WWW.LIT.I-DOCX.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - различные публикации
 

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |

«RUSSIAN ACADEMY OF SCIENCES INSTITUTE FOR THE HISTORY OF MATERIAL CULTURE CULTURES OF THE STEPPE ZONE OF EURASIA AND THEIR INTERACTION WITH ANCIENT CIVILIZATIONS Materials of the ...»

-- [ Страница 2 ] --

Первым сибирским исследователем древностей Енисея по праву можно считать Г. И. Спасского. В 1801 г. он поступает на службу в Берг-коллегию и тогда же начинает слушать лекции в Петербургской Академии наук. В 1803 г. Г. И. Спасский по приглашению Томского губернатора В. С. Хвостова зачислен в штат Томской губернии, а год спустя назначается дворянским заседателем в Красноярский уездный суд. На Енисее молодой исследователь занимается сбором исторических, этнографических и археологических сведений. Проживая в 1817–1834 гг. в Петербурге, Г. И. Спасский занимался издательской деятельностью. В 1818–1825 гг. он являлся издателем и автором «Сибирского вестника», где был постоянный раздел «Сибирские древности». Здесь были опубликованы многие материалы по археологии, в т. ч. и Приенисейского края. В 1825–1827 гг .

Г. И. Спасский издавал «Азиатский вестник». Его заслуга заключалась в том, что он ознакомил мировую науку с древностями Сибири и в первую очередь с енисейско-орхонской письменностью. Не случайно Петербургская Академия наук избирает его своим членом-корреспондентом (1810 г.) .

В. И. Матющенко не указал, что он отвечал по монографиям и другим публикациям самих экзаменаторов. Манеру подготовки к кандидатским экзаменам по монографиям он применял и в своей педагогической деятельности, вменяя в обязанность аспиранта или соискателя составить список монографий числом около 200 по разным проблемам археологии, и быть готовым обсудить эти работы. Разумеется, нужно было еще ответить на три вопроса, один из которых был по теме диссертации .

Работа выполнена в рамках «Программы стратегического развития КГПУ им. В. П. Астафьева на 2012–2016 гг.» (проект № 06 3/12) .

В 1822 г. Красноярск становится губернским городом. Первый енисейский губернатор А. П. Степанов проводит раскопки курганов и накапливает большую археологическую коллекцию .

В столице он публикует свою книгу «Енисейская губерния» (Степанов 1835), в которой нашли отражение и древние памятники Енисея .

Во второй половине XIX в. Енисейская губ. привлекает внимание не только столичных ученых, но и сибирских археологов-любителей. Многие исследователи древностей Енисея, родившиеся или служившие в Красноярске, были выпускниками Санкт-Петербургского университета .

Среди них: И. Т. Савенков – директор Красноярской учительской семинарии, А. В. Адрианов – правитель дел Красноярского отдела РГО, П. С. Проскуряков – преподаватель Красноярской мужской гимназии и первый консерватор Красноярского городского музея (Макаров и др. 1998), А. С .

Еленев – директор Красноярской мужской гимназии и консерватор Красноярского городского музея (Вдовин, Макаров 2009), этнограф П. Е. Островских (Вдовин и др. 2010). Горный институт в столице закончил И. C. Боголюбский, а петербургскую частную гимназию Келлера – И. П. Кузнецов-Красноярский. В Санкт-Петербургском археологическом институте учились уроженцы Енисейской губернии: ее будущий губернатор И. Н. Крафт, этнограф и археолог В. И. Анучин, а также этнограф Красноярского музея А. А. Савельев .

Имена перечисленных исследователей – особая страница в сибирской археологии. Археологические коллекции, добытые ими, хранятся в ГЭ и МАЭ, ГИМе, Красноярском и Минусинском музеях. Они хорошо известны не только специалистам. Наибольшую известность, благодаря книге В. В. Радлова «Сибирские древности», первоначально получила археологическая коллекция И. А. Лопатина (Радлов 1888; 1891; 1894). В МАЭ также была передана и хранится известная коллекция И. Т. Савенкова .





Но первым «археологом», получившим Открытый лист от ИАК на раскопки в окрестностях г. Красноярска, оказался управляющий государственным банком И. Александров. В 1866–1871 гг .

он проводит раскопки и посылает в комиссию свои «отчеты» (Белова, Васильева 1992; НА ИИМК РАН, РА, ф. 1, 1866 г., д. 36). Работы проводились им без всякой научной цели, на низком методическом уровне, вследствие чего эти «исследования» вызвали у некоторых современников негативные отзывы: «Этот вандал, обладая средствами, перепортил несколько больших курганов и тем увековечил, подобно Герострату, свое имя в археологической литературе Сибири» (Адрианов 1884) .

Исследования в окрестностях Красноярска и Енисейской губ. по Открытым листам ИАК проводили: в 1869 г. – И. А. Лопатин; в 1890, 1907, 1913, 1914 гг. – И. П. Кузнецов-Красноярский;

в 1893 г. – И. Т. Савенков; в 1902 г. – А. В. Адрианов; в 1894, 1896, 1897, 1899 гг. – П. С. Проскуряков; в 1902, 1903, 1904 гг. – В. И. Анучин; в 1913 г. – С. М. Сергеев (Белова 2009) .

В 1908 г. Сибирский научный кружок при Петербургском университете положил начало студенческим экскурсиям в Сибирь. С 1909 г. такие экскурсии по Сибири для студентов петербургских учебных заведений организовывало «Общество изучения Сибири и улучшения ее быта» .

В Красноярске на стоянки в устье р. Собакиной у сел. Ладейки в экскурсии участвовало 12 человек. Экскурсантов сопровождали П. П. Коновалов и Д. С. Каргаполов (Бортвин 1915) .

Особенно тесные научные связи прослеживаются между археологами Красноярска и Петрограда-Ленинграда после революции 1917 г. в первые десятилетия советской власти .

Среди известных исследователей, оказавшихся в Сибири в годы революции и гражданской войны, следует назвать Г. П. Сосновского. Еще в старших классах школы он увлекся археологией, а в 1917–1918 гг. стал работать в качестве добровольного сотрудника в археологическом отделе МАЭ. Здесь он знакомится с Б. Э. Петри, который сыграл особо значимую роль в становлении Г. П. Сосновского как археолога. Последний уже во время своих первых археологических разведок в 1917 г. на берегу Сестрорецкого разлива у Тарховки близ Петрограда открывает неолитическую стоянку (Ларичев 1969: 143–144) .

После окончания училища Г. П. Сосновского направляют в Ачинский округ Енисейской губ. на Ивановский золотой рудник. Март 1918 г., когда он выезжает к месту назначения, – канун Гражданской войны в Сибири. По пути в Красноярск Г. П. Сосновский знакомится с Н. К. Ауэрбахом. Удивительно, но именно в это беспокойное время, уже ближайшим летом, два молодых человека планируют провести археологическую разведку по Среднему Енисею. Они должны были встретиться, но по дороге в Красноярск Г. П. Сосновский узнал, что идет мобилизация по приказу Сибирской областной думы. Прямо на вокзале в Красноярске Г. П. Сосновский задержан и спешно отправлен в Иркутск. Он попадает в казармы расквартированного там пехотного полка. Любопытно, что в официальном «Жизнеописании Сосновского Георгия Петровича», хранящегося в НА ИИМК РАН, упомянутые факты его биографии были опущены (Абрамова 1981; Китова 2010) .

Вернувшись в Красноярск в 1919 г. Г. П. Сосновский начинает сотрудничать с местным музеем, в котором в это время работают австрийский военнопленный археолог Г. Мергарт и Н. К. Ауэрбах. В этом же году Г. П. Сосновским, Н. К. Ауэрбахом и сотрудниками музея было проведено 40 экскурсий в окрестностях Красноярска, осмотрены ранее известные и открыты новые памятники (Гремячий лог, Кача 1 и др.), проведены раскопки на палеолитической стоянке Военный городок, систематизированы археологические коллекции музея (Ларичев 1969; Акимова 1995). Летом 1920 г .

Г. Мергарт и Г. П. Сосновский проводят разведку по Енисею, в результате которой были исследованы и раскопаны десятки археологических памятников от палеолита до средневековья .

Обстоятельства в жизни молодого исследователя вновь складываются так, что второй раз в своей жизни Г. П. Сосновский был вынужден не по своей воле ехать в Иркутск. Он поступает в университет и начинает работать хранителем Иркутского музея. В Иркутске Г. П. Сосновский не теряет связи с Красноярском и планирует продолжить работу на Енисее (Вдовин и др. 2000.) Красноярск становится одним из центров развивающейся сибирской археологии. Особенно известными стали раскопки Г. П. Сосновского, Н. К. Ауэрбаха и В. И. Громова на Афонтовой горе и Переселенческом пункте в Красноярске, а также на стоянке Бирюса .

Красноярский музей и раскопки на Афонтовой горе не раз посещали С. А. Теплоухов, М. П. Грязнов и другие археологи. Так, в 1924 г. на Афонтовой горе побывали В. А. Городцов, С. А. Теплоухов и Г. И. Боровка. Многие идеи столичных и сибирских археологов задолго до их публикации были озвучены на заседании Коллегии музея Приенисейского края .

Красноярские исследователи древностей Енисея постоянно испытывали дружескую поддержку авторитетных археологов Москвы и Ленинграда. Это наглядно прослеживается на примере деятельности начинающего геолога и палеонтолога В. И. Громова. В начале 1926 г. он покидает Красноярск, но поддерживает регулярную связь с Г. П. Сосновским и с Н. К. Ауэрбахом. Каждую пятницу он пишет им из столицы о своих работах, обсуждает научные проблемы, стараясь хотя бы таким образом преодолеть разделяющее их расстояние. Эта переписка представляет интереснейший материал, позволяющий понять, как формировались научные взгляды В. И. Громова в ту пору, когда он был молодым ученым, подающим большие надежды. В. И. Громов, как и его партнеры Г. П. Сосновский и Н. К. Ауэрбах, были подняты на самый верх волной славы Афонтовой горы. Провинциальный ученый окунулся в самый водоворот столичной научной жизни. Ленинград поразил его. В письме Н. К. Ауэрбаху он отмечает: «какая-то странная смесь дворцовой роскоши, нищеты, запустения и варварства … Ты извинишь мне это бессвязное письмо, потому что я никак не могу справиться со своими впечатлениями». Чуть позже он пишет: «мне сразу пришлось окунуться в самый водоворот, что при моей малоподвижности вредно отозвалось и на голове … Что касается наших работ, то о них здесь отзывы хорошие. И будь у меня твоя энергия … я сделал бы здесь блестящую карьеру… во всем необыкновенно везет. Всюду встречают очень хорошо … Но сам-то я чувствую себя неважно … как будто забрался на высокую колокольню, с которой жутко смотреть вниз – кружится голова. Мелкая сошка не понимает, почему ко мне так относятся, не понимаю и я сам … не верят, когда я говорю, что приехал и раньше почти никого не знал» (Ауэрбах и др. 1997; 2003) .

Отношение молодого исследователя к занимаемому им положению было далеко не однозначным. С одной стороны, его радовало такое внимание и такая высокая оценка. С другой стороны, В. И. Громов чувствовал некоторое разочарование, т. к. оказалось, что возможности поучиться у специалистов гораздо более скромны, чем он представлял это в Красноярске. «Я вижу, что я не хуже других могу справиться с работой, жаль только, что нет руководства. Как это ни странно, но в Ленинграде по этому вопросу (остеология четвертичных и современных) в таком масштабе как это требуется, работают только трое: Бялынинский, Громова и Громов, причем у меня, оказывается самый большой стаж!» (Ауэрбах и др. 1997; 2003). В 1927 г. В. И. Громов уже был настроен более решительно и соблазнял своего друга Н. К. Ауэрбаха предложением П. П. Ефименко: «П. П. говорит, что есть некоторая возможность устроить тебя в Академию наук в КЭИ или КИИС. Нужен человек, обладающий организаторскими способностями, административными талантами» (Ауэрбах и др. 1997; 2003) .

Личное знакомство ленинградских археологов и красноярцев нередко перерастало в совместные исследования. Так в 1927 г. сотрудниками Красноярского музея совместно с С. А. Теплоуховым был раскопан комплекс средневековых могил у Часовенной горы в Красноярске. Инвентарь погребений состоял из золотых, серебряных и железных предметов и украшений. Большая часть коллекции этих раскопок хранится в ГЭ (Савинов 1977; 1990) и лишь незначительная – в Красноярском музее (Макаров 1989) .

После завершения исследований С. А. Теплоухов забирает полученную коллекцию в Ленинград. В расписке данной им Красноярскому музею он отмечает: «Всю означенную в настоящей описи коллекцию, состоящую из 49 номеров, заключающих 202 предмета получил для научного изучения в помещении Русского музея (Ленинград, Инженерная, 1), после чего обязуюсь их вернуть в Музей Приенисейского края. Хранитель этнографического отдела Русского музея Сергей Теплоухов» (НА КККМ, оп. 1, д. 401, л. 4–5). Часть коллекции была возвращена, однако ее большая часть осталась в Ленинграде. В марте 1928 г. для «обработки» в ГАИМК были дополнительно отправлены археологические материалы, на которые была получена соответствующая расписка за подписью Ученого секретаря Института археологических технологий М. В. Фармаковского (Там же: л. 7) .

Только в 1933 г. Красноярский музей попытался вернуть отданную коллекцию. В ответном письме из Ленинграда сообщалось, что «вещей этих обнаружить не удалось и за давностью времени является весьма затруднительным выяснить обстоятельства их использования» (Там же: л. 32) .

Но по стечению обстоятельств, именно в это время (26 ноября 1933 г.) С. А. Теплоухов был арестован и обвинен в участии в контрреволюционной фашистской организации «Русская национальная партия» (Решетов 2003) .

В июне 1934 г. директор музея Приенисейского края В. Медведев еще раз обращается в Наркомпрос РСФСР «просить Вашего распоряжения научному сотруднику ГАИМКа Г. П. Сосновскому и научному сотруднику Русского музея С. А. Теплоухову о возвращении взятых ими у Музея для обработки коллекций … Несмотря на наши неоднократные напоминания, коллекции до настоящего времени указанными выше лицами не возвращены, причем на наш последний запрос от 15 февраля 1933 г. за № 380 ответа не поступило. Нахождение этого материала вне стен музея около 10 лет не позволяет нам полностью развернуть экспозицию. Музей надеется при Вашем воздействии получить указанные коллекции в самое непродолжительное время» (ГАРФ, ф. А-2306, оп. 70, д. 1054, л. 26). Относительно судьбы гипсовых погребальных масок и материалов, отправленных в Институт археологических технологий, ответа вовсе не последовало .

С 1932 г. начинаются работы археологических экспедиций в Сибири – на Енисее, Ангаре, Бие, Иртыше и Амуре, в зонах строительства проектируемых ГЭС .

В планах исследований Ангарской экспедиции в 1934 г. предполагалось участие Красноярского отряда (начальник Г. П. Сосновский, производитель работ М. М. Герасимов) (НА ИИМК РАН, РА, ф. 2, 1934 г., д. 224, л. 5, 6). Его главной задачей являлось продолжение раскопок палеолитической стоянки Афонтова гора у Красноярска. Однако провести исследования не удалось, хотя была проведена большая подготовительная работа с различными организациями (прокуратурой г. Красноярска, Красноярским отделом народного образования, Управлением Томской железной дроги, Музеем Приенисейского края) (Там же: л. 8, 10–12). Г. П. Сосновский отмечал в отчете, что он считает «более правильным отказаться от работ в районе г. Красноярска из-за отсутствия подлежащего объекта для исследования (мощного выхода культурного слоя) и больших трудностей раскопки стоянки (удаление 15-метровой толщи лесса) и переключить все внимание экспедиции на Ангарские работы (раскопки в с. Мальта и пр.)» (Там же: л. 16 об.) .

Тем не менее, в 1932 г. на Афонтовой горе в Красноярске был открыт неолитический могильник и археологом музея А. Ф. Катковым было раскопано одно из погребений (НА ИИМК РАН, РА, ф. 2, 1932 г., д. 168, л. 9). Спустя четыре года на данном могильнике сотрудником музея В. И. Нешумаевым и А. П. Окладниковым было раскопаны еще два погребения и подготовлена совместная статья (НА КККМ, оп. 1, д. 677). Впоследствии А. П. Окладников синхронизировал погребения Афонтовой горы с глазковскими захоронениями Прибайкалья (Окладников 1949) .

Однако в 1920-х–начале 1930-х гг. активные археологические исследования сменились периодом, когда место специалиста занимали не по профессиональным качествам, а по партийному принципу. Первым таким «археологом», после гибели в экспедиции А. Ф. Каткова, становится П. Ф. Кожуховский. «Археолог от комсомола» был командирован на работу в краевой музей решением Оргбюро ЦК ВЛКСМ и занимал эту должность более года (НА КККМ, оп. 2, д. 56, л. 1–2) .

В архиве КККМ сохранились любопытные документы, проливающие свет на «вклад» П. Ф. Кожуховского в археологическую науку (Там же: л. 5). Летом, в самый разгар экспедиционных работ, «археолог» выезжает в командировку в Ленинград… «За 9 дней познакомился с работой и экспозицией в следующих музеях: Музей Революции, Музей истории религии и Государственный Эрмитаж. Одновременно разрешил вопрос в отношение шефства со стороны ГАИМК над нашим музеем. На этот вопрос мной было сделано официальное заявление на имя ученого секретаря, который согласился принять наше заявление и обещал сообщить т. Окладникову, который работает на Мальте Восточно-Сибирского края, по пути заехать в Красноярск разработать подробный план будущих работ и помочь нам перестроить выставку отдела археологии. Быстрый выезд из Ленинграда вызван тем, что большинство музеев закрыты» (Там же: л. 6–6 об.) .

Казалось бы, такая стажировка сотрудника провинциального учреждения в ведущих музеях страны будет полезна. Но авторам статьи так и не удалось обнаружить в Красноярском музее следов хотя бы одного полезного начинания или хотя бы одного артефакта, найденного П. Ф. Кожуховским. Зато из документов становится ясным, как «археолог от комсомола» быстро переквалифицировался в другую область и был назначен в августе 1936 г. директором Красноярского заповедника «Столбы» (Там же: л. 7) .

Научные связи Ленинграда и Красноярска начинают возрождаться с началом работ новостроечных экспедиций – Красноярской, Сибирской и др. Сотрудники Красноярского краеведческого музея З. К. Глусская, Р. В. Николаев, Н. В. Нащёкин, Н. П. Макаров, преподаватели и студенты красноярских вузов под руководством М. П. Грязнова, Г. А. Максименкова, Э. Б. Вадецкой и других ведущих ленинградских специалистов в области сибирской археологии принимают в них самое активное участие, продолжая традиции, заложенные три столетия назад .

Абрамова 1981 – Абрамова З. А. Г. П. Сосновский (1899–1941) и проблемы палеолита Северной Азии // СА .

1981. № 1. С. 109–117 .

Адрианов 1884 – Адрианов А. В. Курганография Сибири (Обращение ко всем любителям старины и изучения края) // Приложение к «Сибирской Газете». Томск, 14 июля 1884 г .

Акимова 1995 – Акимова Е. В. Из истории красноярской археологии (1919–1920 гг.) // III ИЧ памяти М. П. Грязнова. 1995. Ч. 1. С. 4–8 .

Ауэрбах и др. 1997 – Ауэрбах К. Н., Вдовин А. С., Гуляева Н. П., Макаров Н. П., Оводов Н. Д. К столетию В. И. Громова (материалы к биографии) // IV ИЧ памяти М. П. Грязнова. 1997. С. 4–7 .

Ауэрбах и др. 2003 – Ауэрбах К. Н., Вдовин А. С., Гуляева Н. П., Макаров Н. П., Оводов Н. Д. В. И. Громов .

Красноярские истоки научной деятельности // Древности Приенисейской Сибири. Красноярск, 2003 .

Вып. 2. С. 35–41 .

Белова 2009 – Белова Н. А. Перечень материалов экспедиций и исследований в фонде Императорской Археологической Комиссии Рукописного отдела НА ИИМК РАН // Приложение: Императорская Археологическая комиссия (1859–1917): К 150-летию со дня основания. У истоков отечественной археологии и охраны культурного наследия. СПб, 2009. C. 12–140 .

Белова, Васильева 1992 – Белова Н. А., Васильева Р. В. Материалы рукописного архива ЛОИА АН СССР как источник изучения музейного строительства на территории Сибири // Проблемы археологии, этнографии, истории и краеведения Приенисейского края. Красноярск, 1992. Т. 1. С. 34–36 .

Борисенко, Худяков 2005 – Борисенко А. Ю., Худяков Ю. С. Изучение древностей Южной Сибири немецкими учеными XVIII–ХIX вв. Новосибирск, 2005 .

Бортвин 1915 – Бортвин Н. Н. Из области древней сибирской керамики // Записки РАО. СПб, 1915. Т. XI .

С. 173–190 .

Вдовин и др. 2000 – Вдовин А. С., Гуляева Н. П., Макаров Н. П. К столетию Г. П. Сосновского. Начало научной деятельности (1918–1920 гг.) // V ИЧ памяти М. П. Грязнова. 2000. С. 26–27 .

Вдовин и др. 2010 – Вдовин А. С., Данилейко В. А., Ипполитова А. Б. Петр и Константин Островских: гимназические и студенческие годы (первые исследования 1879 – 1896 гг.) // ЕП. 2010. №. 5. С. 97–105 .

Вдовин, Макаров 2009 – Вдовин А. С., Макаров Н. П. Еленев А. С. Материалы к биографии. Красноярский период // ЕП. 2009. № 4. С. 341–347 .

Китова 2010 – Китова Л. Ю. Георгий Петрович Сосновский // Российская археология. 2010. № 3. C. 146–153 .

Ларичев 1969 – Ларичев В. Е. Палеолит Северной, Центральной и Восточной Азии. Новосибирск, 1969. Ч. 1 .

Макаров 1989 – Макаров Н. П. К истории комплектования, изучения и экспонирования археологических коллекций // Век подвижничества. Красноярск, 1989. С. 131–189 .

Макаров и др. 1998 – Макаров Н. П., Макарова Н. А. Вдовин А. С. Материалы к биографии и научной деятельности П. С. Проскурякова // Архивные чтения: Становление Красноярска как экономического и общественно-политического центра Енисейской губернии. Красноярск, 1998. С. 89–95 .

Окладников 1949 – Окладников А. П. Неолитические погребения на Афонтовой горе // КСИИМК. 1949 .

Вып. 25. С. 7–13 .

Радлов 1888; 1891; 1894 – Радлов В. В. Сибирские древности. Т. 1. СПб, 1888. Вып. 1; 1891. Вып. 2; 1894 .

Вып. 3 .

Решетов 2003 – Решетов А. М. Интеграция наук в научной деятельности и трудах С. А. Теплоухова // Интеграция археологических и этнографических исследований. Омск, 2003. С. 17–21 .

Савинов 1977 – Савинов Д. Г. О памятниках «часовенногорского типа» в южной Сибири // Проблемы археологии и этнографии. Л., 1977. Вып. 1. С. 90–99 .

Савинов 1990 – Савинов Д. Г. Археологические памятники завершающего этапа культуры енисейских кыргызов // Памятники кыргызской культуры в Северной и Центральной Азии. Новосибирск, 1990 .

С. 114–131 .

Степанов 1835 – Степанов А. П. Енисейская губерния. СПб, 1835. Ч. 1–2 .

ГАРФ, ф. А-2306, оп. 70, д. 1054 .

НА ИИМК РАН, РА, ф. 1, 1866 г., д. 36; ф. 2, 1932 г., д. 168; 1934 г., д. 224 .

НА КККМ, оп. 1, д. 401, 677; оп. 2, д. 56 .

СЕКЦИЯ III .

АНТРОПОЛОГИЯ ДРЕВНЕГО НАСЕЛЕНИЯ ЕВРАЗИЙСКИХ СТЕПЕЙ

И. С. Туркина, А. А. Казарницкий (Москва, Санкт-Петербург, Россия) Археологические и палеоантропологические данные о происхождении ямной культуры Северо-Западного Прикаспия Исследователями неоднократно предпринимались попытки культурно-хронологического анализа и интерпретации памятников ранней бронзы Северо-Западного Прикаспия. На сегодняшний день большинство исследователей сходится во мнении, что под термином «ямная культурноисторическая общность» (далее – ЯКИО) подразумевается блок синхронных культур, объединенных определенной общностью погребальных установок и культурно-хозяйственным типом (Шишлина 2007; Гей 2000; Шапошникова и др. 1986). Целью данного исследования стал предварительный анализ керамического комплекса ямной культуры Северо-Западного Прикаспия (3200– 2500 гг. до н. э.) и предшествующих ей энеолитических групп как одного из основных критериев археологической культуры. Учитывая данные антропологии об обособленности прикаспийских «ямников» (Шевченко 1986; Алексеева, Круц 1999), предпринята попытка проиллюстрировать ситуацию с точки зрения имеющихся археологических публикаций .

По подсчетам специалистов, во всех вариантах ЯКИО, большинство погребений не имеют керамики (Мерперт 1974; Шишлина 2007). Данная категория инвентаря, в зависимости от локального варианта и обрядовой группы погребений, содержится в 3,5–35 % ямных погребений (Мочалов 2009: 78). В 733 погребениях, исследованных в Северо-Западном Прикаспии, сосуды сопровождали лишь около 8 % могил (58 целых сосудов, 3 в обломках и 12 представлены в виде обломков-жаровен). Глиняные сосуды занимают второе место по частоте встречаемости среди погребального инвентаря, а по облику они отражают как керамические традиции данного варианта ЯКИО, так и местные формы. Напр., если для населения ямной группы Средних Ергеней была характерна традиция ставить сосуд только в могилы взрослых людей (мог-ки Лола), то в Прикаспийской низменности – преимущественно, в детские захоронения (мог-ки Кривой Луки), в КумоМанычской впадине традиционные ямные сосуды – в детские, а сосуды иных культур – во взрослые погребения (мог-ки Восточного Маныча). Вся керамика лепная, слабо обожженная. В качестве основной примеси применялся песок и шамот, раковина фиксируется редко .

По классификации Н. И. Шишлиной все сосуды делятся на две самостоятельные группы .

Первая характеризует керамическую традицию ямной культуры, вторая представлена посудой, заимствованной из культур катакомбного круга (Шишлина 2007: 85) .

Вторая группа наиболее близка аналогичным сосудам полтавкинской культуры Нижнего и Среднего Поволжья и представляет собой хронологически более поздние изделия. Горшки первой группы часто не орнаментированы, орнамент нанесен на верхнюю часть сосуда в виде оттисков шнура, прочерченных линий, зубчатого штампа и оттисков веревочки. Для наиболее ранних ямных погребений центральных и южных районов Северо-Западного Прикаспия характерны типичные ямные сосуды, находящие аналогии во многих ямных группах сопредельных территорий. Население северной части прикаспийской низменности (мог-ки Кривой Луки) создало свои типы горшков – горшки удлиненных пропорций (рис. 1, 5, 7, 12). Здесь же найдены типы сосудов, аналогии которым обнаруживаются в культурах начала средней бронзы, в первую очередь, полтавкинской. При этом здесь не встречены некоторые типичные для ямной культуры горшки. Крупные корчаги преобладают у населения Кумо-Манычской впадины (мог-ки Восточного Маныча, Зунда-Толга), наиболее близко соприкасавшегося с племенами сопредельных территорий, где такие сосуды распространены на рубеже ранней и средней бронзы. Поэтому в ямных погребениях этого региона часто представлены заимствованные сосуды, которые производило население катакомбной и северокавказской культур. Такие горшки не встречены в комплексах Южных Ергеней .

Все типы яйцевидно-круглодонных горшков, плошки и амфорки можно рассматривать как столовую посуду – на ней не видно следов нагара, она миниатюрна. Аналогии таким сосудам известны во многих культурах ямного круга от Молдавии до Приуралья (Шишлина 2007; Шапошникова и др. 1986; Трифонов 1991; Гей 2000) (рис. 1, 6, 8–11, 13). Таким образом, в посуде ямной культуры Северо-Западного Прикаспия уже на раннем этапе отмечены как оригинальные типы керамики, так и аналогии из круга более западных культур ямной общности .

Можно обозначить линию пересечения развития отдельных плоскодонных форм энеолита Прикаспия и Нижнего Поволжья (рис. 1, 3–4), где аналогичный сосуд найден в погребении ямнобережновского типа (Дрёмов, Юдин 1992: 24). К таким же выводам приводит и рассмотрение керамики из энеолитических погребений Прикаспия (рис. 1, 1–2). Для данного вида керамики характерно мешковидное тулово со стянутым венчиком. Этот вид горшков входит в группу посуды, одинаковой для всех территориальных вариантов ЯКИО (Мочалов 2009: 85), и относится к т. н .

горшкам ямно-бережновского типа (Дрёмов, Юдин 1992). В. Н. Даниленко подобные сосуды относил к каспийско-днепровской фазе формирования ямной культуры, подразумевая влияние на развитие местного азово-черноморского энеолита восточных импульсов (Даниленко 1974) .

Накопленные фактические и аналитические данные по изучению ранней бронзы степной зоны Восточной Европы дали возможность наметить генеральную линию развития культур в Понто-Каспийской степи и лесостепи: Мариуполь–Хвалынск–ранний Средний Стог–«городцовские ямники» (Даниленко 1974; Гей 2000; Васильев 2001; 2003) .

Самостоятельные культурно-хронологические периодизационные схемы материалов энеолита существуют для ряда отдельных территорий: Украины, Донского региона, Предкавказья и Северо-Западного Прикаспия (Трифонов 1991; Кияшко 1974; Рассамакин 2001; Ковалёва 2002). Перекрестный анализ этих схем затруднен ситуацией, когда одни и те же памятники фигурируют у разных авторов под оригинальными названиями. В целом переход от энеолита к раннему бронзовому веку характеризуется очаговым возникновением культурообразующих центров, развитие которых привело к сложению в бронзовом веке культурно-исторических областей. Поиск фактических вех этого процесса осложняется небольшим количеством энеолитических погребений (на территории, занимаемой впоследствии ЯКИО, – около 100; Трифонов 1991; Шишлина 2007; Рассамакин 2001) .

Таким образом, проблема изучения перехода от энеолита к раннему бронзовому веку выглядит как развитие двух генеральных очагов культурогенеза. На западе – это мариупольские традиции неолита-энеолита, на востоке – более поздние древности хвалынской энеолитической культуры. Для целостного представления об историческом развитии древних коллективов и выявления связей между регионами Восточной Европы необходима массовая статистическая обработка материала, применение новых методов в изучении курганных древностей .

Вопрос о происхождении населения эпохи ранней бронзы Северо-Западного Прикаспия не раз обсуждался в антропологической литературе (Шевченко 1980; 1986; Алексеева, Круц 1999;

Хохлов 2006). Нами предпринята новая попытка поиска предковых популяций. В качестве методов исследования были использованы методы многомерной статистики, адаптированные для изучения краниологических серий,40 с помощью которых проанализированы опубликованные измерения более 1300 мужских черепов из 68 палеопопуляций Восточной Европы, Зауралья и степной полосы Южной Сибири от мезолита до эпохи поздней бронзы .

Канонический анализ на основе стандартизированной корреляционной матрицы внутригрупповых корреляций 14-ти краниометрических признаков (продольный, поперечный, высотный, скуловой диаметры, наименьшая ширина лба, верхняя высота лица, ширина и высота грушевидного отверстия и глазниц, назомалярный и зигомаксиллярный углы, симотический указатель и угол выступания носа относительно вертикального лицевого профиля) и обобщенные расстояния Махаланобиса в рамках пакета статистических программ Б. А. Козинцева .

Рис. 1. Сосуды ямной культуры Северо-Западного Прикаспия и материалы для сопоставлений:

1 – мог-к Архара 2, погр. 2; 2 – мог-к Бережновка, кург. 5, погр. 22; 3 – мог-к Эвдык 1, кург. 9, погр. 4;

4 – мог-к Политотдельское, кург. 12, погр. 15; 5 и 12 – мог-к Кривая Лука XIII, кург. 1, погр. 22 и кург. 3, погр. 8; 6 – мог-к Цаца, кург. 6, погр. 4; 7 – мог-к Кривая Лука XXX, кург. 1, погр. 19; 8 – Восточный Маныч, Правый берег, 1967 г., кург. 18, погр. 3; 9 – мог-к Хаар-Нуурин-Толга, кург. 28, погр. 7;

10 – мог-к Му-Шарет-4, кург. 1, погр. 5; 11 – Чограйский мог-к, кург. 7, погр. 1;

13 – Восточный Маныч, Левый берег, II, 1966 г., кург. 81, погр. 6 Первый этап межгруппового сопоставления был посвящен оценке степени отличий прикаспийского населения ямной культуры от популяций ранней, средней и поздней бронзы Восточной Европы. В анализ было включено 47 краниологических серий разной культурной и территориальной принадлежности .

В первом каноническом векторе (КВ I) максимальные нагрузки легли на продольный, поперечный, скуловой диаметры черепа и назомалярный угол; во втором (КВ II) – на угол выступания носа и снова на продольный диаметр. По координатам групп в КВ I, охватывающем 41 % общей изменчивости, краниологические серии ямной культуры Калмыкии, Астраханской обл. и Ставропольского края обособились от остального восточно-европейского населения эпохи бронзы из-за максимальной ширины мозгового и лицевого отделов черепа в сочетании с недостаточно резкой, по сравнению с остальными европеоидными группами, верхней горизонтальной профилированностью лица (рис. 2, этап 1) .

На втором этапе канонический анализ был дополнен десятью краниологическими выборками, которые упоминались как имеющие некоторое сходство с ямной краниологической серией Северо-Западного Прикаспия (Шевченко 1986; Алексеев 1983; Алексеева, Круц 1999): неолитические выборки Днепровского Надпорожья и серии эпохи бронзы Южной Сибири (две андроновские, карасукская и ирменская). КВ I продемонстрировал здесь вариабельность, преимущественно, продольного, поперечного, скулового диаметров и лицевых углов горизонтального профиля; КВ II – поперечных размеров лба, мозговой коробки, лицевого отдела и высоты орбиты. На этот раз в первом каноническом векторе наиболее своеобразными оказались южносибирские группы, столь же брахиморфные, как и прикаспийские ямные, но уже с очевидно уплощенным лицом, гораздо меньше выступающим носом и чуть менее низкими орбитами. В то же время прикаспийские серии ранней бронзы на этом фоне оказались ближе к населению Восточный Европы в целом, а наибольшее сходство проявили с выборками из днепровских неолитических могильников (рис. 2, этап 2) .

Результаты второго этапа анализа подтверждают предположение А. В. Шевченко (1980;

1986) и В. П. Алексеева (1983) о возможности участия неолитического населения днепровских степей в формировании некоторых популяций восточной и юго-восточной частей ареала ямной культуры .

Третий этап межгруппового сопоставления был проведен без краниологических серий средней и поздней бронзы, но с использованием всех более или менее репрезентативных выборок черепов мезо-, нео- и энеолита41 Восточной Европы. Численность анализируемых материалов составила 452 мужских черепа различной сохранности из 29 групп. В результате первые два вектора охватили в совокупности почти 60 % дисперсии, при этом 34 % пришлось на КВ I с максимальными нагрузками на продольный, поперечный, скуловой диаметры и высоту орбит. В КВ II наиболее значимыми стали поперечный и высотный диаметры мозговой коробки и угол выступания носа .

Минимальные значения по обоим векторам оказались у серий, находящихся в левом нижнем углу соответствующего графика (рис. 2, этап 3). Это население фатьяновской культуры, мог-ка Шенгавит (Армения) и майкопской культуры. Их лептоморфный краниологический комплекс, сочетающий абсолютно и относительно длинную черепную коробку и узкое или среднешироке клиногнатное лицо, принято называть средиземноморским или южноевропеоидным (Акимова 1947; Дебец 1948; Герасимов 1955; Шевченко 1986; Алексеева 2004). Все остальное поле графика (рис. 2, этап 3) занято сериями, в большинстве своем некогда относимыми к протоевропеоидному краниологическому типу. Крайнее справа скопление – мезобрахикранные широколицые выборки черепов из погребений ямной культуры Северо-Западного Прикаспия. В правом верхнем квадранте – неолитические серии из Днепровского Надпорожья (Васильевка II, Вовниги, Вольное, Дереивка, Никольское), Прибалтики (Звейниеки) и Верхней Волги (Сахтыш). В центральной части координатного пространства – ямные серии из других регионов (Украина, Волгоградская, Саратовская, Самарская и Оренбургская обл.), среди которых расположились и энеолитические выборки (среднестоговская и хвалынская I). Хвалынская II группа оказалась в непосредственной близости к скоплению серий, сформированному мезолитической и ранненеолитической выборками из Прибалтики Вместо отсутствующих в печати данных об относительной высоте переносья в серии из Хвалынска I (Мкртчян 1988) использовалось значение симотического указателя из серии Хвалынск II (Хохлов 2010), что никак не повлияло на результаты анализа, т. к. симотические величины варьируют в рассматриваемых сериях незначительно и потому больших нагрузок не получили .

Рис. 2. Положение мужских краниологических серий Восточной Европы в пространстве первых двух КВ по результатам трех этапов канонического анализа ( этапы 1–3) и положение черепов из мог-ков Хлопков Бугор (А) и Джангар (Б) среди краниологических серий согласно расстояниям Махаланобиса, шкалированным по алгоритму Л. Гуттмана (1966) (Звейниеки), и сериями эпохи мезолита Северного Причерноморья (Васильевка I и III). Выборки эпохи энеолита, в целом, демонстрируют комплекс морфологических признаков средний между мезолитическими и ямными (кроме прикаспийских) сериями .

Между популяциями из мезолитических и неолитических могильников Восточной Европы наблюдаются статистически значимые различия по таким признакам, как поперечный и скуловой диаметры, а также назомалярный угол, размеры которых в неолите значительно больше, чем в предшествующее время. Этот факт, замеченный И. И. Гохманом (1966), свидетельствует, скорее, о притоке в эпоху неолита нового населения и вряд ли объясним с точки зрения автохтонного популяционного процесса, в пользу которого высказывались Т. И. Алексеева и С. И. Круц (1999). При этом мезолитический субстрат не исчез полностью, но вновь проявляется в облике носителей хвалынской и среднестоговской энеолитических культур, а в дальнейшем и в ряде коллективов, вошедших в состав ЯКИО (Гохман 1966). Палеопопуляции эпохи ранней бронзы Северо-Западного Прикаспия, учитывая их краниологические особенности, находились, вероятно, вне этой предположительной генеалогической линии. Ближайшей аналогией им могут быть серии из неолитических могильников на широкой территории от Северного Причерноморья до Прибалтики, однако говорить о полной идентичности нет оснований, т. к. неолитические черепа, будучи тотально крупнее прикаспийских «ямных», имеют меньшую ширину мозговой коробки, менее высокое переносье и не столь сильно выступающий нос .

Решение проблемы происхождения населения ямной культуры Прикаспия затрудняется отсутствием краниологических серий из энеолитических памятников Калмыкии и сопредельных регионов. Нам известны индивидуальные измерения лишь одного мужского черепа из энеолитического погребения мог-ка Джангар (фонды МАЭ РАН). Кроме того, из энеолитического мог-ка Хлопков Бугор (Саратовская обл.), опубликованы два мужских черепа, имеющие индивидуальнотипологическое сходство с прикаспийскими черепами носителей ямной культуры (Хохлов 2006;

2010). Измерения черепов из Джангара и Хлопкового Бугра были использованы наряду с краниометрическими параметрами серий из третьего этапа канонического анализа для подсчета обобщенных расстояний Махаланобиса между ними .

Сопоставление проводилось в два этапа: сначала по 14-ти упомянутым выше краниометрическим признакам с использованием индивидуальных данных только черепа из мог-ка Джангар (рис. 2, А), и затем – по 12-ти параметрам, включая измерения черепов и из Джангара, и из Хлопкового Бугра (рис. 2, Б). Сокращение числа признаков во втором случае связано с отсутствием данных о высоте свода и ширине носа у черепов из последнего могильника. По результатам обоих сопоставлений взаимное расположение серий мезо-, нео-, энеолита и ранней бронзы, установленное ранее по координатам в первых двух канонических векторах, осталось в основных чертах прежним. Среди «протоевропеоидных» групп вновь наблюдаются четыре скопления: два ямных (с одной стороны прикаспийские серии, с другой – все остальные), мезо-ранненеолитическое и неолитическое. Энеолитические серии хвалынской и среднестоговской культур опять же демонстрируют промежуточный комплекс признаков, между мезо-ранне-неолитическим и наиболее распространенным ямным (без прикаспийских серий). Столь же промежуточного облика оказались черепа из Хлопкового Бугра и Джангара, но в данном случае они сочетают черты неолитических и только прикаспийских ямных групп, расположившись на графиках как раз между соответствующими скоплениями. Индивидуальная характеристика этих энеолитических черепов действительно очень близка таковой для серий ямной культуры Калмыкии, Астраханской обл. и Ставропольского края (Хохлов 2006). Однако поперечные размеры лица и орбит, а также угол верхнего горизонтального профиля у них больше, чем в среднем у населения Северо-Западного Прикаспия эпохи ранней бронзы, что и определило их смещение в сторону неолитических популяций Восточной Европы .

Таким образом, исходя из результатов сопоставлений палеоантропологических данных, среди древних коллективов Восточной Европы от мезолита до ранней бронзы можно выделить две генеалогические линии. Первая отражает преемственность между мезолитическим населением, носителями хвалынской и среднестоговской энеолитических культур, и населением ранней бронзы, оставившим памятники ямной культуры от Северного Причерноморья до Приуралья. Происхождение популяций эпохи неолита, по всей видимости, не было связано с мезолитическим субстратом и составило вместе с ним второй популяционный пласт Восточной Европы. Дальнейшее его распространение охватило и территорию от Саратовской обл. до Калмыкии, дальнейшую популяционную преемственность обеспечили коллективы эпохи энеолита, к которым принадлежали погребенные в мог-ках Хлопков Бугор и Джангар, а позднее – носители традиций ямной культуры Северо-Западного Прикаспия. Степи современных Калмыкии, Астраханской обл. и Ставрополья оказались местом относительной изоляции вплоть до середины III тыс. до н. э. потомков неолитической миграционной волны, прошедшей, видимо, через значительную часть Восточной Европы .

Акимова 1947 – Акимова М. С. Антропологический тип населения фатьяновской культуры // Тр. ИЭ АН СССР. Нов. сер. М.; Л., 1947. Т. 1. С. 268–282 .

Алексеев 1983 – Алексеев В. П. Население эпохи бронзы на Среднем Дону (краниология) // Синюк А. Т. Курганы эпохи бронзы Среднего Дона. Воронеж, 1983. С. 183–191 .

Алексеева 2004 – Алексеева Т. И. К антропологии племен майкопско-новосвободненской общности на Центральном Предкавказье // Памятники археологии и древнего искусства Евразии. М., 2004. С. 168–179 .

Алексеева, Круц 1999 – Алексеева Т. И., Круц С. И. Древнейшее население Восточной Европы // Восточные славяне: Антропология и этническая история. М., 1999. С. 254–278 .

Васильев 2001 – Васильев И. Б. Хвалынская энеолитическая культура и сложение классической курганной «городцовской» культуры в Волго-Уральской степи и лесостепи // БВВЕ. Самара, 2001. С. 123–125 .

Васильев 2003 – Васильев И. Б. Хвалынская энеолитическая культура Волго-Уральской лесостепи (некоторые итоги исследования) // Вопросы археологии Поволжья, Самара, 2003. С. 61–99 .

Гей 2000 – Гей А. Н. Новотиторовская культура. М., 2000 .

Герасимов 1955 – Герасимов М. М. Восстановление лица по черепу. М., 1955 (Тр. ИЭ АН СССР. Нов. сер .

Т. XXVIII) .

Гохман 1966 – Гохман И. И. Население Украины в эпоху мезолита и неолита. М., 1966 .

Гутман 1966 – Гуттман Л. Основные компоненты шкального анализа // Математические методы в современной буржуазной социологии. М., 1966. С. 288–343 .

Даниленко 1974 – Даниленко В. Н. Энеолит Украины. Киев, 1974 .

Дебец 1948 – Дебец Г. Ф. Палеоантропология СССР. М.; Л., 1948 (Тр. ИЭ АН СССР. Т. IV) .

Дрёмов, Юдин 1992 – Дрёмов И. И., Юдин А. И. Древнейшие подкурганные захоронения Степного Заволжья // Российская археология. 1992. № 2. С.18–31 .

Кияшко 1974 – Кияшко В. Я. Нижнее Подонье в эпоху энеолита и ранней бронзы: Автореф. дис. … канд .

ист. наук. М., 1974 .

Ковалёва 2002 – Ковалёва И. Ф. К выделению территориальных групп в постмариупольской культуре // Проблемы археологии Евразии. М., 2002. С. 51–67 .

Мерперт 1974 – Мерперт Н. Я. Древнейшие скотоводы Волжско-Уральского междуречья. М., 1974 .

Мкртчян 1988 – Мкртчян Р. А. Палеоантропология неолитического и энеолитического населения юга европейской части СССР: Автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 1988 .

Мочалов 2009 – Мочалов О. Д. Диагностические признаки керамики ямной культурно-исторической области // Проблемы изучения культур раннего бронзового века степной зоны Восточной Европы. Оренбург,

2009. С. 78–87 .

Рассамакин 2001 – Рассамакин Ю. А. Проблемы периодизации энеолитических памятников Поволжья, Подонья и Северного Причерноморья на примере развития «скелянской» погребальной традиции // БВВЕ. Самара, 2001. С. 84–87 .

Трифонов 1991 – Трифонов В. А. Степное Прикубанье в эпоху энеолита-средней бронзы (периодизация) // Древние культуры Прикубанья. Л., 1991. С. 92–205 .

Хохлов 2006 – Хохлов А. А. О краниологических особенностях населения ямной культуры Северо-Западного Прикаспия // ВА. 2006. Вып. 14. С. 136–146 .

Хохлов 2010 – Хохлов А. А. Население хвалынской энеолитической культуры. По антропологическим материалам грунтовых могильников Хвалынск I, Хвалынск II, Хлопков Бугор // Хвалынские энеолитические могильники и хвалынская энеолитическая культура: Исследования материалов. Самара, 2010. С. 407–517 .

Шапошникова и др. 1986 – Шапошникова О. Г., Фоменко В. Н., Довженко Н. Д. Ямная культурноисторическая область (южно-бугский вариант). Киев, 1986 (САИ. Вып. В1-3) .

Шевченко 1980 – Шевченко А. В. Палеоантропология бронзового века Северо-Западного Прикаспия: Автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 1980 .

Шевченко 1986 – Шевченко А. В. Антропология населения южнорусских степей в эпоху бронзы // Антропология современного и древнего населения Европейской части СССР. Л., 1986. С. 121–215 .

Шишлина 2007 – Шишлина Н. И. Северо-западный Прикаспий в эпоху бронзы (V–III тыс. до н. э.). М., 2007 .

Л. В. Литвинова, С. Д. Лысенко (Киев, Украина) Новый антропологический материал из Войцеховского могильника Палеоантропологические материалы с территории лесостепной Правобережной Украины эпохи поздней бронзы чрезвычайно малочисленны и опубликованы по короткой краниологической программе, что заметно сужает возможности исследователей. В восточном ареале тшинецкого культурного круга наиболее представительная серия происходит из Войцеховского могильника волынской группы комаровской культуры (Кондукторова 1979). Краниологическая серия из курганной группы 1 (1949 г.) состоит из трех мужских и трех женских черепов и характеризуется резкой долихокранией (один череп мезокранный). Высота черепа в среднем большая, лицо узкое, средневысокое. Орбиты невысокие, нос узкий, средневыступающий, профилировка лица в горизонтальной плоскости значительная. Т. С. Кондукторова подчеркивает генетическую преемственность между населением культур шнуровой керамики и тшинецкой культуры Украины и отмечает сходство населения срубной культуры Украины и культуры Монтеору .

В 2011 г. раскопки Войцеховского мог-ка были возобновлены (см. статью С. Д. Лысенко и С. С. Лысенко в настоящем сборнике). В результате раскопок исследовано погребение (курганная группа 3, кург. 1, погр. 1), в котором был обнаружен один расчленённый скелет удовлетворительной сохранности (еще одно погребение из кург. 3 представляло собой кенотаф) .

Определения пола и возраста проводились с учетом особенностей строения черепа, костей верхних и нижних конечностей, а также степени облитерации черепных швов и состояния зубной системы. Удовлетворительная сохранность материала позволяет определить возраст в узком (пять лет) возрастном интервале.. Определение пола и возраста и описание материала проведено по традиционной методике, принятой в исторической антропологии (Алексеев 1966; Алексеев, Дебец 1964; Никитюк 1960). Описываемый скелет принадлежал мужчине 40–45 л. Сохранились: череп почти полностью (частично разрушено основание черепа, левая височная и скуловая кость); на нижней челюсти отсутствует левая ветвь нижней челюсти и частично тело нижней челюсти (левая сторона); кости верхних и нижних конечностей (частично разрушены эпифизы); а также кости таза (сохранился почти полностью) .

После реставрации череп измерен по краниологической программе почти полностью (табл. 1), по остеологической программе измерены кости верхних и нижних конечностей (табл. 2) .

Рост (длина тела) вычислен по двум формулам – Л. Мануврие и М. Троттера, Г. Глезера. Ниже приводим подробное описание антропологического материала из погр. 1 кург. 1 (2011 г.) .

Череп, в целом, довольно массивный, значительно развит мышечный рельеф: надбровные дуги – 2 балла; надпереносье – 5 баллов; наружный затылочный бугор – 2 балла; сосцевидный отросток – 3 балла; нижний край грушевидного отверстия антропинной формы; передне-носовая ость – 3 балла. В области грушевидного отверстия отмечено наличие предносовых ямок (fossae praenasalis). Лоб покатый, верхний край орбит закруглен, форма орбит прямоугольная. Нижняя челюсть массивная, угол ветви нижней челюсти прямой, значительно развит подбородочный выступ .

Состояние черепных швов: венечный шов облитерирован в области bregma, сагиттальный зарос почти полностью, затылочный значительно уплотнен. Состояние зубной системы: стертость зубов неравномерная от 1 до 4 баллов. Наблюдается прижизненная потеря верхних моляров (второго и третьего) с последующей атрофией альвеол и следами воспалительного процесса. Отмечен кариес на третьем моляре (слева) .

На нижней челюсти видны следы, вероятно, посмертной обработки кости – «вырезана» правая ветвь нижней челюсти и часть тела нижней челюсти (справа), края ровные, «заполированы» .

На левой ветви нижней челюсти обнаружены параллельные насечки, выполненные острым предметом. На костях черепа – лобной, теменной и височной обнаружены следы зубов животного .

–  –  –

Кости верхних и нижних конечностей массивные, значительно развит мышечный рельеф .

На эпифизах длинных костей обнаружены следы обработки кости – удалена часть кости вместе с губчатой тканью (срезы неправильной формы, края неровные). На лучевой кости обнаружены неглубокие параллельные насечки, выполненные острым предметом .

Рост (длина тела) вычислен по Л. Мануврие – 174,7 см и по М. Троттеру, Г. Глезеру – 177,7 см, что по рубрикации Р. Мартина характеризует данного индивида как очень высокого .

Кости таза диагностируются как мужские. На подвздошной кости форма большого седалищного отверстия узкая, V-образная, лобковый угол острый, запирательное отверстие овальное с закругленным краем. Крестец высокий, широкий со значительно развитым мышечным рельефом .

Характер насечек на нижней челюсти и лучевой кости свидетельствует о посмертном отделении мягких тканей от костей скелета. Разрушения в области лобной, теменной, височной и скуловой кости, скорее всего, посмертные и нанесены зубами животных .

–  –  –

Подобные следы искусственной обработки костей погребенных широко представлены на Малополовецком мог-ке киево-черкасской группы комаровской культуры тшинетского культурного круга. Такие следы найдены на лобной (погр. 52) и затылочной (погр. 12, скелет 1) костях – это овальные отверстия; на нижней челюсти (погр. 30, скелеты 1 и 2) были «срезаны» углы челюсти и мыщелки (края неровные); на верхней челюсти (погр. 30, скелет 2) «вырезан» фрагмент нёба. В остальных случаях следы обработки кости обнаружены на длинных костях в виде насечек (погр. 1, скелет 1; погр. 5); на локтевой кости удален нижний эпифиз (ритуальный комплекс 10;

Литвинова 2001: 11) .

Ранее отмечалось, что краниологическая серия из мог-ка Малополовецкое-3 отличается от серии Войцеховского мог-ка, прежде всего, размерами лицевого отдела и высотой свода черепа. У населения, оставившего Малополовецкий мог-к, более широкое и высокое лицо, ниже высота свода черепа (Там же: 12). Однако, несмотря на антропологические отличия, оба могильника были оставлены носителями одной культурной традиции (Лысенко 2011). Кроме общей культурной близости, выраженной в особенностях керамического комплекса и металлических изделий, эти памятники сближает также традиция демембрации (расчленения) при проведении погребального обряда, нашедшая отражение, в частности, в искусственной обработке человеческих костей .

Алексеев 1966 – Алексеев В. П. Остеометрия: Методика антропологических исследований. М., 1966 .

Алексеев, Дебец 1964 – Алексеев В. П., Дебец Г. Ф. Краниометрия: Методика антропологических исследований. М., 1964 .

Кондукторова 1979 – Кондукторова Т. С. Антропологический тип людей комаровско-тшинецкой культуры Украины // ВА. 1979. Вып. 62. С. 44–60 .

Литвинова 2001 – Литвинова Л. В. Население Среднего Поднепровья в эпоху поздней бронзы (по материалам могильника Малополовецкое-3) // Етнокультурні процеси у Середньому Подніпров'ї за матеріалами археологічних досліджень. Київ, 2001. С. 10–12 .

Лысенко 2011 – Лысенко С. Д. Реконструкция погребального обряда восточного ареала тшинецкого культурного круга (по материалам исследований последних лет) // Археологія і давня історія України .

Київ, 2011. Вип. 5. С. 66–71 .

Никитюк 1960 – Никитюк Б. А. Определение возраста человека по скелету и зубам // ВА. 1960. Вып. 3 .

С. 118–129 .

Н. В. Панасюк (Москва, Россия)

Половозрастные особенности обряда погребений с курильницами Изучение роли курильниц в погребальном обряде восточноманычской катакомбной культуры (далее – ВМКК) – сложный и многокомпонентный процесс .

Курильница, несомненно, играла особую роль в похоронном ритуале. Для установления ее места в заупокойных культах необходимо провести анализ всех характеристик и черт, составляющих обряд и оставшихся в качестве материальных свидетельств. Сопоставление частоты встречаемости и состава наборов, куда входят и курильницы, позволяет говорить об ординарности и стандартности таких комплексов (Андреева 2008). Эту же мысль подтверждают и антропологические данные .

На сегодняшний день существует довольно обширная база данных по антропологическим материалам ВМКК. Однако, к сожалению, не вся она подвергалась исчерпывающей обработке .

Работы, проводившиеся антропологами, устарели с точки зрения культурной интерпретации (Шевченко 1980), большинство же половозрастных определений давались археологами в полевых условиях на основе косвенных данных (Андреева 2008), что не позволяет использовать их без определенных оговорок. А. А. Казарницкому впервые удалось сопоставить данные старых раскопок с новейшими археологическими исследованиями (Казарницкий 2010) .

В результате анализа половозрастных характеристик погребенных их можно разделить на два блока, куда входят несколько групп. В первом блоке группы выделяются по количеству погребенных: одиночные захоронения, коллективные (два и более погребенных), кенотафы (рис. 1, 1) .

Абсолютное большинство погребений ВМКК (73 % выборки) содержали одного умершего, сопровождавшегося погребальным набором, куда входила и курильница. Встречаются также и коллективные могилы, где число погребенных составляло в среднем 2–3 человека. Особую группу составляют кенотафы, характеризующиеся богатым погребальным набором и сложными конструкциями могилы. В таких погребениях курильница играет заметную, если не главенствующую роль .

Однако характерно, что во всех группах курильница встречается в единственном экземпляре, т. е .

не зависит от количества захороненных в могиле, причем нет явно выраженной тенденции тяготения ритуальной чаши к какому-либо одному из похороненных в могиле – она входит в общий погребальный набор. Вероятно, функция курильницы более универсальна, чем поминание конкретного сородича .

Второй блок выделяется по различиям в поле и возрасте погребенных: взрослые, детские, смешанные погребения и т. н. пакеты. Последние составляют меньшинство в выборке восточноманычских погребений с курильницами, что отражает слабую распространенность в данной культуре подобных захоронений. Типичными являются погребения взрослых, сопровождаемые курильницами. Вопрос о малочисленности детских погребений (они составляют лишь 1/5 погребений с курильницами), чье количество по подсчетам демографов должно быть бльшим, довольно

Рис. 1. Погребения с курильницами восточноманычской катакомбной культуры:

1 – распределение захоронений по количеству погребенных (а – одиночные, б – коллективные, в – кенотафы); 2 – рапределение захоронений детей (а – ребенок в составе коллективных погребений, б – индивидуальные погребения подростков, в – индивидуальные погребения детей); 3 – распределение захоронений взрослых (а – погребения взрослых, б – погребения мужчин, в – погребения женщин) сложно решить однозначно. Редкость одиночных детских захоронений, скорее, связана со спецификой отношения в древних обществах к детям, которых могли хоронить вне курганных родовых кладбищ. Более часты случаи совместного захоронения нескольких детей, нередко в сопровождении подростка. Типичным видом захоронения детей (12 % выборки) является их совместное погребение с одним или двумя взрослыми (рис. 1, 2), причем дети не всегда выступают в подчиненном положении. Для интерпретации подобного соотношения погребенных в могиле была предложена концепция «детоводителя» (Андреева 2008: 131). В целом, указанная выборка детских погребений с курильницами является отражением общей ситуации для ВМКК .

Одиночные и коллективные захоронения взрослых стандартны среди восточноманычских погребений. В базе данных по полу и возрасту погребенных выделены мужские и женские останки и захоронения взрослых без определения пола. Опираясь на антропологические определения пола и возраста попытаемся выделить особенности погребального обряда мужских и женских захоронений .

Даже немногочисленная выборка половозрастных определений показывает преобладание мужских одиночных захоронений над женскими (рис. 1, 3). При этом женские погребения характеризуются стандартным набором инвентаря: курильница (часто единственный предмет инвентаря), нож, шило, сосуд (очень редко – два сосуда). Зафиксированы случаи помещения в могилу костей МРС. Мужские захоронения заметно богаче и разнообразнее по наборам погребального инвентаря. Помимо типичного набора из курильницы, ножа, шила и сосуда, в мужских могилах встречены реповидные сосуды (именно в таких погребениях они заметнее всего представлены), разнообразные украшения (бронзовые, фаянсовые и каменные бусы), а набор орудий дополняется крюком. Причем богатство набора не зависит от характера могильника или типа курильницы. Так, погребение женщины из престижного мог-ка Ергенинский (включавшего захоронения людей с более высоким статусом, чем все остальное население ВМКК) не выходит за рамки стандарта – оно содержит лишь курильницу (правда, богато украшенную), сосуд и шило .

Результаты анализа половозрастных данных погребений с ритуальными чашами ВМКК позволяют заключить, что курильница представляет собой типичный, ординарный предмет, помещавшийся в рядовые погребения. На это, кстати, указывает редкость встречаемости курильниц в престижных могильниках – Ергенинском, Элистинском. Пол и возраст погребенных не влияет на тип и размер ритуальных чаш, а также на их расположение в могиле, что лишний раз подтверждает стандартность появления такой категории инвентаря, как курильница в могилах ВМКК .

Андреева 2008 – Андреева М. В. Восточноманычская катакомбная культура (анализ погребальных памятников): Дис. … канд. ист. наук (рукопись). М., 2008 .

Казарницкий 2010 – Казарницкий А. А. Палеоантропология эпохи бронзы степной полосы юга Восточной Европы: Дис. … канд. ист. наук (рукопись). СПб, 2010 .

Шевченко 1980 – Шевченко А. В. Палеоантропология бронзового века Северо-Западного Прикаспия: Автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 1980 .

<

Е. Ф. Батиева (Ростов-на-Дону, Россия)

Антропологические материалы из массовых захоронений золотоордынского города Азака42 Город Азак, располагавшийся в XIII–XIV вв. в дельте Дона на территории современного г. Азова, хорошо известен по письменным источникам как один из основных экспортных центров Золотой Орды и конечный пункт сразу нескольких крупных торговых путей (Егоров 1985). Многолетние археологические раскопки свидетельствуют о большой площади, занимаемой городом в пору его расцвета, и широком развитии в нем разнообразных ремесленных производств (Масловский 2006). К сожалению, смута и междоусобица в Золотой Орде XIV в. трагически сказались на судьбе Азака и его жителей и, в конечном итоге, в 1395 г. город был уничтожен войсками Тимура .

Следы катастрофических событий тех лет также обнаружены в ходе археологических исследований на территории г. Азова в виде пожарищ и братских могил. Так, в 2002 г. на ул. Измайлова, № 49а и в 2011 г. на ул. Ленинградской, № 114 были открыты массовые захоронения, в которых, по мнению археологов, погребены жертвы карательной экспедиции Мамая, предпринятой им во второй половине 60-х гг. XIV в. против сторонников и родственников хана Абдуллаха (Масловский 2004: 84; Масловский, Фомичев 2004) .

Захоронение на ул. Измайлова, № 49а содержало скопление беспорядочно лежащих скелетов разной степени полноты и сохранности, изолированных костей скелетов и черепов. Судя по всему, в заброшенном жилище были сложены тела и части тел в разной степени разложения. При этом многие черепа располагались не только отдельно от скелетов, но и были сложены пирамидками .

При обследовании особое внимание было уделено состоянию поверхности костей и позвонков погребенных, однако следов предполагаемых насильственных действий, приведших к смерти, на них не обнаружено. Не исключено, что эти следы были уничтожены животными-падальщиками, т. к. многие кости и позвонки, не зависимо от глубины залегания, имеют характерные повреждения. Немногочисленные следы прижизненных травм в исследованном материале не носят боевого характера. Особое внимание обращает на себя случай трепанирования левой теменной кости у ребенка 9–10 л. (погр. 9, № 11), как пример оказания высококвалифицированной медицинской помощи и свидетельство достаточно высокого статуса покойного. В общей сложности из братской могилы на ул. Измайлова было обследовано более 1000 костей, как целых, так и фрагментов. Анализ производился по всей сумме костных останков. В результате было определено минимальное количество погребенных – 133 человека, в т. ч. 42 мужчины, 52 женщины и 38 детей (табл. 1) .

На ул. Ленинградской, № 114 в выгребной яме золотоордынского времени были обнаружены костные останки 43 человек, в т. ч. 3 мужчин, 9 женщин и 30 детей (табл. 1). Состояние и расположение скелетов в этом захоронении имеет некоторые отличия от братской могилы на ул. Измайлова, № 49а. Посмертные повреждения и изолированные черепа встречаются только в верхнем слое, степень полноты скелетов увеличивается от верхних слоев к нижним. Тем не менее, захоронение также определенно является санитарным, располагается в двух кварталах от коллективного погребения на ул. Измайлова № 49а и, учитывая историко-археологические данные, может рассматриваться суммарно с этим погребением .

Итоговая выборка из двух братских могил содержит 176 погребенных, в т. ч. 45 мужчин, 61 женщину и 68 детей (25,6 %, 34,7 % и 38,6 %, соответственно). У взрослых большинство смертей относится к возрасту 25–35 л. (у мужчин в 80 % случаев, у женщин – в 60 %) (табл. 2; рис. 1, 1). Среди детей больше половины (63 %) умерли в возрасте до 9 л. (табл. 3; рис. 1, 2). Средняя продолжительность жизни в изученной группе – 31 г. у мужчин, 28,4 г. – у женщин, длина поколения – 21,3 г .

Работа выполнена в рамках проекта РФФИ № 11-06-12027-офи-м-2011 «Структура фенофонда популяций

–  –  –

Рис. 1. Антропологические материалы из некрополей (а) и массовых захоронений (б) золотоордынского времени, открытых на территории г.

Азова:

1 – распределение взрослых и детей по возрастам; 2 – распределение детей по возрастам По своим параметрам исследованная группа приближается к показателям, характерным для биологической популяции, по возрастной структуре она может быть отнесена к молодой (растущей) популяции. По сравнению со сборной выборкой из обычных некрополей Азака, в исследованных массовых захоронениях заметно меньше детей младших возрастов и взрослых старше 40 л .

(табл. 2; рис. 1, 1). Возможно, это свидетельствует о том, что части детей и людей преклонного возраста удалось избежать гибели .

Обращает на себя внимание, что рассматриваемые коллективные погребения резко отличаются по половозрастному составу, в какой-то степени дополняя друг друга. В «Измайловской»

группе количество мужчин, женщин и детей мало отличаются, т. е. их соотношение приближается к нормальному соотношению в популяции. При этом большая часть детей в этой группе старше 9 л .

(52,6 %), а дети в возрасте до года отсутствуют. А в «Ленинградской» группе взрослых только 30,2 % (причем большинство из них женщины), а среди детей преобладают дети младших возрастов (83,3 %), есть и младенцы (табл. 3; рис. 1, 2) .

Возможно, что такое распределение связано с обстоятельствами смерти погибших. Можно провести аналогии с раскопками на территории «Рубленного города» в Ярославле (Бужилова 2010), где были обнаружены пять коллективных захоронений XIII в., предположительно, жителей города, погибших в результате вторжения войск хана Батыя. Братские могилы располагались в разных районах средневекового города и отличались по половозрастному составу: погребения из зоны жилых кварталов содержали больше женских и детских скелетов, в погребениях из зоны заградительных валов преобладали мужские скелеты. Так же, как в Азове, коллективные захоронения в Ярославле являются санитарными погребениями трупов, некоторое время находившихся на поверхности: наряду с целыми скелетами присутствуют изолированные черепа и части скелетов, для их погребения использовались импровизированные могилы (хозяйственные ямы, колодец и др.) .

Однако на костных останках из братских могил Азака не были обнаружены следы насильственной смерти, а на скелетах из погребений в Ярославле во множестве присутствуют повреждения от различного рода оружия. Видимо, надо учесть, что события в Азаке и в Ярославле не равнозначны, в одном случае – штурм обороняющегося русского города, в другом – карательная акция против политических противников и их близких на территории крупного золотоордынского города. Так что и характер, и способы действий нападавших могли отличаться .

–  –  –

Как известно, население Золотой Орды в целом обладало смешанным, европеоидномонголоидным составом: европеоидные типы преобладали среди горожан, монголоидность в большей степени была свойственна кочевникам. В свою очередь, в пределах нижневолжских городских некрополей выделяются участки и сооружения, отличающиеся по антропологическому облику захороненных в них людей, что иногда вполне определенно, иногда только в форме тенденции, увязывается с их этнической или социальной принадлежностью (Балабанова 2008; Газимзянов 2000; Яблонский 1987). Так, наиболее богатые погребальные сооружения и участки на некрополях Водянского и Селитренного городищ обнаруживают связь с монголоидностью погребенных там людей и, вероятно, могли принадлежать кочевой аристократии (Яблонский 1987) .

Как показал предварительный анализ краниологических серий из исследованных участков некрополя Азака (данные автора), население города, как и других золотоордынских городов, было неоднородным, и преобладающим компонентом в его составе также являлся европеоидный компонент (табл. 4). То, что доля монголоидных черепов в выборках из братских могил Азака намного выше, чем в суммарной серии из других участков азакского некрополя того же времени, может свидетельствовать о принадлежности погибших к племенам, пришедшим в донские степи с востока в рядах завоевателей. Но характер рассмотренных захоронений, к сожалению, не позволяет судить о социальном статусе погребенных .

Таким образом, предпринятое исследование антропологических материалов XIV в. из братских могил золотоордынского города Азака не позволяет судить о причинах смерти погребенных в них людей, но состояние костных останков заставляет предполагать санитарное захоронение тел и их фрагментов в разной степени разложения. Половозрастной состав выборки говорит о тотальной (исключая, возможно, стариков и части маленьких детей) гибели группы горожан, в основном, монголоидного облика, не вполне типичного для большинства населения Азака .

Полученные данные не противоречат гипотезе о том, что в исследованных братских могилах могут быть похоронены жертвы Мамаевых репрессий в отношении присных хана Абдуллаха .

Новые находки и углубленное исследование антропологических материалов из братских могил и некрополей XIII–XIV вв. на территории г. Азова в дальнейшем позволит лучше судить о составе, происхождении и судьбе жителей золотоордынского города Азака .

Балабанова 2008 – Балабанова М. А. О русском компоненте в городах Золотой Орды (по материалам Водянского городища) // Актуальные направления антропологии: Сб., посвящ. юбилею академика РАН Т. И. Алексеевой. М., 2008. С. 12–17 .

Бужилова 2010 – Бужилова А. П. Средневековое население Ярославля по данным антропологии (материалы из коллективных захоронений в «Рубленном городе») // Человек: его биологическая и социальная история: Тр. междунар. конф., посвящ. 80-летию академика РАН В. П. Алексеева (Четвертые Алексеевские чтения). М.; Одинцово, 2010. Т. 1. С. 79–85 .

Газимзянов 2000 – Газимзянов И. Р. Золотая Орда и этногенетические процессы на Средней Волге // Народы России: от прошлого к настоящему. М., 2000. Ч. 2. С. 189–216 .

Егоров 1985 – Егоров В. Л. Историческая география Золотой Орды в XIII–XIV вв. М., 1985 .

Масловский 2004 – Масловский А. Н. Раскопки в г. Азове в 2002 г. // Историко-археологические исследования в г. Азове и на Нижнем Дону в 2002 г. Азов, 2004. Вып. 19. С. 76–90 .

Масловский 2006 – Масловский А. Н. Планировочная структура Азака: общее и особенности в развитии золотоордынских городов // Современные проблемы археологии России: Мат-лы I (XVII) Всерос. АС (23–28 октября 2006 г., Новосибирск). Новосибирск, 2006. Т. 2. С. 227–229 .

Масловский, Фомичев 2004 – Масловский А. Н., Фомичев Н. М. О дате побоища в Азаке времени «великой замятни» в Орде // Историко-археологические исследования в г. Азове и на Нижнем Дону в 2003 г .

Азов, 2004. Вып. 20. С. 407–463 .

Яблонский 1987 – Яблонский Л. Т. Социально-этническая структура золотоордынского города по данным археологии и антропологии (Монголы в средневековых городах Поволжья) // Герасимова М. М., Рудь Н. М., Яблонский Л. Т. Антропология античного и средневекового населения Восточной Европы. М., 1987. С. 142–236 .

М. Б. Медникова (Москва, Россия) К вопросу о своеобразии и таксономическом положении плейстоценовых гоминид Алтая43 Введение. Посткраниальная морфология – важный источник в изучении ископаемых представителей рода Homo. Существует достаточно большой набор признаков, позволяющих различать анатомически современных людей и носителей т. н. архаической анатомии, т. е. H. habilis, H. erectus sensu lato, H. neanderthalensis .

Известно, что кроманьонцы демонстрируют в целом повышенную длину тела, высокие значения индексов пиластрии и платикнемии, брахиального и крурального указателей, сильно уплощенные большеберцовые кости, акцентированный костно-мускульный рельеф. Неандертальская специфика проявляется в сочетании большой, за некоторым исключением, массивности диафизов трубчатых костей и крупных сочленовных поверхностей. Посткраниальные признаки у представителей эректоидного круга ископаемых форм, несмотря на большую территориальную и хронологическую изменчивость, также распознаются достаточно хорошо, в частности, такие особенности как медуллярный стеноз и латеральная элонгация некоторых диафизов. Природа большинства таких признаков остается невыясненной. Даже наиболее известная «архаическая» черта – массивность трубчатых костей – имеет разноречивые интерпретации. В соответствии с наиболее распространенной точкой зрения вариации массивности являются отражением различной степени физической активности, поскольку биомеханический стресс способствует утолщению диафизов трубчатых костей .

Вторая гипотеза заключается в том, что большинство скелетных различий между неандертальцами и ранними анатомически современными людьми обусловлено климатическими адаптациями .

Исследование выполнено в рамках проекта РФФИ № 11-06-12009 «Трансформация биологических показателей плейстоценовых НОМО в контексте евразийских миграций» .

В-третьих, посткраниальные отличия могут быть жестко детерминированы генетически. И хотя морфологическое сходство далеко не всегда означает родство, все же обычно эти признаки отражают общность происхождения .

Тщательное описание морфологических проявлений – это единственный способ очертить ареалы расселения людей с архаическими особенностями строения. Южная Сибирь стала уникальным местом для изучения ископаемого человека. С археологической точки зрения местные плейстоценовые стоянки относятся к самым изученным в Северной Азии (Деревянко 2009а;

2009б; 2009в; 2010; 2011; Деревянко и др. 2003). Выдающимися можно считать результаты палеогенетических исследований, выявивших факт неандертальского проживания в пещере им. академика А. П. Окладникова приблизительно 40 тыс. л. н. и одновременного присутствия ранее неизвестного науке гоминина в Денисовой пещере (Krause et al. 2007; 2010; Reich et al. 2010) .

Вместе с тем, нельзя не отметить крайне плохую сохранность и фрагментацию всех пока известных палеоантропологических материалов из алтайских пещер, относимых к эпохе палеолита .

Соответственно до сих пор остается неизвестным, как мог выглядеть обладатель уникального и древнего генотипа – человек из Денисовой пещеры, получивший условное название «денисовец»

по аналогии с неандертальцем (Reich et al. 2010). Предположительно, он отличался от анатомически современных сапиенсов, но без полноценных морфологических исследований судить об этом невозможно. Происхождение и анатомические особенности сибирских неандертальцев тоже требуют подробного обсуждения .

Настоящая публикация посвящена обобщению некоторых результатов изучения посткраниальных останков Homo из раскопок Денисовой и Окладниковской пещер, уже фактологически введенных в научный оборот (Медникова 2011а; 2011б). Исследованные скелетные материалы принадлежали разным индивидуумам, среди которых были и взрослые, предположительно разного пола, и дети. Работа преследовала цель идентифицировать ископаемые останки человека на Алтае, а также выявить морфологическое своеобразие этих находок и определить ближайшие аналогии в круге форм ископаемых гоминид. Наконец, генетические исследования, следующие за морфологическим описанием, открывают возможность корректировки интерпретаций и способны вывести обсуждение на принципиально новый теоретический уровень .

Денисова пещера. Палеогенетические исследования утверждают, что в Денисовой пещере жил представитель рода Homo, который не был современным человеком, но не был и неандертальцем. И хотя генетически денисовцы и неандертальцы ближе друг другу, чем современному человеку, их дивергенция, по данным изучения ядерной ДНК, экстрагированной из мужского зуба, соотносится с периодом около 600 тыс. л. н. (Reich et al. 2010) .

Посткраниальные останки из раскопок Денисовой пещеры, которые были доступны для антропологического изучения, были представлены единственной проксимальной фалангой левой стопы, четвертого или пятого луча (Медникова 2011a). Была и другая фаланга, элемент кисти ребенка женского пола, послуживший источником для выделения митохондриальной палеоДНК (Krause et al. 2010). В этом исследовании установлено, что алтайский гоминин имеет почти в 2 раза больше отличий от современного человека, чем неандертальцы. Филогенетический анализ свидетельствовал, что эта линия отделилась от общего ствола неандертальцев и современных людей гораздо раньше – примерно около 1 млн. л. н. или, если быть точными, 779300–1313 500 л. н. Но, к сожалению, кость девочки из Денисовой пещеры была подвергнута деструкции в процессе лабораторных исследований без предварительного описания анатомических особенностей .

В 2010 г. при раскопках 11-го слоя Денисовой пещеры вновь был найден посткраниальный скелетный материал – уже упомянутая выше фаланга стопы взрослого человека. Кость была относительно удлиненной, с очень массивным и широким диафизом (Там же: 131) .

Основная (проксимальная) фаланга стопы у гоминина из Денисовой пещеры больше развита в ширину, чем в высоту, что отличает ее от таковых у большинства современных представителей рода Homo и сближает с соответствующими элементами стопы плейстоценовых Homo разной таксономической принадлежности. Кость еще более массивна и широка, чем это было в среднем характерно для неандертальцев и анатомически современных сапиенсов. С одной стороны, это свидетельство «архаичности» морфологии данного человека. С другой – тому может быть функциональное объяснение, поскольку диафизарная грацилизация основных фаланг стопы в последнее время используется в качестве доказательства ношения обуви (Trinkaus 2005). С этой точки зрения, исследованный гоминин из Денисовой пещеры не только предположительно заметно отличался от представителей современной анатомии, но и перемещался босиком .

У алтайского гоминина – гипертрофия подошвенных связок и мышц, о чем свидетельствует мощный боковой гребень. Скошенность суставной площадки в дорзо-проксимальном, а не проксимальном, как у большинства современных людей, направлении также имеет функциональное объяснение в привычке к своеобразной «спортивной» ходьбе. Такой способ передвижения в пространстве значительно быстрее обычной ходьбы. Можно предполагать, что обладатель этой фаланги был хорошим стайером, преодолевавшим в повседневной жизни значительные расстояния .

Эта черта должна была быть удобной для палеолитического охотника и собирателя, приспособленного к зональным перемещениям в условиях низкогорья. Примечательно, что среди ископаемых находок аналогичная скошенность фасетки основания фаланги стопы упоминалась только для современного сапиенса из Тяньянь в Китае, бывшего практически современником алтайского человека из Денисовой пещеры (Shang, Trinkaus 2010) .

Наблюдения за современными спортсменами свидетельствуют, что при ходьбе они перемещаются на выпрямленных ногах, не сгибая их в коленях. Стопа перекатывается с пятки на носок (именно этот биомеханический стресс, по-видимому, и обуславливает своеобразную скошенность). Но такая локомоция приводит к дополнительным воздействиям – на тазовый пояс и позвоночник – благодаря постоянным круговым вращениям области таза. Эта привычка привносит нечто новое в наше понимание стиля жизни обитателей Алтая сорокатысячелетней давности. Возможно, новые находки соответствующих частей скелета этого или других индивидуумов сумеют укрепить эту биоархеологическую реконструкцию .

Возвращаясь к вопросу о структурном сходстве, данная фаланга пока находит ближайшие морфологические аналогии в строении соответствующих элементов скелета у переднеазиатского неандертальца Шанидар 4. Таким образом, невзирая на наличие уникальных черт, с точки зрения морфологии, не исключается принадлежность фаланги стопы из раскопок Денисовой пещеры в 2010 г. представителю неандертальского таксона .

«Обобщенный портрет» алтайских палеоантропов из пещеры Окладникова. Изученные нами останки из пещеры Окладникова, расположенной примерно в 100 км от Денисовой пещеры, обнаружены экспедицией Новосибирского Института археологии и этнографии СО РАН еще в 1984 г. Они представлены ювенильными костями (правой плечевой, парными бедренными, ладьевидной стопы) одной возрастной категории и, в основном, предположительно, одного индивида (Медникова 2011б), а также отдельными фрагментами скелетов взрослых людей (правая плечевая, надколенник, парные пяточные, плюсневая кость, таранная, две медиальные фаланги кисти) .

Посткраниальные останки из пещеры Окладникова, несмотря на фрагментарность и разрозненность, и даже на то, что они принадлежат людям разного возраста, в настоящий момент дают возможность воссоздать некую суммарную характеристику скелетного развития в данной популяции. Рассмотрим критерии сходства и различия посткраниальных находок из пещеры Окладникова с другими ископаемыми формами гоминидов .

Сходство с неандертальцами: малые размеры тела, конфигурация диафиза плечевой кости, относительно крупные мыщелки, внутренняя массивность посткраниальных костей, отсутствие пилястра бедра, широкая ягодичная бугристость, массивный, утолщенный надколенник, относительно короткая шейка и головка таранной кости, длинный блок таранной кости, увеличение сочленовной поверхности блока таранной и задней площадки пяточной костей, строение медиальных фаланг кисти .

Отличия от неандертальцев (и сходство с H. erectus): слишком низкий угол шейки бедра, гипертрофия боковых стенок диафиза бедра, передне-задняя уплощенность бедра .

Отличия от ранних анатомически современных людей группы Схул: крайне миниатюрные размеры тела, низкий угол шейки бедра, внутренняя массивность трубчатых костей, отсутствие пилястра на бедренной кости .

Уникальные особенности: крайняя степень укороченности и массивности шейки бедра, очень сильное укорочение таранной и пяточной костей, резкое расширение сочленовных поверхностей основания пятой плюсневой и блока таранной кости, слишком большая относительная ширина надколенника, относительная высота таранной кости .

По результатам изучения митохондриальной палеоДНК представители Homo из пещеры Окладникова были неандертальцами (Krause et al. 2007). В качестве сравнительного материала немецкими генетиками привлекались европейские формы (Складина, Фельдхофер 1 и 2, Сидрон 1252, Виндия 75, 80, Монти Лессини) и, как считалось, самая восточная находка неандертальца из Тешик-Таш .

Различные статистические методы позволили выявить генетическое своеобразие алтайских палеоантропов. При кластеризации по способу Бойса выделилось две равнозначные совокупности .

Первая объединяет более раннего европейского индивидуума из Складины и ребенка из ТешикТаша; вторая – группу поздних неандертальцев Европы (Фельдхофер 1, Сидрон 1252, Виндия 75, 80, Мт. Лессини, Фельдхофер 2, Мезмайская). Положение человека из пещеры Окладникова обособлено: он равноудаленно связан и с первой из упомянутых групп, и со второй, но на более высоком дихотомическом уровне .

Вторая дендрограмма была построена по методу ближайшего соседа. Кластеризация, проведенная таким способом, сближает окладниковского Homo с ранним неандертальцем Складины и ребенком из Тешик-Таша, которые, впрочем, все равно группируются теснее. Вторая совокупность по-прежнему представлена близкородственными поздними неандертальцами Южной и Центральной Европы, Балкан и Кавказа .

В первоначальных комментариях руководитель палеогенетического проекта С. Паабо предполагал, что миграция палеоантропов в Сибирь произошла около 127 тыс. л. н., в относительно теплый период. Но, по данным археологии, появление сибирячихинской мустьерской традиции сопряжено с гораздо более поздним временем, не ранее 45 тыс. л. н. (Деревянко 2009б) .

Основатели южносибирской популяции могли прийти издалека. Вряд ли они пришли непосредственно из ледниковой Европы, по крайней мере, данные генетики этого пока, по-видимому, не подтверждают. В то же время, преодоление при жизни одного поколения нескольких тысяч километров – ситуация, теоретически допустимая для семьи палеолитических охотников. Предварительный анализ изотопов стронция 87Sr/86Sr в двух зубах из Окладниковской пещеры с целью выявления возможных следов мигрантого происхождения пока не свидетельствует о путешествии конкретного индивидуума, по крайней мере, из региона с сильно отличающейся геохимической ситуацией (Latcoczy et al. 2004). Очевидно, перед нами – потомки переселенцев, не первое поколение неандертальцев на Алтае, возможно, люди, уже биологически адаптированные к местным условиям среды .

Откуда же пришли на Алтай неандертальцы?

Предпринятый нами поиск морфологического аналога привел к заключению, что наибольшее сходство демонстрирует неандертальская женщина из пещеры Табун 1 (McKown, Keith 1939), признаки сходства замечены и у палеоантропов с территории Ирака (пещера Шанидар). Выявленные аналогии могут оказаться особенно значимыми на фоне археологических фактов. И действительно, как подчеркивает А. П. Деревянко (2009а: 35), «только индустрии Ближнего Востока могли быть истоками раннесреднепалеолитической индустрии Горного Алтая». При этом, по А. П. Деревянко, позднеашельская-ябрудьенская индустрия не находит полного соответствия в раннесреднепалеолитической Горного Алтая, что неудивительно, потому что обозначенные территории разделяет 5 000 км и по мере продвижения могла произойти культурная трансформация .

По оценке А. П. Деревянко (Там же), для понимания вопросов заселения Южной Сибири особенно важно удревнение хронологических рамок мугаранской традиции: слои Еd-Ea пещеры Табун отнесены к интервалу 385–240 тыс. л. н., а леваллуа-мустьерская индустрия слоя D – к 263–244 тыс. л. н. Для слоя Е пещеры Табун определены даты 260 ± 60, 340 ± 80, 410 ± 110, 480 ± 120 тыс. л. н .

Ближневосточные палеоантропы могли бы быть предковой формой для алтайских неандертальцев. Мозаичные черты сходства объединяют этих людей, заставляя думать о близком генетическом родстве указанных палеопопуляций. Учитывая географическую (и хронологическую) дистанцию, нельзя исключить и возможного исхода неандертальцев с подобным морфотипом из какого-то третьего, промежуточного центра .

Однако нельзя не напомнить о некоторых чертах более архаической, эректоидной морфологии, выявленных нами у алтайских палеоантропов. При описании этого феномена было предложено два объяснения (Медникова 2011б: 82–86). Первое состоит в том, что неандертальцы окладниковской группы происходили от очень древней, недифференцированной популяции неандертальцев, еще не приобретшей «классических» черт европейских палеоантропов, но зато сохранившей отдельные предковые особенности. (Представители Homo erectus sensu lato были предковой формой и по отношению к неандертальцам, и по отношению к анатомически современным сапиенсам .

Следовательно, возможно проявление отдельных архаических или, скорее, атавистических «питекантропских» черт строения у его неандертальских и сапиентных потомков. Мало того, эти унаследованные признаки могут неожиданно создать иллюзию более близкого родства). Вторая гипотеза заключалась в том, что неандертальские мигранты ближневосточного происхождения, продвигаясь на восток, имели генетические контакты с более реликтовым, «эректоидным» населением. На основании морфологических наблюдений была выдвинута концепция возвратной гибридизации, предполагающая ситуацию скрещивания дочерней (в данном случае, неандертальской) формы и формы, стоявшей ближе к предковой (в широком смысле эректоидной) .

Итак, в Южной Сибири как минимум около 50 тыс. л. н. становится возможной встреча и гибридизация разных таксонов рода Homo – т. н. денисовцев, уже длительное время населявших эту территорию, и неандертальцев, мигрировавших с запада.44 Деревянко 2009а – Деревянко А. П. Переход от среднего к верхнему палеолиту и проблема формирования Homo sapiens sapiens в Восточной, Центральной и Северной Азии. Новосибирск, 2009 .

Деревянко 2009б – Деревянко А. П. Древнейшие миграции человека в Евразии в раннем палеолите. Новосибирск, 2009 .

Деревянко 2009в – Деревянко А. П. Верхний палеолит в Африке и Евразии и формирование человека современного анатомического типа. Новосибирск, 2009 .

Деревянко 2010 – Деревянко А. П. Три сценария перехода от среднего к верхнему палеолиту. Сценарий первый: переход к верхнему палеолиту на территории Северной Азии // АЭАЕ. 2010. № 3 (43). С. 2–32 .

Деревянко 2011 – Деревянко А. П. Верхний палеолит в Африке и Евразии и формирование человека современного анатомического типа. Новосибирск, 2011 .

Деревянко и др., 2003 – Деревянко А. П., Шуньков М. В., Агаджанян А. К. и др. Природная среда и человек в палеолите Горного Алтая: условия обитания в окрестностях Денисовой пещеры. Новосибирск, 2003 .

Медникова 2011а – Медникова М. Б. К антропологии древнейшего населения Алтая: проксимальная фаланга стопы из раскопок Денисовой пещеры // АЭАЕ. 2011. № 1 (45). С. 129–138 .

Медникова 2011б – Медникова М. Б. Посткраниальная морфология и таксономия представителей рода Homo из пещеры Окладникова на Алтае. Новосибирск, 2011 .

Krause et al. 2007 – Krause J., Orlando L., Serre D., Viola B., Pufer K., Richards M. P., Hublin J.-J., Hanni C., Derevianko A. P., Paabo S. Neanderthals in central Asia and Siberia // Nature. 2007. Vol. 449. P. 902–904 .

Автор приносит глубокую благодарность академику А. П. Деревянко и доктору исторических наук М. В. Шунькову за возможность исследовать уникальные антропологические материалы из Денисовой и Окладниковой пещер .

Krause et al. 2010 – Krause J., Fu Q., Good J. M., Viola B., Shunkov M. V., Derevianko A. P., Paabo S. The complete mitochondrial DNA genome of an unknown hominin from southern Siberia // Nature. 2010 .

Vol. 464. P. 894–897 .

Latkoczy et al. 2004 – Latkoczy C., Teschler-Nicola M., Schaefer K., Guenther D., Viola B. T., Seidler H., Weber G .

W., Derevianko A. P., Prohaska T., Stingeder G., Mitterocker P., Gunz P. Trace element, strontium isotopic ratio and X-Ray Fluorescence (XRF) analysis of Pleistocene human teeth from the Altai // AJPA. 2004 .

Suppl. 38. P. 132 .

McCown, Keith 1939 – McCown T. D., Keith A. The Stone Age of the Mount Carmel. The fossil human remains from the Levalloiso-Mousterian. Oxford, 1939. Vol. 2 .

Reich et al. 2010 – Reich D., Green R. E., Kircher M., Krause J., Patterson N., Durand E Y., Viola B., Briggs A. V., Stenzel U., Johnson P. L. F., Maricic T., Good J. M., Marques-Bonet T., Alkan C., Fu Q., Mallick S., Li H., Meyer M., Eichler E. E., Stoneking M., Richards M., Talamo S., Shunkov M. V., Derevianko A. P., Hublin J.-J., Kelso J., Slatkin M., Paabo S. Genetic history of an archaic hominin group from Denisova Cave in Siberia // Nature. 2010. Vol. 468. P. 1053–1060 .

Shang, Trinkaus 2010 – Shang H., Trinkaus E. The early modern human from Tianyuan Cave, China. Hewston, 2010 .

Trinkaus 2005 – Trinkaus E. Anatomical evidence for the antiquity of human footwear use // JAS. 2005. Vol. 32 .

P. 1515–1526 .

А. В. Зубова (Новосибирск, Россия)

Происхождение населения фёдоровской и алакульской культур по одонтологическим данным Немало работ посвящено антропологии андроновского населения (Алексеев 1964; 1967;

Алексеев, Гохман 1984; Гинзбург 1962; Гинзбург, Трофимова 1972; Дрёмов 1997; Чикишева, Поздняков 2003; Козинцев 2009; Зубова 2011; и др.). Изучение данной проблемы продолжается более 60 лет. За это время у носителей фёдоровской и алакульской культур выделено несколько краниологических и одонтологических компонентов, истоки которых обсуждаются специалистами и в настоящее время. Сейчас установлено, что фёдоровские, и алакульские популяции относятся к кругу грацильных одонтологических форм, но в их составе ярко выражены признаки присутствия древних вариантов всех одонтологических типов западного ствола – северного и южного грацильных, среднеевропейского и североевропейского реликтового (Зубова 2011; 2012; Китов 2011). Для фёдоровских племен Алтая на первый план выдвигалось сходство с южными представителями европеоидной расы (Тур 2009), для алакульского населения – принадлежность к общему антропологическому пласту с племенами катакомбной культуры Калмыкии и возможность формирования в урало-казахстанском регионе (Зубова 2011). В составе фёдоровских популяций неоднократно фиксировалось присутствие архаичного компонента, вероятно восходящего к древнему населению лесостепной зоны Евразии (Зубова, Чикишева 2010; Зубова 2011) .

Недостатком всех более ранних работ являлась слабая возможность соотнесения полученных результатов с археологическими данными. В качестве возможных источников краниологической и одонтологической специфики андроновского населения предлагались носители ямной, полтавкинской, катакомбной, срубной и афанасьевской культур, а также культура расписной керамики Южного Туркменистана. Кроме того, для фёдоровских племен предполагалось длительное существование в контакте с населением северной евразийской антропологической формации (Чикишева, Поздняков 2003: 147), а для алакульских – наличие компонента, восходящего к древнему населению Западной Европы (Козинцев 2009). Понятно, что связь наследия большинства из вышеперечисленных культур с традициями фёдоровских и алакульских племен находится под большим вопросом .

Кроме того, носители некоторых из вышеназванных культур настолько отдалены хронологически и территориально от фёдоровского и алакульского населения, что характер их влияния на формирование андроновской культурно-исторической общности может быть только опосредованным .

Основной целью данной работы является выявление региона, где наблюдаемый одонтологический состав фёдоровской и алакульской культур мог быть объяснен без привлечения хронологически или географически удаленных параллелей. Немаловажным моментом в этом случае являлось соответствие результатов реконструкции археологическим данным. Для достижения поставленной цели были привлечены все известные на данный момент одонтологические данные по фёдоровской и алакульской культуре. Для фёдоровского населения имеются сведения из Кузнецкой котловины (мог-ки Танай-12, Титово-1; Зубова 2012), Барабинской лесостепи (мог-ки Сопка-2, Гришкина заимка, Преображенка-3, Вахрушево-5, Венгерово-1, Абрамово-4; Там же), Новосибирского Приобья (мог-ки Крохалевка-13, Катково-2, Ордынское; Там же), Минусинской котловины (Рыкушина 2007: табл. 36, 38). Для алакульского населения данные были получены с территории Центрального Казахстана (мог-ки Майтан, Нуртай, Лисаковский; Зубова 2011), Западного Казахстана (Тасты-бутак-1: Там же), Омского Прииртышья (Ермак-4; Там же), Южного Урала (Китов 2011). Также были привлечены сведения о населении, относящемся к т. н. черноозерско-томскому варианту в пределах андроновской культурно-исторической общности (мог-ки Черноозерье-1, Боровлянка-17, Еловский-2; Зубова, неопубликованные данные) .

Сведения по каждой культуре были объединены в общие серии. Средние частоты одонтологических признаков для каждой их них были посчитаны не на основе индивидуальных данных, как это обычно делается, а как среднее арифметическое между значениями частот каждого признака в локально-территориальных группах. Такой способ расчетов был выбран для того, чтобы избежать смещения частот в объединенных сериях в сторону более многочисленных групп. Для межгруппового сопоставления использовался анализ главных компонент, который выполнялся при помощи интегрированной системы статистической обработки данных Statistica for Windows, version 6.0, на основе тригонометрически преобразованных частот лопатообразности верхних медиальных резцов (баллы 2+3), бугорка Карабелли на верхних первых молярах (баллы 2–5 суммарно), редукции гипоконуса верхних вторых моляров (баллы 3, 3+ по Дальбергу), 6-бугорковых и 4-бугорковых нижних первых моляров, 4-бугорковых нижних вторых моляров, дистального гребня тригонида и коленчатой складки метаконида .

Одонологический состав фёдоровского и алакульского населения характеризует очень высокая внутригрупповая вариабельность. Локальные популяции населения обеих культур, как уже говорилось, демонстрируют почти весь спектр одонтологических вариантов в пределах западного ствола. Фёдоровские племена Кузнецкой котловины, Барабинской лесостепи, алакульскую популяцию Центрального Казахстана и Омского Прииртышья можно отнести к древним вариантам северного и южного грацильных типов. Фёдоровское население Минусинской котловины и алакульские племена Южного Урала – к различным древним формам североевропейского реликтового типа .

Алакульскую популяцию Западного Казахстана – к смешанному варианту, в составе которого наблюдаются признаки современного среднеевропейского и североевропейского реликтового типа. В составе фёдоровского населения Новосибирского Приобья и групп черноозерского типа Омского Прииртышья наблюдается влияние племен, тяготеющих к восточному одонтологическому стволу .

Внутреннее разнообразие фёдоровских и алакульских популяций (рис. 1, 1) является наглядным антропологическим отображением т. н. феномена культурной непрерывности, характеризующего археологические культуры степной зоны Евразии во II тыс. до н. э. (Черных 2009: 254) .

Мозаичность типологических сочетаний высокого таксономического уровня здесь такова, что на территории Западной Сибири перемещение района археологических исследований на несколько километров нередко приводит к фиксации сочетания одонтологических фенов, радикально отличающегося от ранее наблюдаемых. При изучении каждой локальной группы андроновцев в отдельности, складывалось ощущение об отсутствии направленного вектора миграции и хаотичном проникновении на территорию Сибири отдельных популяций, в случайном порядке включивших в себя целый ряд инородных элементов, не имеющих отношения к гипотетическому морфологическому ядру «настоящего» фёдоровского или алакульского населения .

Рис. 1 .

1 – распределение локальных серий фёдоровской и алакульской культур в пространстве первых двух главных компонент: 1 и 2 – алакульцы Западного (Тасты-бутак-1) и Центрального (Майтан, Нуртай, Лисаковский) Казахстана; 3 – алакульцы Южного Урала; 4 – фёдоровцы Минусинской котловины (Сухое озеро); 5 – афанасьевцы Горного Алтая; 6 – балановцы; 7 – алакульцы Омского Прииртышья;

8 – «катакомбники» Калмыкии; 9 – Ланджик; 10, 11 и 12 – петровская, покровская и потаповская культуры;

13 и 14 – волосовская и поздневолосовская культуры; 15 – синташтинская культура; 16 – фатьяновцы;

17 и 18 – «ямники» Калмыкии и Астраханского Поволжья; 19 – «ямники» Украины; 20 – льяловская культура; 21 – фёдоровцы Кузнецкой котловины; 22 – андроновцы лесостепного Алтая; 23 – фёдоровцы Барабинской лесостепи; 24 – фёдоровцы Новосибирского Приобья; 25 – Боровлянка 17; 26 – Черноозерье-1;

27 – фёдоровцы Томского Приобья (1, 2, 7 – Зубова 2011; 3, 10–12, 15 – Китов 2011; 4 – Рыкушина 2007;

5 – Зубова 2010б; 6, 16, 19 – Гравере 1999; 9 – Худавердян 2009; 22 – Тур 2009; 21, 23, 24, 27 – Зубова 2012;

17, 18 – Зубова 2010а; 8, 13, 14, 20, 25, 26 – Зубова, неопубликованные данные);

2 – положение суммарных серий фёдоровской и алакульской культур в пространстве первых двух главных компонент: 1 – срубная культура суммарно; 2 – ЯКИО суммарно; 3 – афанасьевская культура;

4 – катакомбная культура; 5 – Южный Олений Остров (мезолит); 6 – волосовская культура;

7 – льяловская культура; 8 – поздневолосовская культура; 9 – фатьяновская культура;

10 и 11 – Чатал Гуйюк VIII–VII и VI тыс. до н. э.; 12 – Звейниеки (мезолит); 13 – днепро-донецкая культура;

14, 15 и 16 – петровская, покровская и потаповская культуры; 17 – приуральский вариант синташтинской культуры; 18 – синташтинская культура суммарно; 19 – черноозерский вариант андроновской культурно-исторической общности; 20 – фёдоровская культура суммарно, 21 – алакульская культура суммарно, 22 – мог-к у дер. Окунево (Омское Прииртышье, III тыс. до н. э.);

23 – кротовская культура; 24 – неолит Барабинской лесостепи; 25 – одиновская культура;

26 – позднекротовская культура; 27 – усть-тартасская культура;

28 – елунинская культура (1, 4, 6–8, 19, 22, 28 – Зубова, неопубликованные данные;

2 и 3 – Зубова 2010а и 2010б; 5, 9, 12, 13 – Гравере 1999;

10, 11 – Pilloud 2009; 14–18 – Китов 2011; 23–27 – Чикишева, неопубликованные данные) Однако, при объединении этих разрозненных выборок в единые серии, картина радикальным образом меняется. Оказывается, что одонтологический состав носителей фёдоровских и алакульских традиций очень похож. В составе населения обеих культур представлены аналогичные компоненты, причем в сочетании, имеющем очень мало аналогий на территории Евразии. Сопоставление с синхронным и предшествующим населением показало, что по общему составу основное сходство фёдоровские и алакульские племена проявляют с носителями археологических культур эпохи бронзы Южного Урала – синташтинской, покровской, потаповской и петровской (рис. 1, 2) .

Для археологической науки идея о формировании андроновских культур в уральском регионе не нова, но на антропологических материалах ранее подтвердить ее было сложно .

Здесь возникает закономерный вопрос о том, каким образом в лесостепной зоне Южного Урала и на прилежащей территории могли одновременно сконцентрироваться носители столь разнообразных одонтологических комплексов? Для ответа на него необходимо рассмотреть динамику культурных влияний на территории Южного Урала и степного Приуралья .

Об одонтологическом составе древнейшего населения этого региона, к сожалению, ничего не известно, можно лишь осторожно предполагать, что по своим одонтологическим характеристикам оно должно быть близко древнему населению севера Европы. Основания для этого дает сближение одонтологического состава синташтинской культуры с льяловской культурой Волго-Окского междуречья и мезолитической серией из могильника на Южном Оленьем о-ве (рис. 1, 2). В составе всех этих серий явно присутствует архаичный компонент, закрепившийся потом в составе современного североевропейского реликтового типа .

В эпоху ранней бронзы южная и западная часть Урала входила в ареал влияния ЯКИО, население которой эксплуатировало местные месторождения медной руды (Черных 2008: 223). По одонтологическому составу носители ямной культуры многокомпонентны. В их составе присутствовал один из древних вариантов грацильного комплекса, еще не разделившегося на современные северный и южный грацильные типы, и архаичный вариант североевропейского реликтового типа (Зубова 2010а). У фёдоровских и алакулских племен эти типы представлены в несколько трансформированном варианте, с большим удельным весом грацильных компонентов. Это можно объяснить более поздним влиянием позднекатакомбного населения, вошедшего как компонент в состав синташтинской культуры (Ткачёв 2007: 345). Население восточной периферии катакомбной общности отличалось исключительно сильной грацилизацией нижних моляров (Зубова, неопубликованные данные), что, по-видимому, нашло свое отражение в характеристиках населения как уральских культур (данные см.: Китов 2011), так и некоторых групп фёдоровских и алакульских племен (Зубова 2011; 2012) .

Таким образом, присутствие в составе фёдоровского и алакульского населения вариаций трех базовых одонтологических типов западного ствола достаточно легко объясняется динамикой культурных влияний на территории Южного Урала и не требует привлечения отдаленных параллелей. Вместе с результатами статистического анализа (см. рис. 1), это позволяет с высокой долей вероятности предполагать, что формирование и фёдоровской, и алакульской популяции происходило в степных и лесостепных районах, прилежащих к южной части Уральского хребта. Естественно, что баланс археологических компонентов в их составе может различаться, поскольку к одному антропологическому пласту может относиться население нескольких археологических культур. Для алакульского населения на первый план выходит сходство с носителями петровской культуры Южного Урала. Фёдоровские племена занимают промежуточное положение между носителями петровской и синташтинской культур из-за большей выраженности реликтового одонтологического компонента в их составе .

Алексеев 1964 – Алексеев В. П. Антропологический тип населения западных районов распространения андроновской культуры // Тр. ТашГУ. 1964. Т. 235. С. 13–19 Алексеев 1967 – Алексеев В. П. Антропология андроновской культуры // СА. 1967. № 1. С. 22–26 .

Алексеев, Гохман, 1984 – Алексеев В. П., Гохман И. И. Антропология Азиатской части СССР. М., 1984 .

Гинзбург 1962 – Гинзбург В. В. Материалы к антропологии населения Западного Казахстана в эпоху бронзы // Сорокин В. С. Могильник бронзовой эпохи Тасты-бутак-1 в Западном Казахстане. М.; Л., 1962 .

С. 186–198 (МИА. № 120) .

Гинзбург, Трофимова 1972 – Гинзбург В. В., Трофимова Т. А. Палеоантропология Средней Азии. М., 1972 .

Гравере 1999 – Гравере Р. У. Одонтологический аспект этногенеза и этнической истории восточнославянских народов // Восточные славяне: антропология и этническая история. М., 1999. С. 205–218 .

Дрёмов 1997 – Дрёмов В. А. Население Верхнего Приобья в эпоху бронзы (антропологический очерк) .

Томск, 1997 .

Зубова 2010а – Зубова А. В. Население ямной культурно-исторической общности в свете одонтологических данных // ВААЭ. 2010. № 2 (13). С. 85–95 .

Зубова 2010б – Зубова А. В. Одонтологическая характеристика афанасьевцев Алтая // Проблемы археологии, этнографии, антропологии Сибири и сопредельных территорий. Новосибирск, 2010. С. 340–344 .

Зубова 2011 – Зубова А. В. Одонтологические данные к проблеме происхождения алакульской культуры // АЭАЕ. 2011. № 3 (47). С. 143–153 .

Зубова 2012 – Зубова А. В. Происхождение населения андроновской (фёдоровской) культуры Западной Сибири по одонтологическим данным // ВААЭ. 2012. В печати .

Зубова, Чикишева, 2010 – Зубова А. В., Чикишева Т. А. Население андроновской культурно-исторической общности по одонтологическим данным // Культура как система в историческом контексте: опыт Западно-Сибирских археолого-этнографических совещаний: Мат-лы XV Междунар. Западно-Сибирской археолого-этнографической конф. Томск, 2010. С. 413–416 .

Китов 2011 – Китов Е. П. Палеоантропология населения Южного Урала в эпоху бронзы: Автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 2011 .

Козинцев 2009 – Козинцев А. Г. О ранних миграциях европеоидов в Сибирь и Центральную Азию (в связи с индоевропейской проблемой) // АЭАЕ. 2009. № 4 (40). С. 125–136 .

Рыкушина 2007 – Рыкушина Г. В. Палеоантропология карасукской культуры. М., 2007 .

Ткачёв 2007 – Ткачёв В. В. Степи Южного Приуралья и Западного Казахстана на рубеже эпох средней и поздней бронзы. Актобе, 2007 .

Тур 2009 – Тур С. С. Одонтологическая характеристика населения андроновской культуры Алтая // ВАГУ .

2009. № 4-2. С. 228–236 .

Худавердян 2009 – Худавердян А. Ю. Население Армянского нагорья в эпоху бронзы: этногенез и этническая история. Ереван, 2009 .

Черных 2008 – Черных Е. Н. Формирование Евразийского «Степного пояса» скотоводческих культур: взгляд сквозь призму археометаллургии и радиоуглеродной хронологии // АЭАЕ. 2008. № 3 (35). С. 36–53 .

Черных 2009 – Черных Е. Н. Степной пояс Евразии: Феномен кочевых культур. М., 2009 .

Чикишева, Поздняков 2003 – Чикишева Т. А., Поздняков Д. В. Население западно-сибирского ареала андроновской культурной общности по антропологическим данным // АЭАЕ. 2003. № 3 (15). С. 132–148 .

Pilloud 2009 – Pilloud M. A. Community Structure at Neolithic atalhyk: Biological Distance Analysis of Household, Neighborhood, and Settlement. PhD Dissertation. Columbus, 2009 .

Т. А. Чикишева (Новосибирск, Россия)

К вопросу о дифференциации антропологического состава древнего населения южного региона Западной Сибири Антропоскопические описания и метрические параметры морфологических структур черепа человека могут являться историческим источником, когда они выступают координированным комплексом в определенном географическом и этнокультурном пространствах. Такие комплексы называются антропологическими (краниологическими) типами, и одним из основных направлений антропологического исследования является их выявление. Наличие на той или иной территории антропологического типа, резко отличающегося от основной массы населения, позволяет с уверенностью говорить о миграциях на данную территорию групп людей, определить область, из которой шло переселение и помочь в установлении хронологического периода этого процесса .

В аспекте физической антропологии ключевой проблемой для целого спектра археологических культур Евразии является генезис промежуточных монголоидно-европеоидных краниологических типов. Основные идеи по проблеме происхождения таких комплексов группируются в две концепции: 1) метисационную, предполагающую формирование древнего и современного населения региона при постоянном смешении европеоидных и монголоидных антропологических типов;

2) протоморфной недифференцированности, согласно которой промежуточные антропологические типы представляют собой «осколки» древних протоевразийских антропологических общностей .

Данная статья посвящена расогенетическому анализу древних носителей таких комплексов антропологических признаков на юге Западной Сибири – в ее Барабинской географической провинции и в отдельных областях Саяно-Алтайской горной страны .

Была сделана попытка дифференцировать комбинации антропологических признаков, сложившиеся в популяциях на основе метисации представителей европеоидной и монголоидной рас, с одной стороны, и в результате «консервации» специфических особенностей палеолитического общего монголоидно-европеоидного субстрата до его дивергенции предположительно в мезолитическую эпоху, с другой. Гипотеза о недифференцированности антропологических типов палеолитического населения Евразии, сочетающих черты монголоидной и европеоидной рас, основана на предложенном А. Кизсом (Keith 1948) широтном подходе к группировке исходных дорасовых вариантов. В соответствии с ним первичная дифференциация человеческих популяций шла в направлении их адаптации к условиям бореального и тропического климатических поясов. Ведущий антропологический признак, по которому осуществляется широтная дивергенция популяций – пигментация. Ее ослабление закономерно в популяциях, покинувших африканскую прародину – тропический пояс с его повышенной инсоляцией и эволюционирующих в северном полушарии, адаптируясь к условиям пониженной инсоляции (Там же: 245–247) .

Основным в теории расогенеза в отечественной антропологии является меридиональный подход – выделение западного и восточного первичных или надрасовых подразделений человечества (стволов на генеалогическом древе или очагов расообразования). Первичная группировка может состоять из разного числа членов – двух (Алексеев 1974), трех (Чебоксаров 1951; Дебец 1958) или четырех (Бунак 1956; 1980). Суть ее заключается в противопоставлении европеоидно-негроидноавстралоидного (западного) подразделения монголоидному (восточному). Феномен промежуточных монголоидно-европеоидных комплексов на территории Евразии при таком подходе не может быть объяснен иначе, чем процессом метисации между дивергировавшими в эпоху палеолита, и независимо формирующимися монголоидными и европеоидными расовыми комплексами .

Были изучены краниологические серии носителей сменяющих друг друга культур на юге Западной Сибири в хронологическом диапазоне от эпохи неолита (по современным радиоуглеродным датам от VI тыс. до н. э.) до гунно-сарматского времени (I–II вв. до н. э. – I–II вв. н. э.). Подробное описание этого антропологического материала подготовлено к публикации (Чикишева 2012). Здесь же мы остановимся на типологической структуре полученного массива данных, реконструированной в основном по детальному анализу морфологических особенностей исследуемых групп, т. е. методом морфологической типологии .

Краниологические серии, относящиеся к носителям афанасьевской культуры Горного Алтая, демонстрируют определенное многообразие форм строения черепа в разных локальных группах, но наблюдаемые различия не выходят за рамки протоморфного палеоевропейского типа. Сопоставление серий эпохи раннего металла по краниометрическим данным позволило сделать заключение о первой трансматериковой миграции компактной группы населения в горно-степные котловины Алтая из среды носителей восточных маргинальных культур ЯКИО (хвалынской или полтавкинской), на основе которого сформировался очень жизнеспособный археологический феномен – афанасьевская культура .

Весь остальной изученный нами палеоантропологический материал из Западной Сибири характеризуется либо мозаичными сочетаниями ведущих расодифферинцирующих признаков, маркирующих монголоидные и европеоидные расовые типы, либо комплексами с промежуточными параметрами этих признаков. В эпохи неолита и раннего металла в антропологическом составе населения юга Западной Сибири преобладали морфологические комбинации мозаичного типа, что свидетельствует о существовании и сохранении в этом регионе популяций с незавершенной дифференциацией на консолидированные комплексы монголоидной и европеоидной рас .

Один из комплексов с мозаичным сочетанием морфологических признаков представлен на территории Барабинской лесостепи у носителей неолитической среднеиртышской культуры (некрополи Сопка-2/1, Протока), усть-тартасской культуры эпохи раннего металла (Сопка-2/3 и СопкаА) одиновской (Сопка-2/4) и кротовской (Сопка-2) культур раннего бронзового века. С небольшими трансформациями, обусловленными индивидуальной структурой межкультурных взаимосвязей на каждом этапе культурогенеза, население на данной территории, сохраняло в своем антропологическом составе на протяжении четырех тысячелетий (VI–III тыс. до н. э. включительно) как доминирующий компонент уникальный краниологический тип. В нем сочетаются долихомезокранния, большая высота мозговой капсулы черепа, большая ширина и средняя высота лицевого отдела, его мезогнатная вертикальная профилировка и гетеропрозопная (с комбининированием платиопии с мезогнатией или клиногнатией) горизонтальная, низкое переносье и малый угол выступания носа. Данное сочетание признаков строения черепа очень своеобразно, и полных аналогий ему обнаружить среди евразийского палеоантропологического материала не удается. Особенно специфично строение средней части лицевого отдела весьма профилированной в горизонтальном плане, но с узкими носовыми косточками, образующими невысокое переносье, и поразительно слабо выступающими над линией общего вертикального профиля .

Тем не менее, мы можем говорить о его сходстве с морфологическими комплексами, выявленными на палеоантропологических находках с территории северной лесной части ВосточноЕвропейской равнины (в погребениях мезолитических мог-ков Южный Олений о-в и Попово, в захоронениях среднего и позднего неолита могильника Звейниеки и погребениях ямочно-гребенчатой историко-культурной общности). Таким образом, палеоантропологические материалы позволяют поставить вопрос о взаимосвязи краниологического типа автохтонного населения эпохи неолита Барабинской провинции Западно-Сибирской равнины с антропологическими комплексами, распространенными в мезолите и неолите в широтном поясе от Восточно-Европейской равнины между ареалами североевропейского и южноевропейского подразделений европеоидной расы .

По палеоантропологическим материалам судьба этого комплекса в последующие археологические эпохи не прослеживается на европейской части Евразии, возможно, в силу изначальной немногочисленности его носителей и их ассимиляцией соседями. Хотя в составе некоторых современных угорских и восточно-финских народов его элементы, возможно, присутствуют (Давыдова 1975, 1986). В Западной Сибири мы наблюдаем длительное сохранение автохтонного антропологического субстрата, ассимилировавшего миграционные импульсы из среды носителей большемысской, елунинской и фёдоровской культур .

По вопросу о природе этого комплекса имеются две противоположные точки зрения, ставшие предметом многолетней дискуссии. Они разрабатываются как на палеоантропологическом, так и на соматологическом материале. Одна из них предполагает наличие в антропологическом составе древнего населения Восточной Европы монголоидной примеси, проникавшей сюда с востока, с племенами палеомонголоидов Северной Сибири (Жиров 1940; Чебоксаров 1941; Дебец 1948; 1961; Акимова 1953; Алексеев 1961; 1969; Витов и др. 1959; Денисова 1975 и др.). Другая идея сформулирована В. В. Бунаком (1956) и заключается в обосновании исключительной роли на территории Восточной Европы и Западной Сибири нейтральных протоморфных комплексов на всех этапах расообразования. Остатками таких древних расовых комплексов, по его мнению, являются один из компонентов уральской расы, условно относимый к монголоидному, и субарктический (лопарский) расовый тип. Эта идея была воспринята В. П. Якимовым, подкрепившим ее обширной палеоантропологической аргументацией (Якимов 1957; 1960а; 1960б), И. И. Гохманом (1986), Г. М. Давыдовой (1975; 1986). В. В. Бунак выделил на территории северно-западной лесной зоны Евразии самостоятельную расовую общность, которой дал название «северной евразийской антропологической формации» (Бунак 1956: 101), к которой, по нашему мнению, принадлежат и носители археологических культур Барабинской лесостепи .

Рис. 1. Реконструкция ареалов северной (а) и южной (б) антропологических евразийских формаций Реконструируемый по палеоантропологическим материалам ареал данной общности занимал огромное пространство: основные находки получены на северо-западных (Поонежье, Южный бассейн Белого моря, Карелия, Прибалтика) и юго-восточных (Северная Бараба) его окраинах, а также в северной лесной зоне Восточно-Европейской равнины (культурно-историческпя общность ямочно-гребенчатой керамики) .

В Саяно-Алтайском регионе в эпоху неолита может быть выделен еще один неконсолидированный краниологический комплекс, характеризующийся мезо-брахикранной формой средневысокой черепной коробки, сложным сочетанием монголоидных и европеоидных пропорций ее отделов, умеренной уплощенностью средневысокого лицевого отдела, высоким переносьем, при умеренном выступании носовых костей над общей линией ортогнатного лицевого профиля. Первоначально вывод о существовании этого комплекса был сделан мною при изучении палеоантропологического материала эпохи поздней бронзы из мог-ка Старый Сад в Центральной Барабе, где он был обнаружен в одном из своих вариантов, что потребовало интерпретации (Чикишева 2000) .

Ареал данного комплекса очерчен по хорошо датированным и репрезентативным палеоантропологическим материалам на протяжении нескольких археологических периодов, составляя в абсолютном исчислении около 1500 лет (как минимум со второй половины II тыс. до н. э. до первых веков нашей эры). Он охватывал культурно-исторические общности Тянь-Шаньского горного массива, Саяно-Алтайского нагорья, плоскогорий и среднегорий Казахстана, причем, в СаяноАлтайском регионе этот комплекс выявлен на краниологических материалах эпохи неолита: на женском черепе из погребения в пещере Каминной в Горном Алтае, в серии из мог-ка Солонцы-5 в предгорно-лесостепном Алтае, на черепах из мог-ков Базаиха и Долгое озеро в КрасноярскоКанской лесостепи и из погребения у сел. Батени в Минусинской котловине .

Столь широкий ареал и длительный период существования дают основание говорить об особой расовой общности, морфологические варианты которой не могут быть идентифицированы ни с памиро-ферганской расой с примесью монголоидного компонента, ни с южно-сибирской расой. По аналогии с северной переходной зоной Евразии (под переходностью понимается географически детерминированная и на отдельных этапах истории реализованная возможность контактов и перемещений разных антропологических типов), где с рубежа мезолита–неолита выявляется расовая общность с несбалансированным комплексом важнейших расоводиагностических признаков – северная евразийская антропологическая формация, я предлагаю придать древнему морфологическому пласту южной переходной зоны Евразии статус южной евразийской антропологической формации .

Реконструированные ареалы северной и южной антропологических формаций представлены на рис. 1. Обе формации обнаруживают себя в сложившемся виде в эпоху неолита. Перед нами встает вопрос об определении для них уровня расовой дифференциации. Будет ли он первым, при котором обе евразийские формации станут в одном ряду с основными географическими расами – монголоидной, европеоидной и негро-австралоидной – или одним из последующих. Я предлагаю, отнести две обнаруженные на территории Западной Сибири антропологические общности в евразийское подразделение (или формацию) первого уровня наряду с европеоидным (западным) и монголоидным (восточным) подразделениями (формациями) бореального надрасового ствола. Северная и южная компоненты евразийской формации в таком случае соотносятся со вторым уровнем антропологической дифференциации .

С позиции древних протоморфных антропологических общностей Евразии, характеризующихся своеобразной монголоидно-европеоидной промежуточностью их расовых комплексов, открывается возможность для интерпретации сходства удаленных в пространственном отношении групп не только миграциями, но и конвергентностью возникновения частично сходных комплексов признаков, что особенно характерно для неолитического времени .

Масштабные трансконтинентальные переселения, имевшие место в начале эпохи металла (афанасьевская миграция) и в эпоху бронзы (андроновская миграция) не оказали существенного модифицирующего влияния на антропологический состав автохтонного населения в южном регионе Западной Сибири. И для предтаежных районов Западно-Сибирской равнины, и для горных районов Саяно-Алтайского нагорья более значимыми в процессе формирования антропологического состава оказались внутренние локально-территориальные межпопуляционные взаимодействия. Об этом свидетельствует устойчивость типологических комбинаций признаков двух антропологических общностей – северной и южной антропологических формаций, ареалы которых отнюдь не изолированы ни в пространственно-географическом, ни в историко-культурном отношении .

Акимова 1953 – Акимова М. С. Палеоантропологические находки эпохи неолита на территории лесной полосы европейской части СССР // КСИЭ. 1953. Вып. 18. С. 55–65 .

Алексеев 1961 – Алексеев В. П. О смешанном происхождении уральской расы // ВАУ. Свердловск, 1961 .

Вып. 1. С. 117–120 .

Алексеев 1969 – Алексеев В. П. Происхождение народов Восточной Европы. М., 1969 .

Алексеев 1974 – Алексеев В. П. География человеческих рас. М., 1974 .

Бунак 1956 – Бунак В. В. Человеческие расы и пути их образования // СЭ. 1956. № 1. С. 86–105 .

Бунак 1980 – Бунак В. В. Род Homo, его возникновение и последующая эволюция. М, 1980 .

Витов и др. 1959 – Витов М. В., Марк К. Ю., Чебоксаров Н. Н. Этническая антропология Прибалтики. М., 1959 .

Гохман 1986 – Гохман И. И. Антропологические особенности древнего населения севера европейской части СССР и пути их формирования // Антропология современного и древнего населения европейской части СССР. Л., 1986. С. 216–221 .

Давыдова 1975 – Давыдова Г. М. Антропологические особенности некоторых финно-угорских народов и вопросы их этногенеза // СЭ. 1975. № 6. С. 114–120 .

Давыдова 1986 – Давыдова Г. М. Формирование северных манси как народа уральской расы // Этнические связи народов Севера Азии и Америки по данным антропологии. М., 1986. С. 174–197 .

Дебец 1948 – Дебец Г. Ф. Палеоантропология СССР. М.; Л., 1948 (Тр. ИЭ АН СССР) .

Дебец 1958 – Дебец Г. Ф. Опыт графического изображения генеалогической классификации человеческих рас // СЭ. 1958. № 4. С. 74–94 .

Дебец 1961 – Дебец Г. Ф. О путях заселения северной полосы Русской равнины и Восточной Прибалтики // СЭ. 1961. № 6. С. 52–89 .

Денисова 1975 – Денисова Р. Я. Антропология древних балтов. Рига, 1975 .

Жиров 1940 – Жиров Е. В. Заметки о скелетах из неолитического могильника Южного Оленьего острова // КСИИМК. 1940. Вып. VI. С. 51–54 .

Чебоксаров 1941 – Чебоксаров Н. Н. Монголоидные элементы в составе населения Центральной Европы // УЗ МГУ. 1941. Вып. 63. С. 51–54 .

Чебоксаров 1951 – Чебоксаров Н. Н. Основные принципы антропологических классификаций // Происхождение человека и древнее расселение человечества. М., 1951. C. 291–322 (Тр. ИЭ. Нов. сер. Т. XVI) .

Чикишева 2000 – Чикишева Т. А. К вопросу о формировании антропологического состава населения Западной Сибири в эпоху поздней бронзы (интерпретация палеоантропологического материала из могильника Старый Сад в Центральной Барабе) // АЭАЕ. 2000. № 4 (4). С. 131–147 .

Чикишева 2012 – Чикишева Т. А. Динамика антропологической дифференциации населения юга Западной Сибири в эпохи неолита–раннего железа. Новосибирск, 2012 (в печати) .

Якимов 1957 – Якимов В. П. О древней монголоидности в Европе // КСИЭ. 1957. Вып. 28. С. 86–91 .

Якимов 1960а – Якимов В. П. Антропологические материалы из неолитического могильника на Южном Оленьем острове // СМАЭ. 1960. Т. XIX. С. 221–359 .

Якимов 1960б – Якимов В. П. Горизонтальная профилированность лицевого отдела черепа у современных и древних людей // ВА. 1960. Вып. 4. С. 62–70 .

Keith 1948 – Keith A. A new theory of human evolution. London, 1948 .

А. В. Громов, Н. И. Лазаретова, Е. Н. Учанева (Санкт-Петербург, Россия)

–  –  –

Рис. 1: 1 – положение мужских серий в пространстве I и II канонических векторов;

2 – положение женских серий в пространстве I и II канонических векторов Женские серии из склепов рубежа нашей эры в пространстве КВ I–II (рис. 1, 2) также располагаются очень компактно. Они занимают верхний правый квадрант вместе с подгорновцами из Есино II (как и у мужчин) и сарагашенцами из Узун-Хыра. В отличие от мужчин женские серии из Степновки II, Большого Русла и Белого Яра VI занимают полярное положение не только по КВ I, но и по КВ II. Это не удивительно, если вспомнить распределение нагрузок в этих векторах (см. табл. 4). На противоположном конце диагонали, в левом нижнем квадранте находится группа сарагашенских серий. Подгорновцы и тесинцы из грунтовых могильников занимают промежуточное положение .

Таким образом, несмотря на разный характер межгрупповой изменчивости у мужчин и женщин, в обоих случаях серии из склепов рубежа нашей эры демонстрируют единство и определенное своеобразие по отношению к большинству остальных серий. Интересно, что в обоих случаях сходство с ними обнаруживается у черепов из подгорновского могильника Есино II. Большее своеобразие в «общетагарском масштабе» краниологических материалов из склепов рубежа нашей эры по сравнению с тесинцами из грунтовых могильников заслуживает дальнейшего изучения с привлечением более широкого круга сравнительных материалов .

Алексеев и др. 1987 – Алексеев В. П., Гохман И. И., Тумэн Д. Краткий очерк палеоантропологии Центральной Азии // Археология, этнография и антропология Монголии. Новосибирск, 1987. C. 208–241 .

Гохман, Громов 2009 – Гохман И. И., Громов А. В. Тесинский грунтовый могильник Каменка III: данные краниометрии и краниоскопии // АЭАЕ. 2009. № 1 (37). С. 136–145 .

Громов 2003 – Громов А. В. К вопросу об антропологическом составе и происхождении тесинского населения юга Хакасии // СЕДС. 2003. Кн. 2. С. 33–36 .

Громов 2004 – Громов А. В. Палеоантропология тесинского населения юга Хакасии по материалам из грунтовых могильников // Музейные коллекции и научные исследования: материалы годичной научной сессии МАЭ РАН. СПб, 2004. С. 204–207 (СМАЭ. Т. XLIX) .

Громов 2009 – Громов А. В. К антропологии тесинского населения Минусинской котловины // Вестник ТГУ .

История. 2009. № 3 (7). С. 143–147 .

Громов и др. 2012 – Громов А. В., Лазаретова Н. И., Учанева Е. Н. Краниоскопия раннетесинского населения Минусинской котловины // Радловский сборник. 2012: Научные исследования и музейные проекты МАЭ РАН в 2011 г. СПб, 2012 (в печати) .

Козинцев 1977 – Козинцев А. Г. Антропологический состав и происхождение населения тагарской культуры .

Л., 1977 .

Кузьмин 2008 – Кузьмин Н. Ю. Этапы сложения и развития тесинской культуры (по погребальным памятникам Степей Минусинской котловины) // Номады казахских степей: этносоциокультурные процессы и контакты в Евразии скифо-сакской эпохи: Сб. мат-лов междунар. науч. конф. Астана, 2008. С. 187–204 .

Кузьмин 2011 – Кузьмин Н. Ю. Погребальные памятники хунно-сяньбийского времени в степях Среднего Енисея: Тесинская культура. СПб, 2011 .

Савинов 2009 – Савинов Д. Г. Минусинская провинция Хунну (По материалам археологических исследований 1984–1989 гг.). СПб, 2009 .

<

А. Г. Козинцев (Санкт-Петербург, Россия)

Из степи – в пустыню: ранние европеоиды Восточного Туркестана по данным генетики и антропологии Происхождение европеоидов, живших в бассейне Тарима в эпоху бронзы (на рубеже III и II тыс. до н. э.) и известных нам не только по костным, но и по естественно-мумифицированным останкам, остается загадкой. Согласно преобладающему мнению, это самая восточная группа индоевропейцев, язык которой принадлежал либо к тохарской (Mallory, Mair 2000: 314, 318; Кузьмина 2010: 94), либо к иранской группе (Mair 2005: 15). Выбор осложняется тем, что их культура, несомненно, европейская по происхождению, не является ни афанасьевской, ни андроновской (Молодин, Алкин 1997; Mallory, Mair 2000) .

Прекрасная сохранность мягких тканей у мумий позволяет сузить область поисков первичного очага миграции, ограничив ее Европой. Действительно, родина светловолосых людей не могла находиться на Ближнем Востоке, в Средней Азии или в Закавказье. Речь идет о той самой «белокурой расе в Центральной Азии», существование которой более 80 лет назад постулировал Г. Ф. Дебец (1931), сопоставив свидетельства китайских источников и портретные изображения с данными о тагарских черепах .

О европейской, а не ближневосточной, локализации первичного очага миграций европеоидов на восток в бронзовом веке свидетельствуют и результаты, полученные палеогенетиками (Keyser et al. 2009). Жители восточноевразийских степей бронзового и раннего железного веков в своем большинстве были не только светловолосыми, но и голубоглазыми, о чем свидетельствует ДНК, экстрагированная из костных образцов. Согласно данным о генах, контролирующих пигментацию, у четырех андроновцев из семи были светлые или смешанные оттенки глаз, а двое из трех остальных жили в бассейне Чулыма, где вероятна монголоидная примесь. Вдобавок у одного из них Y-хромосома относилась к восточноевразийскому типу С. У остальных она принадлежала к типу R1a1a (M17), считающемуся маркером миграций индоевропейцев из Европы по степям на восток (на Ближнем Востоке она редка). К тому же, древняя европеоидная примесь в современных группах Южной Сибири, Казахстана и Центральной Азии, как правило, сопровождается депигментацией .

Та же хромосома R1a1a обнаружена у всех семи мужчин, погребенных в древнейшем могильнике долины Тарима – Сяохэ (Малая Речка, или «Кладбище № 5»)45 западнее оз. Лобнор. Его калиброванная радиоуглеродная дата – 1980 г. до н. э. (Li et al. 2010). Но мтДНК у большинства захороненных (пяти мужчин и девяти женщин) принадлежала к восточноевразийской гаплогруппе С4, которая у монголоидов Сибири встречается чаще, чем у монголоидов Центральной и Восточной Азии. Лишь у двух женщин встречены западноевразийские (в основном, западноевропейские) гаплогруппы H и K. Таким образом, отцы всех захороненных мужчин имели европейское происхождение, а матери их и большинства женщин – сибирское. Это самый ранний и неоспоримый пример метисации пришельцев из Европы с аборигенками Сибири. Подобная картина свидетельствует о начальной стадии смешения, когда пришельцы – в основном мужчины – вступают в контакты с местными женщинами. В данном случае это произошло, видимо, еще до переселения в Восточный Туркестан и, подобно языковым параллелям между тохарскими и финно-угорскими языками (Иванов 1992), указывает на северный, а не южный путь заселения Синьцзяна .

Однако мтДНК людей, захороненных на мог-ке Гумугоу (уйгурское его название – Кявригуль), который расположен поблизости от Сяохэ, но отличается от него по культуре, хотя и датирован практически тем же временем (калиброванная дата – 1800 г. до н. э.), имеет чисто европейское происхождение и никаких следов смешения мигрантов из Европы с аборигенками Азии не несет (Cui et al. 2009). Интерпретация этой непростой картины – дело будущего .

Итак, Восточный Туркестан заселялся не из Средней Азии по пути, совпадающему с Великим Шелковым путем позднейших эпох, а с севера, из степей. Первичный очаг миграции, вне всякого сомнения, находился в Европе .

Вторичный очаг локализовать сложнее. Для решения этой задачи наиболее информативными оказались данные краниологии. Черепа из Гумугоу были изучены Хань Кансинем по принятой в российской антропологии программе (Han 1986).46 Северные (степные) связи данной группы, отмеченные им на уровне типологических определений, были подтверждены статистическими исследованиями других китайских антропологов (He et al. 2003). Материал этот хорошо известен российским специалистам (Алексеев 1992; Чуев, Китов 2007; Солодовников 2010) .

Анализ большого массива данных с территории Евразии показал, что группа из Гумугоу не обнаруживает близких афанасьевских параллелей и ближе всего к двум группам из андроновских (фёдоровских) могильников в Восточном Казахстане и на Рудном Алтае (Козинцев 2009).47 Смежность этих территорий с Синьцзяном убеждает в неслучайности сходства и доказывает, что Восточный Туркестан заселялся через Джунгарские ворота или по долине Иртыша. То, что восточные Ф. Бергман, впервые раскопавший могильник в 1934 г., назвал его «Могильник Эрдека» по имени проводника-уйгура .

Серия из Сяохэ, насколько мне известно, пока не опубликована. В 2008 г. в 700 км к З от Сяохэ был обнаружен мог-к Бэйфан («Северный»), в культурном отношении очень близкий, но возможно, несколько более ранний. Сведения о других памятниках эпохи ранней бронзы см.: Baumer 2011 .

Вывод Б. Хемпхилла о сходстве серии из Гумугоу с группой из Хараппы (Hemphill, Mallory 2004) противоречит очевидности и объясняется очень малым числом привлеченных им групп и признаков, небрежным обращением с данными (приведенные в указанной статье измерения не совпадают с цифрами Хань Кансиня), а, возможно, также идеологическими причинами (В. Майр, личное сообщение) .

андроновские могильники значительно позже, чем Гумугоу, не может служить решающим аргументом против такого предположения, т. к. ближайшие краниологические параллели двум восточно-андроновским сериям обнаруживаются в материалах степных культур Восточной Европы и Северного Казахстана III и начала II тыс. до н. э. – ямной, катакомбной, полтавкинской, потаповской, петровской и др. Не исключено, впрочем, что имела место обратная миграция – из Восточного Туркестана на север. Если это предположение верно, то вторичный очаг миграции ранних европейцев в Китай установить не удается .

Н. А. Дубова (2008) обнаружила для серии из Гумугоу еще более близкую аналогию, однако еще более позднюю – группу конца бронзового века (XII–XI вв. до н. э.) из Дашти-Казы в долине Зеравшана (Ходжайов 2004). К. Н. Солодовников (2010) усмотрел в этом подтверждение гипотезы о том, что прототохары занимали обширные территории Средней Азии. Но люди из Дашти-Казы не были аборигенами данного региона. Об этом свидетельствует и их пришлая культура, относящаяся к кругу культур степной бронзы, и их физический тип, почти не находящий аналогий в Средней Азии,48 зато сходный с типом жителей степей и лесостепей, в частности, фёдоровцев Рудного Алтая, алакульцев Южного Урала и синташтинцев Зауралья. Возможно, между группами из Гумугоу и Дашти-Казы существовала прямая связь, вызванная миграцией из Восточного Туркестана в Среднюю Азию либо северным путем через Семиречье (позже, как известно, такой путь проделали юечжи, спасаясь от сюнну), либо по южному маршруту, совпадающему с Великим Шелковым путем. Так или иначе, для понимания генезиса раннего населения бассейна Тарима группа из Дашти-Казы не дает ничего .

К сожалению, у нас пока нет антропологического материала, относящегося к еще одной культуре Синьцзяна эпохи ранней бронзы – чемурчекской (кэрмуци). Археологические факты указывают на то, что ее появление в Джунгарии и в предгорьях Алтая могло быть вызвано прямой миграцией из Западной Европы (Ковалёв 2011). Действительно, мтДНК из костей мужчины и женщины, захороненных в чемурчекском кургане Айна-Булак в Восточном Казахстане, принадлежала к западноевразийским гаплогруппам H и T (Куликов 2004) .

К чемурчекской культуре близка елунинская культура Верхней Оби. МтДНК трех младенцев с елунинского поселения Березовая Лука относилась к восточноевразийским вариантам, в частности, к гаплогруппе А (Там же). Женские черепа елунинцев также обнаруживают некоторый восточный сдвиг, тогда как мужские отчетливо европеоидны (Солодовников, Тур 2003). Та же закономерность проявляется по данным о черепах из погребений окуневского типа («чаахольских») на могильнике Аймырлыг в Туве (Там же). Она же выявлена и по результатам генетического анализа материалов из Сяохэ (см. выше). Все это, по-видимому, свидетельствует о том, что процесс метисации находился в сравнительно ранней стадии .

По моим данным, мужские елунинские черепа ближе всего к алакульским из Южного Приуралья, на втором месте – параллель с «окуневской» (чаахольской) группой из Тувы, что подтверждается археологическими материалами. Чаахольцы же Аймырлыга близки не только к южноуральским алакульцам, но и к некоторым группам III тыс. до н. э., в частности к ямной – с р. Ингулец и раннекатакомбной – с р. Молочной. Роль последних двух групп как возможных свидетельств продвижения ариев из Европы на восток уже обсуждалась мною (Козинцев 2009). Если привлечь зарубежные серии, изученные, правда, по неполной программе, то елунинцы, чаахольцы, синташтинцы, носители петровской культуры и западные алакульцы обнаруживают множество параллелей среди групп эпох неолита и ранней бронзы Центральной и Западной Европы, в частности, ФРГ, Франции, Дании и Польши, но никаких – на Ближнем Востоке, в Закавказье или Средней Азии.49 Единственное исключение – группа эпохи ранней бронзы из Пархая II в Южном Туркменистане (Громов 2004), также изолированная на среднеазиатском фоне и обнаруживающая степное тяготение .

На западное происхождение большинства восточноевропейских групп эпохи бронзы справедливо указывал А. В. Шевченко (1984) .

То, что группа из Гумугоу не находит близких аналогий нигде, кроме смежных с Синьцзяном районов (если не считать Дашти-Казы), может объясняться ее малочисленностью и сравнительной изолированностью. В этом можно было бы усмотреть параллель с ранним обособлением тохарского языка от прочих индоевропейских. Но если люди из Гумугоу были предками тохаров, то их физический тип не дает подтверждения ни одной из существующих гипотез о происхождении этого народа – ни афанасьевской (Семёнов 1993), ни карасукской (Клейн 2000), ни загросской (Ковалёв 2004). Правда, обе восточно-андроновские группы, сравнительно близкие к Гумугоу, обнаруживают некоторое тяготение к алтайским афанасьевцам, но не большее, чем к степным и лесостепным группам Восточной Европы эпохи бронзы .

Могут ли восточно-андроновские параллели физическому типу людей из Гумугоу служить аргументом в пользу их ираноязычности или хотя бы в пользу того, что их язык относился к арийской ветви? Едва ли, поскольку культура Гумугоу похожа на андроновскую еще меньше, чем на афанасьевскую. Возможно, некоторые группы ранних мигрантов из Европы ушли в Синьцзян, тогда как другие осели в Восточном Казахстане и предгорьях Алтая и были, затем, ассимилированы мигрантами следующей волны – восточными андроновцами .

Что же касается елунинцев и особенно «окуневцев» Тувы (чаахольцев), то косвенным указанием на иранскую или, во всяком случае, индоиранскую принадлежность их языка может служить их антропологическая близость к степным скифам, язык которых, согласно преобладающему мнению, относился к восточноиранской группе (Кулланда 2011). Если в случае елунинцев, которые были очень похожи на алакульцев Южного Урала, почти наверняка говоривших на одном из арийских языков, речь идет лишь об одной антропологической скифской параллели (с группой из ВерхнеТарасовки), то в случае окуневцев Аймырлыга – о тесном сходстве со степными скифами в целом .

На мой взгляд, это исключает предположение о случайности такого сходства (Козинцев 2007). Носители срубной культуры, судя по всему, тоже были иранцами (Кузьмина 2008: 200), но их физический тип был дальше от степного скифского. Поэтому, если центральноазиатская гипотеза происхождения скифов верна, то ираноязычными они могли стать не благодаря местному происхождению от «срубников», а вследствие того, что их предками были люди, подобные «окуневцам» (чаахольцам) Тувы, елунинцам, а, судя по археологическим данным, также и чемурчекцам (Ковалёв 2007) .

Алексеев 1992 – Алексеев В. П. Антропологический очерк населения древнего и раннесредневекового Восточного Туркестана // Восточный Туркестан в древности и средневековье. Этнос. Языки. Религии .

М., 1992. С. 389–394 .

Громов 2004 – Громов А. В. Древнее население долины р. Сумбар (Юго-Западный Туркменистан // Палеоантропология. Этническая антропология. Этногенез: К 75-летию Ильи Иосифовича Гохмана. СПб,

2004. С. 8–20 .

Дебец 1931 – Дебец Г. Ф. Еще раз о белокурой расе в Центральной Азии // Сов. Азия. 1931. № 5/6. С. 195–209 .

Дубова 2008 – Дубова Н. А. Особенности внешнего облика жителей страны Маргуш // Туркменская земля – колыбель древних культур и цивилизаций: Мат-лы междунар. науч. конф. Ашхабад, 2008. С. 85–94 .

Иванов 1992 – Иванов Вяч. Вс. Тохары // Восточный Туркестан в древности и раннем средневековье. Этнос .

Языки. Религии. М., 1992. С. 6–31 .

Клейн 2000 – Клейн Л. С. Миграция тохаров в свете археологии // STRATUMрlus. 2000. № 2. C. 178–187 .

Ковалёв 2004 – Ковалёв А. А. Древнейшая миграция из Загроса в Китай и проблема прародины тохаров // Археолог: Детектив и мыслитель: Сб. статей, посвящ. 77-летию Л. С. Клейна. СПб, 2004. С. 249–292 .

Ковалёв 2007 – Ковалёв А. А. Скифы-иранцы из Джунгарии и чемурчекская культура // Клейн Л. С. Древние миграции и происхождение индоевропейских народов. СПб, 2007. URL: http://bulgari-istoriacom/booksRu/Klein_Dr_migr_IEN.pdf Ковалёв 2011 – Ковалёв А. А. Великая чемурчекская миграция из Франции на Алтай в начале третьего тысячелетия до н. э. // Российский археологический ежегодник. 2011. Т. 1. С. 183–244 .

Козинцев 2007 – Козинцев А. Г. Скифы Северного Причерноморья: Межгрупповые различия, внешние связи, происхождение // АЭАЕ. 2007. № 4 (32). С. 143–157 .

Козинцев 2009 – Козинцев А. Г. О ранних миграциях европеоидов в Сибирь и Центральную Азию (в связи с индоевропейской проблемой) // АЭАЕ. 2009. № 4 (40). С. 125–136 .

Кузьмина 2008 – Кузьмина Е. Е. Арии – путь на юг. М., 2008 .

Кузьмина 2010 – Кузьмина Е. Е. Предыстория Великого шелкового пути. М., 2010 .

Куликов 2004 – Куликов Е. Е. Молекулярная характеристика древней ДНК человека и животных из коллекционного материала и археологических находок: Автореф. дис. … канд. биол. наук. М., 2004 .

Кулланда 2011 – Кулланда С. В. Скифы: язык и этнос // Вестник Российского государственного гуманитарного университета. 2011. № 2 (63). С. 9–46 .

Молодин, Алкин, 1997 – Молодин В. И., Алкин С. В. Могильник Гумугоу (Синьцзян) в контексте афанасьевской проблемы // Гуманитарные исследования: Итоги последних лет. Новосибирск, 1997. С. 35–38 .

Семёнов 1993 – Семёнов В. А. Древнейшая миграция индоевропейцев на восток // ПАВ. 1993. № 4. С. 25–30 .

Солодовников 2010 – Солодовников К. Н. Еще раз о морфологической характеристике населения эпохи бронзы Восточного Туркестана (могильник Гумугоу, Синьцзян) // ВА. 2010. № 18. С. 109–112 .

Солодовников, Тур 2003 – Солодовников К. Н., Тур С. С. Краниологические материалы эпохи ранней бронзы Верхнего Приобья // Кирюшин Ю. Ф., Грушин С. П., Тишкин А. А. Погребальный обряд населения эпохи ранней бронзы Верхнего Приобья (по материалам грунтового могильника Телеутский Взвоз-1) .

Барнаул, 2003. С. 142–176 .

Ходжайов 2004 – Ходжайов Т. К. Новые антропологические материалы эпох неолита и бронзы среднего и верхнего Зарафшана // ВА. 2004. № 11. С. 87–101 .

Чуев, Китов 2007 – Чуев Н. И., Китов Е. П. Археолого-антропологическое изучение древнего населения Синьцзяна эпохи бронзы по материалам могильников в районе озера Лобнор // ВА. 2007. № 15, ч. 2 .

С. 284–291 .

Шевченко 1984 – Шевченко А. В. Палеоантропологические данные к проблеме происхождения индоевропейцев // Лингвистическая реконструкция и древнейшая история Востока. Ч. 1. М., 1984. С. 118–120 .

Baumer 2011 – Baumer C. The Ayala Mazar – Xiaohe Culture: New discoveries in the Taklamakan Desert, China // Asian Affairs. 2011. Vol. 42, no 1. P. 49–69 .

Cui et al. 2009 – Cui Y. Q., Gao S. Z., Xie C. Z. et al. Analysis of the matrilineal genetic structure of population in the Early Iron Age from Tarim Basin, Xinjiang, China // Chinese Science Bulletin. 2009. Vol. 54, № 21 .

P. 3916–3923. URL: http://www.springerlink.com/content/lmk6120014352864/ Han 1986 – Han K. X. Anthropological characteristics of the human skulls from the ancient cemetery at Gumu Gou, Xinjiang // Каогу сюэбао (AAS). 1986. № 3. P. 361–384 (на кит. яз., англ. резюме) .

He et al. 2003 – He H. Q., Jin J. Z., Xu C. et al. Study on mtDNA polymorphism of ancient human bones from Hami of Xinjiang, China, 3200 BP // Жэньлейсюэ сюэбао (AAS). 2003. Vol. 24, № 3. P. 329–337 (на кит .

яз., англ. резюме) .

Hemphill, Mallory 2004 – Hemphill B. E., Mallory J. P. Horse-mounted invaders from the Russo-Kazakh steppe or agricultural colonists from Western Central Asia? A craniometric investigation of the Bronze Age settlement of Xinjiang // AJPA. 2004. Vol. 124, no 3. P. 199–222 .

Keyser et al. 2009 – Keyser C., Boukaze C., Crubezy E. et al. Ancient DNA provides new insights into the history of South Siberian kurgan people // Human Genetics. 2009. Vol. 126, № 3. P. 395–410 .

Li et al. 2010 – Li C. X., Li H. J., Cui Y. Q. et al. Evidence that a West–East admixed population lived in the Tarim

Basin as early as the Early Bronze Age // BioMed Central, Biology. 2010. No 8–15. P. 1–12. URL:

http://www.biomedcentral.com/1741-7007/8/15 Mair 2005 – Mair V. Genes, geography, and glottochronology: The Tarim Basin during late prehistory and history // Proceedings of the 16th Annual UCLA Indo-European Conference. Washington, 2005. P. 1–46 (JIES Monograph Series. No 50) .

Mallory, Mair 2000 – Mallory J. P., Mair V. The Tarim Mummies. London, 2000 .

СЕКЦИЯ IV. ДРЕВНЕЕ ИСКУССТВО СЕВЕРНОЙ ЕВРАЗИИ

Е. Е. Кузьмина (Москва, Россия) Образ Митры в искусстве степей Евразии, Индии и Ирана во II–начале I тыс. до н. э. и лингвистические данные Доклад представляет собой развитие подхода к интерпретации искусства ираноязычных народов степной Евразии I тыс. до н. э. М. И. Ростовцев предложил этот подход в 1918 г. Впервые его использовал Б. А. Литвинский (1968), а затем и другие ученые (Акишев 1978; Бонгард-Левин, Грантовский 1974; 1983; 2001; Кузьмина 1972; 1976а; 1976б; 1977; 2002; Мозолевський 1979; Раевский 1977; 1985; 2006; Dumezil 1978). Теперь он получил широкое применение (Дашковский 2011) .

Поскольку обязательным требованием изучения семантики искусства является установление этнической принадлежности его творцов, то занятие этой темой стало возможно только сейчас, потому что, несмотря на распространенную точку зрения о срубно-андроновской атрибуции индо-иранцев (далее и-и) (Березанская 1982; Грантовский 1970; 1998; Дьяконов 1961; Кузьмина 1984; 1988; 1994; 2008; Погребова 1977; Смирнов, Кузьмина 1977; ЭПИЦАД 1981; Anthony 2007;

Gening 1979; Kuzmina 2007; Mallory 1989), лишь в последнее время окончательно оспорены гипотезы о локализации прародины и-и – переднеазиатской (Т. В. Гамкрилидзе, Вяч. Вс. Иванов), бактрийской (В. И. Сарианиди), «катакомбной» (Л. С. Клейн) (библиографию см.: Кузьмина 2010) .

Это дает возможность предложить гипотезу о сложении и развитии образа древнейшего персонажа и-и мифологии бога Митры (Kuzmina 2011; 2012). Слово Митра восходит к индо-европейскому (далее и-е) корню «ми» «мерить» и обычно рассматривается как доказательство и-е происхождения этого божества (Топоров 1988) .

Основой реконструкции этапов формирования человеческого интеллекта и художественной деятельности является изучение развития человеческого мозга (Иванов 1978; Леонтьев 1975; Маркарян 1973; современные работы Института изучения головного мозга, основанного П. Алленом в г. Сиэтл, США). Другим источником являются труды по развитию детского творчества (Выготский 1926; Кон 1989; Шацкий 1962) .

В настоящее время установлено, что распространение мифов соответствует ностратической гипотезе о расселении древних групп людей на Земле (Берёзкин 2007). По заключению мифологов, древнейшими являются космогонические креативные мифы о происхождении вселенной и человека. Причем самыми ранними из них являются солярные, в которых повествуется о том, как из хаоса и мрака мирового океана и зародыша или расколовшегося яйца появляется на небе солнце, а на земле – вода (чаще – Мировой океан). Эта солярно-мифологическая концепция мифа была создана М. Мюллером, основывавшимся на успехах сравнительно-исторического и-е языкознания и интуитивно-символического восприятия мира на мифологической стадии мышления, что доказано Э. Кассирером и развито в классических трудах русских ученых (Иванов 1988; Иванов, Топоров 1974; Мелетинский 1976; Топоров 1967; 2009; 2010а). Этот этап развития интеллекта назван В. Н. Топоровым эпохой «мирового дерева» (1973; 2010б; 2010в) .

Культ солнца восходит к эпохе до распада и-е общности (конец IV–начало III тыс. до н. э.), а, по мнению многих ученых, – и ко времени более ранних и-е обществ (V–начало IV тыс. до н. э.) (Иванов 1985; 1988). Солнце у и-е является творцом вселенной, соотнесенным с почитанием царя и человеческим коллективом. Оно дарит скот, сыновей и здоровье .

Астральные мифы противопоставляют коня, олицетворяющего солнце, чет и добро, быку, символизирующему воду, нечет и зло. В более позднее время бык становится второстепенным божеством, связанным с гаданием и магическими обрядами. Мифы, связанные с ним и его ритуальным убийством являются общими и-е (Иванов 1979; 1987; 2003) .

В и-и мифологии есть три космогонических мифа. Согласно одному из них все сущее происходит из тела первочеловека Пуруши, в соответствии с другим – из тела первородного быка, в соответствии с третьим (наиболее популярным) – из яйца, которое делится на две половины: верх

– солнце – Митра, низ – вода (океан) – Варуна (о двух последних см.: Бойс 1994; Boyce 1979). Эти данные позволяют обратиться к анализу главного солярного бога и-и Митры (Топоров 1988), культ которого просуществовал от конца III до первой половины I тыс. до н. э. Пять групп источников дают основания реконструировать некоторые особенности культа Митры в степях Евразии .

Теофорные имена и свидетельства культа коня и колесницы первой волны ариев в Передней Азии и Митании, относящиеся к XIV в. до н. э. и, вероятно, восходящие даже к XVI–XV вв. до н. э .

Их аналогии в Ригведе, записанные на северо-западе Индии после прихода туда ариев около XIII– XII вв. до н. э. или даже ранее. Часть текстов Авесты, относящихся ко времени до проповеди пророка Заратуштры, которые дают возможность реконструировать культ Митры на степной прародине .

Группа иранцев (сако-скифы) степной зоны Евразии от Дуная до Алтая и большей части Средней Азии, которые поклоняются божеству Гойтосиру, отождествленному Геродотом (Herod .

IV, 59) с Апполоном. Этимология имени упомянутого иранского бога, вопреки Д. С. Раевскому (1992: 44), хорошо известно иранистам. Гаети Сура («Владыка пастбищ») является эпитетом Митры .

Этот культ был заимствован у ариев их северными соседями финно-уграми Урала, в материальной и духовной культуре которых археологически прослеживается влияние срубных и андроновских племен. Эпитет Митры – «мир созерцающий человек» – стал именем бога Мир-СуснеХума, «сына золотого света на сияющем белом коне или колеснице» (Кузьмина 1994; Мошинская 1976; Напольских 1997; 2010; Топоров 1966; ECUIE 2001) .

Древнейшее письменное свидетельство культа Митры сохранилось у индо-ариев, которые первыми мигрировали с прародины на Ближний Восток, в государство Митанни, куда они привели коней и колесницы. Договор митаннийского царя Шаттиваза с хеттами (середина II тыс. до н. э.) скреплен клятвой богами Митра, Варуна, Индра и близнецами Насатья (Dumezil 1977; Herzfeld 1968; Mayrhofer 1966; 1974; 1996; Thieme 1960; Zaccagnini 1977) .

В Ригведе50 Митре, одному из семи Адитьев, сыновей матери богов Адити, посвящен гимн, в котором он предстает, прежде всего, как бог, благосклонный к людям (мандала III, 59). Многократны также его упоминания (вместе с Варуной) и в других мандалах: V, 69–72; VI, 67; VII, 60–66 .

В гимне, посвященном Митре, говорится: 1. «Митра, (другом) называемый, объединяет людей, Митра, удерживает небо и землю, Митра, не смыкая очей, озирает народы». 2. «Неистребим и не победим поддерживаемый тобою, не настигает его беда ни вблизи, ни издалека». 3. «Без болезней, радующиеся жертвенному подкреплению … Да будем мы в милости у Митры!». 4. «Этот Митра, достойный поклонения, очень благосклонный, родился царем с доброй властью, устроителем обряда». 5. «Он приводит в порядок людей, благосклонен к певцу». 6. «Помощь бога Митры, поддерживающего людей, приносит добычу. Блеск его окружен самой яркой славой». 7. «Митре, чья сила в помощи, покорились пять народов. Он несет всех богов» (мандала III, 59) .

Культ Митры в текстах Ригведы часто сливается с культом Варуны (мандала I, 136; 137), причем оба бога гарантируют победу коню на скачках (мандала I, 151). В мандале V о МитреВаруне говорится: «Все потоки с пастбища Вы делаете набухшими. Умножайте растения, делайте коров, набухшими от молока, изливайте дождь о пастухи мира» (62); «Мы просим Вас о дожде, как о даре … с пестрыми тучами вы приближаетесь к грому … вы заставляете небо излиться дождем», «окропите нас молоком неба», «солнце Вы помещаете на небо как яркую колесницу»

(63); «создайте для нас широкий (путь) к захвату добычи, к богатству, к благополучию» (64). В мандале VII повествуется: «Митра, самый любимый среди мужей», «Окропите наше пастбище жиром!... О Митра-Варуна», «дождь ниспошлите нам с неба и поведите самыми прямыми путями» (62); « сделайте наши земли полными питательной силы», «окропите пастбище потоками Здесь и далее Ригведа цитируется по следующим изданиям: Елизаренкова 1995; Ригведа 1972; 1989; 1995; 1999 .

жира … наполните нас вожделенной, небесной водой» (65); «на восходе солнца я воспеваю вас двоих … для силы, защищающей от волка» (66). В мандале VIII сказано: «Митра-Варуна, как два коня колесницы … пусть придут к нам ваши потоки дождя, сопровождаемые тучами» (25);

«мы соблюдаем старые привычные заветы Митры, наделенного высшей властью» (27) .

В иранской Авесте51 содержатся те же призывы: «Помолимся Митре, луга чьи просторны»

(яшт VI, 5). В гимне, посвященном Митре (Михр-Яшт X), говорится: «Коней даст быстрых Митра, чьи пастбища просторны» (3); «дарящего блаженство, покой Арийским странам» (4); «пусть нам придет на помощь, придет ради простора» (5); «Молюсь я Митре мощному, сильнейшему в творениях» (6); «Мы почитаем Митру, чьи пастбища просторны … чьих мириад очей» (7); «Взывают к Митре ратники …, прося себе здоровья, коням в упряжку силу» (11); «Он правит колесницей с высокими колесами» (67); «Прокладывает путь и скакуны небесные сверкающие, светлые, сияющие, белые» (68) .

В яште XVII, вновь говорится о «мириаде очей, Могущего, Всеведущего, обману неподвластного» Митры (69), у которого «кони добры, Прекрасна колесница» (76) и к которому обращаются за поддержкой «Приди же к нам на помощь …, чтоб под твоей защитой надолго населили мы Обитель благодатную» (77) .

Эпитеты Митры и адресованные к нему просьбы позволяют установить, что гимны, относящиеся ко II тыс. до н. э., характеризуют арийцев как скотоводов, разводящих коров, и, главное, коней, которых запрягали в колесницы. Свою родину они называли Арианам Вайджах – «широкий арийский простор», который локализуется в евразийских степях, где в V–IV тыс. до н. э. впервые появились антропоморфные изображения (Telegin, Mallory 1994; Vassilkov 2011) и были широко распространены кони (Цалкин 1970). Позднее в степной зоне впервые зафиксированы ритуальные захоронения лошадей (культ коня) и их изображения (Васильев 1981; Kузьмина 1994), а в XXI– XVIII вв. до н. э. в азиатских степях появляются древнейшие в Старом Свете колесницы (Генинг 1977; Gening 1979, Смирнов, Кузьмина 1977) .

Во II тыс. до н. э. обширные пастбища арийцев располагались в зоне их расселения от Волги (ее название Ранха есть в Михр Яште XXV, 104) до Алтая и Урала (Рипа) и позже – в Средней Азии, о чем свидетельствует Авеста, описывающая, как Митра с горы озирает Мерв в Хорайве, Гавуву в Согдиане и Хорезм (Михр Яшт,III,14). Арийцы называли Митру «владыкой обширных пастбищ» (Benveniste 1960) .

Итак, Митра, культ которого несомненно возник в обще и-и эпоху, изначально связан с поклонением солнцу. Как же изображали божество? Была высказана гипотеза о том, что петроглиф из святилища Тамгалы, представляющий собой стоящее на спине быка существо с лучами на голове, является изображением арийского бога солнца, убивающего первородного быка, из тела которого произошло все сущее (Кузьмина 1986). Это святилище надежно датируется андроновским временем (Рогожинский 2011), Аналогичные изображения бога с лучами известны на петроглифах северо-западного Индостана (Тхор, Гогдара, Мирзапур Пахар) (Косамби 1968; Jettmar 1985; Kosambi 1976; Olivieri 1998) в одних композициях с быками, баранами, а также двухгорбыми верблюдами (неизвестными в Индии до арийской миграции), а, главное, с конными колесницами (Brooks, Wakankar 1976). Особенно выразительно изображение из Чибарналла: солнцеголовый персонаж стреляет из лука во врага (Новожёнов 2012). Солнцеголовые персонажи северо-западной Индии (Бхимбатка, Навдатоли) аналогичны изображениям в Тамгалы и Саймалы-Таш (Кузьмина 1986: рис. 36), а колесницы со стоящим возницей (Тхор, Чиббарнала, Дхарампури, Леча-Гата) (Jettmar 1980; Brooks, Wakankar 1976; Bhatnager et al. 1977/1978; Olivieri, Vidale 2004), отнесенные В. А. Новожёновым (2012) к варианту 5:2, «особенно близки к рисункам Тянь-Шаня, Чу-Или, а также к Акджилча и Текке-Таш, отражая путь ариев из степей на юг (Кузьмина 2008: рис. 44) .

Здесь и далее Авеста цитируется по изданиям: Авеста 1990; 1998 .

В Иране Митра изначально – бог солнца и неба, дружественный людям. Эпитеты Митры «тысячеглазый», с одним глазом – солнцем (в гимне 7 раз), «озирающим землю», «владыка обширных пастбищ» (53 раза), пастух. Он – бог чести, «которому не лгут» (34 раза), он доброжелателен к людям, и они называют его другом и просят послать им коней, «коров полных молоком», колесницы, сыновей, оросить пастбища и дать победу над врагами .

О значении Митры свидетельствует и то, что в иранском календаре, созданном еще в древнеарийский период, ему посвящены шестнадцатый день и седьмой месяц (сентябрь-октябрь) двенадцатимесячного солярного года (30 дней x 12 месяцев + 5 дней). Зороастрийский календарь можно рассматривать и как развитие и-и наследия, поскольку сходные представления есть и в древнеиндийских ведах. В древнеперсидском календаре был месяц поклонения богу Митре (бога Ядиш) (Лившиц 1975). Второй важнейшей после Науруза праздник Митраган сохранялся в Иране еще в XX в., а в Средней Азии отмечается и сейчас .

В поздней части Авесты (Гаты) имя Митры отсутствует (Hertel 1927). Но Ахеменидские цари продолжали ему поклоняться (Дандамаев 1963; Дандамаев, Луконин 1980). В парфянском языке солнце называется «митра». О популярности бога свидетельствуют надписи с его именем (Лившиц 2008), которое также встречено и на петроглифах северо-западной Индии (Sims-Williams 1992). В народе культ Митра был так популярен, что упоминание о нем было возвращено в Младшую Авесту. В кушанскую эпоху культ Митры отражен в нумизматике (Зеймаль 1983: 190, 194, 207, 209) .

Об устойчивости поклонения божеству в Иране свидетельствует монумент в Таге-Бустане, который изображает убивающего быка Митру с лучами (это композиция характерна для скифского бога Аполлона-Гойтосира-Митры). В античную эпоху культ Митры стал невероятно популярен в Римской империи. В посвященных ему храмах, митрейонах, доминировало изображение Митры в иранском костюме (брюки и колпак) или с лучами на голове, который убивал быка (Cumont 1896–1899; Vermaseren1965; Lommel 1949; Campbell 1954; Кюмон 2000). Поздний митроизм, одна из самых светлых религий древности, оказал большое влияние на раннее христианство .

Авеста 1990 – Авеста. Избранные гимны / пер. И. В. Стеблин-Каменского. Душанбе, 1990 .

Авеста 1998 – Авеста в русских переводах (1861–1996) / Сост., общ. ред. примеч. и справ. раздел И. В. Рака .

СПб, 1998 .

Акишев 1978 – Акишев К. А. Курган Иссык: Искусство саков Казахстана. М., 1978 .

Березанская 1982 – Березанская С. С. Северная Украина в эпоху бронзы. Киев, 1982 .

Берёзкин 2007 – Берёзкин Ю. Е. Мифы заселяют Америку: Ареальное распределение фольклорных мотивов и ранние миграции в Новый Свет. М., 2007 .

Бойс 1994 – Бойс М. Зороастрийцы: Верования и обычаи. СПб, 1994 Бонгард-Левин, Грантовский 1974 – Бонгард-Левин Г. М., Грантовский Э. А. От Скифии до Индии. Загадки истории древних ариев. М., 1974 .

Бонгард-Левин, Грантовский 1983; 2001 – Бонгард-Левин Г. М., Грантовский Э. А. От Скифии до Индии .

Древние арии: мифы и история. 2-е изд. М., 1983; 3-е изд. М., 2001 .

Васильев 1981– Васильев И. Б. Энеолит Поволжья. Степь и лесостепь. Куйбышев, 1981 .

Выготский 1926 – Выготский Л. С. Педагогическая психология. М., 1926 .

Генинг 1977 – Генинг В. Ф. Могильник Синташта и проблема ранних индоиранских племен // СА. 1977. № 4 .

С. 53–73 .

Грантовский 1970 – Грантовский Э. А. Ранняя история иранских племен Передней Азии. М., 1970 .

Грантовский 1998 – Грантовский Э. А. Иран и иранцы до Ахеменидов. М., 1998 .

Дандамаев 1963 – Дандамаев М. А. Иран при первых Ахеменидах (VI в. до н. э.). М., 1963 .

Дандамаев, Луконин 1980 – Дандамаев М. А., Луконин В. Г. Культура и экономика древнего Ирана. М., 1980 .

Дашковский 2011 – Дашковский П. К. Мировоззрение кочевников Саяно-Алтая и сопредельных территорий .

Барнаул, 2011 .

Дьяконов 1961 – Дьяконов М. М. Очерк истории Древнего Ирана. М., 1961 .

Елизаренкова 1995 – Елизаренкова Т. Я. Мир идей ариев Ригведы // Ригведа. Мандалы V–VIII / пер. Т. Я. Елизаренковой М., 1995. С. 452–486 .

Зеймаль 1983 – Зеймаль Е. В. Древние монеты Таджикистана. Душанбе, 1983 .

Иванов 1978 – Иванов Вяч. Вс. Чет и нечет. М., 1978 .

Иванов 1979 – Иванов Вяч. Вс. Эстетическое наследие древней и средневековой Индии // Литература и культура древней и средневековой Индии. М., 1979. С. 6–36 .

Иванов 1985 – Иванов Вяч. Вс. Античное переосмысление архаических мифов // Жизнь мифа в античности:

Мат-лы науч. конф «Випперовские чтения 1985». М., 1985. Вып. XVIII, ч. 1. С. 9–26 .

Иванов 1987 – Иванов Вяч. Вс. Бык // МНМЭ. 1987. Т. 1. С. 203 .

Иванов 1988 – Иванов Вяч. Вс. Солярные мифы // МНМЭ. 1988. Т. 2. С. 461–462 .

Иванов 2003 – Иванов Вяч. Вс. Евразийские эпические мифологические мотивы // Евразийское пространство: Звук, слово, образ (язык, семиотика, культура). М., 2003. С. 13–54 .

Иванов, Топоров 1974 – Иванов Вяч. Вс., Топоров В. Н. Исследования в области славянских древностей .

М., 1974 .

Кон 1989 – Кон И. С. Психология ранней юности. М., 1989 .

Косамби 1968 – Косамби Д. Д. Культура и цивилизация древней Индии. М., 1968 .

Кузьмина 1972 – Кузьмина Е. Е. О синкретизме образов скифского искусства в связи с особенностями религиозных представлений иранцев // Скифско-сибирский звериный стиль: ТД III Всесоюз. конф. М.,

1972. С. 51–52 .

Кузьмина 1976а – Кузьмина Е. Е. О семантике изображений на чертомлыцкой вазе // СА. 1976. № 3. С. 68–75 .

Кузьмина 1976б – Кузьмина Е. Е. Скифское искусство как отражение мировоззрения одной из групп индоиранцев // Скифско-сибирский звериный стиль в искусстве народов Евразиии. М., 1976. С. 52–65 .

Кузьмина 1977 – Кузьмина Е. Е. В стране Кавата и Афрасиаба. М., 1977 .

Кузьмина 1984 – Кузьмина Е. Е. Лингвистический и археологический аспекты проблемы происхождения и расселения индоиранских народов // Лингвистическая реконструкция и древнейшая история Востока .

М., 1984. С. 44–47 .

Кузьмина 1986 – Кузьмина Е. Е. Древнейшие скотоводы от Урала до Тянь-Шаня. Фрунзе, 1986 .

Кузьмина 1988 – Кузьмина Е. Е. Культурная и этническая атрибуция пастушеских племен Казахстана и Средней Азии // ВДИ. 1988. № 2. С. 35–59 .

Кузьмина 1994 – Кузьмина Е. Е. Откуда пришли индо-арии? М., 1994 .

Кузьмина 2002 – Кузьмина Е. Е. Мифология и искусство скифов и бактрийцев (культурологические очерки) .

М., 2002 .

Кузьмина 2008 – Кузьмина Е. Е. Арии – путь на юг. М., 2008 .

Кузьмина 2010 – Кузьмина Е. Е. Предыстория Великого Шелкового пути: Диалог культур. Европа–Азия .

М., 2010 .

Кюмон 2000 – Кюмон Ф. Мистерии Митры. СПб, 2000 .

Леонтьев 1975 – Леонтьев А. Н. Деятельность, сознание, личность. М., 1975 .

Лившиц 1975 – Лившиц В. А. Зороастрийский календарь // Бикерман Э. Хронология древнего мира. М., 1975 .

C. 320–332 .

Лившиц 2008 – Лившиц В. А. Согдийская эпиграфика Средней Азии и Семиречья. СПб, 2008 .

Литвинский 1968 – Литвинский Б. А. Кангюйско-сарматский фарн (к историко-культурным связям племен Южной России и Средней Азии). Душанбе, 1968 .

Маркарян 1973 – Маркарян Э. С. Очерки теории культуры. Ереван, 1973 .

Мелетинский 1976 – Мелетинский Е. М. Поэтика мифа. М., 1976 .

Мозолевський 1979 – Мозолевський Б. М. Товста могила. Київ, 1979 .

Мошинская 1976 – Мошинская В. И. Древняя скульптура Урала и Западной Сибири. М., 1976 .

Напольских 1997 – Напольских В. В. Введение в историческую уралистику. Ижевск, 1997 .

Напольских 2010 – Напольских В. В. Урало-арийские взаимоотношения: история исследований, новые решения и проблемы // Индоевропейская история в свете новых исследований (Cб. тр. конф. памяти профессора В. А. Сафронова). М., 2010. С. 229–242 .

Новожёнов 2012 – Новожёнов В. А. Чудо коммуникаций и древнейший колесный транспорт Евразии. М., 2012 .

Погребова 1977 – Погребова М. Н. Иран и Закавказье в раннем железном веке. М., 1977 .

Раевский 1977 – Раевский Д. С. Очерки идеологии скифо-сакских племен. М., 1977 .

Раевский 1985 – Раевский Д. С. Модель мира скифской культуры. М., 1985 .

Раевский 1992 – Раевский Д. С. Четырехугольная Скифия (к анализу природы и судеб образа) // Фольклор и этнографическая действительность. СПб, 1992. С. 41–47 .

Раевский 2006 – Раевский Д. С. Мир скифской культуры. М., 2006 .

Ригведа 1972 – Ригведа. Избранные гимны / пер. Т. Я. Елизаренковой. М., 1972 .

Ригведа 1989 – Ригведа. Мандалы I–IV / пер. Т. Я. Елизаренковой. М., 1989; 2-е исправ. изд. М., 1989 .

Ригведа 1995 – Ригведа. Мандалы V–VIII / пер. Т. Я. Елизаренковой. М., 1995; 2-е исправ. изд. М., 1995 .

Ригведа 1999 – Ригведа. Мандалы IX–X / пер. Т. Я. Елизаренковой. М., 1999 .

Рогожинский 2011– Рогожинский А. Е. Петроглифы археологического ландшафта Тамгалы. Алма-Аты, 2011 .

Смирнов, Кузьмина 1977 – Смирнов К. Ф., Кузьмина Е. Е. Происхождение индо–иранцев в свете новейших археологических данных. М., 1977 .

Топоров 1966 – Топоров В. Н. Еще раз о природе ведийского Митры в связи с проблемой реконструкции некоторых индоиранских представлений // ТД во второй летней школе по вторичным моделирующим системам. Тарту, 1966. С. 50–52 .

Топоров 1967 – Топоров В. Н. К реконструкции мифа о мировом яйце (по материалам русских сказок) // УЗ ТартГУ. 1967. Вып. 198. С. 81–99 (ТЗС. Т. III) .

Топоров 1973 – Топоров В. Н. О космодогических источниках раннеисторических описаний // УЗ ТартГУ .

1967. Вып. 308. С. 106–150 (ТЗС. Т. VI) .

Топоров 1988 – Топоров В. Н. Митра // МНМЭ. 1988. Т. 2. С. 154–157 .

Топоров 2009 – Топоров В. Н. Исследования по этимологии и семантике. М., 2009. Т. 3. Индийские и иранские языки. Кн. 1 .

Топоров 2010а – Топоров В. Н. Исследования по этимологии и семантике. М., 2010. Т. 3. Индийские и иранские языки. Кн. 2 .

Топоров 2010б – Топоров В. Н. Первобытное представление о мире // Мировое дерево: Универсальные знаковые комплексы. М., 2010. Т. 1. С. 25–51 .

Топоров 2010в – Топоров В. Н. Космологические представления и космогонические мифы // Там же. Т. 2 .

С. 389–404 .

Цалкин 1970 – Цалкин В. И. Древнейшие домашние животные Восточной Европы. М., 1970 (МИА. № 161) .

Шацкий 1962 – Шацкий С. Т. Педагогические сочинения. М., 1962. Т. I .

ЭПИЦАД 1981 – Этнические проблемы истории Центральной Азии в древности (II тыс. до н. э.). М., 1981 .

Anthony 2007 – Anthony D. The Horse, the Wheel and Language. How Bronze-Aged Riders from the Eurasian Steppes shaped the Modern World. Prinston; Oxford, 2007 .

Benveniste 1960 – Benveniste E. Mithra aux vastes pturages // Journal Asiatique. T. 248, f. 3. P. 421–429 .

Bhatnagar et al. 1977/78 – Bhatnagar S., Chodhary A., Pancholi R., Tillner E., Wakankar V., Wanke L. Indische Felsbilder // Jahrbuch der Gesellschaft fr Vergleichende Felsbildforschung. Graz, 1977/1978. Bd. 1 .

Boyce 1979 – Boyce M. Zoroastrians: Their Religious Beliefs and Practices. London, 1979 .

Brooks, Wakankar 1976 – Brooks R. R. R., Wakankar V. S. Stone Age Painting in India. New Haven, 1976 .

Campbell 1968 – Campbell L. A. Mithraic iconography and ideology. Leiden, 1968 .

Cumont 1896–1899 – Cumont F. Textes et monuments figurs relatifs aux mystres de Mithra. T. 1–2. Bruxelles, 1896–1899 .

Dumzil 1977 – Dumezil G. Les dieux souverains des Indo-Europens. Paris, 1977 .

Dumzil 1978 – Dumezil G. Romans de Skythie et d’alentour. Paris, 1978 .

ECUIE 2001 – Early Contacts between Uralic and Indo-European Linguistic and Archaeological Considerations // Carpelan Ch., Parpola A., Koskikallio (eds.). Mmoires de la Socit Finno-Ougrienne. Helsinki, 2001 .

Vol. 242 .

Gening 1979 – Gening V. F. The cemetery at Sintashta and the early Indo-Iranian peoples // JIES. 1979. Vol. 7, no 1–2. P. 1–29 .

Hertel 1927 – Hertel J. Die Sonne und Mithra im Awesta. Leipzig; Haessel, 1927 .

Herzfeld 1968 – Herzfeld E. The Persian Empire. Studies in Geography and Ethnography of the Ancient Near East .

Wiesbaden, 1968 .

Jettmar 1980 – Jettmar K. Felsbilder und Inschriften am Karakorum Highway // Central Asiatic Journal. 1980 .

Vol. XXIV, no 3–4. S. 185–221 .

Jettmar 1985 – Jettmar K. Non-Budhist Traditions in the Petroglyphs of the Indus Valley // SAA 1983. Naples, 1985 .

Vol. 2. P. 751–778 .

Kosambi 1976 – Kosambi D. D. The Culture and Civilisation of Ancient India in Historical Outline. Delhi, 1976 .

Kuzmina 2007 – Kuzmina E. E. The Origin of the Indo-Iranians. Leiden; Boston, 2007 .

Kuzmina 2011 – Kuzmina E. E. New data on the Development of the Indo-Iranians in the Bronze Age // 7th European Conference of Iranian Studies. Cracow. 2011. URL: www2.filg.uj.edu.pl/ecis7/ecis7_abstracts.pdf

Kuzmina 2012 – Kuzmina E. E. The Cult of the God Mithra in Iran and the Asian Steppes in the Light of the Mythology and the Arts // 20th International Congress of Society of SAA. Zahedan, Iran. 2012. URL:

www.seminars.usb.ac.ir /sosaa / en-us / Page 1339/ Lommel 1949 – Lommel M. Mithra und das Stieropfer // Paideuma. 1949. No 3. S. 207–218 .

Mallory 1989 – Mallory J. P. In Search of the Indo-Europeans Language, Archaeology and Myth. London, 1989 .

Mayrhofer 1966 – Mayrhofer M. Die Indo-Arier im alten Vorderasien; mit einer analytischen Bibliographie. Wiesbaden, 1966 .

Mayrhofer 1974 – Mayrhofer M. Die Arier im Vorderen Orient – ein Mythos? // sterreichische Akademie der Wissenschaften. Philosophisch-historische Klasse. Sitzungsberichte 294. Bd. 3, 3. Abhandlung. Wien, 1974 .

Mayrhofer 1996 – Mayrhofer M. Etymologisches Wrterbuch des Altindoarischen. Heidelberg, 1996. Bd. II .

Olivieri 1998 – Olivieri L. M. The Rock-Carving of Gogdara I (Swat). Documentation and Preliminary Analysis // EW. 1998. Vol. 48, no 1–2. P. 57–91 .

Olivieri, Vidale 2004 – Olivieri L. M., Vidale M. Beyond Gogdara I. New Evidence of Rock Carvings and Rock Artefacts from Kandak Valley and Adjacent Areas (Swat, Pakistan) // EW. 2004. Vol. 54, no 1–4. P. 121–180 .

Sims-Williams 1992 – Sims-Williams N. Sogdian and other Iranian inscription of the Upper Indus II // Corpus Inscriptionium Iranicarum. Part II. Inscriptions of the Seleucid and Parthian Periods and of Eastern Iran and Central Asia. London, 1992. Vol. III. Sogdiana .

Telegin, Mallory 1994 – Telegin D. Ja., Mallory J. P. The Anthropomorphic Stelae of the Ukraine: The Early Iconography of Indo-Europeans. Washington, 1994 (JIES. Monograph series. No 11) .

Thieme P. 1960 – Thieme P. The “Aryan” Gods of the Mittani Treaties // Journal of the American Oriental Society .

1960. Vol. 80. P. 301–317 .

Vassilikov 2011– Vassilikov Ja. Indian “Hero-Stones’’ and the Earliest Anthropomorphic Stelae of the Bronze Age // JIES. 2011. Vol. 39, no 1–2. P. 194–229 .

Vermaseren 1965 – Vermaseren M. J. Mithras, Geschichte eines Kultes. Stuttgart, 1965 .

Zaccagnini 1977 – Zaccagnini C. Pferde und Streitwagen in Nuzi: Bemerkungen zur Technologie // Jahresbericht des Instituts fr Vorgeschichte der Universitt Frankfurt am Mainz. 1977. S. 21–38 .

А. М. Смирнов (Санкт-Петербург, Россия)

Решетчатые конструкции в накаменном искусстве Древней Европы и щитовидные фигуры на оленных камнях Центральной Азии Термин «накаменное искусство» в данной статье используется для обозначения совокупности изображений, нанесенных в различных техниках: гравировки, рельефа, росписи, на различные каменные поверхности: скальные и др. массивы, плиты гробниц, антропоморфную скульптуру, стелы, каменные блоки и др. Решетчатыми мы называем изображения в виде прямоугольных или подпрямоугольных фигур с заполнением внутри из вертикальных и горизонтальных линий, как по отдельности, так и вместе. Большинство из них относится к IV–III тыс. до н. э. Выборку таких конструкций можно разделить на три группы .

Первую группу образуют изображения в виде «гребенки» из частых коротких вертикальных линий, расположенных иногда в несколько рядов. Это «гребенчатые» фигуры на плите гробницы Варбург I, Германия (рис. 1, 1; Gnther 1996: 36), на торсе изваяния из Шафштэдт (рис. 1, 2; Mller 1995: fig. 1, 2), на стенах гипогеев Парижского бассейна, Франция (рис. 1, 3; Bailloud 1974: fig. 37) и на сосуде из мегалитического некрополя в Лос Милларес, Испания (рис. 1, 4; Leisner G., Leisner V. 1943: Taf. 20, 1, 6b) .

Во вторую группу включены изображения, сходные по своей структуре с первой, – это прямоугольники также с вертикальными линиями внутри контура, но здесь они единичны или малочисленны. Такие фигуры известны на торсе женской фигуры в росписи гробницы в кург. 28 у стан .

Новосвободная (рис. 1, 5; Резепкин 1987: рис. 1, 1), на фасадной плите дольмена у пос. Лазаревский (рис. 1, 6; Марковин 1978: рис. 114, 4), на торсе женской скульптуры из Монферран (Франция) (рис. 1, 7; Colomer et al. 1975: 119) .

Третью группу составляют все остальные учтенные изображения. Это конструкции прямоугольной или подпрямоугольной формы с треугольной или овальной верхней частью. В отличие от первой группы в их заполнении преобладают горизонтально расположенные линии, в ряде случае пересеченные вертикальными. Это «идолы» на стелах из Табуйо дель Монте и Сехос (Испания) (рис. 1, 8–9; Saro, Teira 1992: fig. 3, 5; Bueno Ramirez 1995: fig. 17, 1), гребень из мегалитического некрополя в Лос Милларес (Испания) (рис. 1, 10) (Schuhmacher, Banerjee 2009), петроглиф из Монт Бего (Франция) (рис. 1, 11; Lumley et al. 1976: 222), пятиугольная фигура на плите гробницы из Леуна-Гёлитцш (Германия) (рис. 1, 13; Husler 1994: Abb. 19), а также овальные фигуры на стеле из Лангенайхштэдт и на плите гробницы из Хале-Дёлау (Германия) (рис.

1, 15–16; Mller 1995:

fig. 2, 1; Behrens 1973: Abb. 92) .

Какая общая идея, общий смысл может объединять все эти изображения? Для решения этой задачи я предлагаю привлечь к рассмотрению другие, также решетчатые конструкции, но уже не в гравировках и росписях европейских памятников, а в искусстве Древнего Востока .

В глиптике Месопотамии додинастического периода одним из наиболее распространенных сюжетов становится изображением тростниковых сооружений с парами стоящих перед ними копытных животных (рис. 2, 1–2; Delougaz 1968: fig. 5; 6). Это полуовальная или, реже, подпрямоугольная конструкция, контур которой заполнен вертикальной штриховкой, передающей структуру материала постройки, а горизонтальными линиями показана круговая обвязка сооружения. На верхней части конструкции часто изображались пучки тростника, собранные вместе или расходящиеся в разные стороны. Здесь же помещены один или несколько вертикальных штоков. Из боковой части или из ворот выходит показанное в полкорпуса молодое животное .

Пара животных, стоящая у конструкции – это взрослые особи, и если обозначен пол, то впереди стоит самка, а за ней – самец .

Композиция может варьировать в видовой принадлежности животных (но все они – домашние) и особенностях конструкции сооружения. Вместе с тем, стабильной характеристикой, общей для подавляющего большинства изображений в центре сцены является акцентирование именно тростниковой (решетчатой) ее структуры. По сути, это изображение хлева или овчарни .

Рис 1. Изображения решетчатых фигур в мегалитическом (1–10, 14–15) и наскальном (11–12) искусстве и в глиптике Анатолии (13): 1 – изображение на плите гробницы Варбург I (Германия); 2 – стела из Шафштэдт (Германия); 3 – изображения в гипогеях Парижского бассейна (Франция); 4 – изображение на сосуде из Лос Милларес (Испания); 5 – изображение из гробницы кург. 28 у стан. Новосвободная; 6 – дольмен у пос. Лазаревский; 7 – статуя-менгир из Монферран (Франция); 8 – изображение на стеле из Табуйо дель Монте (Испания); 9 – изображение на стеле из Сехос (Испания); 10 – гребень из Лос Милларес (Испания); 11, 12 – изображения из Монт Бего (Франция); 13 – изображение на плите гробницы из Леуна-Гёлитцш (Германия); 14 – изображение на печати из Аджэм-Гуюк (Турция); 15 – изображение на стеле из Лангенайхштэдт (Германия); 16 – изображение на плите гробницы из Халле-Дёлау (Германия) .

1 – по Gnther 1996; 2, 15 – по Mller 1995; 3 – по Bailloud 1974; 4 – по Leisner, Leisner 1943;

5 – по Резепкин 1987; 6 – по Марковин 1978; 7 – по Colomer et al. 1975; 8 – по Saro, Teira 1992;

9 – по Bueno Ramires 1995; 10 – по Schuhmacher, Banerjee 2009; 11–12 – по Lumley et al. 1976;

13 – по Husler 1994; 14 – по Stager 2010; 16 – по Behrens 1973) В одной из работ П. Делугаса был убедительно дешифрован смысл этого сюжета. Ключом к его пониманию послужило неизменное изображение в этих сценах детенышей животных, появляющихся из этих построек. Исследователь доказал, что это ни что иное, как показ процесса рождения животного, что «эта хижина заменяет здесь некоторым образом мать (или матку)». Он отмечает, что неодушевленная хижина при этом может заменять живое животное, что вполне характерно для искусства Месопотамии (Delougaz 1968: 195, 197). Такая трактовка вполне оправдана, поскольку данная сцена носит исключительно сакральный характер: доказано, что тростниковые овчарни здесь являются в то же время храмовыми сооружениями. Эта функция постоянно демонстрируется изображением соответствующих божественных символов, водруженных на верху хижин – штоков и др. (рис. 2, 1–3; Ibid.: 185) .

Вопрос о том, с каким божеством следует ассоциировать эти тростниковые храмы, подробно рассмотрен в одном из исследований Т. Якобсена (1995). Автор полагает, что это Нинтур, ипостась богини Нинхурсаг, входившей в триаду наиболее могущественных божеств додинастической Месопотамии, матери богов и людей. Имя Нинтур, ипостаси функций Нинхурсаг как «матери и родительницы» условно переводится как «Владычица хижины для рожениц». Ее называют также «Владычица матки» «Госпожа зародыша». Т. Якобсен (1995: 279) указывает также, что символ, периода Урук IV, читаемый как «tur», на письме сопровождался знаком, первоначально изображавшим «хижину для рождений»: «В своей ранней форме знак изображает, по-видимому, хижину, украшенную одной или несколькими связками тростника на крыше» (Там же) (рис. 2, 4–6; Goff 1963: fig. 309). Это изображение пиктограммы хижины напрямую связано с набором значений данного символа: «рожать», «дитя», «юный» .

Таким образом, месопотамские композиции с животными, стоящими у конструкции, контур которой заполнен вертикальной штриховкой, – это сцены, где центральной фигурой является тростниковый храм, назначением которого является рождение, воспроизведение потомства, что отражено в синонимах его названий: «хижина для рождений», «матка». Сакральный характер этих тростниковых (решетчатых) конструкций с выходящим из него животным хорошо иллюстрируется и на примере хеттской печати из Аджэм-Гуюк с фигурой жреца, стоящим в позе адорации перед подобным сооружением и животным в нем (рис. 1, 14 ) .

Композиционно и географически близкую аналогию этим сюжетам представляют две гравировки на антропоморфных стелах из Северного Причерноморья. Это изображение пары эквидов (самки и самца), стоящих перед квадратной фигурой на стеле из Керносовки (рис. 2, 12; Крылова 1976: рис. 2) и оленей (также самки и самца) – перед квадратной конструкцией со штоком на ее верхней части на стеле из Верхоречья (рис. 2, 14; Telegin, Mallory 1994: fig. 6). Хотя на обеих конструкциях нет решетчатого заполнения, но то, что они имеют прямое отношение к месопотамскому сюжету с храмом и животными, доказывается другими композициями, идентичными изображаемым на стелах. Это пара оленей (вновь самка и самец), стоящие перед квадратной фигурой, но уже с решетчатым заполнением на сосуде из мегалитического некрополя в Лос Милларес в Испании (рис. 1, 4). Показательно, что здесь же изображен и теленок. Незаполненные «гребенкой» горизонтальные полосы, видимо, соответствуют полосам круговой обвязки тростниковых сооружений на месопотамских печатях. К этим же композициям следует отнести и схематическое изображение пары взрослых животных (букрании) перед горизонтальной полосой «гребенчатой» решетки на плите гробницы Варбург I (рис. 1, 1). Здесь же в одном ряду с крупными букраниями показана меньшая по размеру особь, т. е. теленок .

Таким образом, месопотамский сюжет с тростниковым храмом был достаточно известен и полностью воспроизводился в искусстве Древней Европы. Остальные рассматриваемые ниже решетчатые конструкции представляют, видимо, уже сокращенные варианты этого сюжета. Таковыми являются «гребенчатая» решетка на торсе женского изваяния из Шафштэдт (рис. 1, 2) и в росписях на стенах гипогеев в Парижском бассейне (рис. 1, 3) .

Рис. 2.

Изображения решетчатых и «щитовидных» фигур в искусстве Месопотамии (1–6), Древней Европы (7–14) и Центральной Азии (15–18):

1 – изображение на желобе из Урука; 2 – изображение на вазе из Хафадже; 3 – оттиск печати (фрагмент);

4–6 – пиктограммы из Урука; 7 – «щит» из гробницы в Барненэ (Франция); 8 – «щит» из гробницы в Иль Лонгю (Франция); 9 – «щит» из гробницы в Бретани; 10 – стела из Натальевки; 11 – стела из Triora (Италия); 12 – изображение на стеле из Керносовки; 13 – «щит» из гробницы в Манерроек (Франция); 14 – изображение на стеле из Верхоречья; 15–17 – изображения на оленных камнях из жертвенника Жаргалант (Монголия); 18 – изображение на оленном камне из Кош-Пей (Тува) .

1–3 – по Delougaz 1968; 4–6 – по Goff 1963; 7, 8 – по Mller-Karpe 1974; 9, 13 – по Husler 1966;

10, 14 – по Telegin, Mallory 1994; 11 – по Anati 1968; 12 – по Крылова 1976;

15 – 17 – по Волков 2001; 18 – по Килуновская, Семёнов 1998 Конструкции в виде прямоугольника с заполнением из одной или нескольких вертикальных линий внутри, учтенные во второй группе, видимо, представляют сокращенный вариант «гребенчатых» решеток первой группы. В пользу этого, свидетельствует и то, что две из них изображены на торсах женских фигур (рис. 1, 5, 7), как и решетка на стеле из Шафштэдт, что возможно напрямую связано с их функцией воспроизводства потомства (см.: Смирнов 2001; 2006). Более частая вертикальная решетка на фасаде дольмена у пос. Лазаревский делает предполагаемую связь решеток обеих групп достаточно правдоподобной в силу промежуточной позиции такого изображения .

Серия решетчатых фигур третьей группы характеризуется преобладанием горизонтально расположенных линий и сходством в специфике изображений верхних частей контуров. Они могут быть либо подтреугольной, либо овальной формы. Специальное оформление этих частей в отличие от остального корпуса конструкции подчеркивается в ряде случаев и особым стилем ее орнаментации. Это, напр., круглые в плане углубления в количестве от нескольких до гораздо большего числа (рис. 1, 8–9, 11, 15). На овальной фигуре из Халле-Дёлау верхняя часть, отделенная от остальной части контура горизонтальной линией, также орнаментирована иным, более линейным декором (рис. 1, 5) .

Связаны ли эти изображения с рассматриваемой идеей храма, воплощенного в решетчатых конструкциях? Полагаем, что да. Так, решетчатая фигура с треугольным верхом и двумя круглыми углублениями в нем из Монт Бего внешне кажется антропоморфной (рис. 1, 11). Однако такой возможной трактовке противоречит букрания, «появляющаяся» из боковой части конструкции. Причем это не случайный штрих, лишь внешне напоминающий реальную фигурку, т. к. именно как «маленькую стилизованную букранию» характеризует ее Э. Анати (Anati 1968: 145). Подобные букрании сопряжены и с другими решетчатыми конструкциями в этом местонахождении наскального искусства (рис. 1, 12) и относятся к одним из его основных мотивов (Lumley et al. 1976: 222) .

Структурно аналогичными фигуре из Монт Бего являются и другие изображения этой группы, особенно на стелах из Табуйо дель Монте и Сехос (рис. 1, 8–9). Особый же интерес представляет гребень из слоновой кости из некрополя в Лос Милларес, учтенный в этой же группе (рис. 1, 10). С одной стороны, он очень близок к вышеуказанным «идолам» из Испании по форме контура (прямоугольник с овальным верхом) и структуре заполнения (горизонтальные линии с зигзагами между ними), и в то же время гребень отличается спецификой внешней атрибутики фигуры. Это четыре Г-образно изогнутых отростка, помещенные на его вершине. Если сравнивать конструкцию гребня с элементами конструкции тростниковых храмов Месопотамии, то помимо сходства в структуре заполнения нельзя не отметить определенное соответствие отростков на гребне пучкам тростника на крышах этих храмов (рис. 2, 1, 4–6) .

В то же время данный гребень может служить ключевой находкой в понимании назначения серии однотипных изображений, происходящих из мегалитических гробниц Бретани. Это полуовальные в плане фигуры, часто с выступом в верхней части и пучками отходящих от контура вовне коротких линий, что давало повод называть их «волосатыми идолами» (рис. 2, 7–9, 13; MllerKarpe 1974: Taf. 580, G; 587, A8; Husler 1966: Abb. 1). Такие изображения и поныне семантически надежно не идентифицированы и за ними закрепились лишь чисто описательные наименования – «щиты» (cusson, bouclier/buckler) и др. Однако указанные признаки представляются существенными с точки зрения их формального сходства с соответствующей внешней атрибутикой – пучками тростника и штоками месопотамских тростниковых храмов. Тем не менее, ни на одной из подобных конструкций в Бретани не обнаружено решетчатого заполнения. Поэтому гребень из Лос Милларес в силу своего сходства как со структурой месопотамских храмовых сооружений, так и со «щитами» Бретани имеет ценность связующего эти образцы звена .

Типологически сходны с бретонскими «щитами» полуовальная фигура со штоком в верхней части контура на торсе антропоморфной стелы из Натальевки (рис.

2, 10 – Telegin, Mallory 1994:

fig. 1, 1), полуовальный «щит» с крестовидным навершием и меньшим идентичным «щитом», помещенным также над поясом, и схематическими фигурами адорантов внизу на стеле из Триора (Италия) (рис. 2, 11 – Anati 1968: fig. 74), а также квадрат со штоком вверху в уже упоминавшейся композиции на стеле из Верхоречья (рис. 2, 14) .

В связи с темой исследования в данной статье определенный интерес представляют некоторые изображения на каменных изваяниях, отделенные от вышерассмотренных одним или более тысячелетиями во времени и происходящие из совершенно иной географической области. Речь идет об оленных камнях Саяно-Алтая и Монголии. На ряде из них изображены фигуры, обычно описываемые как «пятиугольная фигура-щит», часто с решетчатым заполнением, дополняемым округлыми углублениями вверху, назначение которых до сих пор остается не вполне ясным. Одна из наиболее утвердившихся в литературе трактовок пятиугольных фигур на оленных камнях как щитов не представляется убедительной. В качестве аналогий им приводятся похожие образы из наскальных гравировок в Валкамонике (Италия), «которые трактуются исследователями как рисунки щитов» (Дэвлет 1976: 233). Однако Э. Анати, на исследования которого сделана ссылка, в обоих изданиях цитируемой публикации (Anati 1975; 1976) применительно к данным фигурам использует лишь один термин «щитовидные фигуры», но отнюдь не щиты (!), и отличает их от предметов вооружения (Anati 1976: 102). То, что в этом перечне щитовидные фигуры более близки к религиозным символам, чем к оружию, видно, исходя из того, что в дальнейшем Э. Анати данные изображения интерпретирует уже определенно в качестве символов (напр., в рубрике «символы» – Anati 1985: 34) .

Очевидно, что проблематичность надежной интерпретации этих фигур обусловлена сложностью соотнесения с какими-либо уже известными, хорошо понимаемыми предметами или объектами в соответствующей материальной культуре, в т. ч. с близлежащих территорий. В данной работе мы, в свою очередь, предлагаем сопоставление их с теми изображениями, которые проанализированы выше .

В качестве образца для такого сравнения нами выбран оленный камень с горы Кош-Пей у пос. Аржан в Туве. В числе прочих фигур на нем изображен «пятиугольный предмет – щит с «умбоном» в центре», слева от него «выбито изображение втульчатого клевца» (рис. 2, 18; Килуновская, Семёнов 1998: 148, рис. 2). Следует констатировать, что структура данной пятиугольной конструкции по основным составляющим признакам подобна структурам фигур из Монт Бего (рис. 1, 11), Леуна-Гёлитцш (рис. 1, 13), а также на стелах из Табуйо дель Монте и Сехос (рис. 1, 8–9) .

Основания для такого вывода следующие. «Щит» из Кош-Пея и эти европейские изображения не поддаются точной предметной идентификации, т. е. им трудно найти соответствующий аналог в репертуаре материальной культуры. Все сопоставляемые фигуры – геометрические конструкты в виде вертикально стоящей подпрямоугольной основы и со специфически (!) оформленным верхом. Обратим внимание на данную деталь. На конструкциях из Монт Бего и ЛеунаГёлитцш – это треугольный выступ вершиной вверх, придающий обеим фигурам пятиугольную форму, подобную конфигурации «щитов» оленных камней. На стелах из Табуйо дель Монте и Сехос, как и на гребне из Лос Милларес (рис. 1, 10), – это овальное закругление верха. То есть очевидно, что древние граверы осознавали необходимость передачи особой, не линейной, а более сложной формы верха конструкции .

На рассматриваемых французских и испанских фигурах, как и на стеле из Лангенайхштэдт (рис. 1, 15), в их верхних частях выбиты круглые углубления – от двух и до гораздо большего количества. Но и на кош-пейском «щите» также изображен «кружок» – как отмечает Д. Г. Савинов (1994: 150), на таких «щитах» их может быть несколько: от одного до трех. Внутреннее заполнение фигур из Леуна-Гёлитцш, Mont Bgo и Испании с преобладанием горизонтально расположенных линий подобно решетчатому заполнению «щита» на камне из Кош-Пея и на других оленных камнях. И, наконец, что нам представляется существенным, – у фигур из Монт Бего и ЛеунаГёлитцш, у «идола» из Табуйо дель Монте, как и у «щита» из Кош-Пея идентичны контекстуальные характеристики. Это оружие, причем (как ни удивительно) сходное по типу изображенного предмета и его местоположению: алебарды – у французской и испанской фигур (рис. 1, 8, 11), топор – у пятиугольника из Леуна-Гёлитцш (рис. 1, 13) и клевец – у кош-пейского изображения .

Несомненно, при достаточно полном формальном сходстве сравниваемых конструкций совпадения в типе и месте этих дополнительных контекстуальных признаков делает выводы о типологическом единстве изображенных фигур более надежными. Однако сделать отсюда заключение об идентичности смысла пятиугольных конструкций на оленных камнях, реконструируемому нами значению изображений из Монт Бего и приатлантической Испании сложно, поскольку в течение длительного времени их использования в религиозной практике/искусстве в различных культурах (если это было так!) предполагаемый смысл мог видоизменяться. В настоящей статье мы представили аргументацию в пользу понимания подобных изображений как конструкций храмового назначения – эффективного, реально функционирующего (т. е. сами изображения могли обладать таким активным качеством) механизма воспроизводства потомства востребуемых в социуме животных, их изобилия. В связи с этим уместно заметить, что «щиты» на оленных камнях обычно сопровождаются обилием изображенных на них оленей .

Волков 2001 – Волков В. В. Ранние кочевники Северной Монголии // Мировоззрение древнего населения Евразии. М., 2001. С. 330–354 .

Дэвлет 1976 – Дэвлет М. А. О загадочных изображениях на оленных камнях // СА. 1976. № 2. С. 232–235 .

Килуновская, Семёнов 1998 – Килуновская М. Е., Семёнов Вл. А. Оленные камни Тувы. Ч. 1: Новые находки, типология и вопросы культурной принадлежности // Археологические вести. СПб, 1998. № 5. С. 143–154 .

Крылова 1976 – Крылова Л. П. Керносовский идол (стела) // Энеолит и бронзовый век Украины. Киев, 1976 .

С. 36–46 .

Марковин 1978 – Марковин В. И. Дольмены Западного Кавказа. М., 1978 .

Резепкин 1987 – Резепкин А. Д. К интерпретации росписи из гробницы майкопской культуры близ станицы Новосвободная // КСИА. 1987. Вып. 192. С. 26–33 .

Савинов 1994 – Савинов Д. Г. Оленные камни в культуре кочевников Евразии. СПб, 1994 .

Смирнов 2001 – Смирнов А. М. Изображения храмовых структур и сюжетов в европейском мегалитическом искусстве в IV–III тыс. до н. э.: опыт идентификации // Мировоззрение древнего населения Евразии .

М., 2001. С. 60–89 .

Смирнов 2006 – Смирнов А. М. «Женское божество и храм» в искусстве монументальной скульптуры и архитектуры Европы в IV–III тыс. до н. э. // Археологические вести. СПб, 2006. № 13. С. 281–296 .

Якобсен 1995 – Якобсен Т. Сокровища тьмы: История месопотамской религии. М., 1995 .

Anati 1968 – Anati E. Arte preistorica in Valtellina // Archivi di Arte Preistorica. Capo di Ponte, 1968. No 1 .

Anati 1975 – Anati E. Evoluzione e stile nell’arte rupestre. Capo di Ponte, Brescia. 1975 .

Anati 1976 – Anati E. Evolution and Style in Camunian Rock Art // Archivi. Capo di Ponte, 1976. No 6 .

Anati 1985 – Anati E. Alle origini della civilta europea: L’arte rupestre in Valcamonica // Archeo dossier .

Novara, 1985 .

Bueno Ramirez 1995 – Bueno Ramirez P. Megalitismo, estatuas y estelas en Espaa // Statue-stele e massi incisi nell’Europa dell’eta del rame. Bergamo, 1995. P. 77–129 (Notizie archeologiche bergomensi. 3) .

Bailloud 1974 – Bailloud G. Le Nolithique dans le Bassin parisien. Paris, 1974 .

Behrens 1973 – Behrens H. Die Jungsteinzeit im Mittelelbe-Saale-Gebiet. Berlin, 1973 .

Colomer et al. 1975 – Colomer A., Roudil J.-L., Gutherz X. La Statue-menhir de Montferrand (St.-Mathieu de Trviers, Herault) // Bolletino del Centro Camuno di Studi Preistorici. 1975. Vol. XII. P. 117–121 .

Delougaz 1968 – Delougaz P. P. Animals Emerging from a Hut // JNES. 1968. Vol. 27, no 3. P. 184–197 .

Goff 1963 – Goff B. L. Symbols of Prehistoric Mesopotamia. New Haven; London, 1963 .

Gnther 1996 – Gnther K. Galeriegrber, Stein- und Holzkammern // Archologie in Deutschland. 1996. Heft 3 .

S. 34–37 .

Husler 1966 – Husler A. Anthropomorphen Stelen des Eneolithikums im nordpontischen Raum // Wissenschaftliche Zeitschrift der Martin Ltter Universitt. Halle, 1966. XV. Heft 1 .

Husler 1994 – Husler A. Die Maikop-Kultur und Mitteleuropa // Zeitschrift fr Archologie. 1994. Heft 28 .

S. 191–246 .

Leisner G., Leisner V. 1943 – Leisner G., Leisner V. Die Megalithgrber der Iberischen Halbinsel. Der Sden .

Berlin, 1943 .

Lumley et al. 1976 – Lumley H. de., Fonvielle M.-E., Abelanet J. Les gravures rupestres de l’age du Bronze dans la rgion du Mont Bgo (Tende, Alpes-Maritimes) // La prhistoire franaise. Paris, 1976. T. II. P. 222–236 .

Mller 1995 – Mller D. W. Die verzierten Menhirstelen und ein Plattenmenhir aus Mitteldeutschland // Statuestelle e massi incisi nell’Europa dell’eta del rame. Bergamo, 1995. S. 295–304 (Notizie archeologiche bergomensi. 3) .

Mller-Karpe 1974 – Mller-Karpe H. Handbuch der Vorgeschichte. Kupferzeit. Mnchen, 1974. Bd. III .

Saro, Teira 1992 – Saro J. A., Teira L. C. El dolo del Hoyo la Gndara (Rionansa) y la chronologa de los dolos anthropomorfos en la Cornisa Cantbrica // Trabajos de Prehistoria. 1992. Vol. 49. P. 347–355 .

Schuhmacher, Banerjee 2009 – Schuhmacher T. X., Banerjee A. Woher stammt iberisches Elfenbein? // Archologie in Deutschland. 2009. Heft 4. S. 62–65 .

Stager 2010 – Stager L. E. When Canaanites and Philistines Ruled Ashkelon // URL: http://www.bib-arch.org/efeatures/canaanites-and-philistines.asp# Telegin, Mallory 1994 – Telegin D. Ya., Mallory J. P. The Anthropomorphic Stelae of the Ukraine: The Early Iconography of the Indo-Europeans. Washington, 1994 (JIES. Monograph series. No 11) .

Е. Г. Дэвлет (Москва, Россия)

Об опыте изучения техники выполнения петроглифов52 Традиционно наскальные изображения делятся на выполненные краской – росписи или живопись (фигуры или знаки, нанесенные за счет привнесения на природные скальные выходы или отдельно лежащие камни нового материала – сухого или влажного пигмента, который также может быть смешан с наполнителями) и петроглифы (любые фигуративные или нефигуративные элементы, выполненные за счет удаления части скальной поверхности выбивкой, гравировкой, выскабливанием, пришлифовкой и др. способами или их сочетанием) .

В центре исследований, осуществлявшихся с 2006 г. на различных памятниках наскального искусства, оказались выбитые петроглифы, поскольку именно этот вид изображений наиболее распространен в большинстве ареалов наскального искусства России. Предпринята попытка их трасологического исследования и поиска критериев, диагностирующих, был ли применен для выполнения изображения каменный или металлический инструмент. Исследование было инициировано вопросами, возникшими при изучении петроглифов Пегтымеля, поскольку сомнения вызывала возможность нанесения многих из них орудиями из камня. С этим местонахождением заполярной Чукотки в настоящее время связан наибольший массив информации по технологии пикетажа. Здесь в 2005–2008 гг. экспедицией ИА РАН проводилось полевое изучение самых северных в Азии петроглифов. Местонахождение было обследовано и опубликовано Н. Н. Диковым (1971;

Dikov 1999), позднее сведения о нем были дополнены усилиями других специалистов .

Образы и сюжеты петроглифов Пегтымеля гомогенны в силу особенностей хозяйственнокультурного типа и природно-географической специфики региона. Анализ сюжетов показывает, что на удаленном от побережья памятнике представлены как картины быта обитателей тундры, так и виды промыслов, связанных с приморским типом адаптации населения Арктики (Devlet 2012). Как и в мелкой пластике, тема тундры и моря неразрывно переплелась в искусстве петроглифов (Тишков 2008), причем набор мотивов весьма ограничен. Доминирующим зооморфным образом, бесспорно, является северный олень. Профильные силуэтные изображения этих животных, одиночных и в стаде, численно преобладают. Чаще других повторяется сцена охоты на плывущего оленя с каяка (рис. 1, 1). В большинстве вариантов охотник из одноместной лодки поражает животное гарпуном, реже копьем на длинном древке. Подобные сцены могут быть представлены одиночно или быть включенными в более сложные сюжетные композиции. Часто показан линь гарпуна, Публикация подготовлена в рамках Программы фундаментальных исследований Президиума РАН «Традиции и инновации в истории и культуре» .

Рис. 1. Петроглифы Пегтымеля натянутый или провисший, человек в небольшом каяке бывает просто обозначен вертикальным штрихом, но есть и иные варианты, когда и преследуемое животное реалистично проработано, и человек вместе со снаряжением и транспортным средством представлен более детально. Многие из фигур загарпуненных оленей показаны с задними ногами, опущенными ниже передних, как будто животное плывет по воде. Объект охоты порою непропорционально велик .

Этнографические источники свидетельствуют, что около столетия назад дикие олени, жившие постоянно в одних и тех же местах, большими стадами перекочевывали от лесных окраин в тундру. По древнему юкагирскому обычаю охота на суше строго запрещалась, и оленей безжалостно били на переправе, которая ежегодна была в одном и том же месте. Добыча оленей на переправе перестала быть юкагирской прерогативой и по берегам рек охотники – чукчи, эвены (ламуты), обрусевшие туземцы – группировались в артели по национальностям, устраивая засады несколько ниже переправы. «Когда стадо подойдет к реке, вожак обычно первый начинает переправу. Во время переправы стадо несколько сносится течением вниз. Когда олени достигнут середины реки, охотники бросаются в лодки и стремятся перерезать им путь. Испуганные животные кидаются вверх по течению, но силы их скоро истощаются … Тогда одна или две лодки подходят к стаду, чтобы отрезать отступление, и после этого начинается избиение оленей. Олени сбиваются в кучу и беспомощно плавают посредине реки. Люди в лодках приближаются к стаду и поражают оленей копьями с длинным древком и с маленьким железным наконечником, употребляемым только в этой охоте .

Иногда для той же цели служит двухлопастное весло, один конец которого снабжается маленьким железным копьем. Такое оружие, правда, не слишком длинно, но довольно удобно. Избиение оленей совершается с невероятной быстротой, один человек может убить до сотни животных в час… Некоторые охотники, особенно искусные в гребле, проникают в середину стада и, поместив свою лодку между двумя большими самцами, поражают копьем всех оленей, которых могут достать … Старики, женщины и дети, собираясь ниже по течению реки, перехватывают добычу» (Богораз 1991: 71–72). Возможно, что в этом описании следует искать объяснение тем промысловым сценам пегтымельских петроглифов, в которые включены не только изображения оленей и мотив их добычи из одноместных каяков, но и многоместные байдары (рис. 1, 2; 2, 2). Большинство композиций, изображающих охоту на воде, довольно схематичны, но есть и подлинные шедевры, в которых простыми изобразительными приемами удалось передать драматизм происходящего и охотничий азарт, динамику и экспрессию преследования (Дэвлет 2007; Дэвлет и др. 2012) .

Не пытаясь охарактеризовать все особенности изображений оленей, отмечу вариативность поз (плывущие, пасущиеся с опущенными головами, отдыхающие олени с подогнутыми ногами, с опущенными копытами и др.) и их стилистическое разнообразие. В группе могут соседствовать варьирующие по стилю фигуры (рис. 2; 3; 4, 1). Иногда бывает показана только голова и часть спины животного – так выглядят олени в стаде, плывущие или выходящие из воды. Встречаются изображения отпечатков копыт – своего рода символических заместителей животных. Могут быть выполнены сцены преследования оленей волками или собаками. Интересной особенностью некоторых групп пегтымельских петроглифов является наличие своеобразных расчесов на поверхностях с наскальными изображениями, эти подвертикальные или несколько выгнутые линии встречены на плоскостях с изображениями антропоморфных мухоморов, а также в группах, где представлены многочисленные фигур оленей, в т. ч. попарно обращенные морда к морде .

Весь массив наскального искусства Пегтымеля относится к петроглифам, изображения, выполненные краской или со следами использования пигмента, здесь выявлены не были. Подавляющее большинство нанесено многообразным по глубине и плотности пикетажем, на некоторых мастерски выполненных фигурах оленей различается выбивка инструментом перпендикулярно плоскости и удлиненные следы ударов, нанесенные под углом, которые порождали имитацию шерсти изображенных животных. Контур пикетированных изображений зачастую проработан углубленным желобком. Завершенные фигуры оленей нанесены силуэтом. Все экземпляры, которые могут быть приняты за контурные изображения с частичным заполнением, относятся или к незавершенным, или выполнены с применением пришлифовки – в отдельных случаях контур корпуса животного остается выбитым, а тело слегка затертым. Есть примеры использования гравировки в сочетании с пикетажем. На некоторых петроглифах отчетливо прослеживаются процарапанные тонкие линейные наброски контура будущего изображения. Так автор делал разметку, которую затем предстояло заполнить выбивкой. Некоторые группы демонстрируют соседство завершенных изображений и набросков, так и не доведенных до конца. В ряде случаев можно проследить варианты последовательности выполнения фигуры северного оленя. Представлены экземпляры с полностью проработанным контуром, который затем начинал заполняться пикетажем. Есть и альтернативные варианты – выбивка начинается со спины, с ноги или рогов животного, но работа прервана и не закончена. Незавершенные фигуры могут располагаться как на отдельных гранях, так и входить в группы, включающие старательно выполненные варианты. В сложных композициях могут быть представлены не только незавершенные по неясным причинам фигуры, но и преднамеренно неполные, парциальные.

Таким приемом, по-видимому, автор стремился передать перспективу:

из-за помещенных на переднем плане корпусов животных видны лишь спины и головы расположенных на заднем плане .

Стилистический анализ позволил Н. Н. Дикову выделить пять изобразительных канонов и соотносимых с ними изображений, которым он придал датировку от II тыс. до н. э. Предложенная типология изображений оленей («стиль оленьих силуэтов») группировала известный исследователю статистически обработанный массив петроглифов в хронологической последовательности от реалистичных к более схематизированным (Диков 1971: рис. 27; Dikov 1999: fig. 27). Для Н. Н. Дикова случаи перекрывания изображений, выполненных в разной технике, служили хронологическим маркером, однако это суждение не подтверждается новыми наблюдениями. Существенную роль играет новый массив данных, которые не столько меняют приведенную Н. Н. Диковым статистику (полевыми исследованиями корпус петроглифов Пегтымеля увеличился по крайней мере в три раза), сколько предложенную им корреляцию мотивов (рис. 4, 2) .

Рис. 2. Петроглифы Пегтымеля Например, в промысловую композицию может быть включено реалистически выполненное изображение оленя (рис. 2, 2), что противоречит представлению Н. Н. Дикова о том, что подобные фигуры встречаются лишь вне сцен добычи оленей (Диков 1971: 33). Двулопастные весла не обязательно сопровождают фигуры оленей, что диктует канон, подразумевающий их обязательное сочетание. Точкой отсчета для построения хронологии петроглифов Пегтымеля на основе местных реалий материальной жизни для Н. Н. Дикова стало изображение, трактовавшееся как поворотный гарпун. Изучение плоскости, на петроглифы которой ссылается исследователь, показало, что расцененный им как изображение стабилизатора гарпуна элемент группы, является фрагментом палимпсеста: линию рогов крупного изображения северного оленя перекрывает силуэт многоместной байдары, с которой, вероятно, ведется преследование кита. Из-за наложения изображений рог оленя практически примыкает к хвосту кита – он и был ошибочно принят за изображение стабилизатора (Devlet 2008: fig. 8, 3). В настоящее время среди пегтымельских петроглифов встречены многочисленные сцены охоты с гарпуном, однако изображений т. н. крылатых предметов, или стабилизаторов выявлено не было. Представляется, что «стиль оленьих силуэтов», как и «изобразительные каноны», выделенные Н. Н. Диковым, могли и не иметь хронологической последовательности .

В предпринятом исследовании существенное внимание было уделено изучению техники выполнения изображений и материала орудий, которыми они могли быть нанесены. Задача применить сложившиеся в трасологии методики и подходы к материалу наскального искусства была реализована сотрудником экспериментально-трасологической лаборатории ИИМК РАН Е. Ю. Гирей (Семёнов 1957; Семёнов, Щелинский 1971). Поскольку местный кварц, выходы которого отчетливо видны на Кайкуульском обрыве, Н. Н. Дикову представлялся наиболее вероятным материалом для изготовления орудий, которыми нанесены петроглифы Пегтымеля, была предпринята попытка его использования для выполнения пикетажа. В результате была получена серия экспериментальных следов пикетажа на поверхности отдельных блоков местного камня, а также зафиксированы изменения, которые происходили с самим кварцевым орудием при прямом пикетаже, и при работе с использованием ударника. Конец кварцевого орудия практически сразу начинал видоизменяться, следы ударов получались разнофигурные, подправленное орудие видоизменялось с той же интенсивностью. На экспериментальном участке оставалось множество фрагментов кварца. Ударник, которым служили местные гальки, приобретал следы использования – на локальной площадке возникали характерные следы работы по камню. Аналогичное орудие, которое заманчиво связать с выполнением изображений, было обнаружено между группами петроглифов, расположенных в верхнем ярусе между скоплениями I и II, и неподалеку от локализующейся выше стоянкой, частично раскопанной Н. Н. Диковым. Галька подтреугольной формы имеет характерные следы сработанности, возникающие при применении в качестве ударника при работе по каменному посреднику (Дэвлет, Гиря 2011: рис. XIII). Однако основания для ее соотнесения с выполненными поблизости петроглифами все же не бесспорны .

Использование материалов экспериментов с каменным орудием для сравнения с массивом наскальных изображений Пегтымеля показывает, что лишь незначительная часть петроглифов демонстрирует сопоставимые следы выполнения. Это, как правило, отдельные нефигуративные пятна в композициях, а также некоторые со стилистической точки зрения довольно грубо нанесенные изображения, наличие которых можно объяснять не столько относительной хронологией, сколько индивидуальной слабой подготовленностью того, кто взялся за создание рисунка – многие из них так и остались незавершенными .

Иначе выглядит основной массив петроглифов, которые в значительном большинстве выполнены неглубоким одинаковым по размеру пикетажем. Согласно проведенным экспериментам, подобные стандартизированные следы могли быть получены лишь при работе металлическим инструментом. Моделирование работы показало непригодность 7 % оловянистой бронзы – такое орудие сминалось при первых же ударах. Применением орудия из железа получены эталонные следы, практически тождественные зафиксированным на выбитых петроглифах Кайкуульского обрыва. Как и следовало ожидать, на ударнике после работы с металлическим инструментом следов не остается .

По результатам пегтымельских экспериментов основным диагностирующим признаком, отличающим следы ударов, оставленные каменным орудием-посредником, от следов работы орудием из железа является быстрое изменение рабочей части каменного инструмента, следы от которого динамично трансформируются от подокруглых или подквадратных к вытянутым линейным .

Другой важный признак применения каменного орудия – широкое входное отверстие и отсутствие резких перепадов между пиками и депрессиями. Существенное отличие получают орудияударники, которые применялись с посредником из камня или металла, четко читаются следы сработанности (концентрация выбоин и грубых царапин) исключительно на тех на ударниках, которыми работали с каменным посредником. При работе с посредниками из металла или каменными теслами в роговых рукоятях подобные следы не образуются .

Рис. 3. Петроглифы Пегтымеля Использование каменных орудий для пикетажа должно было бы дать значительное количество чешуек и отщепов, которые потенциально могли сохраниться перед плоскостями с изображениями в том случае, если они не были перемещены под действием природных сил. С учетом последнего обстоятельства была выбрана площадка перед вертикальной плоскостью с петроглифами. В результате промывки грунта из шурфа размерами 4 м2 были добыты многочисленные фрагменты кварца, которые при дальнейшем исследовании Е. Ю. Гирей под микроскопом не выявили следов антропогенного расщепления или иного использования. Дальнейшие исследования подкрепили уверенность, что композиция на данной плоскости выполнена металлическими инструментами .

В результате целенаправленных экспериментально-трасологических работ на Кайкуульском обрыве были отработаны приемы создания стабильного косонаправленного освещения, необходимого для достоверного определения контуров и особенностей изображений, расположенных на Рис. 4: 1 – Петроглифы Пегтымеля;

2 – таблица корреляции «стилей оленьих силуэтов» и «изобразительных канонов» (по Дикову 1999) вертикальных скальных поверхностях, а также следов орудий, примененных для их нанесения .

Методика выполнения контактных силиконовых оттисков фрагментов поверхностей со следами пикетажа с предварительной защитой скальной плоскости при помощи разделительного слоя позволила получить материал для последующего анализа следов при макроувеличении. С силиконовых оттисков изготавливались тесты из гипса высокой твердости, пригодные для лабораторного изучения искусственной модификации рельефа камня. Характер следов орудий документировался и исследовался в плане и в профиле при помощи линейной тени. Были получены макроснимки искусственного рельефа поверхности и описаны различия между следами, оставленными на фрагментах петроглифов и участках экспериментального пикетажа на обломках скал из сходных горных пород при пикетаже каменными и металлическими орудиями. В результате трасологической программы изучения техники выполнения петроглифов и материала орудий, примененных для их выполнения, установлено, что подавляющее большинство изображений в охваченной выборке выбито металлическими орудиями, хотя есть отдельные примеры петроглифов, выполненных каменным инструментом (Дэвлет, Гиря 2011). Существенно важно, что и экспериментальная часть исследования выполнена профессиональным трасологом, поскольку достоверность самодеятельных заключений по недокументированным экспериментам вызывает недоумение .

Анализ материала показывает, что сюжетные вариации в наскальном искусстве Чукотки весьма ограничены, но петроглифы Пегтымеля имеют сложную хронологию. В рамках текущего исследования вне стилистических реконструкций пока удалось опереться лишь на трасологическое определение металлических инструментов, которыми выполнены выбитые изображения, что само по себе существенно омолаживает значительную часть корпуса петроглифов Пегтымеля .

Итогом работы стала разработанная методика документирования следов орудий, которыми были выполнены петроглифы. Она нашла применение для петроглифов Шалаболино и других местонахождений, а также для плиток из кургана Аржан-2 (Гиря, Дэвлет 2010; Гиря и др. 2012: 308– 330; ugunov et al. 2010) .

Богораз 1991 – Богораз В. Г. Материальная культура чукчей. М., 1991 .

Гиря, Дэвлет 2010 – Гиря Е. Ю., Дэвлет Е. Г. Некоторые результаты разработки методики изучения техники выполнения петроглифов пикетажем // Уральский исторический вестник. Екатеринбург, 2010. № 1 (26). С. 107–118 .

Гиря и др. 2012 – Гиря Е. Ю., Дроздов Н. И., Дэвлет Е. Г., Макулов В. И. Шалаболинская писаница: опыт трасологического исследования // Вестник Красноярского государственного педагогического университета им. В. П. Астафьева. 2012. № 1 (19). С. 308–330 Диков 1971 – Диков Н. Н. Наскальные изображения древней Чукотки. Петроглифы Пегтымеля. М., 1971 .

Дэвлет 2007 – Дэвлет Е. Г. Петроглифы Пегтымеля: застывший миф // Чукотка в прошлом и настоящем .

Наследие народов Российской Федерации. М., 2007. С. 258–267 .

Дэвлет, Гиря 2011 – Дэвлет Е. Г., Гиря Е. Ю. «Изобразительный пласт» в наскальном искусстве и исследование техники выполнения петроглифов Северной Евразии // Древнее искусство в зеркале археологии: К 70-летию Д. Г. Савинова. Кемерово, 2011. С. 186–201 (Тр. САИПИ. Вып. VII) .

Дэвлет и др. 2012 – Дэвлет Е. Г., Миклашевич Е. А., Мухарева А. Н. Материалы к своду петроглифов Чукотки (изображения в скоплениях I–III на Кайкуульском обрыве) // Изобразительные и технологические традиции в искусстве Северной и Центральной Азии. М.; Кемерово, 2012. С. 203–283 (Тр. САИПИ .

Вып. IX) .

Семёнов 1957 – Семёнов С. А. Первобытная техника. (Опыт изучения древнейших орудий и изделий по следам работы. М.; Л., 1957 (МИА. № 54) .

Семёнов, Щелинский 1971 – Семёнов С. А., Щелинский В. Е. Микрометрическое изучение следов работы на палеолитических орудиях // СА. 1971. № 1. С. 19–30 .

Тишков 2008 – Тишков В. А. Тундра и море. Чукотско-эскимосская резьба по кости. М., 2008 .

Devlet 2008 – Devlet E. Rock Art Studies in Northern Russia and the Far East, 2000–2004 // RASNW. 2008. No 3 .

P. 120–137 .

Devlet 2012 – Devlet E. Rock Art Studies in Northern Eurasia // RASNW. 2012. No 4. P. 124–148 .

Dikov 1999 – Dikov N. N. Mysteries in the Rocks of Ancient Chukotka (Petroglyphs of Pegtymel'). Anchorage: U.S .

Dept. of the Interior, National Park Service, Shared Beringian. 1999 .

ugunov et al. 2010 – ugunov K. V., Parzinger H., Nagler A. Der Skythenzeitliche Frstenkurgan Aran 2 in Tuva. Mainz, 2010 .

А. Л. Заика (Красноярск, Россия)

Сердцевидные личины в петроглифах Северной Азии (об истоках изобразительной традиции) Первые антропоморфные образы появляются в древнем искусстве в эпоху палеолита, но уровень экономического и социального развития общества не предполагал широкого распространения в искусстве палеолита антропоморфных образов вообще и их персонификации в частности .

Определенную популярность имело искусство малых объемных форм. Примечательно, что в контексте натуралистичности первобытного искусства большинство скульптурных женских образов обезличено. Профильные плоскостные изображения несли традиции анималистического искусства, часто представлены в виде карикатурных образов «уродцев» с гипертрофированно выраженными деталями лица. Попытки фронтальной экспозиции человеческого лица были единичны, случайны и не всегда удачны (Zaika 2007). Неолитическое искусство продолжает традиции анимализма и, в определенной степени, профильных антропоморфных «уродцев» эпохи палеолита. Вместе с тем, получают развитие кардинально новые сюжеты – личины (Заика 2008) .

Под личиной мы понимаем фронтальное изображение лицевой (головной) части антропоморфного образа. Под маской-личиной подразумеваются гипертрофированные контуры с деталями внутреннего и внешнего оформления на месте головной части антропоморфных фигур. Одной из архаичных форм выражения данной категории образов являются сердцевидные личины, характерной особенностью которых является типичный межглазный прогиб в верхней части контура (рис. 1, 1–12). Труднообъяснимо широкое распространение в эпоху неолита и последующие периоды на территории Северной Азии подобных образов. Не ясны истоки этой своеобразной изобразительной традиции .

Рис. 1. Сердцевидные личины в искусстве народов Евразии: 1 – писаный камень на р. Вишере (по Леонтьев 1978); 2–5 – Томская писаница (по Окладников, Мартынов 1972); 6–8 – Долгий порог на Средней Ангаре;

9 – Сурухтах-Аян на Средней Лене; 10–12 – Сакачи-Алян, Вознесеновка на Нижнем Амуре (по Окладников 1974б; 1977; 1978); 13, 16 – Восточная Европа (по Голан 1994) По мнению Е. А. Окладниковой сердцевидные личины являются одним из вариантов изображения череповидных образцов (Окладникова 1979: 39–42). М. А. Дэвлет предполагает, что, возможно, на сердцевидных личинах углублением обозначено теменное отверстие, в котором по представлениям древних была сосредоточена жизненная сила. Это сакральное место, спустя тысячелетия, получило в буддизме название «отверстие Брахмы» (Дэвлет М. 1997: 242). А. Голан считает, что в основе «древней графемы, которая в наше время считается изображением сердца» лежит изображение совмещенных женских бедер (рис. 1, 13, 16), что могло символизировать «Великую богиню», т. е. мать-прародительницу (Голан 1994: 169). По нашему мнению в основе иконографии образа лежит принцип развертывания на плоскости объемного изображения лица (головы) человека посредством симметричного совмещения двух его профилей. Соответственно, при этом в верхней части изображения, на месте контакта контуров лба появлялся характерный прогиб .

Подобный художественный прием (симметричная развертка, «удвоение», «расчленение»

образа пополам) широко распространен в изобразительных традициях народов Тихоокеанского бассейна (Заика 2001; 2006; Леви-Стросс 1983: 219–220). О том, что он использовался, напр., окуневцами, свидетельствуют: сдвоенные изображения фрагментов головы хищника (принцип симметричного совмещения двух профилей), графическое сходство известных барельефов и плоскостных изображений личин, как промежуточный вариант – факты помещения личин на ребрах плит в петроглифах по обе стороны океана (рис. 2, 13, 19–21). Замечено, что характерной чертой для «развернутых» изображений является широко распахнутый и растянутый в «улыбке» рот, часто встречаемый у окуневских личин (Тарасов, Заика 2000) и зоо-, антропоморфных образов в искусстве культур тихоокеанского пантеона (рис. 2, 4, 18). Наглядно иллюстрируют принцип симметричной развертки человеческого лица рисунок женщины из племени кадувео (Южная Америка) и роспись лица вождя из племени маори (рис. 2, 22–23) .

Следствием симметричного удвоения образа объясняется также появление в наскальном искусстве Северной Азии фигур «адорантов». Фигуры симметричны, показаны с непропорционально широкими плечами и зауженной талией, неестественно развернутыми нижними конечностями (рис .

2, 5, 11–12). Каждая половина фигуры часто встречается как самостоятельный образ профильных «танцующих человечков» в неолитическом искусстве региона (рис. 2, 6–7, 9–10). Генетическую связь профильных и фронтально-симметричных фигур, наглядно иллюстрирует роспись на щите папуасов Новой Гвинеи (рис. 2, 8). Ось симметрии у ряда фронтальных фигур в петроглифах графически обозначена (рис. 2, 14–17). Вертикальная линия «татуировки» сердцевидных личин в петроглифах Приангарья также маркирует принцип симметричной развертки (рис. 1, 6–8). Семантическая связь личин и фигур адорантов прослеживается на примерах взаимной полиэйконии (Заика 2002). Таким образом, принцип симметричной развертки образа был известен еще в древности, получив широкое распространение в этнографической современности у многих народов мира. Данный прием иллюстрирует переходную стадию преобразования на плоскости профильных форм во фронтальные, объемных – в плоскостные .

Наивно было бы, резюмируя вопросы генезиса сердцевидных личин в наскальном искусстве Северной Азии, ограничиться графическим аспектом проблемы, рационализмом древнего художника, который задачу проекции человеческого лица на плоскость решил путем симметричного совмещения его профилей. Симметрия, как природный феномен, оказала существенное влияние на создание человеком первичного образа мира, его космогонические схемы. «Археологические памятники с бесспорностью свидетельствуют о том, что человечество уже на заре своей культуры имело представление о симметрии и реализовывало его в рисунках, предметах быта, строениях» (Пяткин 1987: 33). Некоторые виды симметрии заложены в самом человеке. Наряду с природными они послужили основой для создания бинарных и тернарных оппозиций, входящих в систему двоичных и троичных противопоставлений первобытности (Вейль 1974: 12). Бинарные оппозиции, основанные на зеркальной симметрии, обязательны для горизонтальных моделей, а троичные – основные составляющие вертикальной структуры мира (Топоров 1982). Таким образом, симметричная развертка

Рис. 2. Принцип симметричной развертки образа в искусстве Евразии, Америки и Океании:

1, 3 – роспись керамики яншао (Китай); 2, 4, 20 – петроглифы Северо-Западной Америки;

5, 11 – петроглифы Байкала; 6–7, 9–10 – петроглифы Верхней Лены; 8 – роспись на щите папуасов (Норт-Вест-ривер, о-в Новая Гвинея); 12, 14, 16–17 – петроглифы Нижней Ангары;

13, 19 – изображения на окуневских изваяниях (Минусинская котловина);

15 – петроглифы Бесов Нос (Северо-Восточная Европа); 18 – изображение медведя индейцев хайда (Северо-Западная Америка); 21 – петроглифы Сакачи Алян (Нижний Амур); 22 – рисунок женщины кадувео, 1935 г. (Южная Америка); 23 – роспись лица вождя маори, XIX в. (Океания) .

1, 3 – по Евсюков 1988; 2, 4, 20–21 – по Окладникова 1979; 5–7, 9–11, 14, 16 – по Окладников 1966;

1974а; 1977; 8 – по Эйбл-Эйбесфельдт 1995; 12, 17 – по Заика 2003а;

13, 19 – по Леонтьев 1978; 18, 22–23 – по Леви-Стросс 1983 антропоморфных образов в мировоззренческом плане, маркирует принцип бинарности оппозиций в горизонтальной модели мира. Право-левая оппозиция подчеркивается вертикальной манерой татуировки, «разноглазостью» личин, «очковидным» их композиционным построением (Дэвлет Е .

2004: 187–193) .

В архаичной горизонтальной модели мира стержневой осью мироздания служила река, истоки которой ассоциировались с позитивным началом (рождение, свет, тепло), устье олицетворяло смерть, тьму, холод. Соответственно, именно по реке («мировой», «родовой», «шаманской») должны были отправляться умершие в «страну предков» (Топоров 1994). Это подтверждается речной ориентацией погребений эпохи неолита – ранней бронзы Приангарья, лодкообразной формой каменных погребальных выкладок, многочисленными фактами захоронения на островах (стационарные «суда» естественного происхождения) в Восточной Сибири. Распространенным в культуре многих сибирских народов и других этносов мира был обряд погребения в лодке (сжигание, погребение в ладье или гробу ладьеобразной формы, отправление мертвого в лодке в море или по реке, укрепление лодки с телом умершего на столбах, изображение ладьи на погребальной утвари и могильных камнях) (Ерофеева 1994: 33) .

В петроглифах лодки, как правило, показаны условно, в виде горизонтальной линии с вертикальными «штрихами» гребцов, реже – в виде полулунного контура или дуги. Странную, на первый взгляд, безрукость и безногость «пассажиров» можно объяснить тем, что изображены не живые люди, а души умерших (Заика 1996). Как правило, в некоторых лодках выделена крупная человеческая фигура в «рогатом» головном уборе или с маской-личиной. В различных вариантах на многих петроглифах Северной Азии с изображениями лодок композиционно сочетаются антропоморфные личины (Заика 2003в). На основе анализа петроглифов Нижнего Амура и этнографических источников А. П. Окладников высказал предположение о семантической связи изображений лодок и личин с культом мертвых. «Ладьи мертвых», переполненные условно обозначенными на камне душами умерших, сопровождают по мифической реке в потусторонний мир «духи – водители мертвых» в виде личин (Окладников 1974: 100) .

Таким образом, сочетание антропоморфных личин с лодками в петроглифах Северной Азии не является случайным или частным фактом, а отражает базовые позиции в древних представлениях о жизни и смерти, связывает такие понятия, как «река смерти», «ладьи мертвых», «страна предков». «Интернациональность» культов предков, мифических родоначальников, тотемных покровителей, архаичных представлений о структуре мироздания определили широкое распространение данного сюжета («личины-лодки») как во времени, так и в пространстве .

Вместе с тем, ряд композиций с участием лодок можно трактовать не только, как путешествия душ умерших по реке смерти, но и как мифические сцены их возвращения на лодках воскрешения в сопровождении соответствующих персонажей. В мифологии многих народов мира существовали понятия о «ладье воскрешения», о возвращении душ предков. Незамысловатые по своей форме композиции петроглифов с участием лодок по своему содержанию могут нести довольно глубокий смысл мировоззренческого характера. А персонажи, как и сами лодки, – отражать семантическое единство с «фазами космического цикла»: закатом-восходом солнца, сменой времен года, смертью-воскресением и т. д., т. е. так или иначе выходить далеко за рамки событийного, повествовательного сюжета (Заика 2003б) .

Подведем предварительные итоги. Неолитические инновации в искусстве Северной Азии маркированы появлением кардинально нового сюжета в петроглифах – антропоморфных личин .

Одна из архаичных форм выражения данной категории образов – сердцевидные личины. Своеобразная иконография образа связана с художественным принципом проекции объема на плоскость путем симметричного совмещения его профилей. Симметричная развертка антропоморфного образа в данном случае иллюстрирует не столько новый художественный прием, сколько отражает более глубокий смысл – принцип бинарности оппозиций, как на уровне социальных отношений, так и на мировоззренческом уровне, маркируя архаичную горизонтальную модель мироустройства, где стержневую роль играет река, водоем .

Рис. 3. Ихтиоморфная символика личин в искусстве Северной Азии:

1–5 – петроглифы (1 – Шишкинская писаница, 2 – Усть-Туба, 3 – Лунные горы, 4 – Тас-Хаза, 5 – Сакачи-Алян); 6–9 – керамика (6–7 – Вознесенское, 8 – Кондон, 9 – о-в Сучу). 1 – по Мельникова 1992;

2 – по Шер 1980; 3 – по Дэвлет М. 1992; 4 – по Леонтьев 1978; 5–9 – по Медведев 2005 Затронув сюжет «личины-лодки», обратим внимание на возможную семантическую связь личин с водной средой. Глобальные климатические изменения в эпоху голоцена, повлекшие исчезновение крупных представителей плейстоценовой фауны, явились причиной значительного снижения пищевых ресурсов древнего человека. Это заставило его искать другие источники существования, «окунуться» в прямом и переносном смысле в стихию водоемов. Результаты рыбного промысла, значительно восполнили недостаток в пищевом рационе на ранних стадиях присваивающего хозяйства. Соответственно, аквафауна и связанная с ней водная среда должны были занять приоритетные позиции не только в хозяйственной, но и культурной жизни древнего населения. Вместе с тем, узнаваемые образы представителей ихтиофауны, практически, отсутствуют или единичны в сюжетах наскального искусства .

Возникает закономерный вопрос: какие образы и сюжеты в наскальном искусстве по своей форме могут отражать кардинальные изменения в хозяйстве и, соответственно, мировоззрении неолитических племен? Если изображения рыб были табуированы (что подчеркивает их культовую значимость и предполагает тотемический статус представителей ихтиофауны), то какие же изобразительные формы отождествлялись с ними? Используя метод исключения при анализе композиций петроглифов эпохи неолита по параметрам соответствия образа/персонажа и его среды обитания (лось, марал, медведь, кабан – лес, тайга и т. д.), можно прийти к выводу, что с водной средой, рекой, морем, их обитателями семантическую связь может иметь оставшаяся категория наскальных изображений – личины (Заика 2009) .

Такой вывод наглядно демонстрируется сюжетами росписей керамической посуды китайской неолитической культуры яншао (этап баньпо), где изображения рыб не только дополняют, но и являются составной частью антропоморфного образа (рис. 2, 1, 3), а также каплевидным оформлением глаз («рыбки») у личин на неолитических сосудах Нижнего Амура и в более поздних окуневских петроглифах (рис. 3, 2–9). Примером инверсии данного изобразительного приема (часть целого) являются изображения нерп на Шишкинских писаницах, которые графически вписываются в контур личин. Антропоморфные черты образов маркированы наличием округлых глаз и продолговатого контура рта. Более того, у одной из нерп на месте предполагаемых глаз помещены антропоморфные личины (рис. 3, 1), что свидетельствует о существовании семантической связи между личинами и представителями аквафауны .

В иконографии многих личин на окуневских изваяниях и наскальных рисунках угадывается аббревиатура ихтиоморфного характера (Заика 1991). Сами изваяния по своей форме рыбоподобные, а портативные – явно моделируют объемное тело рыбы (Тарасов, Заика 2000). Сопричастность личин с водной средой подтверждается топо-ландшафтными характеристиками их месторасположения: изображения находятся на периодически затопляемых фризах скалы или береговых валунах. Судя по картографии, степные изваяния Хакаско-Минусинской котловины в большинстве своем приурочены к водоемам (реки, озера) (Леонтьев и др. 2006) .

Не исключено, что изначально натуральным макетом для сердцевидных личин (и маской в ритуальных целях) могла служить развернутая на плоскости голова рыбы, которая графически гармонично вписывается в данный образ (Заика, Емельянов 1998: 98–99). Наглядно иллюстрирует данный процесс трансформации и семантическую связь образов композиция американских петроглифов, где изображения головы рыбы и антропоморфной личины не только композиционно сочетаются, но и иконографически (в контексте концепции автора) соответствуют друг другу (рис. 1, 11). Многочисленные линии надбровных дуг, в таком случае, первоначально могли моделировать жаберные щели (рис. 1, 22). Не исключено, что в исходном варианте сердцевидные личины несли ихтиоморфную символику, обозначали «хозяинов» водоемов, от которых зависел успех в рыболовном промысле, благополучие при переправах и т. д. Являясь в определенной степени ипостасью водной среды, данные образы в контексте сюжета петроглифов «личины-лодки»

могли претендовать на роль «проводников» душ умерших во время их путешествия в загробный мир – «страну предков» .

Таким образом, появление в искусстве Северной Азии антропоморфных образов в виде личин связано с наступлением голоценового межледниковья и активным освоением человеком водных ресурсов и пространств, которые стали предметом сакрализации. Формировалась горизонтальная модель мира, которая на мировоззренческом уровне предполагала бинарность оппозиций и нашла свое отражение в новом художественном приеме – симметричной развертке образа (как вариант проекции объема на плоскость). Сердцевидные личины – следствие графического разворота по сагитальной линии лица/головы человека (изначально и натурально, возможно, рыбы) .

Любая абстрактная идея в архаичном сознании отождествлялась с реальными объектами окружающего мира и наоборот. Учитывая базовые позиции водоема в данной структуре, первоначально его обитатели, затем метафоричные их образы в виде личин фантастического облика несли синкретические функции и как символы мироздания, и как мифические образы, и как объекты промысловых культов. Универсальной графической формой выражения сочетания различных аспектов социо-культурной жизни древних обществ явились антропоморфные образы в виде сердцевидных личин. По мере трансляции образа в пространстве и во времени, в процессе его переосмысления сердцевидные личины получают широкое распространение не только в наскальном искусстве Северной Азии, но и художественной металлопластике .

Вейль 1974 – Вейль Г. Симметрия. М., 1974 .

Голан 1994 – Голан А. Миф и символ. М., 1994 .

Дэвлет Е. 2004 – Дэвлет Е. Г. Альтамира: у истоков искусства. М., 2004 .

Дэвлет М. 1992 – Дэвлет М. А. Древнейшие антропоморфные изображения Южной Сибири и Центральной Азии // Наскальные рисунки Евразии: Первобытное искусство. Новосибирск, 1992. С. 29–43 .

Дэвлет М. 1997 – Дэвлет М. А. Окуневские антропоморфные личины в ряду наскальных изображений Северной и Центральной Азии // ОС. 1997. Вып. 1. С. 240–250 .

Евсюков 1988 – Евсюков В. В. Мифология китайского неолита. По материалам росписей на керамике культуры Яншао. Новосибирск, 1988 .

Ерофеева 1994 – Ерофеева Н. Н. Ладья // МНМЭ. 1994. Т. 2. С. 33 .

Заика 1991 – Заика А. Л. К интерпретации окуневских изображений // Проблемы археологии и этнографии Сибири и Дальнего Востока. Красноярск, 1991. Т. 2. С. 30–34 .

Заика 1996 – Заика А. Л. Наскальное искусство Среднего Енисея // Тайны Среднего Енисея. Железногорск,

1996. С. 25–39 .

Заика 2001 – Заика А. Л. Вопросы семантики и хронологии антропоморфных изображений в виде личин (по материалам петроглифов Нижней Ангары) // Древности Приенисейской Сибири. Красноярск, 2001 .

Вып. 2. С. 48–58 .

Заика 2002 – Заика А. Л. О полиэйконичности антропоморфных изображений в петроглифах Нижней Ангары // Северная Азия в эпоху бронзы: пространство, время, культура. Барнаул, 2002. С. 39–43 .

Заика 2003а – Заика А. Л. Антропоморфные личины в наскальном искусстве Нижней Ангары: Автореф. дис .

… канд. ист. наук. Барнаул, 2003 .

Заика 2003б – Заика А. Л. Личины и лодки (анализ сюжетного сочетания в петроглифах Нижней Ангары) // Проблемы археологии и палеоэкологии Северной, Восточной и Центральной Азии. Новосибирск,

2003. С. 128–130 .

Заика 2003в – Заика А. Л. Лодки в страну предков (анализ сюжета в петроглифах Нижней Ангары) // История и культура Приенисейской Сибири. Красноярск, 2003. С. 21–31 .

Заика 2006 – Заика А. Л. Феномен личин в древнем искусстве Северной Азии (об истоках изобразительной традиции)// Современные проблемы археологии. Новосибирск, 2006. Т. II. С. 294–296 .

Заика 2008 – Заика А. Л. «Неолитическая революция» в наскальном искусстве Северной Азии на примере антропоморфных образов // Homo Eurasicus в глубинах истории. СПб, 2008. С. 175–190 .

Заика 2009 – Заика А. Л. Водная среда в мировоззрении неолитического населения Северной Азии (по материалам петроглифов) // Сибирский субэтнос: культура, традиции, ментальность. Красноярск, 2009 .

С. 92–105 .

Заика, Емельянов 1998 – Заика А. Л., Емельянов И. Н. О личинах нижней Ангары // Междунар. конф. по первобытному искусству. Кемерово, 1998. С. 98–99 .

Леви-Стросс 1983 – Леви-Стросс К. Структурная антропология. М., 1983 .

Леонтьев 1978 – Леонтьев Н. В. Антропоморфные изображения окуневской культуры (проблемы хронологии и семантики) // Сибирь, Центральная и Восточная Азия в древности: Неолит и эпоха металла .

Новосибирск, 1978. С. 88–118 .

Леонтьев и др. 2006 – Леонтьев Н. В., Капелько В. Ф., Есин Ю. Н. Изваяния и стелы окуневской культуры .

Абакан, 2006 .

Медведев 2005 – Медведев В. Е. Неолитические культовые центры в долине Амура // АЭАЕ. 2005. № 4 (24) .

С. 40–69 .

Мельникова 1992 – Мельникова Л. В. Изображения нерп на верхней Лене (Шишкинская писаница) // Наскальные рисунки Евразии: Первобытное искусство. Новосибирск, 1992. С. 69–71 .

Окладников 1966 – Окладников А. П. Петроглифы Ангары. М.; Л., 1966 .

Окладников 1974а – Окладников А. П. Петроглифы Байкала – памятники древней культуры народов Сибири .

Новосибирск, 1974 .

Окладников 1974б – Окладников А. П. Петроглифы Нижнего Амура. Л., 1974 .

Окладников 1977 – Окладников А. П. Петроглифы Верхней Лены. Л., 1977 .

Окладников 1978 – Окладников А. П. Новые наскальные рисунки на Дубынинском – Долгом пороге (Ангара) // Древние культуры Приангарья. Новосибирск, 1978. С. 160–191 .

Окладников, Мартынов 1972 – Окладников А. П., Мартынов А. И. Сокровища Томских писаниц: Наскальные рисунки эпохи неолита и бронзы. М., 1972 .

Окладникова 1979 – Окладникова Е. А. Загадочные личины Азии и Америки. Новосибирск, 1979 .

Пяткин 1987 – Пяткин Б. Н. Представления древних людей о пространстве и времени по курганным надмогильным сооружениям // Скифо-сибирский мир: Искусство и идеология. Новосибирск, 1987. С. 31–37 .

Тарасов, Заика 2000 – Тарасов А. Ю., Заика А. Л. Малые формы окуневских каменных изваяний (проблемы интерпретации) // Тр. междунар. конф. по первобытному искусству. Кемерово, 2000. Т. II. С. 182–188 .

Топоров 1982 – Топоров В. Н. Первобытные представления о мире // Очерки естественнонаучных знаний в древности. М., 1982. С. 24–28 .

Топоров 1994 – Топоров В. Н. Река // МНМЭ. 1994. Т. 2. С. 374–376 .

Шер 1980 – Шер Я. А. Петроглифы Средней и Центральной Азии. М., 1980 .

Эйбл-Эйбесфельдт 1995 – Эйбл-Эйбесфельдт И. Биологические основы эстетики // Красота и мозг: Биологические аспекты эстетики. М., 1995. С. 29–73 .

Zaika 2007 – Zaika A. Anthropomorphs in Petroglyphic Art of Eurasian Paleolithic // Suyangge and her neighbors:

Prehistoric migrations in Eurasia and America. Krasnoyarsk, 2007. Р. 194–196 .

Г. Н. Вольная (Владикавказ, Россия)

К вопросу о распространении звериного стиля Северной Евразии В бассейне р. Терек известны кочевнические погребальные памятники среднескифского периода. Среди них выделяется ряд кочевнических памятников, откуда происходят изделия, связанные с восточными районами распространения скифо-сибирского звериного стиля, проанализированные мной в различных статьях и монографии. Однако последние годы были опубликованы новые материалы из Алтая, Саяно-Минусинской котловины, Южного Урала и Нижнего Поволжья (Богданов 2006; Королькова 2006; Пшеничнюк 2006; Рукавишникова, Яблонский 2008: 199 сл.; и др.), позволяющие вновь рассмотреть такие предметы .

Среди находок из бассейна р. Терек можно выделить несколько изделий, связанных своим происхождением с территорией Центральной Азии. Среди них бронзовое зеркало с зооморфной боковой ручкой из погр. 1 кург. 2 второй курганной группы Новосельского мог-ка (рис. 1, 1;

Вольная 1997). Зеркало с боковой ручкой в виде двух фигурок зайцев и щитка полукруглой формы. Ручка прикреплена с помощью двух штифтов к диску округлой формы. Отличительной чертой изображения фигурок является вывернутость их задней части, изображение тела в виде буквы «S» .

Животные изображены противостоящими друг другу, морда одного животного касается лапы другого. Создается впечатление, что это сцена терзания. Зеркала с боковыми ручками в виде фигурок двух и более животных, часто со сценой терзания, встречены в памятниках Центральной Азии .

Схожую композицию из двух сплетенных хищников можно видеть на рукояти бронзового зеркала из кург. 13 Саглы-Бажи II в Туве (Артамонов 1973: рис. 101; Богданов 2006: табл. XLIII, 2), а на рукояти зеркала из Северного Китая, хранящегося в Токийском национальном музее, также изображена сцена терзания из трех хищников, один, находящийся на переднем плане изображен с вывернутой задней частью (Богданов 2006: табл. XLIV, 3) (рис. 1, 2, 3). В Третьем Пазырыкском кургане встречено деревянное изображение фигурки зайца с вывернутой задней частью туловища. О том, что это заяц, а не копытное животное (олениха, лань), свидетельствуют особенности окончаний лап этих животных и выделение пальцев (рис. 1, 4) .

Изображения оленя с вывернутым крупом встречено в мог-ке Ани-Ирзо возле сел. УрусМартан (рис. 1, 10). Аналогией ему являются большое число изображений копытных животных (оленей, ланей, лосей, козлов, коней) с вывернутым крупом в скифо-сибирском зверином стиля саяно-алтайского региона (Филипповский курган, Сибирская коллекция Петра I), а также Монголии и Ордоса, датирующихся VI–IV вв. до н. э. (рис. 1, 5–9, 11–13). Одно изображение оленя происходит из сел. Новопривольное (Поволжье). Передние лапы животных расположены под шеей и мордой животного, а задние ноги заброшены за спину, на бедре в некоторых случаях изображена голова хищной птицы, отростки рогов оленей в виде буквы «S» или «С». Изображения хищников с вывернутой задней частью туловища встречаются на Северном Кавказе (мог-ки Урус-Мартан и Ялхой-Мохкский, Уляп, кург. 2, 3, 4) и в Закавказье (мог-к Гюэнос-1) (Вольная 2004: 60–64). Они находят аналогии в находках из кург. Иссык, в мог-ке Алгоу (Ордос), Сибирской коллекции Петра I,

Рис. 1. Изображения зайцев и копытных животных с «вывернутым крупом»:

1 – 2-я курганная группа Новосельского мог-ка, погр. 1, кург. № 2; 2 – Саглы-Бажи II, кург. 13;

3 – Токийский национальный музей; 4 – Третий Пазырыкский кург.; 5, 12 – Внутренняя Монголия;

6 – Филипповский 1-й кург., тайник 1; 7 – Сибирская коллекция Петра I; 8 – Северный Китай; 9 – Алтай;

10 – мог-к Ани-Ирзо, сел. Урус-Мартан; 11 – сел. Новопривольное; 13 – Первый Туэктинский кург .

а также в случайной находке на юге Красноярского края (рис. 2, 1–8). Изображения двух фигур хищников, где вывернутая задняя часть превращается в шею и голову другого хищника, происходит из Семибратнего кургана и находит аналогии в Ордосе (рис. 3, 1, 3) .

Для мотива животного с «вывернутым крупом» характерны следующие закономерности:

если изображен хищник – его лапы направлены в сторону морды и касаются ее, если это изображение терзаемого животного (копытное), то ноги направлены вперед и проходят под мордой животного, либо согнуты и касаются бедра или живота. Схема изображения сохраняется и в кавказских памятниках вне зависимости от того, в каком материале (войлок, бронза, золотая фольга) и в какой технике она воплощена .

Рис. 2. Изображения хищных животных с «вывернутым крупом»:

1 – Ялхой-Мохкский 4-й мог-к; 2 – Урус-Мартановский 2-й мог-к, кург. 1; 3 – Уляп, кург. 2; 4 – Гюэнос-1;

5 – Четвертый Пазырыкский кург.; 6 – кург. Иссык; 7 – Сибирская коллекция Петра I; 8 – юг Красноярского края Животные в аналогичной позе встречаются в сибирских памятниках (на золотых бляхах из Сибирской коллекции Петра I – рис. 1, 7; 2, 7), в алтайских курганах (изображение деревянного рельефного грифона из Первого Туэктинского кург., на бронзовой пластине с петелькой из Ордоса). Изображения животных с вывернутым крупом в скифо-сибирском зверином стиле саяноалтайского региона появляется в VI–IV вв. до н. э. По мнению Л. Л. Барковой, животное с перевернутым туловищем появляется в алтайских памятниках в поздний период, в V–IV вв. до н. э .

(Баркова 1995: 76). Такая поза используется для изображения животных в сценах терзания и для передачи одиночных фигурок животных в Пазырыкских курганах, Филипповском 1-м кург., АкАлаха, Ордосе, 11-м Берельском кург., Сибирской коллекции Петра I и др.) (Там же). Что касается Филипповского мог-ка, то по мнению Л. Т. Яблонского все курганы могут быть датированы в пределах второй половины V–IV в. до н. э. (Яблонский 2008: 262) .

В Пазырыкских курганах много изображений животных – хищников, копытных с вывернутой задней частью туловища – на войлочных седельных покрышках, деревянных украшениях конского убора (рис. 1, 4; 2, 5). Е. В. Переводчикова, рассмотрев локальные черты скифского звериного стиля Прикубанья, отмечает, что изображения с вывернутым телом V–IV вв. до н. э. отличаются от изображений в зверином стиле Северного Причерноморья, и объясняет это ахеменидским влиянием (Переводчикова 1987). К ее мнению присоединилась и Н. Л. Членова, которая считала, что «на искусство Горного Алтая пазырыкской эпохи оказало влияние искусство Ахеменидского Ирана» (Членова 1999: 315). Однако для ахеменидского Ирана не характерны изображения животных с вывернутой задней частью. Зато подобные изображения известны в Центральной Азии, Ордосе и Сибири .

Рис. 3. Сдвоенные S-образные изображения хищников: 1 – Семь братьев, кург. 3; 2 – Северо-Восточный Китай; 3 – Ордос; 4 – Северный Китай, случайная находка (коллекция Харрисов); 5–6 – Северный Китай В V в. до н. э. аналогичная схема изображения животных встречается и на Северном Кавказе (мог-ки Урус-Мартан и Ялхой-Мохкский, 2-й Новосельский мог-к, мог-к Ани-Ирзо, Уляп, Малый Семибратний кург., Семь Братьев, кург. 2, 3, 4) и в Закавказье (Гюэнос-1) (рис. 1, 1, 10; 2, 1–4; 3, 1) .

Важно проследить пути проникновения таких изделий из Южной Сибири. Исследуя скифские миграции, в т. ч. и на Северный Кавказ, Н. А. Боковенко отмечает пути, проходящие из Южной Сибири через Алтай, Среднюю Азию, огибая с юга Каспийской море, и ведущие на Кавказ с юга (Bokovenko 1996: fig. 20). Во многом эти миграции подтверждаются и находками скифосибирского звериного стиля. Однако существовал и другой, северный путь проникновения предметов скифо-сибирского звериного стиля на Северный Кавказ из центрально-азиатского региона через Поволжье. Курганные могильники Чечни свидетельствуют о проникновении кочевых племен, связанных происхождением с Центральной Азией .

Артамонов 1973 – Артамонов М. И. Сокровища саков. М., 1973 .

Баркова 1995 – Баркова Л. Л. О хронологии и локальных различиях в искусстве ранних кочевников Алтая // АСГЭ. 1995. Вып. 32. С. 60–76 .

Богданов 2006 – Богданов Е. С. Образ хищника в пластическом искусстве кочевых народов Центральной Азии. Новосибирск, 2006 .

Вольная 1997 – Вольная Г. Н. Бронзовое зооморфное зеркало из 2-го Новосельского кургана // Некоторые вопросы культурных и этнических связей населения Северного Кавказа в эпоху поздней бронзы – раннего железа. Армавир, 1997. С. 57–63 .

Вольная 2004 – Вольная Г. Н. Мотив животного с перекрученным туловищем в скифо-сибирском зверином стиле Кавказа // Старожитности степового Причерномор’я i Криму. Запорiжжя, 2004. Вып. XI. С. 60–64 .

Королькова 2006 – Королькова Е. Ф. Звериный стиль Евразии. Искусство племен Нижнего Поволжья и Южного Приуралья в скифскую эпоху (VII–IV вв. до н. э.): Проблемы стиля и этнокультурной принадлежности. М., 2006 .

Переводчикова 1987 – Переводчикова Е. В. Язык звериных образов: Очерки искусства евразийских степей скифской эпохи. М., 1987 .

Пшеничнюк 2006 – Пшеничнюк А. Х. Звериный стиль Филипповских курганов // Южный Урал и сопредельные территории в скифо-сарматское время. Уфа, 2006. С. 26–37 .

Рукавишникова, Яблонский 2008 – Рукавишникова И. В., Яблонский Л. Т. Костяные изделия в зверином стиле из могильника Филипповка I // Проблемы современной археологии: Сб. памяти В. А. Башилова .

М., 2008. С. 199–238 (МИАР. № 10) .

Членова 1999 – Членова Н. Л. Новые данные о связях Монголии и Северного Кавказа в скифскую эпоху // Евразийские древности. М., 1999. С. 310–318 .

Яблонский 2008 – Яблонский Л. Т. Новые раскопки Филипповского I могильника // Археология восточноевропейской степи. Саратов, 2008. С. 253–268 .

Bokovenko 1996 – Bokovenko N. A. Asian Influence on European Scythia // Ancient civilizations from Scythia to Siberia. 1996. Vol. III, 1. Р. 97–122 .

М. Е. Килуновская (Санкт-Петербург, Россия)

Наскальное искусство Тувы скифского времени Центральная Азия – колыбель скифского искусства. Об этом неопровержимо свидетельствуют тысячи петроглифов, выбитых на скалах Тувы, Монголии, Горного Алтая и Минусинской котловины. Ни в Армении, ни на Кавказе, ни в северо-западном Иране нет наскальных изображений, выполненных в скифском зверином стиле. Исключение составляет несколько гравировок в селе Верхнее Лабко-Махи в Дагестане (Марковин 2006: 14), но они столь вычурны, что лишний раз доказывает, что пришельцы из Центральной Азии утратили целостное представление о своей культуре и стремились удержать какие-то фрагменты. Напротив, в Туве наскальное искусство содержит все образы скифского бестиария, изображения всадников и человеческие фигуры .

М. П. Грязнов выделил два этапа в развитии искусства скифского времени: ранний – до V в. до н. э., и поздний – с V в. до н. э. (Грязнов 1978: 229). Основываясь на сопоставлении различных категорий памятников: предметов прикладного искусства, петроглифов и оленных камней, мне удалось выделить шесть изобразительных комплексов, объединяющих несколько линий художественного развития, на базе которых формировался скифский звериный стиль (Килуновская 2001). Эти комплексы не совпадают с археологическими культурами и не вмещаются в жесткие хронологические рамки. Два первых комплекса (1 и 2) сохраняют в своей основе первоначальные художественные традиции, восходящие к окуневскому и карасукскому искусству. Они сосуществуют на протяжении VIII–VII вв. до н. э. (возможно, IX–VII вв. до н. э.). Третий изобразительный комплекс сложился как результат контаминации первых двух и датируется VI в. до н. э. Произведения искусства, определяющие своеобразие этого комплекса, происходят, как правило, из алдыбельских памятников Тувы. Четвертый и пятый изобразительные комплексы демонстрируют процесс дезинтеграции алды-бельской культуры, что связано, в первую очередь, с усилением алтайских влияний на западные территории Тувы и вторичной эгалитаризацией степных племен. Под влиянием этих факторов формируется искусство саглынской культуры и более выпукло очерчиваются признаки уюкских памятников, также сформировавшихся на какое-то время в самостоятельную культуру и удерживающих ряд «аржано-алды-бельских» традиций. Шестой изобразительный комплекс маркирует полное исчезновение «уюкских» традиций. На этом этапе, в III–II вв .

до н. э. (возможно, III–I вв. до н. э.) саглынская культура вбирает в себя ряд инноваций, связанных с эпохальными этнополитическими изменениями в этой части степной Евразии .

Первый изобразительный комплекс объединяет изображения, выполненные в аржано-майэмирской традиции, второй – в монголо-забайкальском стиле. В отличие от монголо-забайкальского стиля, проявляющегося в Туве как манифестация контактов с культурами скифского типа, ареалы которых локализуются южнее Танну-ола, аржано-майэмирский стиль формируется непосредственно в бассейне Верхнего Енисея (Килуновская 2002). Обломок оленного камня из Аржана демонстрирует наличие определенного канона, возникшего не позднее IX–VIII вв. до н. э. Повидимому, с Саяно-Алтая этот стиль распространяется на ЮЗ в Среднюю Азию (петроглифы УрМарала) и на ЮВ – во Внутреннюю Монголию (петроглифы в горах Инь-Шань). Передача некоторых особенностей агрессивных животных, напр., пасти вепря из Ур-Марала и пасти тигра из Инь-Шаня, свидетельствует о сквозных устойчивых инвариантах, закрепленных в художественной практике в данном регионе в скифскую эпоху .

Рис. 1. Петроглифы скифского времени: 1 – гора Хербис, группа 5;

2 – гора Шанчиг, правый берег р. Чыргакы; 3 – гора Йиме; 4 – камень у горы Догээ Петроглифы на горе Хербис, у подножия которой располагаются мог-ки Суглуг-Хем 1 и 2, включают в себя архаические пласты, позволяющие говорить о формировании канона аржаномайэмирского стиля. На одной из плоскостей (№ 5, второй ярус) изображены четыре оленя в вертикальной последовательности как на оленном камне (рис. 1, 1). Все они изображены строго в профиль, только у одного оленя показаны две передние ноги, у остальных – по одной передней и одной задней ноге, ветвистый рог и острое ухо. Нижний олень (№ 1) – контурно-силуэтное изображение с поднятой вверх головой, на вытянутых ногах, на спине острый горб, туловище расчленено поперечными линиями, благодаря чему выделяются значимые в скифском зверином стиле лопатка и бедро, а средняя часть – силуэтная. Второй рисунок – контурный, со слабой точечной забивкой внутри выделенного контура. У этого оленя показан глаз, из которого, как и на оленных камнях, «вырастает» рог, но ухо отнесено немного назад. Спина ровная, со слабо выделенным треугольным выступом, ноги вытянуты, на них показано копыто, на бедре – спиральный завиток .



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |



Похожие работы:

«П. С. Королев История редакторских изменений церковнославянского текста Деяний и Посланий апостольских в московских печатных книгах XVI—XXI веков И стория церковнославянского текста Деяний и Посланий апостольских в эпоху книгопечатания на данный момент изучена достаточно слабо, хуже,...»

«Продолжительность (в годах) Среднее значение Египетская Китайская Античная Западная культура культура культура культура Период Сущность периода Цивилиз. 1 "Господство денег 125 200 230 120 168,75 (“демократии”)" Цивилиз. 2 "Восхождение цезаризма. 222 200 276 200 22...»

«ПРОФИЛЬ КОМПАНИИ ПЕРФОРИРОВАННЫЕ И РИФЛЕНЫЕ ЛИСТЫ PERFORATED AND EMBOSSED PLATES Содержание Gatti Precorvi Профиль группы Группа История и присутствие в мире Ценности Наше призвание и ценности Иновации Исследование и развитие Технология Инжиниринг и перфорация Изделия Перфорированные и рельефные листы, солнечные шторы, кровли, последующая обработка....»

«УДК 821.111-312.9(73) ББК 84(7Сое)-44 Г93 Серия "Легенда об Искателе" Terry Goodkind WARHEART Перевод с английского О. Колесникова Компьютерный дизайн В. Воронина Печатается с разрешения автора и литературных агентств Baror International, Inc. и Nova Littera SIA. Гудкайнд, Терри. Воин по зо...»

«Министерство культуры РСФСР Государственный музыкально-педагогический институт имени Гнесиных Л. С. Дьячкова М Е Л ОД И К А Учебное пособие по курсу "Мелодика" (Специальность № 17.00.02. Музыковедение) Москва 1985 Дьячкова Л. С. Мелодика: Учеб. пособие по курсу "Мелодика" / ГМПИ им. Гнесиных. — М., 1985. — 96 с....»

«Вестник ПСТГУ. Серия V: Тимуск София Александровна, Вопросы истории и теории соискатель кафедры древнерусского искусства христианского искусства СПб. государственной консерватории 2016. Вып. 4 (24). С. 81–100 им. Н. А. Римского-Корсакова sf_13@mail.ru ИРМОЛОГИЙ БАН 16.15.13 — УНИКАЛЬНЫЙ ПАМЯТНИК ПОСТОЯН...»

«МИНОБРНАУКИ РОССИИ Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования "Горно-Алтайский государственный университет" РАБОЧАЯ ПРОГРАММА по учебной практике по получению первичных про...»

«БАБАЛАЕВА Мария Викторовна ВИКТОР ФРАНКЛ: ФИЛОСОФСКОЕ ИСТОЛКОВАНИЕ СМЫСЛА СТРАДАНИЯ Специальность 09.00.13 "Религиоведение, философская антропология и философия культуры" АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени...»

«САЛАВАТ КУЧУМОВ Ислам в Кемеровской области Прокопьевск 2017 ББК К86.2 К 88 +12 Научный руководитель: профессор, д. и. н., Ф.Г. Ислаев Редактор: А.Г. Акимбетова Кучумов, С.Л. Ислам в Кемеровской облас...»

«Лев Абрамович Кассиль Кондуит и Швамбрания http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=137125 Лев Кассиль. Кондуит и Швамбрания: РИМИС; Москва; 2010 ISBN 978-5-9650-0077-7 Аннотация Детство и гимназические годы Льва Абрамовича Кассиля совпали с событиями, которые потрясли весь мир: Первая мировая война и революция 1917...»

«Г. М. Рогачев РЕДКАЯ АСТРОЛЯБИЯ ЭПОХИ ВОЗРОЖДЕНИЯ ИЗ КОЛЛЕКЦИИ ЦЕНТРАЛЬНОГО ВОЕННО-МОРСКОГО МУЗЕЯ Астролябия один из ранних, и в то же время, один из сложнейших древних астрономических инструментов. Название происходит от греческого слова astro звезда и labio обладать, искать, держ...»

«МОСКАЛЕНКО Николай Ильич Взаимодействие педагогов и старшеклассников в ^ процессе предупреждения отклоняющегося поведения подростков 13.00.01 общая педагогика, история педагогики н образования АВТОРЕФЕРАТ диссертаци...»

«Муниципальное образовательное бюджетное учреждение дополнительного образования "Детско-юношеская спортивная школа № 5" города Сочи "История развития и современное состояние художественной гимнастики" ДОКЛАД тренера-преподавателя по художест...»

«Алиев Эльчин Тофиг оглу ПРИМЕНЕНИЕ ЦВЕТА И СВЕТА В СОВРЕМЕННОМ ИНТЕРЬЕРЕ И ИХ ВЛИЯНИЕ НА ЧЕЛОВЕКА Адрес статьи: www.gramota.net/materials/1/2009/6/1.html Статья опубликована в авторской редакции и отражает точку зрения автора(ов) по рассматриваемому вопросу. Источник Альманах современной науки и образования Тамбов:...»

«Т.Усубалиев, первый секретарь ЦК КП Киргизии ДОБРОВОЛЬНОЕ ВХОЖДЕНИЕ КИРГИЗИИ В СОСТАВ РОССИИ 100 лет назад киргизский народ добровольно вошел в состав России. Это одна из самых значительных страниц истории киргизского нароа. Пережив мрачные времена феодаль...»

«История, которая захватывает дух и питает душу. Пауло Коэльо Эта история — увлекательное и необычное путешествие по глубинам собственного "Я" . Она учит тому, что такое подлинная эффективность и подлинное счастье. Это настоящая сокровищница мудрости, из которой может черпать любой желающий. Брайан Трейси, автор бестселле...»

«Л ВАСИЛЬЕВА Екатерина Викторовна ДОКУМЕНТАЦИЯ ТЮМЕНСКОГО ОБЛАСТНОГО СОВЕТА НАРОДНЫХ ДЕПУТАТОВ (1944-1994 гг.) КАК ИСТОРИЧЕСКИЙ ИСТОЧНИК Специальность 0 7. 0 0. 0 9 — историография, источниковедение и методы исторического исследования АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук 2 9 Н О Я 2012 Тюмень —...»

«2 Приложение № 1 к приказу Министерства образования Республики Башкортостан от 07.06.2014 г. № 1069 По итогам открытого интернет-голосования республиканского конкурса "Лучший образовательный сайт – 201...»

«АКАДЕМИЯ НАУК СССР Научный совет по проблеме "История исторической науки" при Отделении истории АН СССР Институт истории СССР Р Е Д А К Ц И О Н Н А Я КОЛЛЕГИЯ: академик М. В. НБЧКИНА (ответственный редактор), Г. Д. АЛЕКСЕЕВА, М. А. АЛПАТОВ, В. И. БОВЫКИН, М. Г. ВАНДАЛКОВСКАЯ, Б. Г. ВЕБЕР, Е. Н. ГОРОДЕЦКИЙ, В. А. ДУНАЕВСКИЙ, член-корреспонде...»

«Архитектоника постмодерна. Пространство А. В. РУБЦОВ В развитие статьи [Рубцов 2011] рассматриваются представления о постмодерне как парадигме, для которой ключевым является пространство (подобно тому как средой модер...»

«Александр Боровский Шапочный ветер Москва 12+ УДК 821.161.1-3-93 ББК 84(2)6 Б 83 Боровский А. Д. Б 83 Шапочный ветер — М.: ИД "Городец", 2018. — 80 с. ISBN 978-5-906815-68-2 Автор, известный искусствовед и детский писатель, придумал эту сказку как для детей, так и для взрослых. Дети найдут в ней всё то, что так люб...»

«Усиление незаконной торговли водкой с введением казенной винной монополии в России. Е. В. Пашков УСИЛЕНИЕ НЕЗАКОННОЙ ТОРГОВЛИ ВОДКОЙ С ВВЕДЕНИЕМ КАЗЕННОЙ ВИННОЙ МОНОПОЛИИ В РОССИИ КОНЦА XIX – НАЧАЛА XX ВЕКА (на примере Курской губернии) Работа представлена кафедрой истории России Курского государственного университета. Научный руководите...»







 
2018 www.lit.i-docx.ru - «Бесплатная электронная библиотека - различные публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.