию .

Еще одним интересным моментом является сообщение Л. А. Евтюховой и В. П. Левашёвой о постоянном затоплении долины Ташебинского храма, находящегося между р. Ташебе и Абакан (Евтюхова, Левашёва 1946: 72). Если такие разливы происходили осенью, то при ранних морозах долина могла покрываться льдом, что косвенно подтверждается эпосом о замерзшем Мукаре. Удаление Сосланом спинного мозга у Мукары и использование его как пояс может напрямую быть связано с находками, обсуждавшихся нами выше, поясных пластин. Остается неясным, какую функцию могли выполнять пряжки: защитную или являлись своего рода «трофеем», символизирующем победу над врагом. По всей видимости, изначально именно ташебинские маскароны дали определенный импульс к изготовлению у кочевников поясных наборов с изображениями рогатых духов мэнь-шэнь .

Абаев 1990 – Абаев В. И. Избранные труды: Религия, фольклор, литература. Владикавказ, 1990 .

Алексеев 1966 – Алексеев В. М. Китайская народная картина. М., 1966 .

Бернштам 1951 – Бернштам А. Н. Очерк истории гуннов. Л., 1951 .

Бичурин 1950 – Бичурин Н. Я. (Иакинф) Собрания сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. М.; Л., 1950 .

Вайнштейн, Крюков 1976 – Вайнштейн С. И., Крюков М. В. «Дворец Ли Лина», или конец одной легенды // СЭ. 1976. № 3. С. 137–149 .

Виноградова 1988 – Виноградова Н. А. Искусство Китая. М., 1988 .

Вяткин 2001 – Вяткин Р. В. «Основные записи» как исторический источник // Сыма Цянь. Исторические записки (Ши Цзи). М., 2001. Т. 1. С. 66–130 .

Грум-Гржимайло 1899 – Грум-Гржимайло Г. Е. Почему китайцы рисуют демонов рыжеволосыми? (Квопросу о народах белокурой расы в Средней Азии) // Журнал Министерства народного просвещения .

СПб, 1899. Ч. CCCXXIII, июнь. С. 340–397 .

Грум-Гржимайло 1926 – Грум-Гржимайло Г. Е. Западная Монголия и Урянхайский край. Л., 1926. Т. 2 .

Гумилев 1959 – Гумилев Л. Н. Динлинская проблема // Известия ВГО. Л., 1959. Т. 91, вып. 1. С. 17–26 .

Дзиццойты 1992 – Дзиццойты Ю. А. Нарты и их соседи. Владикавказ, 1992 .

Добжанский 1990 – Добжанский В. Н. Наборные пояса кочевников Азии. Новосибирск, 1990 .

Евтюхова 1954 – Евтюхова Л. А. Южная Сибирь в древности // По следам древних культур: От Волги до Тихого океана. М., 1954. С. 193–224 .

Евтюхова, Левашёва 1946 – Евтюхова Л. А., Левашёва В. П. Раскопки китайского дома близ Абакана // КСИИМК. 1946. Вып. XII. С. 72–84 .

Киселёв 1951 – Киселёв С. В. Древняя история Южной Сибири. М., 1951 .

Ковалёв 2007 – Ковалёв А. А. Китайский император на Енисее? Еще раз о хозяине Ташебинского «дворца» // Этноистория и археология Северной Евразии: Теория, методология и практика исследования. Иркутск, 2007. С. 145–148 .

Ковалёв 2011 – Ковалёв А. А. Император Китая в Хакасской степи // Хунну: археология, происхождение культуры, этническая история. Улан-Удэ, 2011. С. 77–114 .

Кызласов 2001 – Кызласов Л. Р. Гуннский дворец на Енисее: Проблема ранней государственности Южной Сибири. М., 2001 .

Кызласов 2006 – Кызласов Л. Р. Городская цивилизация Срединной и Северной Азии. М., 2006 .

Ли Цзи 1994 – Ли Цзи. Древнекитайская философия / Сост. Ян Хин-шун. М., 1994. Т. 2. С. 99–140 .

Майногашева 1998 – Майногашева В. Е. Об общности некоторых основ мифологии и эпоса хакасов и осетин – потомков скифо-иранцев // Россия и Хакасия: 290 лет совместного развития. Абакан, 1998. С. 42–50 .

Миняев, Сахаровская 2007 – Миняев С. С., Сахаровская Л. М. Элитный комплекс захоронений сюнну в пади Царам // Российская археология. 2007. № 1. С. 194–201 .

Наглер 2003 – Наглер А. Курган могильника Байкара – святилище скифского времени // Парцингер Г., Зайберт В., Наглер А., Плешаков А. Большой курган Байкара: Исследование скифского святилища .

Майнц, 2003. С. 221–229. (Archologie in Eurasien. Nr. 19) .

Нарты 1989 – Нарты. Осетинский героический эпос. М., 1989 .

Решетов 1977 – Решетов А. М. Традиционный китайский новый год (по материалам XIX – начала XX в.) // Фольклор и этнография: Связи фольклора с древними представлениями и обрядами. Л., 1977. С. 97–103 .

Рифтин 1992 – Рифтин Б. Л. Шэнь // Мифы народов мира. М., 1992. Т. 2 .

Тишкин 2007 – Тишкин А. А. Обзор исследований в Западной Монголии и на Алтае // Проблемы археологии, этнографии, антропологии Сибири и сопредельных территорий: Мат-лы XV Годовой сессии ИАЭ СО РАН. Новосибирск, 2007. T. XIII. C. 382–387 .

Тишкин 2010 – Тишкин А. А. Предметы торевтики хуннского времени из памятника Яломан-II (Центральный Алтай) // Торевтика в древних и средневековых культурах Евразии. Барнаул, 2010. С. 40–45 .

Чжунго каогу... 2009 – Чжунго каогу цзичэн (Полное собрание археологии Китая). Чжэнчжоу, 2009. Т. 27 .

(на кит. яз.) .

Юань Кэ 1965 – Юань Кэ. Мифы древнего Китая. М., 1965 .

Gabori 1960 – Gabori M. Compte rendu d’un voyage d’tude en Mongolie en 1958 // Archaeologiai rtesit. Budapest, 1960. Vol. 87, 1 szam. P. 83–86 .

Gold und Jade… 2003 – Gold und Jade: Sensationsfunde aus chinesischen Herrschergrbern. Loeben, 2007 .

Miniaev, Sakharovskaia 2007 – Miniaev S. S., Sakharovskaia L. M. Investigation of a Xiongnu Royal Complex in the Tsaraam Valley // The Silk Road. 2007. Vol. 1, no 5. P. 44–58 .

Rostovtzeff 1929 – Rostovtzeff M. The animal style in South Russia and China. New York, 1929 .

Salmony 1933 – Salmony A. Sino-Siberian art in the collection C. T. Loo. Paris, 1933 .

Tishkin 2011 – Tishkin A. A. Characteristic Burials of the Xiongnu Period at Ialoman-II in the Altai // Xiongnu Archaeology: Multidisciplinary Perspectives of the First Steppe Empire in Inner Asia. Bonn, 2011. P. 539–558 (Bonn Contributions to Asian Archaeology. Vol. 5) .

Ю. И. Ожередов (Томск, Россия)

Новые сведения об археологических изобразительных памятниках Северо-Западной Монголии61 В историко-культурном наследии Монголии лидирующую позицию традиционно занимают памятники археологии, издавна привлекающая внимание исследователей из многих стран. В 1999– 2009 гг. экспедицией Томского и Ховдского университетов проводились поиск и фиксации памятников для археологических карт пяти западных аймаков Монголии. Как выяснилось при анализе отработанных объектов, некоторые из них оказались незаслуженно обойденными, а другие, напротив, были отнесены к объектам первостепенной значимости, но требуют серьезных уточнений. В настоящем сообщении рассмотрены три подобных случая из Ховдского аймака Западной Монголии .

Работа выполнена при финансовой поддержке РГНФ-МинОКН Монголии, проект № 10-01-00620а/G «Многообразие и единство кочевых культур Западной Монголии» .

Поминальник Торх-Улан (рис. 1, 1–4). Типичным примером незаслуженно забытыхих памятников являются объекты, открытые Г. Н. Потаниным на «Русском берегу» близ горы ТорхУлан (Красная Бочка), в современном сомоне Эрдэнэ-Бурэн. В XIX в. в этом месте почтовый тракт пересекал довольно широкое и глубокое русло р. Ховд, для форсирования которого монголами был устроен лодочный перевоз. На подступах к переправе 14 ноября 1877 г. Г. Н.

Потанин зафиксировал группу насыпей и 10 изваяний, двум из которых уделил особое внимание (Потанин 1881:

66–68, табл. IX, фиг. 26; 1948: 184–185, 187). С одной из них А. В. Потанина сделала зарисовку, использованную в публикациях о монгольском путешествии 1876–1877 гг. (рис. 1, 1) .

Истинные масштабы находки в прямом и переносном значении, стали понятны только после встречи с изваяниями. Г. Н. Потанин писал: «Длина лежачего 20 четвертей, ширина 4 четверти; тех же размеров и стоящий»62 (Потанин 1881: 67). Согласно современной системе мер это значительно превышает 3 м и означает, что были открыты круглые древнетюркские изваяния, не имеющие до сих пор аналогов по своим габаритам. Но эти сведения не нашли должной оценки в дальнейшем, виной чему стало невнимание к термину четверть. Стоило при изучении трудов Г. Н. Потанина перевести старую меру в современный метрический вид, и наука обрела бы этот уникальный памятник много раньше .

При обследовании 2008 г. был снят план (рис. 1, 2) и составлено новое детальное описание (Ожередов 2009; Ожередов и др. 2011). Скульптуры, вырубленные из рыхлой светло-серой породы, располагаются у северного подножия горы Торх-Улан (N48 19' 14,0"; E91 45' 14,3" h 1176 м) .

Одна из них стоит in situ, вторая повалена рядом (рис. 1, 3, 4) в границах прямоугольного двухкамерного поминальника (440 212 см), выстроенного из обломков красного гранита. Камни ограды установлены на ребро, а долевые стены ориентированны по линии ССВ–ЮЮЗ. К СВ и к ЮВ от условных углов ограды располагаются три поминальных кольца (рис. 1, 2), выложенные из семи камней каждый (в южной выкладке седьмой камень отсутствует) .

В техническом, образном и художественном отношении изваяния однотипны. Оба изготовлены из каменных плит, детали проработаны рельефом и контррельефными линиями. Портретируемые изображены в полный рост, с согнутыми в локтях руками, в которых удерживают шаровидные сосуды с расширяющимся узким горлом и таким же поддоном-подставкой. Аналогичные образцы известны среди древнетюркской посуды из драгоценных металлов .

Нижняя часть головы у обеих фигур отмечена резной линией с мысовидным отростком, передающим горловой разрез плечевой одежды (?). Лица заметно расширяются вниз, на тупоугольных выступах подбородков имеются признаки бороды. Глаза и нос переданы рельефом в Т-образной форме. Поверхность лба возвышается над плоскостью щек. Контуры овальных глаз, ртов и усы у второй фигуры показаны резными линиями. Уши у обеих скульптур не отмечены. Непропорционально тонкие руки резко контрастируют с массивными туловищами. Пальцы проявились только на микалентной копии правой руки лежащей фигуры. На портретируемых изображены своеобразные головные уборы, другие детали одежды в обоих случаях отсутствуют .

Индивидуальные черты изваяния 1 (рис. 1, 3). Фигура в форме односторонне-выпуклого челнока, зауженного к вершине и основанию. Стоит лицом на ЮВВ в северной камере поминальника (214 112 см). Высота над поверхностью – 278–280 см, еще не менее 50 см скрыто в грунте .

Полный рост – около 330 см. Если головной убор был аналогичен образцу лежащей фигуры (высота 29 см), то «рост» изваяния достигал почти 360 см. Ширина туловища у основания – 50 см, в центре – 68–74 см у, толщина – 18–26 см. Голова выделена массивным пятигранником высотой 65–68 см, плечи обозначены небольшими выступами. На талии контррельефной полосой показан пояс с портупейными ремнями (?), справа рельефом – поясная сумочка «каптаргак», предназначенная для хранения огнива с трутом, шила, ножичка и напильника для заточки оружия (Евтюхова 1952: 110; Кызласов 1981: 56; Килуновская, Семенов 2006: 90). В случае, если на верхнем клапане Четверть в современных единицах равна 17,78 см .

крепилось огниво (Сунчугашев 1979: 127), что вполне вероятно по наличию двух «жемчужин» на поверхности, то получалась «сумочка-кресало», в которой носили трут и кресальные камни (Кубарев 2005: 56) .

Индивидуальные черты изваяния 2 (рис. 1, 4). Вырублено в виде столба с легким сужением к основанию и вершине, выпуклой лицевой и плоской оборотной сторонами. Повалено на ЮВВ, основание находится в южной камере поминальника (226 175 см). Поверхность заметно повреждена осадками и ветрами. Полный «рост» с головным убором – 320 см при максимальной ширине 54–56 см и толщине 30 см. Голова достигает в высоту 77 см. Лицо хорошо проработано, но несет дефекты. С помощью копирования на микалент выявлены усы и рот. Головной убор в форме высокого щитка с треугольным обрезом (40 29 см) символизирует один из атрибутов тюркской знати (Там же: 46) .

Культурно-хронологическая градация древнетюркских изваяний не разработана, но существует мнение, что фигуры в головных уборах, без оружия и с сосудами в руках принадлежали культуре средневековых уйгуров (Килуновская, Семёнов 2006: 90) .

Необычно крупные габариты, посуда из драгоценных металлов и специфические головные уборы позволяют предполагать, что торхуланские скульптуры установлены в память людей, заслуживших особого почитания .

Писаница Хар-Хад (рис. 1, 5). В 1973 г. на южном фасе скалы Хар-Хад (Чёрный Камень), расположенной под южным склоном хребта Цамбагарав уул (N48 31' 412", E 91 04' 417"), был открыт великолепный наскальный комплекс воинских изображений. В 1980 г. появляется публикация с анализом «5 всадников в доспехах и шлемах» VI–VII вв. (Новгородова, Горелик 1980: 102, 112, рис. 7). Результаты обследования памятника в 2008 г. потребовали вернуться к рисунку, где «не выбита броня одного из воинов и его коня, хотя показано копье, а фигуры человека и животного имеют такой силуэт, будто предполагалось изобразить броню» (Там же). На самом деле все выглядит иначе, что и стало причиной обращения к этой теме (рис. 1, 6) .

«Всадник» (рис. 1, 5–6). Фигура «наездника» возникла из серии случайных линий, породивших ложный персонаж, который не сидит, как другие, в седле, а завис выше линии спины «коня». В дополнение у него нет ног, свешивающихся, как у других, под брюхо коня. Прецедент «монтажа» кроется в том, что над спиной «коня» находится фигурка «скифского» горного козла, перекрывающего своими конечностями контур «конской» спины. Козлик стал невольным «наездником», на основе которого, возник псевдовсадник. Добавлением к его «образу» выступили нечеткие контуры (козла?) справа, живо имитирующие левое плечо «наездника». Усугубила ситуацию изогнутая вверху линия, прочерченная через голову козла и спускающаяся на туловище «коня» .

На фото 2008 г. и моей прорисовке (рис. 1, 6; 2, 1) отчетливо видно, что она проходит по иной амплитуде, чем на рисунке 1980 г. (рис. 1, 5), и следовательно, не может поддерживать контур туловища «наездника». Верхний изгиб этой линии сильно напоминает очертания головы человека. Но в реальности он не соединяется с рогом козла, имитирующим правое плечо, и контур головы остается незамкнутым. Кроме того, линия с изгибом выглядит свежее контура «коня», много четче козлика и других элементов «человека» (левое плечо, туловище, копье). Она вполне самостоятельна и нанесена позже изображений животных. Если ее убрать, то исчезнет «голова» и сам образ пятого наездника .

Расплывчатые контуры справа от фигурки козла, принятые за абрис туловища, левой руки и копья, не более, чем видимость. Здесь действительно имеются неясные контуры, возможно, еще одного животного. В отношении копья следует добавить, что все формы хархадских копий стандартны: древко пересекает туловище воина в обе стороны и заметно выступает за пределы головы коня, близ «наконечника» – подвеска. В данном случае этого нет. В завершение следует отметить, что реальные воины имеют вполне определенный вид, которого нет у рассматриваемого случайного подобия человека .

–  –  –

«Конь» (рис. 1, 5, 7). Гипотеза о пятом коне также имеет ряд контраргументов. Во-первых, все кони под наездниками находятся в стилистически определенной близости (рис. 1, 7), в которую не укладывается пятая особь. Настоящих коней отличает вытянутая шея, форма головы, ремень повода. У псевдоконя линии груди и холки сходятся к основанию головы, практически не образуя шеи, нет повода. Во-вторых, туловище очень массивно не потому, что оно подготовлено к «облачению» в броню, а от конституции животного. Броня на реальных конях не делает их грузными и отмечена кромкой доспеха, свисающего ниже корпуса. Конечности выступают из-под нее резко, без перехода. У псевдоконя переход ног в туловище, напротив, плавный, «перетекающий», а законченные очертания фигуры явно не свидетельствует о намерении изображать на ней доспех. Таким образом, видовая принадлежность пятого «коня» не выдерживает критики. Совокупность черт, не свойственных образам человека и коня, ставит под сомнение наличие пятого всадника, а с этим – меняет композиционное построение плоскости и смысловую гамму произведения .

Оленный камень из Хар-Говь (рис. 2, 2; 3). Первооткрыватель памятника В. В. Волков писал:

«На границе Мунхайрхан и Муст сумынов в 6 км от 5 бригады последнего находится большой керексур с круглой оградой. С ним связаны два оленных камня: первый лежал на насыпи кургана, а второй стоял в 20 м южнее» (Волков 2002: 94). В контексте настоящей работы интерес представляет Рис. 2: 1 – писаница Хар-Хад, изображение псевдоконя (фото 2008 г.);

2 – оленный камень из Хар-Говь, сцена с кабаном и собакой широкая левая грань второго камня, где В. В. Волков отметил: «серьга кольцо в виде дисковидного углубления с выпуклым валиком по краю, под ожерельем – диск-зеркало, крупное изображение лука в налучье, две маленькие фигурки коня и кабана» (Там же: 94, табл. 105). Координаты памятника – N46 52' 277"; E91 59' 103" h 2482 м. Фото и микалентные копии позволили выявить детали, дополнившие прежнюю композицию (Ожередов 2010: 269). На фото и прорисовке отчетливо видно, что изобразительное поле разбито на три зоны, отделенные друг от друга поясами, не заполненными рисунками (рис. 3) .

Изображения верхней и средней зон (рис. 3). Вверху, под скошенной вершиной располагаются рельефный диск-серьга и сразу под ним – цепочка овальных углублений, символизирующая ожерелье. Примерно в 20 см ниже ожерелья выбивкой нанесен диск-зеркало, от уровня которого начинается контур лука в горите, оснащенном подтреугольной подвеской у днища. Справа от горита выбита обращенная влево фигурка коня с «вытянутыми конечностями» и «копытами» .

В прорисовке В. В. Волкова на голове коня отмечена короткая черта, отходящая вверх и напоминающая ухо. По микалентной копии здесь располагается султан, напоминающий образцы конских причесок с рельефа в Персеполе (по Ковтун 2008: рис. III, 6). Географически и стилистически близкой аналогией является султан на гриве коня, служившего ручкой скифского котла из Минусинской котловины63 (Ожередов 2010: рис. 3). При сравнении изображений и рукояти котла обнаруживается стилистическая близость форм конского экстерьера и «прически». На основе стилевых характеристик предполагается синхронность рисунка из Хар-говь, рельефа из Персеполя, строившегося с 518 по 450 (?) г. до н. э. (Медведская 2004: 686), и скифского котла. Размещение монгольского изображения в рамках персепольского периода вполне согласуется с мнением Д. Г. Савинова о бытовании всех оленных камней в I тыс. до н. э. (Савинов 1994: 113; 2010: 119) .

Серия радиокарбонных дат с кересура варьирует в пределах 1200–750 гг. до н. э. В то же время культурно соотносимый памятник Адууч 2/1 датируется в диапазоне 800–360 гг. до н. э .

(Ковалёв, Эрдэнэбаатар 2010: 110). Столь разные даты культурно близких памятников открывают широкий коридор для датирования коня с оленного камня. Тем не менее, при совмещении вывода Д. Г. Савинова, данных А. А. Ковалёва и даты персепольского рельефа, дата изображения из Хаарговь укладывается в границы вышеуказанного времени бытования оленных камней .

Ранняя традиция украшения конских грив султанами отразилась примерно с XIV в. до н. э .

в египетских батальных и охотничьих росписях на барельефах XIX династии. При этом рельефы со сражением при Кадеше (Карнаке) и битвой Рамсеса III с ливийцами (Мединет-абу) убедительно Собрание Музея археологии и этнографии Сибири ТГУ, № 1290 .

Рис. 3. Оленный камень из Хар-Говь:

1 – левая плоскость; 2 – лицевая плоскость; 3 – сцена с кабаном и собакой показывают, что султаны имеются на конях только в запряжках фараонов (История… 1988: рис. 143, 173, 180, 183). Тем самым подчеркнут их знаковый, сакральный смысл принадлежности правителю (сыну бога). В таком случае конь на монгольском оленном камне и рукоятка на сибирском котле могут одинаково маркировать сакральную и профанную причастность к судьбам выдающихся персон кочевого мира .

Изображения нижней зоны (рис. 2, 2; 3, 3). Персонажи находятся близ поверхности почвы .

Первооткрыватель видимо не извлекал камень из грунта, как поступал в других случаях для полного изучения изваяния (Волков 2002: табл. 108; Ожередов 2010б). Но рядом с камнем сохранились следы раскопа, благодаря которым исследователь, видимо, установил отсутствие рисунков ниже зоны «обитания» выбитых там кабана и собаки .

Фигуры животных нанесены примерно в 30 см ниже окончания задних конечностей коня .

Выбивка, как и в других случаях, сплошная, выбранная полость прошлифована. На прорисовке В. В. Волкова здесь отмечена обращенная влево фигура внезапно остановившегося кабана. Однако, как показала микалентная копия, здесь имеется еще один персонаж (рис. 2, 2; 3, 3). Напротив и чуть ниже располагается фигурка лающей собаки, изображенной в профиль. Вытянувшись всем телом вперед, она слегка присела на задние лапы, показанные чуть короче передних. Собака явно не боится опасного противника и лишь выжидает момент для нападения или появления охотника: ее уши и хвост воинственно подняты вверх, в преддверии атаки. С появлением в композиции собаки возникает сюжетная интрига, отсутствовавшая ранее. В частности, объясняется замешательство кабана, появляется вероятность развития, напр., охотничьего сюжета, возможно, связанного с прежней жизнью человека, символом которого стал оленный камень .

Изображения на лицевой стороне (рис. 3, 2). Помимо двух косых линий, ожерелья и кинжала, отмеченных В. В. Волковым в верхней и средней части камня, на лицевую грань нанесен графический знак (знаки?) у подножия. Фигура выбита в форме, напоминающей личину с тремя короткими и одной длинной изогнутой линией, отходящими слева вверху. Форма и смысл этого знака пока неясны .

К семантике композиции. Со смысловой точки зрения зональная структура может рассматриваться в контексте представления о вертикальной троичности мироустройства. Такому объяснению не противоречит генеральная идея оленного камня, базирующаяся на символизме человека (воина), образ которого, в свою очередь, замыкает конструкцию миров .

Помимо общей схемы мироустройства, рисунки на плоскости демонстрируют смысловые конативы отдельных его зон – божественного верхнего (голова, зеркало, бусы), мирского среднего (конь и оружие) и хтонического нижнего мира, где собака могла быть проводником души умершего, а кабан – его постоянным обитателем. Данный порядок необязателен и может варьироваться в смысловом отношении, т. к., напр., конь и оружие часто ассоциированы с верхним миром .

Археология Западной Монголии пока еще мало изучена и хранит множество загадок и сюрпризов. Широкомасштабные исследования на ее территории не ведутся, а стационарные работы проходят в рамках локальных тем и задач. В этих условиях большое значение сохраняют поисковые работы, направленные на фиксацию памятников, их оценку и мониторинг археологического наследия в целом. Исследования такого рода создают возможность шире обозреть картину археологического наследия, а также стимулировать качественное совершенствование источниковой базы. Без этого публикации, основанные на литературных данных, продолжат транслирование неточностей и забвение памятников из малодоступных источников. Близким тому примером служат два монгольских издания со сводками археологических памятников Ховдского аймака (Батмунх 2000; 2008), в которых, несмотря на серьезный временной разрыв, сведения качественно не изменились .

Батмунх 2000 – Батмунх Б. Ховд аймагийн нутаг дахь эртний туух соёлын дурсгал. Улаанбаатар, 2000 .

Батмунх 2008 – Батмунх Б. Монгол алтайн нурууны тв хэсгийн археологийн дурсгалууд. Улаанбаатар, 2008 .

Волков 2002 – Волков В. В. Оленные камни Монголии. М., 2002 .

Евтюхова 1952 – Евтюхова Л. А. Каменные изваяния Южной Сибири и Монголии // Материалы и исследования по археологии Сибири. М., 1952. Т. 1. С. 72–120 (МИА. № 24) .

История… 1988 – История Древнего Востока: Зарождение древнейших классовых обществ и первые очаги рабовладельческой цивилизации. М., 1988. Ч. 2 .

Ковалёв, Эрдэнэбаатар 2010 – Ковалёв А. А., Эрдэнэбаатар Д. Поздний бронзовый век и начало раннего железного века Монголии в свете открытий международной Центрально-азиатской археологической экспедицией // Древние культуры Монголии и Байкальской Сибири. Улан-Удэ, 2010. С. 104–117 .

Ковтун 2008 – Ковтун И. В. Древнейшее скульптурное изображение лошадиных «причесок» в Северной и Центральной Азии // Тропою тысячелетий: К юбилею М. А. Дэвлет. Кемерово, 2008. С. 139–143 .

Медведская 2004 – Медведская И. Н. Ахеменидское искусство // История Древнего Востока: От ранних государственных образований до древних империй. М., 2004. С. 656–697 .

Килуновская, Семёнов 2006 – Килуновская М. Е., Семенов Вл. А. Дворец уйгурского кагана // Тува: Сокровища культуры. М., 2006. С. 86–91 (Наследие народов Российской Федерации. Вып. 7) .

Кубарев 2005 – Кубарев Г. В. Культура древних тюрок Алтая. Новосибирск, 2005 .

Кызласов 1979 – Кызласов Л. Р. Древняя Тува (от палеолита до IX в.). М., 1979 .

Новгородова, Горелик 1980: – Новгородова Э. А., Горелик М. В. Наскальные изображения тяжеловооруженных воинов с Монгольского Алтая // Древний Восток и античный мир. М., 1980. С. 101–112 .

Ожередов 2009 – Ожередов Ю. И. Новая находка Г. Н. Потанина на «монгольской тропе» // Мировоззрение населения Южной Сибири и Центральной Азии в исторической ретроспективе. Барнаул, 2009 .

С. 111–121 .

Ожередов 2010 – Ожередов Ю. И. Изображения на оленном камне из Хар-Говь. Дополнение к известному // Известия лаборатории древних технологий. Иркутск, 2010. С. 269–274 .

Ожередов и др. 2011 – Ожередов Ю. И., Мунхбаяр Б. Ч., Ожередова А. Ю. Тюркские изваяния горы ТорхУлан // Эрдэм шинжилгээний бичиг. Улаанбаатар, 2011. № 4 (16). С. 111–117 .

Потанин 1881 – Потанин Г. Н. Очерки Северо-Западной Монголии. Результаты путешествия, исполненного в 1876–1877 гг. по поручению Императорского Русского Географического Общества. Вып. 2. Материалы этнографические. СПб, 1881 .

Потанин 1948 – Потанин Г. Н. Путешествие по Монголии. М., 1948 .

Сунчугашев 1979 – Сунчугашев Я. И. Древняя металлургия Хакасии. Эпоха железа. Новосибирск, 1979 .

Савинов 1994 – Савинов Д. Г. Оленные камни в культуре кочевников Евразии. СПб, 1994 .

Савинов 2010 – Савинов Д. Г. Реалистические изображения животных на оленных камнях Монгольско-забайкальского типа // Древние культуры Монголии и Байкальской Сибири. Улан-Удэ, 2010. С. 118–125 .

Э. Якобсон-Тепфер (Юджин/Орегон, США)

На пороге двух миров – образ женщины в наскальном искусстве Монгольского Алтая Крупное изображение женщины, сидящей на троне, держащейся за дерево и обращающейся к приближающемуся всаднику повторяется семь раз на большом войлочном ковре из Пятого Пазырыкского кург. (рис. 1, 2). Судя по поднятой руке, она что-то говорит, и это, возможно, предупреждение всаднику, требование или обещание помощи в его дальнейшем путешествии в страну мертвых. М. П. Грязнов предположил, что ковер служил настенным украшением; точки прикрепления отмечены крупными войлочными лебедями, и они – еще один знак перехода от жизни к смерти. Этот мотив – женщина, дерево и всадник повторяется на паре блях из Сибирской коллекции Петра Великого (рис. 1, 3), где женщина убаюкивает мертвого всадника, она соединена с деревом и это, кажется, обещанием новой жизни. В этих образах женщина занимает пограничное пространство в двух смыслах: с одной стороны она является порогом между жизнью и последующим миром, с другой стороны, она занимает положение между человеком и «нечеловеком». Можно сказать, что этот мотив отражает символическую структуру с глубокими корнями в сибирской системе верований. В поисках более ранних изобразительных примеров этого подразумеваемого порогового пространства я хотела бы обратиться к североазиатским источникам. Материал, который я собираюсь представить, получен, главным образом, в результате изучения наскального искусства севера Монгольского Алтая, той его части, которая лежит к югу от Саянского хребта (рис. 1, 1). В конечном счете, задача заключается в поиске корней изобразительных мотивов ковра из Пятого Пазырыкского кург. в искусстве раннего бронзового века Сибири .

В комплексе Цагаан Салаа-Бага Ойгор (далее ЦС-БО) есть, возможно, 16 примеров любопытного образа – колоколовидного, рогатого и не имеющего лица. Это единственный образ некого духа в целом комплексе. В одном случае фигура сведена к двум большим крыльям (Jacobson et al .

2001: vol. II, pl. 106; http://boundless.uoregon.edu/digcol/maic/Search: RA_PETR_OI_0088), в других – фигура имеет форму большого ящика (Jacobson et al. 2001: vol. I, fig. 749). Имеются изображения, где она заштрихована (рис. 1, 4; Ibid.: vol. II, pl. 107), а также, где она имеет очертания человеческого тела внутри колоколовидной формы (рис. 1, 8). Это существо, фронтальное и иератическое, не имеет очевидного отношения ни к какому другому художественному элементу, если исключить сопоставление. Судя по технике исполнения, состоянию камня и обработке соседних Рис. 1 элементов (там, где они есть), эти образы охватывают значительный период бронзового века. За исключением одного небольшого изображения в долине к юго-востоку (Харганатиин Гол) и еще одного вероятного образа в Билууте, в Хотон Нуур, ни о чем подобном в Монгольском Алтае информации не было .

Что же подразумевают эти невыразительные образы без лиц? Судя по уверенной манере их повторяющегося воспроизведения, они несут некий специфический смысл, по крайней мере, для тех, кто жил в этой долине в эпоху бронзы. Хотя большей частью колоколовидные фигуры загадочны, есть и такие, которые имеют конкретное содержание. На одной из выразительных панелей в ЦС II (рис. 1, 7) колоколовидное существо представленное как бы идущим, расположено над изумительными рисунками зубров и маралухи. Хотя мощное тело зубра напоминает, скорее, быка, внутри него находится изображение маленького животного. Это животное, сопровождающее крылатую фигуру (самое древнее и едва заметное изображение), тоже является самкой лося. Другая фигура, напоминающая колокол, в участке БО I, несет маленкое животное внутри своего тела (рис. 1, 5) .

Самое большое и наиболее впечатляющее существо колоколовидной формы было обнаружено на вертикальной поверхности в ЦС V, выходящей на южную сторону над Бага Огор Гол (рис. 1, 8). С одной стороны к фигуре приближаются несколько диких зверей и между ногами фигуры появляется ребенок. Это существо, рогатое и без лица, но странным образом величественное, предположительно существует между двумя мирами – между царствами людей и животных, с одной стороны, и между тем, что известно и узнаваемо и тем, что неизвестно и не имеет имени – с другой. Эта плоскость, как и плоскость с крылатым существом и маралухами (ЦС III), связывает колоколовидную фигуру и с животными, и с женщиной – источником жизни. Иными словами, она занимает пограничное пространство .

Другой знак пограничного бытия – рожающая женщина – часто появляется внутри комплекса ЦС-БО. В раннем примере (ЦС II) она представлена крупной фронтальной фигурой, сопровождаемой другими фигурами, которые либо рожают, либо танцуют (Jacobson et al. 2001: vol. II,

pl. 80; URL: http://boundless.uoregon.edu/digcol/maic/ Search: RA_PETR_OI_0057). Порой изображение женщины находится рядом с изображениями массивных зубров (ЦС I) (Jacobson et al. 2001:

vol. II, pl. 21). Классический тип – фигура на переднем плане, руки и ноги подняты вверх, несомненно архаичен. На стоянке Арал Толгой, расположенной далее к югу, рожающие фигуры окружены изображениями, которые по манере их исполнения и типологии являются, видимо, более ранними, чем эпоха мезолита (URL: http://boundless.uoregon.edu/digcol/maic/ Search: RA_PETR_ AT_0066–0068) .

Параллельно рожающим женщинам из ЦС-БО и из Арал Толгоя представлены десятки изображений, возвышающиеся над рекой в пределах высокого горного комплекса Хлцтиин Гол (Jacobson 2006; Halbersma, Bikhumar 2011: fig. 6; URL: http://boundless.uoregon. edu/digcol/maic/

Search: PETR_00027_ SA). Особенно интересно, что эта тема иногда проходит в сочетании с охотничьими сценами. На низком валуне в ЦС IV охотничья сцена, которая, судя по некоторым деталям относится к ранней бронзе, была выбита над двумя неясными фигурами рожениц (URL:



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |



Похожие работы:

«1 Сомсиков А.И. Искушения Христа и суд Париса Рассмотрена возможность сопоставления Христа и Париса Новой Хронологией Фоменко-Носовского выявлено соответствие, точнее – тождественность вызванных евангель...»

«Роза X. ТУГУШЕВА Санкт-Петербург Особенности исторического развития лексики чешского и словацкого языков Чешский и словацкий языки относятся к близкородственным славянским языкам, генетическая и типологическая близость ко­ торых усилена общественно-политической, экономической и ду­ ховной близо...»

«ИГРАТЬ! Письмо редактора Привет! Дорогой друг! Ты познакомишься с интересной литературной Я буду игрой, где сможешь проявить свои мыслительные и творческие помогать тебе! способности, весело провести время, получить новые знания о басня...»

«Искусство сериала Как стать успешным автором на TV Памела Дуглас Перевод с английского Москва Купить книгу на сайте kniga.biz.ua УДК 791.43/45:82-2 ББК 85.382.93 Д80 Переводчик Марина Клеветенко Редактор Юлия Быстрова Дуглас П. Искусство сериала: Как стать...»

«Shoppers INFO №3 (7) Ежемесячная электронная газета апрель 2015 г. Дорогие ВАЖНО! ИЗМЕНИЛИСЬ КОНТАКТЫ тайные покупатели! СЛУЖБЫ ПОДДЕРЖКИ В этом номере 4Shoppers INFO мы соУважаемые Тайные Покупатели! брали для вас, как всегда, все самое интеОбратите внимание, что у нашей службы ресное в мире Mystery Shopping и в совподдержки измени...»

«КРАСНОЯРСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ им. В.П. АСТАФЬЕВА Л.Г. Самотик СЛОВАРЬ ЯЗЫКА АЛЕКСАНДРА ЛЕБЕДЯ "ли| JW а” *" (КРАСНОЯРСК 9, • 2004 ББК 81 С 17 'А Рецензент: Доктор филологических наук, профессор КГУ, действительный член МАН ВШ А.П. Сковородников Отв. за выпуск: Доктор исторических наук, профессор, дейст...»

«Новости от 13 сентября 2016 года В мире слепоглухих 1. Экскурсия на Голубые озера Пермского края В конце августа для людей с одновременными ограничениями по зрению и слуху Центром туризма и молодежи "Соликамский горизонт" была организована...»

«УДК. 82.-1 Ахмадова Зайнап Мухадиновна старший преподаватель. Чеченский государственный университет Milena.555@mail.ru Zainap M . Akhmadova senior lecturer. Chechen State University Milena.555@mail.ru Война и депортация: диалог тем в сборнике У.Яричева "Между п...»

«ДЖУКАЕВА МАРХА АЮБОВНА МЕЖЪЯЗЫКОВЫЕ ФОНОСЕМАНТИЧЕСКИЕ СВОЙСТВА СПИРАНТОВ (на материале чеченского, русского и немецкого языков) Специальность 10.02.20 – сравнительно-историческое, типологическое и сопоставительное я...»

«МУНИЦИПАЛЬНОЕ БЮДЖЕТНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ДОПОЛНИТЕЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ ГОРОДСКОГО ОКРУГА САМАРА "ДЕТСКАЯ ШКОЛА ИСКУССТВ № 13" ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ ПРЕДПРОФЕССИОНАЛЬНЫЕ ОБЩЕОБРАЗОВАТЕЛЬНЫЕ ПРОГРАММЫ В ОБЛАСТИ МУЗЫКАЛЬНОГО ИС...»

«Ясперс Карл Теодор Духовная ситуация времени filosoff.org Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке http://filosoff.org/ Приятного чтения! Ясперс Карл Духовная ситуация времени. В течение более чем полувека все настойчивее ставится вопрос о ситуаци...»

«6. Njurnbergskij process i problemy mezhdunarodnoj zakonnosti // Materialy konferencii. (9nojabrja 2006 goda). – M., 2006.7 . Chernobrivec I.G. Istoricheskaja pamjat' o Njurnbergskom processe v SSSR 1945–1...»

«ISSN 2227-61 65 А.В. Марков кандидат философских наук, доцент кафедры кино и современного искусства факультета истории искусства РГГУ markovius@gmail.com ЯЗЫК АВАНГАРДА НА ПЕРИФЕРИИ ЕВРОПЫ* В статье уточняется тезис об авангарде как переходе от This paperclarifies thethesis oftheavant-gardeas thetran...»

«Ученые записки Крымского федерального университета имени В. И. Вернадского Философия. Политология. Культурология. Том 2 (68). 2016. № 4. С. 88–97. УДК 1(06)/304.2 ИСТОРИЧЕСКОЕ СОЗНАНИЕ – ИДЕНТИЧНОСТЬ – ГЛОБАЛИЗАЦИЯ Останина О. А. Вятский государственный университе...»

«Пос. Нижегородец Выпуск №12 Декабрь 2008 Приближается Новый год. Уважаемые нижегородцы!!!! Поздравляем с Новым годом! Пусть начнется новым взлетом. К лучшим жизненным высотам И хорошим в банке счетом Принесет в...»

«Глава 7 ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ КАМПАНИИ ВОЕННОГО И ПОСЛЕВОЕННОГО ВРЕМЕНИ 1. Московские историки в военное и послевоенное время Великая Отечественная война невольно стала заметным этапом в истории советской истори...»

«Шик Ида Александровна Сюрреалистическая фотография 1920-х–1970-х гг.: ключевые концепции и проблемы Специальность 17.00.09 – Теория и история искусства Диссертация на соискание ученой степени кандидата искусствоведения Научный руководитель: доктор философских нау...»

«Талагаева Д.А. Северный баланс и условия участия Норвегии в НАТО в годы Холодной войны / Д.А. Тагалаева // Вестник МГИМО-Университета. 2013. № 1. С . 225-229. Д.А. Талагаева Северный баланс и условия участия Норвег...»

«Содержание Биографическая справка..................... 3 Предисловие........................... 5 Этьен Жильсон. Воспоминания о Бергсоне............. 14 Жан-Мишель Салански. Бергсон и пути современ...»

«Друзья! Новогодняя коллекция 7ЦВЕТОВ-Декор собрана! Каждый год наши эксперты изучают мировые и европейские тренды новогоднего оформления. Они собирают новогодний декор в коллекцию, предлагают идеи, цветовые решения, декор – всё, чтобы ваши проекты кажды...»

«Е. В. Еремина-Соленикова ТАНЦЕВАЛЬНЫЕ ЗАПИСНЫЕ КНИГИ ИЗ КОЛЛЕКЦИИ ЙОХАНА ФОН БЮЛОВА Конец XVIII века — интересное время в истории танца. Реформы Новерра стимулировали активное развитие балета, и реакцией на это стало увеличение разнообразия...»







 
2018 www.lit.i-docx.ru - «Бесплатная электронная библиотека - различные публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.