WWW.LIT.I-DOCX.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - различные публикации
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |

«RUSSIAN ACADEMY OF SCIENCES INSTITUTE FOR THE HISTORY OF MATERIAL CULTURE CULTURES OF THE STEPPE ZONE OF EURASIA AND THEIR INTERACTION WITH ANCIENT CIVILIZATIONS Materials of the ...»

-- [ Страница 1 ] --

Михаил Петрович Грязнов

(1902–1984)

RUSSIAN ACADEMY OF SCIENCES

INSTITUTE FOR THE HISTORY OF MATERIAL CULTURE

CULTURES

OF THE STEPPE ZONE OF EURASIA

AND THEIR INTERACTION

WITH ANCIENT CIVILIZATIONS

Materials of the International conference dedicated

to the 110th birth anniversary of the outstanding Russian archaeologist

MIKHAIL PETROVICH GRYAZNOV

Volume 1 St. Petersburg

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК

ИНСТИТУТ ИСТОРИИ МАТЕРИАЛЬНОЙ КУЛЬТУРЫ

КУЛЬТУРЫ СТЕПНОЙ ЕВРАЗИИ

И ИХ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ

С ДРЕВНИМИ ЦИВИЛИЗАЦИЯМИ

Материалы международной научной конференции, посвященной 110-летию со дня рождения выдающегося российского археолога

МИХАИЛА ПЕТРОВИЧА ГРЯЗНОВА

Книга 1 САНКТ-ПЕТЕРБУРГ Издание подготовлено и публикуется при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (проект № 12-01-14000г «Культуры степей Евразии и их взаимодействие с древними цивилизациями»

Международная научная конференция, посвященная 110-летию со дня рождения выдающегося российского археолога Михаила Петровича Грязнова)

Редакционная коллегия:

В. А. Алёкшин, Е. В. Бобровская, Г. В. Длужневская, М. Т. Кашуба, Л. Б. Кирчо, С. В. Красниенко, В. П. Никоноров, М. Н. Пшеницына, М. Б. Рысин, Д. Г. Савинов, Л. А. Соколова, В. Я. Стёганцева Культуры степной Евразии и их взаимодействие с древними цивилизациями. – CПб: ИИМК РАН, Периферия, 2012. Кн. 1. – 432 с .

В настоящем издании публикуются материалы конференция «Культуры степной Евразии и их взаимодействие с древними цивилизациями» посвящена 110-летию со дня рождения доктора исторических наук

, заслуженного деятеля науки РСФСР, лауреата Государственной премии СССР, члена-корреспондента Германского Археологического института Михаила Петровича Грязнова, учёного-энциклопедиста, чьи труды по праву вошли в золотой фонд отечественной археологии. Исследуя памятники эпохи энеолита, бронзы и раннего железа в различных областях Евразии, он создал их хронологическую и историко-культурную периодизацию. В докладах конференции развиты на современном исследовательском уровне те научные направления, которые разрабатывал М. П. Грязнов. Материалы конференции обобщают результаты работ отечественных и зарубежных специалистов истекшего десятилетия (2002–2010 гг.). На суд коллег представлены итоги изучения новых археологических памятников от Северного Причерноморья до Забайкалья. В ходе этих исследований были существенно уточнены вопросы происхождения и хронологии многих древних культур от неолита до средневековья. Рассмотрены также дискуссионные проблемы палеоантропологии и эволюции древнего изобразительного искусства. Большое внимание уделено и применению естественнонаучных методов в археологических исследованиях. Обсуждение проблем археологии евразийских степей и их взаимодействий с центрами древних цивилизаций, дает новый импульс изучению древнейшего прошлого этого обширного ареала .

В книгу 1 вошли материалы докладов секций I, III–V .

The volume contains the materials of the conference “Cultures of the Steppe Zone of Eurasia and Their Interaction With Ancient Civilizations”, dedicated to the 110th birth anniversary of Mikhail Petrovich Gryaznov, doctor of historical sciences, Honored Science Worker of the RSFSR, laureate of the State Prize of the USSR, corresponding member of the German Archaeological Institute, a scholar of an encyclopedical knowledge, whose works are rightly included into the “gold reserves” of Russian archaeology. He studied the Eneolithic, Bronze Age and Early Iron Age sites in different regions of Eurasia, and created their historical and cultural periodization. The papers presented to the Conference take the study of the various subjects M. P. Gryaznov worked on to a new level of inquiry. The materials of the Conference sum up the results of the research conducted by Russian and foreign scholars in the last decade (2002–2010). During this period mane new archaeological sites have been studied on a huge territory from the North Black Sea region to Transbaikalia. The newly obtained evidence greatly contributes to our better understanding of the origins and chronology of numerous ancient cultures ranging from the Neolithic to the Middle Ages. Considered are also the problems of paleoanthropology and the evolution of ancient art. In addition, much attention is paid to the use of natural science methods in archaeological research. The presented discussion of current issues in the archaeology of the Eurasian steppe cultures and their interactions with ancient civilizations gives I a new impulse to the study of the earliest past of this tremendous area .

Volume 1 includes the materials of sessions I and III–V .

ISBN 978-5-906168-01-6-1

© Институт истории материальной культуры РАН, 2012 © Коллектив авторов, 2012 © «Периферия», 2012 СОДЕРЖАНИЕ

СЕКЦИЯ I. НАУЧНОЕ НАСЛЕДИЕ М. П. ГРЯЗНОВА

М. Н. Пшеницына, Н. А. Боковенко (Санкт-Петербург, Россия) .

Вклад Михаила Петровича Грязнова в мировую археологическую науку

А. А. Тишкин (Барнаул, Россия). Автобиографии М. П. Грязнова как отражение жизни и деятельности выдающегося исследователя

А. А. Евгеньев (Оренбург, Россия) .

М. П. Грязнов и проблемы андроновской культуры Южного Приуралья

А. В. Жук (Омск, Россия) .

Андроновская культура на берегах Урала под лопатой М. П. Грязнова: июнь 1926 г.

Л. Ю. Китова (Кемерово, Россия) .

Понятие «археологическая культура» в исследованиях М. П. Грязнова

М. В. Бедельбаева (Караганда, Казахстан) .

«Ранние кочевники» М. П. Грязнова: проблема терминологии или терминология проблемы?.............41 О. В. Аникеева, Л. Т. Яблонский (Москва, Россия). Так называемые оселки сарматского времени из могильника Филипповка 1: естественнонаучные исследования

С. В. Воронятов (Санкт-Петербург, Россия). Оселки с сарматскими тамгами

А. Б. Ипполитова (Москва, Россия) .

Из эпистолярного наследия Е. Р. Шнейдера: семейная переписка 1922–1929 гг.

С. В. Кузьминых (Москва, Россия). А. М. Тальгрен в научной судьбе М. П. Грязнова (по материалам писем М. П. Грязнова)

С. Ф. Татауров (Омск, Россия). Два письма из архива М. П. Грязнова в Музее археологии и этнографии Омского государственного университета им. Ф. М. Достоевского

С. С. Тихонов (Омск, Россия). Недописанная рукопись о Михаиле Петровиче Грязнове (воспоминания о нем В. И. Матющенко)

А. С. Вдовин, Н. П. Макаров (Красноярск, Россия) .

К истории научных связей Петербурга и Красноярска

СЕКЦИЯ III. АНТРОПОЛОГИЯ ДРЕВНЕГО НАСЕЛЕНИЯ ЕВРАЗИЙСКИХ СТЕПЕЙ

И. С. Туркина, А. А. Казарницкий (Москва, Санкт-Петербург, Россия) .

Археологические и палеоантропологические данные о происхождении ямной культуры Северо-Западного Прикаспия

Л. В. Литвинова, С. Д. Лысенко (Киев, Украина) .

Новый антропологический материал из Войцеховского могильника

Н. В. Панасюк (Москва, Россия). Половозрастные особенности обряда погребений с курильницами............97 Е. Ф. Батиева (Ростов-на-Дону, Россия) .

Антропологические материалы из массовых захоронений золотоордынского города Азака................99 М. Б. Медникова (Москва, Россия) .

К вопросу о своеобразии и таксономическом положении плейстоценовых гоминид Алтая................103 А. В. Зубова (Новосибирск, Россия) .

Происхождение населения фёдоровской и алакульской культур по одонтологическим данным........108 Т. А. Чикишева (Новосибирск, Россия). К вопросу о дифференциации антропологического состава древнего населения южного региона Западной Сибири

А. В. Громов, Н. И. Лазаретова, Е. Н. Учанева (Санкт-Петербург, Россия). Население Минусинской котловины на рубеже нашей эры (по антропологическим материалам из склепов)

А. Г. Козинцев (Санкт-Петербург, Россия). Из степи – в пустыню: ранние европеоиды Восточного Туркестана по данным генетики и антропологии

СЕКЦИЯ IV. ДРЕВНЕЕ ИСКУССТВО СЕВЕРНОЙ ЕВРАЗИИ

Е. Е. Кузьмина (Москва, Россия). Образ Митры в искусстве степей Евразии, Индии и Ирана во II–начале I тыс. до н. э. и лингвистические данные

А. М. Смирнов (Санкт-Петербург, Россия). Решетчатые конструкции в накаменном искусстве Древней Европы и щитовидные фигуры на оленных камнях Центральной Азии

Е. Г. Дэвлет (Москва, Россия). Об опыте изучения техники выполнения петроглифов

А. Л. Заика (Красноярск, Россия). Сердцевидные личины в петроглифах Северной Азии (об истоках изобразительной традиции)

Г. Н. Вольная (Владикавказ, Россия). К вопросу о распространении звериного стиля Северной Евразии....156 М. Е. Килуновская (Санкт-Петербург, Россия). Наскальное искусство Тувы скифского времени................160 И. В. Рукавишникова (Москва, Россия). Применение пространственного анализа изображений для изучения звериного стиля ранних кочевников Евразии

И. В. Ковтун (Кемерово, Россия). Происхождение масленицы

В. Г. Котов (Уфа, Россия). Скульптуры на основе естественных форм в палеолите Урала

В. Я. Шумкин, Е. М. Колпаков (Санкт-Петербург, Россия) .

Канозерские петроглифы (Мурманская область России)

А. И. Юдин (Саратов, Россия). Орнаменты костяных изделий Варфоломеевской стоянки как отражение культурных взаимодействий

В. И. Кузин-Лосев (Донецк, Украина) .

Структура изобразительного текста второго серебряного сосуда из майкопского кургана Ошад......200 Ю. Н. Есин, Ж. Магай,Ч. Еруул-Эрдэнэ, Ж. Гантулга (Абакан, Монако, Улаанбаатар;

Россия, Монако, Монголия). К проблеме выделения наскального искусства афанасьевской культуры Монголии: новые материалы и подходы

Ю. И. Михайлов (Кемерово, Россия). Каменные «жезлы» из могильника Шипуново V

И. К. Кидиекова, Ю. Г. Кустова (Абакан, Санкт-Петербург, Россия) .

Женское божество-охранитель из конской лодыжки

А. В. Субботин (Санкт-Петербург, Россия) .

К вопросу об отливках в одной форме в тагарском бронзолитейном производстве

Ю. Б. Полидович (Донецк, Украина). Изображения лошадей на предметах узды прескифского времени.....220 В. В. Кривицкий (Санкт-Петербург, Россия) .

Зооморфные изображения на керамике древнего Северного Кавказа

К. А. Руденко (Казань, Россия). Декоративно-прикладное искусство раннеананьинского времени (по материалам IV Мурзихинского могильника в Татарстане, предварительный анализ)

В. С. Патрушев (Йошкар-Ола, Россия) .

Параллели в искусстве ираноязычных племен и финно-угров Волго-Камья (эпоха железа)...............232 Е. В. Переводчикова (Москва, Россия). Произведения скифского звериного стиля из кургана 5 у сел. Кичигино в контексте искусства кочевников восточных областей Евразии.........238 Ю. Б. Сериков (Нижний Тагил, Россия). Изобразительные памятники населения Тагильского Зауралья в железном веке и средневековье

М. Ю. Трейстер (Бонн/Берлин, Германия). Подражания художественным изделиям из драгоценных металлов ахеменидского стиля в искусстве кочевников Южного Приуралья IV в. до н. э..................249 Ю. И. Елихина (Санкт-Петербург, Россия) .

К вопросу об интерпретации сюжета на полихромной шелковой ткани из Ноин-Улы

Т. М. Кузнецова (Москва, Россия). О подвеске «в форме котла» из кургана Аржан-2

С. С. Миняев (Санкт-Петербург, Россия) .

К интерпретации некоторых изображений на оленных камнях

О. С. Советова (Кемерово, Россия). Об одном спорном изображении кинжала из Оглахты I

С. В. Панкова (Санкт-Петербург, Россия). Неизвестные фрагменты тепсейских миниатюр

Л. В. Панкратова (Томск, Россия). «Обезглавленные боги» (к изучению кулайского культового литья)....276 Ю. П. Чемякин (Екатеринбург, Россия). Образ всадника в кулайской металлопластике

Д. В. Черемисин, Г. Плетс (Новосибирск, Гент; Россия, Бельгия). Исследование петроглифических памятников в долине р. Елангаш и Чаган на юго-востоке Российского Алтая

М. А. Дэвлет (Москва, Россия) .

О памятниках наскального искусства в зоне затопления Саяно-Шушенской ГЭС

А. Шефер (Берлин, Германия). Опыт реконструкции одного сюжета нартского эпоса на базе археологических материалов кочевников Центральной Азии гунно-сарматского времени.................299 Ю. И. Ожередов (Томск, Россия) .

Новые сведения об археологических изобразительных памятниках Северо-Западной Монголии......304 Э. Якобсон-Тепфер (Юджин/Орегон, США) .

На пороге двух миров – образ женщины в наскальном искусстве Монгольского Алтая

Э. Гюль (Ташкент, Узбекистан) .

«Бактрийские» ковры: к вопросу о греко-юечжийских культурных взаимодействиях

Е. Н. Абызова, С. С. Рябцева (Кишинёв, Молдова). О морфологических и стилистических особенностях декора поясных наборов из Пруто-Днестровского междуречья в контексте древностей IX–XI вв.....323 Н. А. Фонякова (Чувило) (Санкт-Петербург, Россия). Загадка Шиловских пластин

Г. Г. Король (Москва, Россия). Образный мир средневекового искусства кочевников Саяно-Алтая.............333 Г. В. Кубарев (Новосибирск, Россия). К вопросу о женских древнетюркских изваяниях на Алтае................339 И. Ю. Чикунова (Тюмень, Россия). Бронзовые медведи Ипкульского могильника

И. В. Матюшко (Оренбург, Россия). Ювелирные изделия золотоордынского времени из погребений кочевников Южного Приуралья

СЕКЦИЯ V. СОВРЕМЕННЫЕ МЕТОДЫ АРХЕОЛОГИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ

Г. Н. Поплевко (Санкт-Петербург, Россия) .

Становление экспериментально-трасологических исследований в российской археологии................353 В. В. Зайков, А. М. Юминов, Е. В. Зайкова, А. Д. Таиров, В. А. Котляров (Миасс, Челябинск, Россия) .

Состав и природа включений осмия в золотых изделиях из археологических памятников Урала......360 В. В. Зайков, А. М. Юминов, М. Н. Анкушев (Миасс, Россия). Рудная геоархеология Урала

И. Н. Васильева, А. А. Выборнов, Г. И. Зайцева (Самара, Санкт-Петербург, Россия) .

Новые подходы к изучению неолитических культур степей Поволжья (по данным технологического и радиоуглеродного анализов керамики)

С. Н. Скочина (Тюмень, Россия). Трасологический анализ костяных вкладышевых оправ (из коллекций неолитических памятников оз. Мергень)

Н. Н. Скакун, Н. М. Виноградова, В. В. Терёхина (Санкт-Петербург, Москва, Россия). Земледельческие орудия эпохи поздней бронзы Южного Таджикистана (по материалам поселения Кангурттут)..........379 К. Б. Калинина, Е. Г. Старкова (Санкт-Петербург, Россия) .

Исследования связующих красочных слоев керамики культуры Триполье-Кукутень

Н. И. Шишлина, А. А. Казарницкий, Е. В. Белькевич (Москва, Санкт-Петербург, Россия) .

Курган 3 могильника Улан IV:

археология, антропология и хронология культур бронзового века Средних Ергеней

Н. В. Рослякова (Самара, Россия). Археозоологическое изучение жертвенных комплексов из могильников срубной культуры лесостепного Поволжья

Г. В. Ковалёва, К. Н. Красноруцкая, М. В. Набоженко, В. В. Польшин, В. В. Потапов, И. В. Толочко (Ростов-на-Дону, Россия). К вопросу о реконструкции палеоландшафтных особенностей Нижнего Подонья в финальный период эпохи бронзы – раннем железном веке

В. Е. Куликов, С. В. Красниенко (Санкт-Петербург, Россия). Керамика Назаровской котловины:

технологии и исследование методом полиполяризации (предварительное сообщение)

Н. А. Гаврилюк (Киев, Украина). Массовый материал, зонная стратиграфия и комплекс архаической кухонной керамики участка ЮЗА Ольвии

Ф. Б. Бакшт, Л. С. Марсадолов (Красноярск, Санкт-Петербург, Россия) .

Геофизические исследования на Большом Салбыкском кургане

Список сокращений

CONTENTS

SESSION I. M. P. GRYAZNOV’S SCHOLARLY HERITAGE

M. N. Pshenitsyna, N. A. Bokovenko (St. Petersburg, Russia) .

Mikhail Petrovich Gryaznov’s contribution to world archaeology

A. A. Tishkin (Barnaul, Russia) .

M. P. Gryaznov’s autobiography as a reflection of the life and activity of this outstanding researcher..........25 A. A. Evgen’ev (Orenburg, Russia) .

M. P. Gryaznov and the problems of the Andronovo culture in the southern Urals

A. V. Zhuk (Omsk, Russia) .

Andronovo culture on the banks of the Ural under the spade of M. P. Gryaznov: June of 1926

L. Yu. Kitova (Kemerovo, Russia). The concept of “archaeological culture” in M. P. Gryaznov’s studies................38

M. V. Bedelbaeva (Karaganda, Kazakhstan). “Early nomads” of M. P. Gryaznov:

a problem of terminology or terminology of the problem?

O. V. Anikeeva, L. T. Yablonsky (Moscow, Russia). So called whet stones of the Sarmatian time from the cemetery of Filippovka 1: scientific examination

S. V. Voronyatov (St. Petersburg, Russia). Whet stones with the Sarmatian tamgas

A. B. Ippolitova (Moscow, Russia) .

From the epistolary heritage of E. R. Shneider: family correspondence, 1922–1929

S. V. Kuzminykh (Moscow, Russia) .

A. M. Talgren’s role in the academic life of M. P. Gryaznov (based on M. P. Gryaznov’s letters)................65 S. F. Tataurov (Omsk, Russia). Two letters from M. P. Gryaznov’s archive in the Museum of Archaeology and Ethnography of Omsk State University

S. S. Tikhonov (Omsk, Russia) .

Unfinished manuscript about Mikhail Petrovich Gryaznov (memoirs of V. I. Matyushchenko)

A. S. Vdovin, N. P. Makarov (Krasnoyarsk, Russia) .

To the history of scientific ties between St. Petersburg and Krasnoyarsk

SESSION III. ANTHROPOLOGY OF THE EARLY INHABITANTS OF THE EURASIAN STEPPES

I. S. Turkina, A. A. Kazarnitsky (Moscow, St. Petersburg, Russia). Archaeological and paleoanthropological data on the origins of the Yamnaya culture in the northwestern Caspian Sea region

L. V. Litvinova, S. D. Lysenko (Kiev, Ukraine) .

New anthropological materials from the Voitsehovsky cemetery

N. V. Panasyuk (Moscow, Russia). Sex and age characteristics of the burials with incense-burners

E. F. Batieva (Rostov-na-Donu, Russia) .

Anthropological materials from mass interments in the Golden Horde town of Azaka

M. B. Mednikova (Moscow, Russia) .

On the peculiar characteristics and taxonomic position of the Pleistocene hominids from Altay..................103 A. V. Zubova (Novosibirsk, Russia) .

Origins of the Fyodorovo culture and Alakul culture people according to the odontological evidence........108 T. A. Chikisheva (Novosibirsk, Russia) .

Anthropological composition of the ancient population in the southern part of West Siberia

A. V. Gromov, N. I. Lazaretova, E. N. Uchaneva (St. Petersburg, Russia). Population of the Minusinsk depression at the turn of the Common era (with special reference to the materials from burial vaults)........117

A. G. Kozintsev (St. Petersburg, Russia). From steppe to desert:

early Europeoids of East Turkestan in the light of genetic and anthropological data

SESSION IV. ANCIENT ART OF NORTHERN EURASIA

E. E. Kuzmina (Moscow, Russia). Image of Mitra in the art of Eurasian steppes, India, and Iran in the 2nd and early 1st millennia BC, and linguistic data

A. M. Smirnov (St. Petersburg, Russia). Lattice-like constructions in the on-stone art of ancient Europe and shield-like figures on the deer stones of Central Asia

E. G. Devlet (Moscow, Russia). About the experience in studying petroglyph-making techniques

A. L. Zaika (Krasnoyarsk, Russia) .

Heart-shaped faces in the rock art of North Asia (on the roots of the pictorial tradition)

G. N. Volnaya (Vladikavkaz, Russia). On the distribution of the animal style in North Eurasia

M. E. Kilunovskaya (St. Petersburg, Russia). Rock art of Tuva in the Scythian time

I. V. Rukavishnikova (Moscow, Russia) .

Application of spatial analysis to the study of animal style images left by the early nomads of Eurasia.......166 I. V. Kovtun (Kemerovo, Russia). The origins of Maslenitsa (Butter Week)

V. G. Kotov (Ufa, Russia). Natural-form-based sculptures in the Paleolithic of the Urals

V. Ya. Shumkin, E. M. Kolpakov (St. Petersburg, Russia) .

Petroglyphs of Kanozero (Murmansk region, Russia)

A. I. Yudin (Saratov, Russia) .

Ornamental patterns on bone artifacts from the Varfolomeevo site as indicators of cultural contacts...........191 V. I. Kuzin-Losev (Donetsk, Ukraine) .

Structure of the representational text on the second silver vessel from the Oshad barrow (Maikop)............200 Yu. N. Esin, J. Magail, Ch. Erool-Erdene, Zh. Gantulga (Abakan, Monaco, Ulan Bator;

Russia, Monaco, Mongolia). To the problem of identification of the Afanasievo culture rock art in Mongolia: new materials and approaches

Yu. I. Mikhailov (Kemerovo, Russia). Stone “rods” from the cemetery of Shipunovo V

I. K. Kidiekova, Yu. G. Kustova (Abakan, St. Petersburg, Russia). Women’s deity-guard from a horse ankle........215 A. V. Subbotin (St. Petersburg, Russia) .

To the question of the same form castings in the Tagar bronze foundry

Yu. B. Polidovich (Donetsk, Ukraine). Depictions of horses on harness details of the Pre-Scythian time................220 V. V. Krivitsky (St. Petersburg, Russia) .

Zoomorphic images on the ancient pottery from the Northern Caucasus

K. A. Rudenko (Kazan’, Russia). Decorative art of the Early Ananyino time (based on the materials of the Murzikhino IV cemetery; a preliminary analysis)

V. S. Patrushev (Yoshkar-Ola, Russia). Parallels between the art of the Iran-speaking tribes and Finno-Ugric peoples of the Volga-Kama region (Iron Age)

E. V. Perevodchikova (Moscow, Russia). Scythian animal style objects from barrow 5 near the village of Kichigino in the context of the nomadic art of Eastern Eurasia...............238 Yu. B. Serikov (Nizhniy Tagil, Russia) .

Iron Age and medieval pictorial monuments of the Tagil region, Trans-Urals

M. Ju. Treister (Bonn/Berlin, Germany). Achaemenid-inspired art objects of precious metals in the nomadic art of the Southern Urals of the 4th c. BC

Yu. I. Elikhina (St. Petersburg, Russia) .

On the interpretation of the subject on the polychromic silk fabric from Noyon Uul

T. M. Kuznetsova (Moscow, Russia). About the “cauldron-shaped” pendant from Arzhan-2

S. S. Minyaev (St. Petersburg, Russia). On the interpretation of some images on deer stones

O. S. Sovetova (Kemerovo, Russia). About one debatable depiction of a dagger from Oglakhty I

S. V. Pankova (St. Petersburg, Russia). Unknown fragments of the Tepsei miniatures

L. V. Pankratova (Тomsk, Russia). «Beheaded gods» (to the study of the Kulai cult castings)

Yu. P. Chemyakin (Ekaterinburg, Russia). Horseman image in the Kulai metal sculpture art

D. V. Cheremisin, G. Plets (Novosibirsk, Ghent; Russia, Belgium) .

Rock carvings of the Elangash and Chagan valleys in the southeastern Russian Altay

M. A. Devlet (Moscow, Russia) .

Rock art sites in the Sayano-Shushenskaya hydroelectric power station inundation area

A. Schfer (Berlin, Germany). Reconstruction of a subject from the Nart epos on the basis of Central Asian archaeological materials of the Hunno-Sarmatian time: a trial

Yu. I. Ozheredov (Omsk, Russia) .

New data on archaeological pictorial monuments in the northwestern Mongolia

E. Jacobson-Tepfer (Eugene/Oregon, USA) .

At the threshold of two worlds: the woman’s image in rock art of the Mongolian Altay

E. Gyul (Tashkent, Uzbekistan) .

«Bactrian» carpets: to the question of the Greek-Yuezhi cultural interactions

E. N. Abyzova, S. S. Ryabtseva (Kishinev, Moldova) .

Morphological and stylistic characteristics of the decoration of belt sets from the Prut-Dniester interfluve in the context of antiquities of the 9th–10th cc.

N. A. Fonyakova (St. Petersburg, Russia). Riddles of the Shilovo plates

G. G. Korol’ (Moscow, Russia). Imaginative world of the medieval nomadic art of Sayan-Altay

G. V. Kubarev (Novosibirsk, Russia). To the question of the Old Turk statues of women in Altay

I. Yu. Chikunova (Tyumen’, Russia). Bronze bears from the Ipkul cemetery

I. V. Matyushko (Orenburg, Russia) .

Jewelry articles of the Golden Horde time from the nomadic burials of the southern Urals

SESSION V. MODERN METHODS OF ARCHAEOLOGICAL RESEARCH

G. N. Poplevko (St. Petersburg, Russia) .

Formation of the experimental-traceological studies in Russian archaeology

V. V. Zaikov, A. M. Yuminov, E. V. Zaikova, A. D. Tairov, V. A. Kotlyarov (Miass, Chelyabinsk, Russia) .

Composition and nature of osmium inclusions in gold artifacts from the Uralian archaeological sites.........360 V. V. Zaikov, A. M. Yuminov, M. N. Ankushev (Miass, Russia). Ore geoarchaeology of the Urals

I. N. Vasilieva, A. A. Vybornov, G. I. Zaitseva (Samara, St. Petersburg, Russia) .

New approaches to the study of the Neolithic cultures in the steppes of the Volga basin (with particular reference to the technological and radiocarbon analyses of ceramics)

S. N. Skochina (Tyumen’, Russia) .

Traceological analysis of bone handles for inserts from the Neolithic sites of Lake Mergen’

N. N. Skakun, N. M. Vinogradova, V. V. Teryokhina (St. Petersburg, Moscow, Russia). Agricultural tools of the Late Bronze Age from South Tajikistan (based on the materials of the settlement of Kangurttut).....379 K. B. Kalinina, A. G. Starkova (St. Petersburg, Russia) .

Study of the binding colorant layers of the Trypolye-Cucuteni pottery

N. I. Shishlina, A. A. Kazarnitsky, E. V. Belkevich (Moscow, St. Petersburg, Russia) .

Barrow 3 of the Ulan IV cemetery:

archaeology, anthropology, and chronology of the Bronze Age cultures in the Middle Ergeni area.............390 N. V. Roslyakova (Samara, Russia). Archaeozoological study of sacrificial assemblages from the Srubnaya culture cemeteries in the forest-steppe zone of the Volga region

G. V. Kovaleva, K. N. Krasnorutskaya, M. V. Nabozhenko, V. V. Polshin, V. V. Potapov, I. V. Tolochko (Rostov-na-Donu, Russia) .

To the reconstruction of the Lower Don paleolandscapes in the Final Bronze-Early Iron Age

V. E. Kulikov, S. V. Krasnienko (St. Petersburg, Russia). Nazarovo depression pottery:

technologies and a study by means of polypolarization (a preliminary report)

N. A. Gavrilyuk (Kiev, Ukraine). Mass material, zonal stratigraphy and an archaic kitchen pottery assemblage from sector YuZA in Olbia

F. B. Baksht, L. S. Marsodolov (St. Petersburg, Russia) .

Geophysical explorations of the Bolshoi Salbyk barrow

List of abbreviations

СЕКЦИЯ I. НАУЧНОЕ НАСЛЕДИЕ М. П. ГРЯЗНОВА

М. Н. Пшеницына, Н. А. Боковенко (Санкт-Петербург, Россия) Вклад Михаила Петровича Грязнова в мировую археологическую науку Михаил Петрович Грязнов, доктор исторических наук, заслуженный деятель науки РСФСР, лауреат Государственной премии СССР, член-корреспондент Германского Археологического института, – выдающийся российский археолог, один из ключевых специалистов по древней истории Сибири и кочевых племен степного пояса Евразии. Его труды составляют «золотой фонд» науки .

М. П. Грязнову была присуща многогранность исследовательских интересов. Будучи руководителем крупнейших археологических экспедиций, он проявил себя не только как организатор науки, воспитавший не одно поколение археологов из разных стран, но и как создатель доведенной до совершенства методики полевых исследований. Как ученый-энциклопедист, в своих работах он выступал не только в качестве археолога и историка, но и этнографа, социолога, искусствоведа, криминалиста-трасолога, антрополога, палеозоолога и почвоведа .

М. П. Грязнов родился 13 марта (по ст. стилю 28 февраля) 1902 г. в г. Березове бывшей Тобольской губ. (ныне Тюменская обл.) в семье инспектора городского училища. После обучения в начальной школе он учился во Втором Томском реальном училище (1912–1919 гг.), по окончании которого в 17 лет поступил в ТГУ на математическое отделение физико-математического факультета. Весной 1920 г. М. П. Грязнов перевелся на естественное отделение того же факультета. Знаковым событием, определившим дальнейшее направление его жизненного пути, стало его участие летом 1920 г. в работах лимнологического отряда географической экспедиции ТГУ (начальник С. И. Руденко), изучавшей р. Енисей. Здесь М. П. Грязнов случайно попал в археологический отряд той же экспедиции, которым руководил доцент университета С. А. Теплоухов, слова которого, что «каждый археолог должен искать свою Трою. Искать!», навсегда запомнились молодому студенту. М. П. Грязнов с глубоким уважением отзывался о своем первом учителе археологии. «Но заслуги его в области сибирской археологии неоценимы... Он дал первую подробную хронологическую классификацию памятников на Енисее, которая послужила эталоном для хронологических классификаций археологических памятников в других областях Восточной и Западной Сибири, Казахстана и частично Средней Азии» (М. П. Грязнов. Доклад на заседании отдела Средней Азии и Кавказа ЛОИА АН СССР 15.03.1963). Впрочем, судя по некоторым данным, интерес к древностям возбудил у М. П. Грязнова учитель Томского реального училища Виктор Фёдорович Смолин, впоследствии, будучи уже профессором Казанского университета, открывший абашевскую культуру в Чувашии .

В мае 1922 г. С. А. Теплоухов и С. И. Руденко переезжают в Петроград, где занимают должности в ПГУ, в этнографическом отделе ГРМ и РАИМК. При поддержке С. А. Теплоухова в том же 1922 г. М. П. Грязнов перевелся в ПГУ на естественное отделение физико-математического факультета, где в течение трех лет (1922–1925 гг.) проходил курс по антропологии и палеоэтнологии. Одновременно он стал работать научным регистратором РАИМК. По окончании третьего курса университета исследователь перешел на постоянную работу в этнографический отдел ГРМ. Здесь он трудился с 1925 по 1933 гг., совмещая службу в музее с работой в ГАИМК в должности старшего научного сотрудника .

В 1924 г. М. П. Грязнов проводит самостоятельные раскопки «Тоянова городка» близ Томска (Грязнов 1976), а в 1925 г. – исследования на р. Урал (Казакская АССР) могил андроновской культуры и обследование берегов р. Оби от Бийска до Барнаула. В эти же годы он опубликовал свои первые научные работы. Из них следует упомянуть заметку о методике сбора органических остатков при археологических раскопках, которая спустя десятилетия стала нормой в полевых исследованиях (Грязнов и др. 1924). Ученый также создал, совместно с С. И. Руденко, инструкцию для измерения черепа и костей человека, которая в тот период явилась прекрасным пособием для молодых антропологов (Грязнов, Руденко 1925) .

В конце 1920-х гг. очерчивается круг профессиональных интересов М. П. Грязнова. Он концентрирует свое внимание на изучении памятников эпохи бронзы и раннего железного века в обширном регионе, охватывающем юг Сибири, Алтайский край, Казахстан и Киргизию. Эта устремленность исследователя приобрела прочную основу в раскопках двух княжеских курганов на Алтае (Шибе, 1927 г. и Первый Пазырыкский, 1929 г.). В ходе этих полевых изысканий ученый в деталях воссоздал погребальный обряд алтайской знати второй половине I тыс. до н. э. Он применил также новую методику раскопок курганов с мерзлотой, в которых сохранились предметы из органических материалов. Уже тогда М. П. Грязнов оценил значение дендрохронологического метода определения возраста деревянных сооружений из археологических памятников. В те же годы в ГАИМК группа археологов стала исследовать тему «Возникновение кочевого скотоводства» .

М. П. Грязнов принял в разработке этого направления активное участие. В 1939 г. он определил эпоху ранних кочевников как особый период в истории Евразии. Эта дефиниция прочно вошла в научную литературу .

Первые публикации М. П. Грязнова обратили на себя внимание не только в нашей стране, но и за рубежом. Известный финский ученый А. М. Тальгрен, прозрев в его лице выдающегося исследователя, писал в 1928 г. «во всяком случае осмелюсь обещать, что он, посвятив себя эпохе бронзы туркенстанских степей, имеет все данные, чтобы эту важнейшую во многих отношениях для всего европейского севера область, полностью изучить и – ее “Монтелиусом” стать» (Tallgren 1928: 187) .

В 1926 г. и 1929 г. выходят в свет статьи, написанные совместно с Е. Р. Шнейдером, товарищем М. П. Грязнова по его первым экспедициям. В этих работах на основании детального анализа изображений выделена группа каменных изваяний бронзового века (Грязнов, Шнейдер 1926;

1929). Впоследствии Е. Р. Шнейдер был репрессирован. Его жизнь трагически оборвалась 8 января 1938 г. (Длужневская 2011: 236–237) .

В конце ноября 1933 г. органы НКВД взяли под стражу группу ленинградских ученых: А .

А. Миллера, Д. А. Золотарёва, Ф. А. Фиельструпа, С. А. Теплоухова, Г. А. Бонч-Осмоловского, а также М. П. Грязнова (арестован 29 ноября 1933 г.). Их обвинили в участии в фашистской контрреволюционной организации украинских и русских националистов, якобы созданной при этнографическом отделе ГРМ, где все они в это время работали (т. н. дело Российской национальной партии или «дело славистов»). Некоторые из арестованных подписывали протоколы следствия, признав свою несуществующую вину, что стало причиной трагических для них последствий .

С. А. Теплоухов повесился в камере во время следствия (около 10 марта 1934 г.). Ф. А. Фиельструп погиб при невыясненных обстоятельствах в Доме предварительного заключения 7 декабря 1933 г. Оба были посмертно реабилитированы в 1958 г. за отсутствием состава преступления (Длужневская 2011: 229, 233). Проявив незаурядную стойкость и силу воли, М. П. Грязнов не признал себя виновным, выдержав 12 допросов. При отсутствии фактических свидетельств органы внутренних дел ограничились его высылкой по этапу в г. Киров сроком на 3 года. 25 декабря 1936 г .

он был освобожден, но обвинение было снято только через 20 лет (Справка Военного Трибунала Ленинградского Военного округа № 1179-Н-56/819 от 8.12.1956). В г. Киров ученый работал в местном краеведческом музее и внес значительный вклад в изучение древнейшего прошлого Вятской земли. «До сих пор вятские ученые и краеведы обращаются в архивы к черновикам Михаила Петровича, чтобы с их помощью глубже заглянуть в прошедшие века и разгадать их таинственные знаки» (Кошелева 2003: 7–10) .

Вернувшись в начале 1937 г. в Ленинград, М. П. Грязнов некоторое время находился без работы и только при поддержке М. И. Артамонова устроился в ГЭ, с которым был связан до конца своей жизни. Что же касается ГАИМК, реорганизованной к этому времени в ИИМК АН СССР, то здесь М. П. Грязнов был восстановлен в должности старшего научного сотрудника в 1939 г .

Исследователь вновь с головой окунулся в научную работу. Он первым в мировой археологии использовал метод математической статистики для анализа большой серии кельтов (Грязнов 1941). В этой новаторской работе, которая осталась малоизвестной зарубежным теоретикам, он предложил методику корреляции признаков для объективного выделения типов артефактов. И в дальнейшем ученый продолжал разрабатывать типологический метод .

В годы Великой Отечественной войны с августа 1941 г. до осени 1945 г. М. П. Грязнов находился в эвакуации в Свердловске, храня ценности ГЭ. В 1942 г. он сумел провести раскопки стоянок эпохи палеолита и бронзы на р. Чусовой. По возвращении в Ленинград осенью 1945 г. исследователь продолжил работу в ЛОИИМК АН СССР сначала по совместительству, а с 1948 г. – в должности старшего научного сотрудника. В январе 1945 г. он защитил кандидатскую диссертацию на тему «Погребения эпохи бронзы в Западном Казахстане», а в июне того же 1945 г. ему присудили степень доктора исторических наук за рукопись монографии «Пазырык – погребение племенного вождя на Алтае». В эти же годы М. П. Грязнов разработал весьма важную для археологии тему – техника графической реконструкции формы и размеров глиняной посуды по ее фрагментам (Грязнов 1946) .

Первые послевоенные раскопки исследователь провел в бассейне Верхней Оби. Эти изыскания завершились выходом в свет монографии «История древних племен Верхней Оби» (Грязнов 1956а). Книга построена на материалах работ Северо-Алтайской экспедиции ГЭ и ЛОИИМК (1946, 1947, 1949 гг.), в результате которых ученому удалось создать хронологию археологических культур лесостепной полосы Западной Сибири от эпохи бронзы до XIII в .

С 1951 по 1953 гг. М. П. Грязнов руководил лабораторией археологической технологии, а затем в 1953–1968 гг. заведовал сектором Средней Азии и Кавказа ЛОИА АН СССР. В 1970-х гг. он также возглавлял Ленинградскую секцию Отдела полевых исследований при Президиуме АН СССР .

Период 1950–1970-х гг. – время главных научных достижений исследователя. В это время им создана школа археологов, ныне успешно работающих в научных учреждениях России, Узбекистана, Кыргызстана, Казахстана и Болгарии .

В 1952–1954 гг. ученый руководил Новосибирской экспедицией ЛОИИМК, работавшей в долине р. Обь, где было открыто около 100 памятников. На 30 из них проведены раскопки, позволяющие проследить историю населения этого района от неолита до XVII в. К сожалению, значительная часть добытых коллекций до сих пор не издана. В кратком изложении опубликованы лишь материалы многослойного поселения Ирмень I (Грязнов 1956б), стоянки Ирмень II и других поселений с неолитическим слоем (Комарова 1956), а также курганов второй половины I тыс. до н. э .

(Завитухина 1968). Некоторые находки были введены в научный оборот В. И. Молодиным (1977). Перечень обнаруженных экспедицией памятников представлен в отдельной статье (Грязнов и др. 1973) .

В 1959 г. М. П. Грязнов возглавил Иркутскую экспедицию ЛОИА. В течение одного полевого сезона ею было исследовано более 30 стоянок и могильников, давших разнообразный материал, который позволил наметить основные линии истории заселения берегов Байкала и развития культуры местного населения от мезолита до нового времени (Грязнов, Максименков 1992). Материалы этой экспедиции были изданы в начале 1990-х гг. при содействии издательства Иркутского университета (Древности Байкала 1992) .

В 1958–1976 гг. ученый руководил одной из крупнейших в Сибири Красноярской экспедицией. Ее основные работы развернулись в Минусинской котловине при активном участии Г. А. Максименкова и М. Н. Пшеницыной. Никогда ранее здесь не производили столь обширные раскопки .

В результате их сибирская археология обогатилась новым материалом по всем культурноисторическим периодам юга Сибири. Было спасено для науки свыше 3500 памятников от палеолита до позднего средневековья. Успехи экспедиции во многом определила новая методика изучения различных погребальных памятников, разработанная М. П. Грязновым. Сплошное вскрытие могильников и детальное изучение их площадей не только расширило объем фактического материала и полноту представления о памятниках, но и позволило поставить новые в археологии вопросы .

Опыт исследования курганов вылился у Михаила Петровича в актуальную до сегодняшнего дня работу «Курган – как архитектурный памятник», где показаны возможности анализа и интерпретации этих погребальных сооружений (Грязнов 1961б).

Работами Красноярской экспедиции была развита и дополнена периодизация памятников Среднего Енисея, созданная С. А. Теплоуховым .

Много нового дали комплексные исследования двух полностью раскопанных могильников афанасьевской культуры Афанасьева гора и Карасук III (эпоха энеолита, вторая половина III тыс .

до н. э.). В ходе раскопок удалось установить, что надмогильное сооружение афанасьевцев представляло собой круглую ограду метровой высоты, сложенную из плит или сооруженную из вертикально поставленных плит. В ее центре находилась большая квадратная могила (иногда две или три) с коллективным захоронением в ней нескольких человек разного пола и возраста. Над могилой возвышался облицованный каменными плитами земляной холм в виде усеченной пирамиды высотой до метра и более. Анализ антропологических материалов позволил выдвинуть предположение о возможности полиандрии у обитателей этого региона в период энеолита. В книге «Афанасьевская культура на Енисее», которая была опубликована лишь после смерти автора (Грязнов 1999), эталонные афанасьевские комплексы введены в исторический контекст с выходом на социальные реконструкции. В книге дан типологический анализ памятников и рассмотрены вопросы их хронологии, а также представлен очерк хозяйства, быта, социального строя, искусства и верований древнего населения Среднего Енисея в афанасьевское время .

Красноярской экспедицией было исследовано не менее 1200 могил карасукской культуры, причем раскопками эталонных могильников Карасук I, IV и Кюргеннер руководили М. П. Грязнов и М. Н. Комарова. Полученные в результате этих полевых изысканий материалы способствовали существенному расширению представлений о погребальных обрядах, архитектуре надмогильных сооружений, хозяйстве, быте и социальном строе карасукских племен. Наблюдения над последовательностью захоронений в семейных группах могил позволяют видеть конкретные особенности сложившейся патриархальной семьи в карасукском обществе. В 2010 г. вышла в свет коллективная монография «Могильник Кюргеннер эпохи поздней бронзы Среднего Енисея» (Грязнов и др .

2010). В ней представлены материалы раскопок этого могильника, в т. ч. и некоторые предварительные выводы М. П. Грязнова, содержащиеся в его полевых отчетах и кратких публикациях .

Исследователь уделял большое значение созданию надежной периодизации археологических культур Хакасско-Минусинских котловин, которая базировалась на исследовании всех памятников в нескольких археологических микрорайонах и сравнении полученных периодизаций между собой. Информативным полигоном для реализации этой методики явился археологический микрорайон у подножия горы Тепсей на Енисее. Здесь были открыты и исследованы памятники одиннадцати периодов истории культуры местных племен, причем созданная периодизация в целом подтвердила хронологию культур С. А. Теплоухова – М. П. Грязнова (Грязнов и др. 1979) .

Ученый предложил также деление тагарской культуры на семь последовательных этапов (Там же: 4). Понимая условность некоторых абсолютных дат и выделенных этапов, он рекомендовал придерживаться относительной хронологии, как наиболее надежной, считая, что дробная периодизация тагарской культуры позволит объединить многочисленные памятники в компактные и взаимосвязанные группы, которые затем необходимо датировать как археологическими методами, так и методами естественных наук .

Среди находок у горы Тепсей следует отметить серию деревянных планок с многофигурными резными рисунками батальных и охотничьих сцен (Там же: 99–103). Эти предметы были обнаружены в таштыкских склепах (начало нашей эры) .

Ярким событием в научной биографии исследователя стали раскопки царского кургана Аржан в Туве (1971–1974 гг.). Совместная экспедиция ЛОИА, ТНИИЯЛИ и ВООПИК объединила прекрасный коллектив во главе с М. П. Грязновым и М. Х. Маннай-Оолом, которые на протяжении четырех лет исследовали этот огромный курган. Хотя М. П. Грязнов был уже в преклонном возрасте и центральноазиатское солнце безжалостно палило в раскаленной степи, он проводил раскопки методично и с большим упорством. Постоянная забота и помощь верной спутницы жизни ученого – Марии Николаевны Комаровой, мастерство художника Л. Н.

Баранова и археологов:

О. Л. Пламеневской, Н. А. Боковенко, Н. Ф. Лисицына, И. К. Кидиековой, труд студентов и школьников, – все это является важной частью Аржанской эпопеи. По мере раскопок памятника у М. П. Грязнова менялись представления об этом уникальном комплексе. Постепенно они сложились в единую концепцию. Результаты исследования кургана были опубликованы в России (Грязнов 1980) и в Германии (Grjaznov 1984). Аржан является самой ранней элитной гробницей скифского облика (конец IX в. до н. э.), которая, по мнению ученого, была возведена представителями нескольких кочевых объединений. По инициативе исследователя началось комплексное изучение кургана: датирование бревен погребальных камер методами естественных наук, изучение тканей, определение химического состава предметов из металла, типологические исследования различных категорий вещей и т. п., что еще раз подтвердило выводы М. П. Грязнова о ранней дате этого памятника .

За многие годы археологических раскопок исследователь определил хронологическую последовательность и историко-культурную принадлежность многих памятников азиатских степей, пересмотрел вопросы происхождения скифо-сибирских культур Евразии. Его научное наследие насчитывает свыше 150 печатных работ. Для них характерны изумительная тонкость и точность наблюдений, большое внимание к вопросам технологии и использования древних вещей, внимательное отношение к мелочам, что позволяло ученому подмечать многие явления, ускользающие от внимания других археологов. Скрупулезный анализ и широкая эрудиция в области этнографии предоставили М. П. Грязнову возможность извлекать максимальную информацию из каждого найденного артефакта. Эти качества давали ему возможность восстанавливать образ жизни древних племен с такими подробностями, которые, казалось бы, не были доступны археологам. С особыми вниманием исследователь разрабатывал вопросы социального и идеологического устройства древних обществ .

Предметом особого внимания ученого являлся анализ памятников изобразительного искусства. Широкий кругозор исследователя позволял ему изучать верования номадов евразийских степей. Произведения искусства в работах М. П. Грязнова начинали говорить о времени, в котором их использовали, об их судьбе, а также о создателях этих артефактов. Тщательное изучение исследователем героических эпосов центральноазиатских народов позволило ему выявить архаические пласты этих сказаний и убедительно доказать, что они, скорее всего, начали складываться в скифскую эпоху (Грязнов 1958; 1961а; 1981) .

Стиль публикаций М. П. Грязнова отличался лаконизмом и отсутствием повторов. При обилии фактических материалов, которыми он владел, исследователь был в состоянии издать большее количество монографий, чем значится в списке его работ. И, тем не менее, объем увидевшей свет научной продукции впечатляет. Вершиной научного наследия М. П. Грязнова являются две монографии, получившие мировую известность: «Южная Сибирь» (серия «Археология мира»), вышедшая в 1969 г. на английском, французском и немецком языках (Grjaznov 1969) и «Аржан: Царский курган раннескифского времени» (Грязнов 1980; Grjaznov 1984) Всеобщее признание заслуг ученого в изучении Южной Сибири и Центральной Азии было закреплено в 1983 г .

присуждением ему звания лауреата Государственной премии СССР и, что не менее значимо, любовью своих коллег и учеников .

Так в жизни Михаила Петровича Грязнова счастливо сбылось завещанное ему в молодости:

«каждый археолог должен искать свою Трою». Его Троей стала Южная Сибирь .

Грязнов 1941 – Грязнов М. П. Древняя бронза Минусинских степей. I. Бронзовые кельты // Тр. ОИПК ГЭ .

1941. Т. 1. С. 237–271 .

Грязнов 1946 – Грязнов М. П. Техника графической реконструкции формы и размеров глиняной посуды по фрагментам // СА. 1946. Т. VIII. С. 306–318 .

Грязнов 1956а – Грязнов М. П. История древних племен Верхней Оби по раскопкам близ с. Большая Речка .

М.; Л., 1956 (МИА. № 48) .

Грязнов 1956б – Грязнов М. П. К вопросу о культурах эпохи поздней бронзы в Сибири // КСИИМК. 1956 .

Вып. 64. С. 27–42 .

Грязнов 1958 – Грязнов М. П. Древнее искусство Алтая. Л., 1958 .

Грязнов 1961а – Грязнов М. П. Древнейшие памятники героического эпоса народов Южной Сибири // АСГЭ .

1961. Вып. 3. С. 7–31 .

Грязнов 1961б – Грязнов М. П. Курган как архитектурный памятник // ТД на заседаниях, посвящ. итогам полевых исследований в 1960 г., М., 1961. С. 22–25 .

Грязнов 1976 – Грязнов М. П. Дневник раскопок Тоянова городка, произведенных в 1924 г. // Из истории Сибири. Томск, 1976. Вып. 19. С. 73–89 .

Грязнов 1980 – Грязнов М. П. Аржан: Царский курган раннескифского времени. Л., 1980 .

Грязнов 1981 – Грязнов М. П. Монументальное искусство на заре скифо-сибирских культур в степной Азии // Краткие ТД науч. конф. ОИПК ГЭ «Контакты и взаимодействия древних культур». Л., 1981. С. 21–24 .

Грязнов 1999 – Грязнов М. П. Афанасьевская культура на Енисее / Ред. М. Н. Пшеницына. СПб, 1999 .

Грязнов и др. 1924 – Баярунас М. В., Бялыницкий-Бируля А. А., Громова В. И., Грязнов М. П., Оболенский С .

И., Палибин И. В., Полынов Б. Б., Руденко С. И. Сбор органических остатков при палеоэтнологических и археологических раскопках. 1924 (ММАТ РАИМК ИАТ. Вып. 1) .

Грязнов и др. 1973 – Грязнов М. П., Троицкая Т. Н., Уманский А. П., Севастьянова Э. П. Археологическая карта побережья Новосибирского водохранилища // Вопросы археологии Сибири. Новосибирск,

1973. С. 3–44 (Науч. тр. НГПИ. Вып. 85) .

Грязнов и др. 1979 – Грязнов М. П., Завитухина М. П., Комарова М. Н., Миняев С. С., Пшеницына М. Н., Худяков Ю. С. Комплекс археологических памятников у горы Тепсей на Енисее. Новосибирск, 1979 .

Грязнов и др. 2010 – Грязнов М. П., Комарова М. Н., Лазаретов И. П., Поляков А. В., Пшеницына М. Н. Могильник Кюргеннер эпохи поздней бронзы Среднего Енисея. СПб, 2010 (Тр. ИИМК РАН. Т. XXXI) .

Грязнов, Максименков 1992 – Грязнов М. П., Максименков Г. А. Задачи и итоги работ Иркутской экспедиции // Древности Байкала. Иркутск, 1992. С. 5–13 .

Грязнов, Руденко 1925 – Грязнов М. П., Руденко С. И. Инструкция для измерения черепа и костей человека .

1925 (ММАТ РАИМК ИАТ. Вып. 5) .

Грязнов, Шнейдер 1926 – Грязнов М. П., Шнейдер Е. Р. Каменные изваяния Минусинских степей // Природа .

1926. № 11–12. С. 100–105 .

Грязнов, Шнейдер 1929 – Грязнов М. П., Шнейдер Е. Р. Древние изваяния Минусинских степей // МЭ. 1929 .

Т. IV, вып. 2. С. 63–93 .

Длужневская 2011 – Длужневская Г. В. Археологические исследования в Центральной Азии и Сибири в 1859–1959 годах. СПб, 2011 .

Древности Байкала 1992 – Древности Байкала. Иркутск, 1992 .

Завитухина 1968 – Завитухина М. П. Ордынские курганы V–IV вв. до н. э. // АСГЭ. 1968. Вып. 10. С. 28–34 .

Комарова 1956 – Комарова М. Н. Неолит верхнего Приобья // КСИИМК. 1956. Вып. 64. С. 93–103 .

Кошелева 2003 – Кошелева Е. А. М. П. Грязнов в Вятском краевом музее // СЕДС. 2003. Кн. II. С. 7–10 .

Молодин 1977 – Молодин В. И. Эпоха неолита и бронзы лесостепного Обь-Иртышья. Новосибирск, 1977 .

Grjasnov 1969 – Grjasnow M. Archaeologia Mundi. Sudsibirien. Stuttgart; Mnchen; Gent; Paris, 1970 .

Grjaznov 1984 – Grjaznov M. P. Der Grosskurgan von Arzan in Tuva, Sudsibirien. Mnchen, 1984 .

Tallgren 1928 – Tallgren A. M. Literatur Berichte // ESA. 1928. Т. III. S. 186–188 .

–  –  –

Автобиографии М. П. Грязнова как отражение жизни и деятельности выдающегося исследователя О жизни и деятельности выдающегося отечественного археолога Михаила Петровича Грязнова (1902–1984) написаны статьи и сообщения, опубликованы отдельные воспоминания и некоторые документы. Однако до сих пор нет книг, которые бы обобщили уже известную информацию, а также опирались бы на архивные источники, еще не введенные в научный оборот. Актуальность таких изданий несомненна. Несмотря на прошедшие годы, наследие ученого востребовано и находит отражение в научных трудах, в справочной и учебной литературе. Это свидетельствует, что личность М. П. Грязнова все больше привлекает внимание .

Со временем становится ясным, что для понимания сделанных Михаилом Петровичем открытий, сформулированных идей и подготовленных публикаций необходимо знать подробную биографию исследователя. Важной стороной является передача таких сведений при реализации учебного процесса в высших учебных заведениях. Указанные причины и некоторые другие обстоятельства определили мой интерес к судьбе М. П. Грязнова. В результате был собран разноплановый материал, требующий со временем своего оформления. Этому способствовала неоднократная работа с той частью архива М. П. Грязнова, который находится в Музее археологии и этнографии ОмГУ. Интересные данные, в т. ч. серия фотографий, поступили от сына исследователя О. М. Грязнова и его супруги. Часть информации была получена при изучении биографии другого выдающего ученого – С. И. Руденко. Тем не менее, остается множество вопросов, требующих уточнений или дополнительных проработок. Имеется значительная группа источников, неизвестных широкому кругу специалистов, которые в той или иной мере опираются на наследие М. П .

Грязнова. В данной статье речь пойдет о таких документах .

В архиве ИИМК РАН хранятся два личных дела М. П. Грязнова. Одно начато 19 мая 1922 г .

и окончено 13 мая 1939 г. (НА ИИМК, РА, ф. 2, оп. 3, д. 167, 14 л.), а второе отражает период с 20 апреля 1939 г. по 18 августа 1984 г. (НА ИИМК, РА, ф. 35, оп. 5, д. 416, 161 л.). В них особое значение имеют автобиографии, написанные им в разные годы. При одновременном их чтении чувствуется значительный контраст и дуновение разных периодов советской истории. Первая автобиография написана легко и немного беззаботно, с явной надеждой на обозначившиеся перспективы .

Второй текст создан после ссылки в Вятку. Он демонстрирует некую настороженность, отличается выверенностью содержания. Третья автобиография изложена уже опытным научным работником, занявшим определенное положение в обществе. Не менее важными в этих текстах являются конкретные сведения, указанные самим М. П. Грязновым. Представленные ниже документальные свидетельства дополняют друг друга, а также демонстрируют научный рост исследователя. Они позволяют наиболее полно отразить основные этапы деятельности отечественного археолога в довоенный и послевоенный периоды. Эти материалы в определенной мере демонстрируют видение М. П. Грязновым результатов своей жизни .

Чтобы автобиографии были доступны широкому кругу современных исследователей, их стоит опубликовать полностью. Интересными являются и другие сведения, находящиеся в указанных архивных делах .

В личном листке по учету кадров первого дела написано, что Грязнов Михаил Петрович родился 28 февраля 1902 г. в г. Березове Тобольской губ. Отмечена его «народность» (русский). Сведения о родителях не указаны, но отражены основная профессия (учащийся), социальное положение (служащий) и отношение к партии (беспартийный, в ВЛКСМе не состоял). Из этого же дела становится известным, что М. П. Грязнов был членом профсоюза (Рабпрос) с 1926 г.

Имеются сведения о его образовании:

– ТГУ, физико-математический факультет, естественное отд., не окончил, 1920–1922;

– ЛГУ, физико-математический факультет, геолого-минерал., не окончил, 1922–1925 гг .

Актуальные для того времени пункты личного дела заполнены так: в армиях не служил, в боях и в революционном движении 1917 г. не участвовал, репрессиям за революционную деятельность до Октябрьской революции, соответственно, не подвергался, к судебной ответственности не привлекался, наград нет, за границей не был. Обозначено отношение к военной службе – невоеннообязанный (свидетельство Ленингр. Губ. призыв. ком. 30-X-1925 № 312). Следует обратить внимание на отмеченное знание языков: английский – читает и переводит со словарем; немецкий и французский – читает и может объясняться; украинский, белорусский – читает и переводит со словарем .

В рассматриваемом деле, кроме личного листка, имеется служебная записка заведующего разрядом органических остатков от 10 мая 1922 г. в Совет ИАТ о принятии М. П. Грязнова на место выбывшего регистратора. К ней приложен отзыв заведующего антропологической секцией института, тогдашнего профессора ПГУ С. И.

Руденко, датированный 29 апреля 1922 г., следующего содержания:

«В разряд органических остатков Института археологической технологии В связи с организацией работ по секции антропологии разряда, считаю необходимым привлечение в качестве постоянного сотрудника-регистратора секции одного лица. Со своей стороны рекомендую на должность регистратора студента университета Михаила Петровича Грязнова, имеющего достаточный опыт по остеометрии и по обработке костного материала» .

Там же имеется краткая биография (сuriculum vitae) студента естественного отделения физико-математического факультета ПГУ Михаила Петровича Грязнова:

«Родился в 1902 году. В 1919 г. кончил Второе Томское Реальное училище. С осени 1919 г .

состоял студентом естественного отделения Физико-математического факультета Томского университета. В весеннем семестре 1920 г. занимался по антропологии под руководством профессора С. И. Руденко. Летом 1920 года был командирован Университетом в Минусинский край в Антропо-Географическую экспедицию, руководимую профессором С. И. Руденко. В течение 1920/21 академического года занимался остеометрией курганного населения Минусинского края. Летом 21 года командирован Университетом в Минусинский край – в антропологическую экспедицию, руководимую преподавателем Томского университета С. А. Теплоуховым, где производил исследования по курганографии. С 1 ноября 1921 года состоял препаратором при кабинете Географии и Антропологии Томского университета, работал по курганографии Минусинского края и по реставрации керамики и остеологического материала курганов Минусинского края. В декабре 1921 года делал доклад в студенческом кружке на тему «Каменные бабы Минусинского края». С 20 апреля 1922 года состою студентом Петроградского университета» .

В первом личном деле указан рабочий и служебный стаж М. П. Грязнова до 1929 г., а также находится рукописный вариант автобиографии, отражающий его положение на 24 ноября 1929 г .

(после успешных раскопок Первого Пазырыкского кургана):

«Родился 28 февраля 1902 года в г. Березове, Тобольской губ. В 1919 году окончил реальное училище в г. Томске и поступил на биологическое отделение Физико-Математического факультета Государственного Томского университета. В 1922 г. перевелся на то же отделение Петроградского Государственного Университета, где обучался до 1925 г., но не закончил полного курса обучения .

С 1-IX-1921 по 1-V-1922 г. работал в Томском Государственном Университете в должности препаратора при Кабинете Географии и Антропологии; с 1-X-1925 по 10-V-1929 г. в Ленинградском Государственном Университете в должности препаратора при Кабинете Соматической Антропологии; с 1-V-1922 по 1-XII-1925 г. в Институте Археологической Технологии в секции Антропологии в должности научного регистратора и с 1-III-1925 г. по настоящее время работаю в Государственном Русском Музее в должности научного сотрудника в Этнографическом отделе .

Начиная с 1920 года ежегодно производил полевые исследования в различных пунктах С.С.С.Р. В 1920, 21 и 23 г.г. принимал участие в палеоэтнологических и антропологических исследованиях на юге Енисейской губ. под руководством С. А. Теплоухова и С. И. Руденко. В 1922 г. по поручению Российской Академии Истории Материальной Культуры производил антропологические исследования среди великорусского и карельского населения в Рыбинской губ. В 1924 г. по поручению Общества Естествоиспытателей при Томском Государственном университете производил совместно с А. К. Ивановым палеоэтнологические разведки и раскопки в окрестностях г .

Томска. В 1925 г. по поручению Государственного Русского Музея производил разведки и раскопки по верхнему течению р. Оби и близ г. Семипалатинска; в 1926 г. по поручению Особой Комиссии по изучению Союзных и Автономных Республик при Академии Наук С.С.С.Р. в Западной части Казакской А.С.С.Р. (Актюбинская губ.); в 1927 г. по поручению Государственного Русского Музея в Барнаульском окр. и в Ойратской А.О.; в 1928 г. по поручению Средне-Азиатской Комиссии Охраны Памятников Старины и Искусства в Киргизской и Туркменской А.С.С.Р. и в 1929 г .

по поручению Государственного Русского Музея в Ойратской А.О.» .

К данной автобиографии приложен список научных работ М. П. Грязнова. Среди них указаны уже вышедшие статьи, а также те, которые издаются и приняты к печати (всего 14). Отдельно отмечено, что «в различных периодических изданиях (журналах, газетах и проч.) напечатается ряд мелких статей и заметок как научного, так и научно-популярного содержания» .

Следующая публикуемая автобиография М. П. Грязнова датируется 1939 г., что было связано с устройством в ИИМК им. Н. Я. Марра АН СССР на полставки исполняющего обязанности старшего научного сотрудника. Текст напечатан на машинке, подписан М. П.

Грязновым и датирован 18 апреля 1939 г.:

«АВТОБИОГРАФИЯ М. П. ГРЯЗНОВА Родился в феврале 1902 г. в г. Березове (б. Тобольской губ.). Отец был инспектором городского 4-х классного училища, мать – учительница. В 1914 г. умер отец в должности инспектора народного училища Мариинского уезда (б. Томск. г.), а в 1917 г. и мать. Оставшись без родителей, жил с двумя братьями на заработок старшей сестры – учительницы. С 15 лет зарабатывал деньги частными уроками с неуспевающими учениками. В 1919 г. кончил в г. Томске реальное училище и поступил в Томский университет на естественное отделение Физико-математического факультета .

В 1922 г. перешел в Ленинградский университет, где обучался до 1925 г. на том же факультете, специализируясь по антропологии и «палеоэтнологии». Начиная с 1920 г. ежегодно принимал участие в археологических экспедициях, сначала в Томск. Ун-те, а затем Гос. Русского Музея. В 1921 г .

работал препаратором в Географическом кабинете Томского университета. С 1922 г. по 1925 г .

работал научно-техническим сотрудником Института археологической технологии при ГАИМК .

Выполняя на службе задания по изучению остеологических материалов, все остальное время посвящал научным занятиям по археологии Сибири, а учебные занятия в университете запустил и в 1925 г. оставил университет, не закончив полного курса обучения .

С 1925 г. по 1933 г. работал в Этнографическом отделе Гос. Русского Музея, сначала младшим, а затем старшим научным сотрудником в секции археологии Сибири .

С 1925 г. по 1929 г. работал по совместительству препаратором в Кабинете антропологии Ленинградского университета .

С 1929 г. по 1933 г. работал по совместительству старшим научным сотрудником в ГАИМК .

Три года (1934–36 гг.) находился в административной ссылке в г. Вятке (Кирове) по ст. 58, пункт 10, 11. В это время выполнял чертежные и рисовальные работы для вузов и научных учреждений г. Кирова, выполнял отдельные научные поручения Кировского Краевого Музея, а последний год работал в должности старшего научного сотрудника того же музея, заведуя отделом истории .

С 1937 г. работаю в Гос. Эрмитаже в должности действительного члена, а затем (с 1-VIIIг.) в должности профессора, заведую Сибирским отделением Отдела доклассового общества .

В 1938/39 гг. принял участие в работе ИИМК по написанию I-го тома истории народов СССР .

За все время своей научной деятельности занимался главным образом вопросами древней истории Сибири и Казахстана. С 1924 г. вел самостоятельные раскопки в различных пунктах Сибири и Средн. Азии. Опубликовал 22 научные работы (в том числе 3 по антропологии), посвященные главным образом истории древних племен и народов Сибири и Казахстана в эпоху бронзы и ранних кочевников» .

К автобиографии прилагается список публикаций. Кроме этого, указано, что четыре статьи печатаются I-м томе Истории народов СССР, а также подготовлена к печати монография о находках Пазырыкского кургана (объемом в 21 авт. лист) .

В личном листке по учету кадров указано место рождения по новому административному делению (г. Березов Омской обл.). Отмечено, что отец был чиновником, инспектором народного училища. Перечислены ответы на обозначенные пункты: служащий, беспартийный, член профсоюза, образование – незаконченное высшее, ученой степени нет, имеются научные труды, за границей не был .

Трудовая деятельность представлена следующим образом:

Препаратор Кабинет географии Томского Гос. г. Томск НовосиXI IV Университета бирской области Научный регистратор Государственная Академия истории г. Ленинград V XII материальной культуры Мл. науч. сотр. (а с I-31 г. Этнографический отдел Государст- г. Ленинград I XII старший науч. сотрудник венного Русского Музея Препаратор Ленинградский Гос. Универси-тет, г. Ленинград X V Кабинет антропологии Старший научный сотрудник Государственная Академия истории г. Ленинград XII XII материальной культуры Старший научный сотрудник Кировский обл. Музей краеведения г. Киров Кировской VII I области с VI-1937 г. действительный Государственный Эрмитаж, Отдел г. Ленинград II – член, с VIII-1938 г. профессор доклассового общества По поводу знаний иностранных языков отмечено: английский – слабо; французский и немецкий – хорошо. Привлекался к судебной ответственности по постановлению особого совещания ОГПУ в III-1934 г., подвергнут административной ссылке в Вятку (г. Киров) на 3 года по ст. 58, пункт 10, 11. Указано семейное положение (женат, имеет сына 8 лет), а также написан домашний адрес (г. Ленинград, ВО, 12 линия, д. 15, кв. 5) .

Второе вышеуказанное архивное дело более обширное. Но в нем нас интересует автобиография М. П. Грязнова. Текст датирован 26 мая 1948 года:

«Автобиография Родился в 1902 г. в г. Березове (Омская область) в семье инспектора городского училища .

12-ти лет лишился отца, а через два года и матери. С 15-ти лет жил совместно с братьями и сестрой на средства, добываемые частными уроками и другими случайными заработками .

В 1912–19 гг. учился во 2-м Томском реальном училище, по окончанию которого поступил на естественно-историческое отделение физмата Томского государственного университета и в первое же лето (1920 г.) попал на практику в археологическую экспедицию к доценту университета С. А. Теплоухову. С этого момента определились мои научные интересы в области первобытной археологии, а также и антропологии. Ежегодно принимал участие в археологических экспедициях и обработке добытых раскопками материалов. В 1922 г. перевелся в Ленинградский государственный университет на то же отделение. Одновременно с занятиями в университете работал – в 1921–22 гг .

препаратором в Кабинете географии Томского университета, в 1922–25 гг. научно-техническим сотрудником Российской Академии истории материальной культуры и с 1925 г. научным сотрудником Этнографического отдела Государственного Русского музея. Ведя второй год самостоятельные археологические раскопки (в 1924 г. близ г. Томска и в 1925 г. в верховьях р. Оби) и посвящая все свое время работе над темами по археологии Сибири, занятия в университете запустил и в 1925 г. оставил университет, пройдя программу обучения в объеме трех курсов биологического отделения по циклу антропологии. За это время сделал ряд научных докладов по вопросам археологии Южной Сибири и отдал в печать свои первые две работы – Инструкция по остеометрии (2 п. л., напечатана в 1925 г.) и Каменные изваяния Минусинских степей (2,5 п. л., напечатана в 1929 г.) .

В период с 1925 г. по 1933 гг. работал в Этнографическом отделе Гос. Рус. Музея, сначала младшим научным сотрудником (1925–28 гг.), а затем старшим (1929–1933 гг.) и в Гос. Академии Института истории материальной культуры старшим научным сотрудником (1929–33 гг.) .

За это время разрабатывал ряд тем преимущественно по вопросам эпохи бронзы и раннего железа на Южной Сибири и в Казахстане. Производил раскопки на Алтае, в верховьях р. Оби, в разных местах Казахстанской и Киргизской ССР. Результатом перечисленных работ явилось установление хронологической последовательности древних культур Алтая и приалтайской равнины (см. Древние культуры Алтая, 1929 г.) и установление территориального деления культур эпохи бронзы в Сибири и Казахстане (см. Казахстанский очаг бронзовой культуры, 1929; Бронзовый кинжал с оз. Кото-Кёль, 1929; Погребения бронзовой эпохи в Западном Казахстане, 1927). Одновременно вел работы по изучению культуры ранних кочевников и по истории развития кочевого скотоводства. Изучение материалов, добытых раскопками двух больших курганов на Алтае (Шибе в 1927 г. и Пазырык в 1929 г.), послужило одним из важнейших источников по разработке этих вопросов. Работы по последней теме были завершены позднее .

С 1933 на 1936 г. будучи административно-ссыльным в г. Кирове, выполнял отдельные поручения Кировского областного музея краеведения, а в течение 1936 г. работал в нем в должности старш. науч. сотрудника, заведуя историческим отделом. Одновременно продолжал работу над темами по истории культуры ранних кочевников .

С 1937 г. работал в Гос. Эрмитаже в должности действительного члена, а затем профессора, заведуя отделением Сибири и Казахстана в отделе истории первобытной культуры. С 1939 г. по июль 1941 г. работал с. н. с. в ИИМК АН СССР, где руководил работой группы по изучению истории культуры Сибири в эпоху бронзы и раннего железа. В 1939 г. производил раскопки на Алтае .

За эти годы (1937–41) в основном работал над изучением памятников эпохи ранних кочевников .

Завершение этих работ явились: монография о Пазырыкском кургане и соответствующие главы в «Истории СССР». Т. I. Л., 1939 и в «Очерках по истории культуры тюркских племен и народов Алтая» (печатание книги в 1941 г. временно приостановлено). Одновременно продолжал разработку вопросов по истории культуры племен Сибири и Казахстана в эпоху бронзы .

С июня 1941 г. по октябрь 1945 г. продолжал работать в Гос. Эрмитаже (в филиале Эрмитажа в г. Свердловске). Оторванный от необходимых музейных и рукописных материалов, вынужден был доделывать ранее начатые печатные работы, и занимался разработкой вопросов методики изучения археологических памятников и вопросами истории искусства ранних кочевников Сибири. В 1942 г. проводил совместно с А. А. Иессеном раскопки стоянок эпохи палеолита и ранней бронзы на р. Чусовой. В январе 1945 г. защитил в ИИМК АН СССР диссертацию на ученую степень кандидата исторических наук на тему «Погребения эпохи бронзы в Западном Казахстане», а в июле того же года диссертацию на ученую степень доктора исторических наук на тему «Пазырык. Погребения племенного вождя на Алтае» .

С июня 1945 г. снова работаю с. н. с. в Ленинградском отделе ИИМК АН СССР, а с октября того же года в Гос. Эрмитаже в Ленинграде. С 1940 г. читаю курс по методике изучения элементарных археологических памятников (вещей) на историческом факультете Ленинградского государственного университета. Последние два года разрабатывал в основном вопросы археологии Верхней Оби .

За все время своей научной деятельности написал свыше 40 работ по вопросам археологии (39), антропологии (4) и этнографии (1). Из них 39 опубликовано, остальные еще не вышли из печати» .

В заключение необходимо отметить, что представленные автобиографии М. П. Грязнова требуют дальнейшего детального изучения, а также сопоставления друг с другом при привлечении других материалов .

НА ИИМК, РА, ф. 2, оп. 3, д. 167; ф. 35, оп. 5, д. 416 .

–  –  –

М. П. Грязнов и проблемы андроновской культуры Южного Приуралья В 1926 г. Михаил Петрович Грязнов (1902–1984) в ходе работ Антропологического отряда Казакстанской комплексной экспедиции провел разведочные исследования западнее г. Орска в бассейне левых притоков р. Урал – рек Киргильда, Эбейты, Терекла, Алимбет, Киялы-Буртя, Кишкентайсай и др. (Грязнов 1926). По маршруту разведки было открыто 28 памятников, большинство из которых находилось на территории нынешней Актюбинской области Республики Казахстана (Грязнов 1927б: 216–219). Выявленные памятники были разделены автором работ на четыре типа: курганы с каменной насыпью, курганы с земляной насыпью, земляные курганы, обложенные по поверхности камнем, и каменные кольца. Большинство выявленных могильников относилось, судя по погребальной конструкции (каменные кольца и курганы, обложенные камнем), к эпохе бронзы. Поэтому неслучайно, что рекогносцировочные раскопки были проведены М. П. Грязновым именно на памятниках данного типа. В связи с недостатком времени раскопки были произведены лишь в четырех пунктах в бассейне рек Киргильда и Терекла – мог-ки Киргильда I и II, Кунакбай-сай, Урал-сай. В этих могильниках было раскопано 16 каменных колец и 3 кургана. Весь полученный материал М. П. Грязнов опубликовал в статье «Погребения бронзовой эпохи в Западном Казахстане» в сборнике «Казаки: Антропологические очерки». Могильники Киргильды и Тереклы были подвергнуты комплексному исследованию: археологическая интерпретация М. П. Грязнова сопровождалась анализом костей животных, выполненным В. И. Громовым (Грязнов 1927б: 220–221) и анализом антропологических материалов, осуществленным М. П. Грязновым и М. Н. Комаровой (Грязнов 1927а; Комарова 1927) .

Погребальный обряд исследованных памятников однотипен: под небольшой насыпью, обложенной камнями, находилась прямоугольная или овальная могила, имеющая широтную ориентировку. В ней обнаружены «один или два скелета, лежащие на боку, с подогнутыми ногами и согнутыми в локтях руками, головой приблизительно на запад» (Грязнов 1927б: 208). Погребения, относящиеся к позднему бронзовому веку, часто ограблены, либо разрушены впускными сарматскими захоронениями. В силу этого скелеты зачастую повреждены. Погребальный инвентарь скуден и представлен, в основном, керамикой и бронзовыми украшениями (подвески, нашивки, бусы, пронизки, серьги, спиральные колечки). М. П. Грязнову не составило труда найти аналогии погребальному обряду. Он сравнил погребения Киргильды и Тереклы с андроновскими комплексами, исследованными в Минусинской котловине С. А. Теплоуховым, и пришел к выводу о своеобразии андроновских памятников Южного Урала, где наряду с типичными каменными кольцами встречаются земляные насыпи с каменной обкладкой .

Самой массовой категорией инвентаря являлась керамика – один-два сосуда, установленные в головах погребенных. Именно керамический материал («сосуды баночной формы со сложным геометрическим орнаментом») стал основой интерпретации исследованных комплексов (Там же: 208) .

Резкая граница между шейкой и плечиком делит сосуд на две орнаментальные зоны. Орнамент шейки представлен рядами черточек и угловых оттисков, зигзагами и заштрихованными треугольниками; орнамент плечика – горизонтальными линиями, зигзагами, меандрами, Z-образными фигурами, ломаными линиями и т. д. Анализируя глиняную посуду, М. П. Грязнов вышел далеко за рамки анализа исследованных памятников и сделал обобщение по керамике андроновской культуры Приуралья, Казахстана и Сибири. Привлекая аналогии исследователь выделил два типа сосудов, характерных, соответственно, для западных (бассейн рек Урал, Тобол, Ишим) и восточных областей (верхнее течение рек Иртыша, Оби, Енисея), а также переходные формы. Отличие сосудов восточной группы от западной заключается в отсутствии подчеркнутой границы между шейкой и плечиками и ином расположении орнаментальных зон, хотя орнамент представлен одними и теми же типами узоров (Там же: 209) .

Впервые в андроноведении М. П. Грязнов обратился к проблеме соотношения андроновской и срубной культур, относящихся к позднему бронзовому веку. Выявив своеобразие погребального обряда и керамики мог-ков Киргильды и Тереклы и опираясь на данные, полученные участником Казакстанской экспедиции А. П. Булгаковым, ученый отметил близость исследованных памятников с памятниками срубной культуры. Сходство проявилась в курганном обряде и в стиле орнаментации керамики (Там же: 195, 201). М. П. Грязнов приводил и более отдаленные аналогии орнаменту андроновской керамики. Такие его элементы как заштрихованные треугольники и ромбы имели параллели в орнаментации кобанских сосудов Кавказа, сейминских кельтов, материалах маклашеевской культуры Волго-Камья (Там же: 209). При этом М. П. Грязнов не вел речь о прямых аналогиях, а лишь указывал на некое культурное единство племен бронзового века на отдаленных территориях .

Металлический инвентарь исследованных могильников не богат. Он представлен бронзовыми украшениями из тонких пластинок и проволоки (бусы, пронизки, подвески, нашивки), которые также были сопоставлены с уже известными материалами. Аналогии им найдены в андроновских материалах из раскопок С. А. Теплоухова, в памятниках карасукской культуры и в Абашевском мог-ке. Очковая подвеска из кург. 5 мог-ка Урал-сай и отдельные предметы из раскопок М. П. Грязнова находят параллели в кобанской культуре Кавказа (Там же: 204–206) .

Таким образом, сравнив погребальный обряд и инвентарь исследованных памятников с материалами из других памятников Южного Урала, Казахстана, Сибири и Поволжья, М. П. Грязнов установил культурно-хронологическую принадлежность раскопанных им погребений. Могильники Киргильды и Тереклы были отнесены к андроновской культуре благодаря особенностям устройства погребений под курганами, преобладанию баночной формы сосудов с зональной орнаментацией, характеру бронзовых украшений и других предметов погребального инвентаря. Круг аналогий позволил М. П. Грязнову датировать изученные могильники 1400–1100 гг. до н. э. по хронологии Тальгрена (Там же: 210). В дальнейшем эти даты не претерпели значительных изменений .

Рекогносцировочные раскопки к западу от Орска и основанная на них статья М. П. Грязнова «Погребения бронзовой эпохи в Западном Казахстане» явились достижением в археологии бронзового века. Сам ученый значение своих работ на Южном Урале характеризовал так: «Относя погребения Киргильды и Тереклы к андроновской культуре, мы тем самым устанавливаем, с одной стороны, новый пункт находок андроновской культуры, расширяя область распространения ее на запад, с другой стороны – даем материал для подкрепления и дополнения характеристики культуры, данной С. А. Теплоуховым» (Там же: 208) .

Главным итогом работ М. П. Грязнова стало расширение ареала андроновской культуры на запад и выявление связей андроновской культуры с культурами бронзового века соседних территорий, прежде всего, срубной. Именно после раскопок в бассейне рек Киргильды и Тереклы начинается изучение особенностей андроновской культуры на Южном Урале и выявление контактов срубного и андроновского миров .

После завершения работ на Южном Урале и в Казахстане М. П. Грязнов переключился на изучение кочевников раннего железного века Алтая. Раскопки Шибинских и Пазырыкских курганов принесли ему всероссийскую известность. Однако работы на Киргильде и Терекле не стали лишь эпизодом в биографии ученого: к проблемам бронзового века Казахстана М. П. Грязнов вернулся в статье 1930 г. «Казахстанский очаг бронзовой культуры», а в 1945 г. им была защищена кандидатская диссертация на тему «Погребения эпохи бронзы в Западном Казахстане» .

Последующие поколения исследователей позднего бронзового века – К. В. Сальников, Э. А. Фёдорова-Давыдова, Е. Е. Кузьмина (1964), Г. Б. Зданович (1988), В. С. Стоколос (1972) – неоднократно обращались к наследию М. П. Грязнова, подчеркивая его вклад в разработку андроновской проблематики. Э. А. Фёдорова-Давыдова указала, что работами М. П. Грязнова «было положено начало изучения андроновской культуры в Западном Казахстане и Приуралье» (Фёдорова-Давыдова 1968). Могильники, исследованные в бассейне рек Киргильды и Тереклы, стали эталонными для орско-актюбинского локального варианта андроновской культуры .

Грязнов 1926 – Грязнов М. П. Раскопки М. П. Грязнова в Уральской области и Актюбинском округе Тургайской области // НА ИИМК РАН, РА, ф. 2, 1926 г., № 153 .

Грязнов 1927а – Грязнов М. П. Описание костей человека из древних могил на р. Урале // Казаки: Антропологические очерки. Л., 1927. Сб. II. С. 238–257 (МОКИСАР. Вып. 11) .

Грязнов 1927б – Грязнов М. П. Погребения бронзовой эпохи в Западном Казахстане // Там же. С. 172–221 .

Зданович 1988 – Зданович Г. Б. Бронзовый век Урало-Казахстанских степей (основы периодизации). Свердловск, 1988 .

Комарова 1927 – Комарова М. Н. Черепа бронзовой эпохи из могил по левым притокам р. Урала // Казаки:

Антропологические очерки. Л., 1927. Сб. II. С. 222–237 (МОКИСАР. Вып. 11) .

Кузьмина 1964 – Кузьмина Е. Е. Периодизация могильников Еленовского микрорайона андроновской культуры // Памятники каменного и бронзового веков Евразии. М., 1964. С. 121–140 .

Стоколос 1972 – Стоколос В. С. Культура населения бронзового века Южного Зауралья (хронология и периодизация). М., 1972 .

Фёдорова-Давыдова 1968 – Фёдорова-Давыдова Э. А. Племена Южного Приуралья в эпоху бронзы: Дис. … канд. ист. наук (рукопись) // НОА ИА РАН, Р-2, № 2586 .

А. В. Жук (Омск, Россия)

Андроновская культура на берегах Урала под лопатой М. П. Грязнова:

июнь 1926 г .

В январе 1925 г. 22-летний М. П. Грязнов определяется на службу научным сотрудником в Этнографический Отдел ГРМ. Осенью того же года он оставляет учебу на антропологическом отделении географического факультета ЛГУ. Выполнить это было несложно: антропологическое отделение географического факультета и Этнографический Отдел ГРМ возглавлял С. И. Руденко – наставник М. П. Грязнова еще с томских времен. Кроме того, до конца года М. П. Грязнов состоял в должности сотрудника Института археологической технологии РАИМК, где служил регистратором с мая 1922 г. Работа М. П. Грязнова в «команде» С. И. Руденко выходит с 1925 г. на более высокий уровень .

К этому времени полевой стаж М. П. Грязнова насчитывал шесть лет, начиная с раскопок в окрестностях сел. Батени Енисейской губ. (Абаканско-Минусинская экспедиция 1920 г.). Летом следующего года он вновь работает под руководством С. А. Теплоухова в Минусинском и Ачинском уездах Енисейской губ. В 1922 г., когда экспедиций Этнографического Отдела ГРМ не было, мы видим М. П. Грязнова, изучающего поздний могильник неподалеку от Гатчины, под Петроградом, а также в Верхне-Волжской этнографической экспедиции АН под началом Д. А. Золотарёва (Китова 2008: 16). Здесь сотоварищем М. П. Грязнова оказался М. И. Артамонов, для которого это была первая экспедиция .

В 1923 г. С. А. Теплоухов и М. П. Грязнов продолжили изыскания под Батенями, раскопав там 75 погребений, а также обследовав стоянки каменного века на участке от Ладеек до Борков .

В 1924 г. С. А. Теплоухов, М. П. Грязнов и Е. Р. Шнейдер руководят отрядом студентов ЛГУ на памятниках Батеневского микрорайона. В том же году М. П. Грязнов раскапывает близ Томска 48 курганов Тоянова городка. В 1925 г., будучи сотрудником Этнографического Отдела ГРМ, он провел разведку долины Оби от Бийска до Барнаула, исследовал несколько памятников в окрестностях Бийска, Сросток и в Сейлюгемской степи, а также провел разведывательные работы в окрестностях Томска (Жук 1995: 35–38) .

На фоне полевых работ публикации М. П. Грязнова выглядели более скромно. Это изданные в 1924–1925 гг. в соавторстве два (правда, очень ценных) методических пособия по антропологии, а также статья в газете «Звезда Алтая». В конце 1926 г. опубликованы три обзорные заметки в журнале «Природа» (в т. ч., одна – в соавторстве) .

Для большинства членов «команды» С. И. Руденко 1926 г. стал особое памятным. В этом году он возглавил, по линии Особого Комитета по исследованию союзных и автономных республик АН СССР, Антропологический отряд комплексной Казакстанской экспедиции. Основная часть Отряда работала в июне в степях Южного Урала, к югу и юго-западу от Актюбинска .

М. П. Грязнов действовал в стороне, на берегах р. Урал .

Предметом исследования С. И. Руденко и его группы были казаки. Именно так обозначали тогда тех, кого позднее назовут казахами. Их территориально-административное образование именовалось Автономная Казакская Социалистическая Советская Республика, причем ее переименовали из автономной Киргисской (sic!) республики в 1925 г .

В 1926 г. С. И. Руденко и его коллеги распределили темы сообразно своим интересам .

Сам руководитель и С. Ф. Баронов занялись физической антропологией казаков, Ф. А. Фиельструп и А. Н. Глухов – хозяйственной этнографией (организация скотоводства и зимние жилища), Е. Р. Шнейдер – казакской орнаментикой, А. Н. Самойлович – этимологией слова «казак», М. П. Грязнов и его спутница, М. Н. Комарова – археологией, причем такой, которая вообще не имела отношения к казакам – археологией бронзового века .

Чем руководствовался М. П. Грязнов при выборе маршрута, который дал ему столь замечательный материал по эпохе бронзы – пока не ясно. Сам ученый ссылается на знакомство с фондами Оренбургского музея. Здесь он обнаружил важные аналоги своим находкам (Грязнов 1927б:

198), но возможно это знакомство предшествовало полевым изысканиям и, в числе прочего, навело его на мысль, где именно следует искать местные погребения бронзового века .

В количественном отношении полевая работа М. П. Грязнова и М. Н. Комаровой в 1926 г .

на левом берегу Урала выглядела скромно. Разведка охватила 50-километровый участок ниже Орска, в пределах Актюбинского уезда – между рекой и параллельным ей трактом на Оренбург. По ходу разведки было выявлено 28 памятников – отдельных курганов и могильников; на четырех могильниках (двух – на р. Киргильда и двух – на р. Терекла, притоках Урала) произведены раскопки 19 могил .

Сверх того, М. П. Грязнов работал в 1926 г. на юге Актюбинской обл., в Адаевском уезде (Родионов 1996: 13, 14). В окрестностях самого Актюбинска провел сборы А. П. Булгаков, еще один сотрудник Антропологического отряда. Впрочем, информация по этим изысканиям незначительна: собственные разведки М. П. Грязнова не дали нужного материала и потому он пренебрег ими в публикациях 1927 г., упомянув лишь о находках А. П. Булгакова (Грязнов 1927б: 198, 202) .

Содержательная сторона работ на берегах Урала оказалась куда более впечатляющей, причем М. П. Грязнов быстро сориентировался в многообразии форм выявленных сооружений. Как подчеркивал он сам, раскопанные им могилы «принадлежат наиболее распространенному типу памятников, встреченных по левым притокам р. Урала. Внешний вид как отдельных могил, так и образованных ими кладбищ повсюду одинаков, и это еще до раскопок давало повод предполагать об одной какой-то эпохе и одной культуре, оставивших их нам. Раскопки полностью подтвердили это. При наличии мелких уклонений от основного типа в погребальном ритуале и предметах погребального инвентаря, общий характер всех могил совершенно одинаков» (Там же: 186, 187) .

Не удивительно, что основные выводы ученый сделал очень скоро и опубликовал их уже осенью 1926 г. Добытые материалы, по его мнению, «характерны для установленной С. А. Теплоуховым Андроновской культуры, широко распространенной в степной зоне Центральной и Западной Сибири и в Казакстане» (Грязнов 1926: 96). Эти материалы «позволяют выделить обследованную область как особую провинцию этой культуры. Вместе с тем, следует отметить, что здесь мы имеем западную границу распространения Андроновской культуры» (Там же). Кроме того, «предварительный осмотр черепов убеждает нас в том, что они принадлежат той же длинноголовой расе, которая населяла в эту эпоху Алтай и Минусинский край» (Там же). Таким образом, факт выделения андроновской культуры был публично озвучен в печати уже осенью 1926 г. Статья С. А. Теплоухова, посвященная этой культуре, увидит свет лишь на следующий год (Теплоухов 1927) .

Все, что сформулировал М. П. Грязнов в своей лапидарной заметке, нужно было доказать, и доказательная база в ее исходном варианте появляется весной 1927 г. Сборник «Материалов Особого Комитета по исследованию союзных и автономных республик» (МОКИСАР), в котором увидели свет соответствующие работы ученого, был, как сказано в выходных данных, «начат набором в мае 1927 года». По ходу набора М. П.

Грязнову было уже не до сданной в печать публикации:

группа С. И. Руденко готовила очередную экспедицию на Алтай, которая и состоялась летом 1927 г .

В этой экспедиции М. П. Грязнов займется совсем другими сюжетами, в частности – «княжеским погребением» в кургане Шибэ. Так что время его работы над уральским «бронзовым» материалом можно определить как лето 1926–апрель 1927 г .

Уровень развития науки и состояние базы источников на момент работ М. П. Грязнова не позволяли сколько-нибудь всерьез формулировать проблематику бронзовой эпохи Южного Урала .

Одним из первых о ней осторожно заговорил Ф. Д. Нефёдов. В 1899 г., оценивая результаты своих полевых изысканий 10-летней давности на Илецкой земле, он пришел к выводу о том, что изученные им курганы «принадлежат не одному народу и относятся к различным временам». Так, «курганы единичные и группами, судя по состоянию костяков и преобладанию в них орудий и украшений из бронзы, более древнего происхождения, чем курганы массовые, где все орудия и даже часть украшений сделаны уже из железа» (Нефёдов 1899: 11). И чуть ниже: «на сколько далеко восходит здесь древность памятников, легко видеть уже из того, что во многих местностях были находимы медные орудия, напр. цельты … вместе с другими бронзовыми вещами» (Там же: 15) .

Позже, в 1910 г., И. А. Кастанье писал, имея в виду Киргизскую степь в целом, но, между прочим, и берега Урала, Илека и Ори, следующее: «В городищах находили медные и бронзовые орудия и разнообразную глиняную посуду. Можно предположить, что народ чудь жил в Киргизской степи известный период времени, который заходит в эпоху каменного века, чтобы постепенно перейти через бронзовый и медный периоды к железному» (Кастанье 1910: XV) .

Однако А. В. Попов в докладе 1904 г. говорил применительно к Тургайской и Уральской областям о раннем железном веке: «Археологические исследования и находки указывают на скрытые в степных курганах следы пребывания здесь скифов. В северной части Тургайской области, т. е. по южному берегу р. Урала (Яика) и по Тоболу … обитала одновременно со скифами чудь»

(Попов 1906: 16–17). Более того, А. А. Спицын в 1904 г. относил «младший медный век» в «курганах западного склона Урала и в древностях Минусинского типа» «к периоду железа», «время существования его определяется примесью поделок сарматских» (Спицын 1905: 173). Правда, он признавал и «средний медный век» «в восточной степи, начиная с р. Урала» (Там же); но этой констатацией, собственно, дело и ограничивалось. Так что «бронзовая эпоха в Западном Казакстане» как полноценный археологический феномен – это прямая научная заслуга 24-летнего М. П. Грязнова .

Что же он, собственно, сделал во второй половине 1926 г. – начале 1927 г.? Ученый вписал раскопанные им на берегах Урала памятники в уже известный контекст бронзовой эпохи российской степи. По его собственным словам, он смог, «набросав картину одного из этапов бронзовой эпохи, установить новую культурную область с рядом своеобразных особенностей, имевших известное значение в сложении культур Восточной Европы» (Грязнов 1927б: 215). Правда, следует учитывать, что и степной «бронзовый» контекст, как целое, был в значительной степени оформлен тогда им самим .

Уже из заметки в журнале «Природа» следовало, что основным сравнительным материалом для М. П. Грязнова должны были стать «бронзовые» наработки С. А. Теплоухова. Так оно и оказалось. На протяжении всей работы М. П. Грязнов многократно упоминает как в сносках, так и непосредственно в тексте, статью своего коллеги «Древние погребения в Минусинском крае». Интрига, однако, заключается в том, что во время работы М. П. Грязнова над памятниками р. Урал эта публикация С. А. Теплоухова только еще готовилась к печати. Проще говоря, М. П. Грязнов использовал рукопись С. А. Теплоухова, скорее всего, гранки. Таким образом он имел возможность опираться на статью С. А. Теплоухова в ее еще неизданном варианте. Вследствие этого заинтересованный читатель практически одновременно обретал на своем рабочем столе как «Очерки» со статьями М. П. Грязнова (от Академии Наук), так и «Материалы» со статьей С. А. Теплоухова (от Русского Музея). Оставалось лишь читать оба труда параллельно .

Основной упор в идентификации выявленной им культуры М. П. Грязнов делает на керамику – на «аналогичные сосуды, сходные по всем деталям орнамента и формы» (Там же: 198). Он начинает с керамики бронзовой эпохи, которую выявил в старых местных материалах – Ф. Д. Нефёдова и И. А. Кастанье. Далее на восток он выделяет район рек Урала, Тобола и Ишима (работы В. Я. Толмачёва, А. Гейкеля, Ю. П. Аргентовского, П. И. Преображенского, Ю. А. Орлова). Еще далее на восток, в Минусинском крае и Семипалатинской обл., идет уже классический андрон – это верхние течения Иртыша, Оби и Енисея (работы А. В. Адрианова, И.-Р. Аспелина, А. Я. Тугаринова, В. И. Каменского, братьев Белослюдовых) .

С другой, западной стороны М. П. Грязнов задействует аналоги и в Южной России, на Кавказе, в Волжско-Камском районе – на материалах П. С. Уваровой, А.-М. Тальгрена, В. А. Городцева (кстати, он везде пишет именно «Городцев», через «е»), Н. И. Репникова, П. С. Рыкова, М. Г. Худякова. Примечательно, что и здесь М. П. Грязнов вступает в скрытую полемику с А. А. Спицыным. По мнению последнего, «в восточной степи, начиная с р. Урала, наблюдается особый средний медный век, имеющий очень мало точек соприкосновения с южно-русским» (Спицын 1905:

173). М. П. Грязнов придерживается на этот счет противоположного взгляда: «Андроновская культура имеет аналогии в ряде других культур (Кобанская культура на Сев. Кавказе, Срубная и Хвалынская в степях Южной России и, наконец, Сейминская и Маклашеевская в ВолжскоКамском районе)» (Грязнов 1927б: 210) .

Ломать голову над абсолютною датировкой андроновской и близких ей по времени культур М. П. Грязнов не стал. Его устроил вариант, предложенный в 1926 г.: «по хронологии Тальгрена это время соответствует 1400–1100 гг. до нашей эры» (Там же). Обращает на себя внимание оперативность той эпохи: «Eurasia Septentrionalis Antiqua» (ESA), на которую ссылается в данном случае ученый, пришла в Ленинград в год ее издания и даже книга «Bronzezeit am Jenissei» Г. фон Мергарта (1926 г.) была у него в руках .

Разумеется, керамикой дело идентификации археологической культуры М. П. Грязнов не ограничивает: «Из рассмотрения по отдельности каждого из элементов, слагающих культуру погребений Киргильды и Тереклы, выясняется, что целый ряд их характерен для погребений андроновской культуры и в своем географическом распространении тесно связан с занимаемой ею областью. К числу таких элементов относится, прежде всего, внешний вид намогильных сооружений и характер погребения, а затем и все наиболее существенные категории предметов погребального инвентаря» (Там же: 207). Так что и вещественный материал бронзовой эпохи в доказательной базе М. П. Грязнова присутствует. Однако, этот материал задействован как вспомогательный. «Если керамика, встречающаяся почти в каждом раскопанном погребении и представленная целой серией отдельных находок, позволяет установить ряд типов, характерных для определенных областей и культур, то прочие предметы погребального инвентаря, вследствие своей малочисленности, не дают возможности сделать это» (Там же: 203) .

Можно сравнить данную методологическую установку с позицией А. А. Спицына, по мнению которого «средний медный век в Европейской России (т. е. эпоха бронзы собственно как таковая. – А. Ж.) выражается, главным образом, в кельтах, серпах, кинжалах, ножах, копьях» (Спицын 1905: 172). Однако вещи, согласно М. П. Грязнову, вообще следует отличать от керамики как источника, определяющего лицо археологической культуры. «Если среди случайных находок на территории, занятой андроновской культурой, найдется ряд орудий одного из типов, сходного с какой-нибудь характерной для перечисленных культур формой, то можно предполагать, что этот тип орудий принадлежит андроновской культуре. Подходя к изучению отдельных находок с такой предпосылкой, оказывается возможным установить некоторые формы орудий, характерные, повидимому, для андроновской культуры» (Грязнов 1927б: 210–211) .

Что же касается антропологического материала из впускных погребений в курганы бронзовой эпохи, то и М. П. Грязнов, и М. Н. Комарова идентифицировали его как сарматский (Грязнов 1927а; Комарова 1927). Сравнивая кости «скелетов бронзовой эпохи» и «скелеты из впускных погребений», М. П. Грязнов делает интересные замечания. Первые «отличаются сравнительно крепким сложением, … более массивными, с сильно развитыми гребнями и местами для прикрепления мышц являются кости нижних конечностей, особенно кости стопы, имеющие крупные размеры … Это свидетельствует о прекрасно развитой мускулатуре ног, что могло быть лишь при постоянном их упражнении. Надо думать, что населению, погребенному в исследованных могилах, приходилось много ходить и, по всей вероятности, образ его жизни был бродячий … По ряду признаков скелеты из впускных погребений отличаются от таковых же бронзовой эпохи и очень близки к скелетам прохоровских курганов, исследованных С. И. Руденко. Скелеты впускных погребений и прохоровских курганов, особенно мужские, обладали менее развитой мускулатурой ног, вследствие чего кости нижних конечностей менее массивны … С. И. Руденко предполагает, что население, погребенное в прохоровских курганах, вело скорее сидячий или кочевой образ жизни, нежели бродячий. То же следует сказать и о погребенных во впускных погребениях, раскопанных на р. Урале» (Грязнов 1927а: 257) .

М. П. Грязнов лишь попутно интересовался местным ранним железным веком, что вполне оправданно. Действительно, о скифо-сарматской археологии применительно к Южному Уралу вполне определенно говорили уже во второй половине XIX в. В 1916 г. С. И. Руденко по просьбе М. И. Ростовцева раскопал четыре кургана под Прохоровкой в Оренбургской губ. Результаты его работ украсили «Курганные находки Оренбургской области эпохи раннего и позднего эллинизма»

М. И. Ростовцева – последние по времени «Материалы по археологии России, издаваемые Императорскою Археологическою Комиссиею», которые увидели свет под № 37 в Петрограде, в 1918 г .

М. П. Грязнов органично восполнил «бронзовым» сюжетом уже сложившиеся к 1920-м гг. представления о местной раннежелезной эпохе .

Примечательно, что, неоднократно ссылаясь на фактический материал, введенный В. А. Городцовым в научный оборот, М. П. Грязнов ни разу не упоминает «Культуры бронзовой эпохи в Средней России» 1916 г. – установочную, концептуальную работу В. А. Городцова. А здесь последний, между прочим, писал: «В начале второй половины II-го тысячелетия совершилось проникновение в Среднюю Россию Сейминской культуры, явившейся сильным авангардом сибирского культурного течения, проникшего не только через всю Россию, но и через всю Западную Европу» (Городцов 1916: 223). Этот тезис, конечно же, нуждался в доказательствах, а потому публикации М. И. Ростовцева 1918 г. и М. П. Грязнова 1927 г. можно рассматривать как первый отклик на заявку В. А. Городцова 1916 г .

Именно «Погребения бронзовой эпохи в Западном Казакстане» имел в виду А. М. Тальгрен в 1928 г., когда восторженно писал о М. П. Грязнове: «Осмелюсь обещать, что он, посвятив себя эпохе бронзы туркестанских степей, имеет все данные, чтобы эту, важнейшую во многих отношениях для всего европейского севера область, полностью изучить и – ее “Монтелиусом” стать. Прочтя его описания раскопок и его ясные истолкования, можно совершенно спокойно сказать за него: ille faciet (он осуществит)» (цит. по: Беленицкий, Пшеницына 1992: 6, 7). Оценка А. М. Тальгрена тем более показательна, что статьи 1927 г. в «Казаках» – это первая у М. П. Грязнова полноценная научная публикация как археологического материала, так и выводов, сделанных на его основе. А выводы были очень серьезны: западная андроновская провинция, выделенная М .

П. Грязновым, обозначала те направления, по которым должны были согласоваться исходные формально-типологические панорамы В. А. Городцова и С. А. Теплоухова .

Отчасти М. П. Грязнов оправдал упования старшего коллеги (тем более, что в 1928 г .

А. М. Тальгрен посетил Советский Союз и, возможно, виделся с ним). Три года спустя М. П. Грязнов опубликовал в очередном сборнике «Казаки» статью «Казакстанский очаг бронзовой культуры». Однако посвящать себя ограниченному по времени и пространству сюжету, а уж тем более – локальной систематике ученый не собирался. Он вообще видел археологическую науку несколько иначе, нежели А.-М. Тальгрен .

Беленицкий, Пшеницына 1992 – Беленицкий А. М., Пшеницына М. Н. Основные этапы жизни и научной деятельности Михаила Петровича Грязнова (1902–1984 гг.) // Северная Евразия от древности до средневековья. СПб, 1992, С. 5–9 .

Городцов 1916 – Городцов В. А. Культуры бронзовой эпохи в Средней России // Отчет Императорского Российского Исторического Музея имени Императора Александра III за 1914 г. М., 1916. С. 121–226 .

Грязнов 1926 – Грязнов М. П. Раскопки на р. Урале // Природа. 1926. № 9–10. Стб. 96 .

Грязнов 1927а – Грязнов М. П. Описание костей человека из древних могил на р. Урале // Казаки: Антропологические очерки. Л., 1927. Сб. II. С. 238–257 (МОКИСАР. Вып. 11) .

Грязнов 1927б – Грязнов М. П. Погребения бронзовой эпохи в Западном Казакстане // Там же. С. 172–221 .

Жук 1995 – Жук А. В. Археологи Русского Музея в Сибири: 1920-е годы // III ИЧ памяти Михаила Петровича Грязнова. 1995. Ч. I. С. 35–38 .

Кастанье 1910 – Кастанье И. А. Древности Киргизской степи и Оренбургского края. 1910 (ТОУАК .

Вып. XXII) .

Китова 2008 – Китова Л. Ю. Забытые архивные материалы о жизни и деятельности М. П. Грязнова // VII ИЧ памяти Михаила Петровича Грязнова. 2008. С. 15–19 .

Комарова 1927 – Комарова М. Н. Черепа бронзовой эпохи из могил по левым притокам реки Урал // Казаки:

Антропологические очерки. Л., 1927. Сб. II. С. 222–237 (МОКИСАР. Вып. 11) .

Нефёдов 1889 – Нефёдов Ф. Д. Отчет об археологических исследованиях в Южном Приуралье, произведенных летом 1887 и 1888 гг. // Мат-лы по археологии Восточных губ., издаваемые Имп. МАО. М., 1899 .

Т. III. С. 1–41 .

Попов 1906 – Попов А. В. Несколько слов по археологии Тургайской и Уральской области // ТОУАК. 1906 .

Вып. XVI. С. 16–28 .

Родионов 1996 – Родионов В. В. Очерк истории археологических исследований в Актюбинской области // Вопросы археологии Западного Казахстана. Самара, 1996. Вып. 1. С. 5–22 .

Спицын 1905 – Спицын А. А. О среднем и младшем медном веке в России // ЗОРСА Имп. РАО. 1905. Т. VII, вып. 1. С. 172–173 .

Теплоухов 1927 – Теплоухов С. А. Древние погребения в Минусинском крае // МЭ. 1927. Т. III, вып. 2. С. 57–112 .

Л. Ю. Китова (Кемерово, Россия)

Понятие «археологическая культура» в исследованиях М. П. Грязнова «Археологическая культура» – таксономическая категория, о смысле которой задумывается почти каждый археолог. В ходе исследований и М. П. Грязнов постепенно постигал содержание этого понятия, получившее наиболее полное отражение в его докладе, прочитанном на теоретическом семинаре Ленинградского отделения Института археологии АН СССР и затем опубликованном (Грязнов 1969) .

Первоначально основой выделения археологических культур для исследователя служили критерии, определенные С. А. Теплоуховым (Теплоухов 1927: 61; 1929: 42; 1932: 405). Как известно, на рубеже 1920–1930-х гг. Михаил Петрович разработал культурно-хронологическую шкалу археологических памятников Алтая на базе периодизации, созданной С. А. Теплоуховым, и развивал идею своего учителя о последовательной смене связанных между собой археологических этапов (Грязнов 1930а; 1930б) .

Признаками археологической культуры М. П. Грязнов считал конструкции могильных сооружений и комплексы погребального инвентаря, обнаруженные в одном месте, а также материалы стоянок. Так, «дометаллическая культура» Алтая установлена им, в первую очередь, на основе устройства земляных курганов, каменной и костяной индустрии, а также форм и орнаментации керамики. Все три признака были получены из разных мест, поэтому исследователь сомневался, принадлежат ли три категории находок трем разным хронологическим этапам одной культуры или одновременны. Ведущими критериями культуры «ранней бронзы» (андроновской культуры), по мнению исследователя, стали кроме погребальных сооружений и сосудов баночной формы со сложным геометрическим орнаментом, отдельные находки бронзовых и медных орудий – топоры, плоские ножи-кинжалы, кельты, украшенные геометрическим орнаментом (Грязнов 1930а: 4–5, 10). М. П. Грязнов отмечал, что в период существования карасукской культуры «западный Алтай являлся центром распространения своеобразных форм ножей и кинжалов, свидетельствующих о существовании особого казахстанского очага бронзовой культуры» (Там же: 6, 10). Позже исследователь будет развивать идею о многовариантности культуры карасукского типа (Грязнов 1952) .

Четвертый этап бронзовой эпохи Алтая был выделен им на основании материалов стоянок (в первую очередь, кости рыб и промысловых животных; предметы из меди, бронзы, кости, рога; керамика), а также случайных находок. Бронзовым орудиям четвертого этапа, классифицированного как культура поздней бронзы, М. П. Грязнов нашел аналогии как на территории Казахстана и Западной Сибири, так и на территории Минусинской котловины (Грязнов 1930а: 6–7). При определении «этапов железной культуры» исследователь использовал, в основном, материалы погребальных памятников (Там же: 8–10) .

Таким образом, в 1930-е гг. под археологической культурой М. П. Грязнов, вслед за С. А. Теплоуховым, понимал прежде всего материальную культуру, с помощью которой можно охарактеризовать определенную эпоху в истории развития древних обществ. Подобное осмысление термина указывает на то, Михаил Петрович шел в русле палеоэтнологических взглядов своего учителя .

Археологические источники должны были помочь восстановить бесписьменное, т. е. первобытное прошлое человечества (Грязнов 1930а; 1930б) .

В соответствии с представлениями М. П. Грязнова для определения археологической культуры чаще всего требуется массовый материал нескольких поселений, десятков или сотен погребений, принадлежащий разным общественным слоям изучаемого племени. Тем не менее, при обнаружении такого знаменательного по количеству и качеству артефактов памятника, как Пазырык, он считал, что возможно было установление самостоятельной археологической культуры (Грязнов 1950: 41) .

В 1930-е гг. понятие «археологическая культура» в отечественной археологии было заменено по идеологическим причинам терминами «эпоха», «период», «время», «стадия», «этап». М. П. Грязнов в конце 1930-х гг., анализируя алтайские материалы, ввел в научный оборот понятие «эпоха ранних кочевников» (Грязнов 1937: 6–7; 1939: 400), полное теоретическое обоснование которого он дал в монографии «Первый Пазырыкский курган» (Грязнов 1950: 3–8). Д. Г. Савинов справедливо замечает, что «ранние кочевники», по Грязнову, – понятие формационного порядка, которое «отражает качественно новый уровень исследований», и знаменует собой переход от эмпирических наблюдений к историческим обобщениям (Савинов 1995: 76) .

Эпоха ранних кочевников была датирована М. П. Грязновым в 1930–1950-е гг. VII в. до н. э .

– I в. н. э. Эти даты позднее были взяты за основу хронологических периодизаций археологических памятников Тувы, Казахстана, Средней Азии, Минусинской котловины, Забайкалья, Монголии и Западной Сибири (Марсадолов 1996: 25) .

Постепенно «культура» как классификационная единица заняла свое положение в таксономической системе М. П. Грязнова. Уже в ранних работах он предполагал, что предгорье Алтая являлось частью ареала андроновской культуры, охватывающей всю степную и прилегающую к ней лесостепную полосы Западной и Центральной Сибири (Грязнов 1930а: 5). Эта идея была предтечей выявления исследователями андроновской культурно-исторической общности. Интеграция культур скифского круга в пределах обширных естественноисторических территорий, по мысли М. П. Грязнова, привела также к формированию культурной общности (Грязнов 1979: 4–5). Михаил Петрович сконструировал горизонтальный ряд таксономической системы: локальный вариант– культура–культурная общность (Грязнов 1930а; 1952; 1956; 1979).

Кроме того, археологические культуры были разделены им на более дробные хронологические деления – этапы, которым он давал имена собственные (Грязнов 1930а: 4–11; 1947: 9–17; 1956: 44, 85, 92, 100, 117, 127; 1969:

22). М. П. Грязнов предлагал использовать по примеру биологической систематики бинарную номенклатуру, позволяющую распределить памятники на территориальные и хронологические группы. Приняв за основную таксономическую единицу археологическую культуру, исследователь разбил ее на этапы (Грязнов 1969: 21) и, таким образом, более точно определял хронологию отдельных археологических памятников. Деление культуры на локальные варианты, по мысли М. П. Грязнова, позволяло установить более четкое территориальное распространение культуры и выявлять этнические взаимосвязи (Там же: 22) .

Согласно представлениям М. П. Грязнова механизм выделения археологических культур основан на классификации археологических объектов. Он отмечал, в первую очередь, что важна типологическая (или генетическая) систематика археологических артефактов, разделяющая «их по признакам сходства и различия в исторически (генетически) связанные друг с другом группы»

(Там же: 18). Таким образом, археологическая культура в таксономической системе замыкала вертикальную иерархию признак–тип–культура. При этом М. П. Грязнов справедливо считал, что «определяется тип не по одному какому-нибудь признаку, а по совокупности всех доступных нашему учету особенностей изучаемого объекта» (Там же: 19) .

М. П. Грязнов обратил особое внимание на то, что погребальный обряд служил критерием для определения социального статуса человека и, тем самым, дополнительно к типологической классификации материала обусловливал соответствие археологической культуры прошлой действительности. Например, М. П. Грязнов подразделил все курганы «ранней железной культуры Алтая» на две группы: «плоские земляные или каменные холмы небольших размеров и огромные каменные насыпи, диаметром до 50–60 м». Первые предназначались рядовому населению, вторые сооружались для знати. Курганы первого типа нередко имели деревянный сруб, в одной могильной яме хоронили и человека, и лошадь. Основной погребальный инвентарь составляли бронзовые и костяные наконечники стрел, железные и бронзовые ножи, а также узда с украшениями из бронзы и рога. Курганы второго типа встречались значительно реже и были ограблены еще в древности. М. П. Грязнов упоминал, описывая погребальный обряд, что знатного человека хоронили в огромной яме, глубиной до 6,5 м, в деревянном сооружении сложной конструкции вместе с большим количеством лошадей (до 15 особей), украшенных уздечными уборами. Он считал, что погребальные памятники этой культуры принадлежала кочевникам, у которых наблюдалась яркая социальная дифференциация. Позже М. П. Грязнов развил идею о социальном признаке погребального обряда. Исследовав большие курганы типа Пазырык и Аржан, он пришел к выводу о том, что только рядовые могилы общинников характеризуют конкретную социальную и этническую группу. По курганам племенной знати и царским погребениям можно квалифицировать не столько особенности культуры высших слоев общества, сколько быт и культуру всего общества в целом, его связи с народами других стран (Грязнов 1950: 41; 1980: 53) .

Для выделения археологических культур в верховьях Оби М. П. Грязнов использовал методику локального района, предложенную С. А. Теплоуховым. Михаил Петрович выявил удобный для проживания участок с огромным лесным массивом – для охоты, рекой – для рыболовства, пашнями и луговыми пастбищами – для земледелия и скотоводства. Он исходил из того, что площадь урочища Ближние Елбаны на правом берегу р. Оби была расчленена на небольшие участки – дюны, и каждый памятник (поселение, могильник) занимал отдельную небольшую площадку с четкими естественными границами. Он предположил, что «жилища и могильник каждого нового этапа в истории древнего поселка располагались на новом месте. Поэтому здесь не было смежных этапов и весь добытый раскопками вещевой материал может быть относительно легко распределен по отдельным хронологическим группам». В случае же расположения могильника на дюне, служившей раньше местом погребения, или нахождения на одной дюне могильников разных эпох, М. П. Грязнов предлагал использовать стратиграфический метод и типологический анализ (Грязнов 1956: 5–6). К сожалению, методика С. А. Теплоухова в данном микрорайоне не оправдала себя. Как известно, М. П. Грязнов ошибся в датировке фоминского этапа выделенной им верхнеобской культуры. Однако, применение методики локального района при создании периодизации культур показало ее несовершенство и дало возможность исследователям в последующем избежать подобных ошибок .

Механизм развития культуры: зарождение, развитие, упадок, перерастание одной археологической культуры в другую, – по мнению М. П. Грязнова, мог быть как относительно кратким по времени, так и длительным. Он отмечал, что при «революционном» скачке от одной культуры к другой сохраняется мало памятников переходного характера, при эволюционном перерастании одной культуры в другую «значительная часть памятников принадлежит разным вариантам переходных форм и четкой границы между такими смежными культурами нет» (Грязнов 1969: 21) .

Археологическая культура в понимании М. П. Грязнова была категорией исторической. Исследователь предложил следующее определение: археологическая культура – это «период в истории конкретного общества со свойственным ему своеобразным характером культуры (т. е. совокупности достижений общества во всех областях его хозяйственной, социальной и идеологической деятельности) отличный от культуры других смежных с ним периодов и от культуры других современных ему обществ» (Грязнов 1969: 20–21). Такое определение не соответствует критериям, предъявляемым к научному понятию. В данном случае не была соблюдена формальная логика при его разработке. Понятие «археологическая культура» дано М. П. Грязновым через неэквивалентное ей понятие «период». Археологическая культура предполагает не только действие во времени, но и в пространстве, а также подразумевает общность археологических памятников. В современной отечественной археологии до сих пор нет единства в определении этого понятия, и дефиниция М. П. Грязнова не стала ведущей. Тем не менее, именно он внес большой вклад в наполнение понятия «археологическая культура» историческим содержанием. Велики заслуги М. П. Грязнова в разработке теоретических проблем отечественной археологии в целом, в т. ч. и в создание понятийного аппарата археологии .

Грязнов 1930а – Грязнов М. П. Древние культуры Алтая. Новосибирск, 1930 .

Грязнов 1930б – Грязнов М. П. Древние культуры Алтая // Сибиреведение. 1930. № 3–4. С. 18–26 .

Грязнов 1937 – Грязнов М. П. Пазырыкский курган. М.; Л., 1937 .

Грязнов 1939 – Грязнов М. П. Ранние кочевники Западной Сибири и Казахстана // История СССР с древнейших времен до образования древнерусского государства (макет). М.; Л., 1939. Ч. I–II. С. 399–413 .

Грязнов 1947 – Грязнов М. П. Памятники майэмирского этапа эпохи ранних кочевников на Алтае // КСИИМК. 1947. Вып. XVIII. С. 9–17 .

Грязнов 1950 – Грязнов М. П. Первый Пазырыкский курган. Л., 1950 .

Грязнов 1952 – Грязнов М. П. Памятники карасукского этапа в Центральном Казахстане // СА. 1952. Т. XVI .

С. 129–162 .

Грязнов 1956 – Грязнов М. П. История древних племен Верхней Оби по раскопкам близ с. Большая Речка .

М.; Л., 1956 (МИА. № 48) .

Грязнов 1969 – Грязнов М. П. Классификация, тип, культура // Теоретические основы советской археологии .

Л., 1969. С. 18–22 .

Грязнов 1979 – Грязнов М. П. О едином процессе развития скифо-сибирских культур // ТД Всесоюзной археологической конф. «Проблемы скифо-сибирского культурно-исторического единства». 14–17 ноября 1979 г. Кемерово, 1979. С. 4–7 .

Грязнов 1980 – Грязнов М. П. Аржан: Царский курган раннескифского времени. Л., 1980 .

Марсадолов 1996 – Марсадолов Л. С. История и итоги изучения археологических памятников Алтая VIII–IV вв. до н. э. СПб, 1996 .

Савинов 1995 – Савинов Д. Г. «Ранние кочевники» в исследованиях М. П. Грязнова и современное состояние проблемы // III ИЧ памяти Михаила Петровича Грязнова. 1995. Ч. 1. С. 76–80 .

Теплоухов 1927 – Теплоухов С. А. Древние погребения в Минусинском крае // МЭ. 1927. Т. III, вып. 2. С. 57–112 .

Теплоухов 1929 – Теплоухов С. А. Опыт классификации древних металлических культур Минусинского края (в кратком изложении) // МЭ. 1929. Т. IV, вып. 2. С. 41–62 .

Теплоухов 1932 – Теплоухов С. А. Металлический период // ССЭ. 1932. Т. 3. Стлб. 400–415 .

М. В. Бедельбаева (Караганда, Казахстан)

«Ранние кочевники» М. П. Грязнова:

проблема терминологии или терминология проблемы?

В современной археологии наряду с классическим понятием «ранние кочевники» используются термины: «древние кочевники», «древние скотоводы», «культуры скифского облика», «раннескифские культуры», «культуры сакского круга», «скифо-сибирское культурно-историческое единство» и «ранняя степная цивилизация». Существуют различные определения термина «ранние кочевники». В этой связи рассмотрим правомерность употребления этого прочно вошедшего в научный лексикон понятия .

Стремление М. П. Грязнова «проследить последовательные изменения в хозяйственной и социальной жизни племен» и определить стадии развития кочевых обществ, привело к формированию концепции «эпоха ранних кочевников» (Грязнов 1939: 400). Логика этого понятия включает временной и пространственный принципы интерпретации археологических материалов. Ученый ввел термин в научный аппарат, опираясь на археологические данные по Алтаю, Казахстану, Южной Сибири и сопредельным территориям. Эпоха ранних кочевников соответствует раннему железному веку. Концепции была теоретически обоснована в докладе на заседании Сектора бронзы и раннего железа ЛОИИМК (Грязнов 1947). Вначале М. П. Грязнов относил все памятники эпохи ранних кочевников на Алтае ко времени, близкому к началу нашей эры. После открытия кургана Аржан он определил ее раннюю дату VIII–VII вв. до н. э., расширив примерно до девяти веков период от возникновения кочевого хозяйства до раннего средневековья (Грязнов 1983: 9) .

Эта дефиниция не ограничена хронологическими и территориальными рамками. Ее емкость определяется тем, что М. П. Грязнов в своих работах коснулся не только становления производящего хозяйства, развития транспортных средств, но и рассмотрел социальную организацию и стратификацию общества, культурные связи населения, его мировоззрение и искусство. Новое понятие встретило как поддержку, так и критику со стороны коллег, вызвав острую дискуссию, отголоски которой слышны и в наше время .

С. И. Руденко усматривал в термине «ранние кочевники» элементы догматизма и влияние теории стадиальности. Он был категорически не согласен с этим понятием (Руденко 1960: 162– 164). Ученый полагал, что скифский период следует датировать VII–IV вв. до н. э., не разделяя его на отдельные этапы, хотя и указывал на существенные отличия археологических материалов Северного Причерноморья и Горного Алтая. Говоря о скифской культуре Горного Алтая, он использует понятие «древние кочевники» (Руденко 1952: 257–258). С. С. Черников считал, что термин «ранние кочевники» выражает суть процессов, происходящих в евразийских степях в I тыс. до н. э .

Однако, широкое использование этого понятия в территориальном (оседлое население ряда этнокультурных зон) и хронологическом смыслах он считал неоправданным, употребляя этнонимы письменных источников (сако-массагетская, скифская и др. культуры). Термин «эпоха поздних кочевников» он отвергал, поскольку названия кочевых этносов рубежа тысячелетий представлены в нарративных источниках (Черников 1960) .

Понятие «древние кочевники», получившее распространение как в этнографии, так и в археологии, стало видоизменением термина М. П. Грязнова. Эпоха древних кочевников включает два периода (скифо-сакский и гунно-сарматский), граница между которыми приходится на рубеж III–II вв. до н. э. В пользу данного термина применительно к I тыс. до н. э. высказался А. М. Хазанов, который выделил три кочевнические эпохи – древнюю, средневековую и нового времени (Хазанов 1975: 272). По А. М. Хазанову, системообразующим критерием является тесная связь между кочевыми и оседло-земледельческими обществами. Он полагает, что природа археологических источников не способствует детальному пониманию доисторических форм кочевого скотоводства (Хазанов 2000: 13). Ученый считает, что в хозяйстве и общественной структуре поздних и ранних кочевников нет существенных различий .

А. Д. Грач использовал понятие «ранние кочевники», подразумевая под ним «население, оставившее памятники скифского времени, найденные в Южной Сибири и Казахстане». Термин «древние кочевники» он считал более емким, но оговаривал, что оба они условны и не отражают хронологической и этнокультурной специфики. Поскольку в рассматриваемый период на территории ряда этнокультурных зон образ жизни был оседлым, исследователь полагал, что для большей части Казахстана эпоху древних кочевников нужно называть сакским и гунно-сарматским временем (Грач 1980: 5, 6) .

Д. Г. Савинов определил возможности использования вышеперечисленных понятий при рассмотрении этнокультурной истории древних и средневековых народов Западной и Южной Сибири. В работе, посвященной анализу термина «ранние кочевники» (Савинов 1975), он отмечает, что это понятие носит формационный характер и отражает глубину стоящих за ним историкокультурных процессов. Ученый относит к эпохе ранних кочевников период от конца эпохи бронзы до начала становления государств. Для него характерна соционормативная модель культуры, основанная на полукочевом или отгонном скотоводстве с присущим ему уровнем развития социальных отношений, идеологии и искусства (Там же: 79–80). Д. Г. Савинов не видит принципиальных отличий в хозяйстве ранних и поздних кочевников, в связи с чем не одобряет термин «поздние кочевники», выделяя гунно-сарматское время как позднюю границу эпохи ранних кочевников .

С. И. Вайнштейн (1973) называет ранними кочевниками древние степные племена (скифское и гуннское время), у которых формировалось кочевничество, а поздними кочевниками – раннесредневековые скотоводческие народы с особыми формами материальной культуры (приспособленная к кочевому быту войлочная решетчатая юрта, жесткое седло со стременами и др.) .

М. Ф. Косарев (1986) поддерживает разделение кочевников на ранних и поздних, причем ранние кочевники заслуживают положительной исторической оценки вследствие хозяйственного освоения ими незаселенных степных междуречий, здоровых отношений с земледельческим миром и мощных культурных импульсов, влияющих на окружающие племена. Поздние кочевники играли отрицательную роль как жестокие разрушители достижений городских цивилизаций .

В. С. Ольховский использует предложенный им термин «раннекочевнический культурный комплекс» для обозначения совокупности артефактов, характерных для номадов скифской эпохи (Ольховский 1997: 88). Тем самым он подтверждает целесообразность использования рассматриваемого термина .

В пользу термина М. П. Грязнова высказался В. М. Массон, полагая, что эпоха ранних кочевников была решающим рубежом в развитии общества, практикующего степной образ жизни в пору перехода к всадничеству и подвижному скотоводству, когда сложились предпосылки формирования т. н. кочевых империй (Массон 2002) .

Критикуя формационную схему, согласно которой номадизм разделили на древний дофеодальный и средневековый феодальный, Н. Н. Крадин считает ошибочной градацию на «ранних» и «поздних» кочевников. Ученый также отрицает преемственность между древними и поздними номадами Центральной и Внутренней Азии, хотя и допускает вероятность культурной диффузии (Крадин 2007: 17, 80–81) .

Древние, средневековые и более поздние кочевники имели сходный экономический базис, который оставался неизменным на протяжении столетий. В консервативной кочевой среде, будь то «ранние» или «поздние» номады, не происходит коренных изменений .

Среди ученых Казахстана продолжается полемика о природе понятия «ранние кочевники» .

К. М. Байпаков полагает, что от него необходимо отказаться. По мнению ученого, термин «скифский мир» является более точным, чем понятия «скифо-сибирское единство» и «скифо-сибирский мир» (Байпаков 2008: 54–57). Он не отождествляет термины «эпоха ранних кочевников» и «ранний железный век», утверждая на основании раскопок поселений саков и усуней в Южном Казахстане, что массового перехода к кочевничеству в период поздней бронзы и раннего железа не было (Байпаков 2007: 65, 66).

С этим выводом можно поспорить, поскольку изначально исследователи утверждали, что в рамках эпохи ранних кочевников существует как минимум три типа хозяйства:

кочевое, полукочевое и полуоседлое скотоводство, допускающее земледелие как специализированное домашнее хозяйство в пригодных для этого экологических зонах. Кроме того, основной критерий выделения раннего железного века (освоение железа) признается всеми учеными. Поэтому отказ от устоявшегося соотношения «ранний железный век» и «ранние кочевники» не целесообразен .

Н. Алимбай считает обоснованным употребление понятия «ранние кочевники», поскольку эпоха сложения скифо-сакской этнокультурной традиции была периодом начального формирования номадизма в хозяйственной, социальной и идеологической сферах.

В литературе этот термин используется не только для обозначения населения раннего железного века определенного региона, но и для маркировки скифо-сакского социума – предтечи зрелого номадизма (Алимбай 1998:

29–30). Рассматривая переход общества «ранних кочевников» к следующей стадии, ученый отмечает длительную «циклическую» фазу, которую считали стагнацией. Н. Алимбай подчеркивает, что «движение по кругу» характеризовало способ адаптации ранних кочевников к меняющимся условиям своего существования, который был обусловлен экологическими, хозяйственными, социокультурными и внешнеполитическими условиями. Растянувшееся на тысячелетия сложение зрелой стадии номадизма оказалось необратимым .

Некоторые казахстанские исследователи употребляют понятие «древние скотоводы»

(Самашев, Мыльников 2004: 5; Самашев и др. 1999; 2001; Онгар 2010). Содержание этого термина нейтрально в отношении оседлоземледельческого населения и говорит о попытке компромисса в использовании новой методологии и «устоявшейся» терминологии. Понятие «древние скотоводы»

допустимо в определенных пределах .

Задача археологии состоит, наряду с прочим, в выработке новых понятий, которые позволяют познавать действительность, поскольку методология науки не является неизменной. Развиваясь, она принимает новые формы – от эволюционизма и формационного подхода в советский период до теории цивилизаций настоящего времени. Этногенетические связи культур евразийских степей I тыс. до н. э. привели исследователей к идее скифо-сибирского культурно-исторического единства, а позднее – к мысли о «степной цивилизации» .

А. И. Мартынов был первым, кто перенес этот термин на скифо-сакский мир (Мартынов 1989). По его мнению, об интеграции древних кочевников свидетельствуют гробницы элиты, требующие больших затрат на их постройку и демонстрирующие возможности единоличной власти в обществе, а также его высокую культуру. В работах А. И. Мартынова, отстаивающего понятие «степная цивилизация», рассмотрены специфичные и многофункциональные формы экономики и культуры кочевых сообществ, а также их характерные признаки: наличие государственности, регулярные торговые, культурные и политические связи в степной и горной зонах, культурномировоззренческая общность населения (Мартынов 2008) .

С критикой А. И. Мартынова выступил В. Ю. Зуев (1991), считающий, что к настоящему времени не выявлены критерии, по которым можно выделить степную кочевую цивилизацию .

В. А. Башилов полагает, что историческое понимание термина «цивилизация» соответствует раннеклассовому обществу. Ни один из ее признаков не прослеживается в археологических культурах скифо-сибирского мира, оставленных объединениями ранних кочевников, для которых не доказано существование государства (Башилов 1993). По мнению Н. Н. Крадина, общества евразийских кочевников I тыс. до н. э. не соответствовали стадии цивилизации из-за отсутствия в степной зоне письменности и городов (Крадин 2007: 87–89). Идею А. И. Мартынова о «скифской цивилизации»

критикует также Л. Т. Яблонский (2003: 72–73). Я. А. Шер констатирует, что понятия «скифосибирское историко-культурное единство» и «цивилизация ранних кочевников Евразии» неудачны, т. к. М. П. Грязнов усматривал в формировании скифского мира не «единство», а сходство культур самобытных племен (Шер 2002: 79). Таким образом, идея о существовании скифосибирского единства не нашла поддержки среди ученых .

Крупнейший исследователь номадизма К. А. Акишев определил феномен степной цивилизации как совокупность культурных типов, присущих высоко развитому обществу, главной закономерностью которого он считал евразийское историко-культурное единство, предполагавшее взаимодействие с земледельческими цивилизациями. Это выразилось в многообразии культур, этногенезе, обмене и торговле (Акишев 1998). Ученый считал, что скотоводческие общества, способные создавать высокоорганизованные военно-политические социумы, имеют самобытную культуру, нашедшую отражение в археологическом материале раннего железного века Казахстана .

Он полагал, что эти социумы составляют «степную цивилизацию» (Акишев и др. 2003) .

Аналогичная точка зрения выражена в работе М. К. Хабдулиной. Она определяет кочевую цивилизацию как «особую социокультурную систему, имеющую историческую целостность, протяженность во времени, возникновение и функционирование которой связано с определенной экологической средой» (Хабдулина 1997: 5). Правомерность употребления этого термина исследовательница усматривает в наличии «Страны городов» в Южном Зауралье и сопредельных районах Казахстана. Монументальная архитектура и планиграфия этих укрепленных центров позволяют назвать их городами. Цивилизационный ресурс, накопленный в эпоху бронзы, проявляется в I тыс. до н. э. в ходе становления и развития кочевого скотоводства. Анализируя данные об открытии поселений сако-усуньского времени на юге Казахстана и в Киргизии (Байпаков 2008) и оседлых памятников раннего железного века в степной зоне Центрального Казахстана (Бейсенов 2002; Бедельбаева и др .

2007), М. К. Хабдулина считает экономическую самостоятельности кочевников более высокой, чем полагали ранее. Экономика кочевников обладала потенциалом, достаточным для жизнеобеспечения .

Следовательно, есть все основания считать номадизм цивилизацией. М. К. Хабдулина использует понятие «кочевая цивилизация». По ее мнению, степь является природным массивом, неоднородным по своим физико-географическим характеристикам и разнообразным в историко-культурном измерении. Поэтому термин «степная цивилизация» звучит слишком расплывчато (Хабдулина 1997: 9) .

Анализируя истоки цивилизации кочевников, В. Ф. Зайберт определяет ее содержание как сочетание скотоводческой экономики и потестарной организации. Потестарность кочевых обществ определяется, по его мнению, тем, что верхушка общины управляла ее хозяйственными, социальными и духовными процессами. Исследователь отмечает «неординарность и глубокое своеобразие раннегосударственных структур степных обществ» (Зайберт 2007: 84). Ученые Казахстана отмечают, что расцвет степной скотоводческой цивилизации приходится на скифо-сакское время. Накопленный в эту эпоху цивилизационный ресурс стал условием формирования древнетюркской цивилизации .

Итак, в историографии отсутствует однозначный подход к понятию «ранние кочевники», в которое исследователи вкладывают скорее этнографическое, чем историческое содержание. Опыт интерпретации нового археологического материала и новые методологические подходы свидетельствуют, что многие элементы культуры ранних кочевников появились еще в эпоху бронзы, а поздняя граница эпохи ранних кочевников подвижна и зависима от уровня «социологизации» того или иного общества. Поэтому хронологические и территориальные границы эпохи «ранних кочевников» неустойчивы, находясь в зависимости от специфики региональных археологических культур .

Термины «древние кочевники» и «древние скотоводы» вряд ли обладают большей понятийной содержательностью. Устаревшая с точки зрения современной археологии терминология становится историографической, т. е. необходимой для понимания эволюции научного знания .

Это не относится к понятию «ранние кочевники», поскольку нет исследователей древней истории Алтая, Сибири, Казахстана и Центральной Азии, которые не использовали бы в своих трудах этот термин. По всей видимости, он имеет право на существование, отражая контекст эпохи в ее экономическом, социальном и мировоззренческом проявлениях. Развитие этой идеи на основе новых археологических методов позволит уточнить хронологическое соотношение разных культур евразийского степного континуума и подкрепить новыми аргументами идею М. П. Грязнова о полицентричности и стадиальности культур скифо-сакского типа .

Акишев 1998 – Акишев К. А. Степная цивилизация номадов (смысл феномена) // Археологическое наследие Урало-Казахстанских степей. Лисаковск, 1998. С. 54–59 .

Акишев и др. 2003 – Акишев К. А., Акишев А. К., Хабдулина М. К. Предисловие // Степная цивилизация Восточной Евразии: Древние эпохи. Астана, 2003. Т. 1. С. 3–7 .

Алимбай 1998 – Алимбай Н. Община как социальный механизм жизнеобеспечения в кочевой этноэкосистеме // Традиционная культура жизнеобеспечения казахов: Очерки истории и теории. Алматы, 1998 .

С. 10–62 .

Байпаков 2007 – Байпаков К. М. Оседлость, земледелие и городская жизнь у саков и усуней Жетысу (VII–IV вв. до н. э.) // Феномен кочевничества в истории Евразии. Номадизм и развитие государства: Матер .

междунар. науч. конф. Алматы, 2007. С. 62–66 .

Байпаков 2008 – Байпаков К. М. Поселения саков и усуней Жетысу и Алматы. Алматы, 2008 .

Башилов 1993 – Башилов В. А. Можно ли считать скифо-сибирский мир «цивилизацией кочевников»? // КСИА. 1993. Вып. 207. С. 36–37 .

Бедельбаева и др. 2006 – Бедельбаева М. В., Варфоломеев В. В., Ильин Р. Центрально-казахстанское поселение Кыштан в системе памятников начальной фазы раннего железного века // Сохранение и изучение культурного наследия Алтайского края. Барнаул, 2006. Вып. XV. С. 163–167 .

Бейсенов 2001 – Бейсенов А. З. К проблеме поиска и изучений поселений раннего железного века Центрального Казахстана // Історична наука: проблеми розвитку. Луганск, 2002. С. 9–12 .

Вайнштейн 1973 – Вайнштейн С. И. Проблема происхождения и формирования хозяйственно-культурного типа кочевых скотоводов умеренного пояса Евразии. М., 1973 .

Грач 1980 – Грач А. Д. Древние кочевники в центре Азии. М., 1980 .

Грязнов 1939 – Грязнов М. П. Ранние кочевники Западной Сибири и Казахстана // История СССР с древнейших времен до образования древнерусского государства. М.; Л., 1939. Т. 2. С. 399–411 .

Грязнов 1947 – Грязнов М. П. Памятники майемирского этапа эпохи ранних кочевников на Алтае // КСИИМК. 1947. Вып. 18. С. 9–17 .

Грязнов 1983 – Грязнов М. П. Начальная фаза развития скифо-сибирских культур // Археология Южной Сибири. Кемерово, 1983. С. 3–18 .

Зайберт 2007 – Зайберт В. Ф. У истоков кочевничества // Феномен кочевничества в истории Евразии. Номадизм и развитие государства: Сб. матер. междунар. науч. конф. Алматы, 2007. С. 76–84 .

Зуев 1991– Зуев В. Ю. К вопросу о «скифской цивилизации» // Древние культуры и археологические изыскания: Матер. к пленуму ИИМК 26–28 ноября 1991 г. СПб, 1991. С. 58–63 .

Крадин 2007 – Крадин Н. Н. Кочевники Евразии. Алматы, 2007 .

Косарев 1986 – Косарев М. Ф. Экологические аспекты археологического исследования (по западносибирским материалам) // Палеоэкономика Сибири. Новосибирск, 1986. С. 3–17 .

Мартынов 1989 – Мартынов А. И. О степной скотоводческой цивилизации I тыс. до н. э. // Взаимодействие кочевых культур и древних цивилизаций. Алма-Ата, 1989. С. 284–292 .

Мартынов 2008 – Мартынов А. И. Проблемы изучения евразийской степной цивилизации // Номады казахских степей: этнокультурные процессы и контакты в Евразии скифо-сакской эпохи. Астана, 2008. С. 10–19 .

Массон 2002 – Массон В. М. О трех эпохах в древней истории евразийских степей // СЕДС. 2002. Кн. I .

С. 54–55 .

Онгар 2010 – Онгар А. Погребальный обряд населения Казахского Алтая и Жетысу в раннем железном веке:

Автореф. дис. … канд. ист. наук. Алматы, 2010 .

Ольховский 1997 – Ольховский В. С. Скифская триада // Памятники предскифского и скифского времени на юге Восточной Европы. М., 1997. С. 85–96 (МИАР. Вып. 1) .

Руденко 1952 – Руденко С. И. Горноалтайские находки и скифы. М.; Л., 1952 .

Руденко 1960 – Руденко С. И. Культура населения Центрального Алтая в скифское время. М.; Л., 1960 .

Савинов 1975 – Савинов Д. Г. К выделению ранних и поздних элементов в культуре пазырыкского времени // Ранние кочевники Средней Азии и Казахстана. Л., 1975. С. 49–52 .

Савинов 1995 – Савинов Д. Г. «Ранние кочевники» в исследованиях М. П. Грязнова и современное состояние проблемы // III ИЧ памяти М. П. Грязнова. Омск, 1995. Ч. 1. С. 76–80 .

Самашев, Мыльников 2004 – Самашев З. С., Мыльников В. П. Деревообработка у древних скотоводов Казахского Алтая (материалы комплексного анализа деревянных предметов из кургана 11 могильника Берел). Алматы, 2004 .

Самашев и др. 1999 – Самашев З. С., Жумабекова Г. С., Сунгатай С. Новые исследования на могильнике Берель в Восточном Казахстане // Итоги изучения скифской эпохи Алтая и сопредельных территорий. Барнаул, 1999. С. 159–164 .

Самашев и др. 2001 – Самашев З. С., Фаизов К. Ш., Базарбаева Г. А. Археологические памятники и палеопочвы Казахского Алтая. Алматы, 2001 .

Хабдулина 1997 – Хабдулина М. К. Кочевая цивилизация: критерии и понятия // Изв. Министерства науки и АН Республики Казахстан. Алматы, 1997. № 1. С. 3–9 .

Хазанов 1975 – Хазанов А. М. Социальная история скифов: Основные проблемы развития древних кочевников Евразийских степей. М., 1975 .

Хазанов 2000 – Хазанов А. М. Кочевники и внешний мир. Алматы, 2000 .

Черников 1960 – Черников С. С. О термине «ранние кочевники» // КСИИМК. 1960. Вып. 80. С. 17–21 .

Шер 2002 – Шер Я. А. М. П. Грязнов и некоторые вопросы археологии ранних кочевников // СЕДС. 2002 .

Кн. I. С. 78–82 .

Яблонский 2003 – Яблонский Л. Т. Археология и скифология в этноисторической реконструкции // Российская археология. 2003. № 4. С. 71–79 .

–  –  –

Введение. В статье, выдержка из которой стала эпиграфом к данной работе, М. П. Грязнов писал: «К числу древних вещей, функция которых определена первыми же исследователями без каких-либо специальных изысканий, относятся каменные оселки – точильные бруски скифосарматского времени» (Грязнов 1961: 139). И далее, проведя тщательное исследование поверхности «оселков», ученый приходит к выводу, что на самом деле это предметы культово-магического назначения или амулеты (Там же: 142). Таким образом, исследователь впервые поставил под сомнение функциональное назначение каменных предметов, которые в скифо-сарматское время носили на поясе. Именно такой способ ношения фиксируется теперь не только предположениями М. П. Грязнова, но и изображениями «оселков» на изваяниях скифского времени (Ольховский, Евдокимов 1994: табл. 11). Однако после раскопок могильника скифского времени у сел. Филипповка (Yablonsky 2010) возник вопрос, все ли «оселки» действительно являлись амулетами или некоторые из них, в т. ч. и упомянутый М. П.

Грязновым предмет из Чертомлыка (Грязнов 1961:

142–144) могли иметь иное назначение?

Обзор филипповской коллекции оселков (гендерные исследования). По результатам минералого-технологического анализа оселки из мужских погребений Филипповки 1 (половозрастные определения выполнены в поле Л. Т. Яблонским) можно разделить на две группы по форме и материалу: 1) оселки группы 1 имеют форму стержня; сечение – круг, овал или прямоугольник со сглаженными углами; сделаны из темно-серого или бурого алевролита; 2) оселки группы 2 имеют форму уплощенного длинного овоида; сечение – длинный прямоугольник или овал; сделаны из светлого кварца или кварцита .

Все они отличаются высоким качеством обработки (выведение формы, степень шлифовки) .

Поверхность большинства оселков не несет следов сработанности или использования, они имеют отверстия для подвешивания. Замечено, что стержневидные оселки из темного алевролита считались особо ценными: именно среди них есть экземпляры с золотой ручкой (три из пяти образцов) .

Овоидные оселки из кварца или кварцита золотом не оправлялись .

Оселки из женских погребений также можно разделить по форме и материалу на две группы: 1) оселки группы 1 имеют ножевидную форму вследствие обкалывания и грубой пришлифовки пластин камня: утолщение имитирует «ручку», а уплощенная пластина – «лезвие». У них отсутствуют отверстия. Их поверхности несут следы интенсивного использования для заточки предметов. Они изготовлены из яшмоида. В могилах лежали в ногах погребенной, иногда вместе с железным ножом; 2) группа 2 – фрагменты стержневидных оселков. Они представлены либо обломками верхней части оселка с отверстием (имеют грани, образованные при активном вторичном использовании обломка в качестве пестика для растирания или толчения), либо фрагментами нижней части оселка (на поверхности отчетливы следы длительного истирания плоскими железными предметами). Сделаны из алевролита, визуально идентичного алевролиту оселков из мужских погребений. Фрагменты оселков в женских погребениях лежали рядом с горшками (в голове или в ногах погребенной) .

В женских погребениях поверхность целых оселков несет следы интенсивного функционального использования. С ними иногда встречаются твердые камни со следами заточки тонких узких предметов (игл, шил) или мягкие камни (желтые охры), использовавшиеся для чистки или полировки металлических предметов. Фрагменты оселков, сходных с «мужскими», использовались как терочники в мелких ступках или каменных жертвенниках. Вместе с ними во всех погребениях обнаружены точильные камни со следами интенсивного истирания плоских поверхностей .

Технологические характеристики и выявленные закономерности распределения оселков в мужских и женских погребениях из Филипповки 1 показали, что мужские оселки не использовали для затачивания инструментов (Аникеева, Яблонский 2009). Таким образом, если признать, что в могилы действительно помещали предметы, которые использовались погребенными при жизни, то «оселки» из мужских погребений являлись своеобразными амулетами или знаками отличия, которые подвешивали к поясу, как и предполагал ранее М. П. Грязнов (1961: 142). Женщины оселки и их обломки использовали для производственных (бытовых) нужд или в домашнем культе в качестве терочников для алтариков .

«Золотые оселки» из Филипповки 1: общие сведения. Рассмотрим вопрос об особом назначении трех «оселков» из Филипповки, верхние части которых были оправлены золотом. Один такой предмет был найден в дромосе кургана 1. По мнению автора публикации (Korolkova 2000: 82, № 7), «оселок» («whetstone») изготовлен из песчаника .

В погр. 2 кург. 29 были найдены два каменных предмета с отверстиями для подвешивания, напоминающие широко известные в археологии ранних кочевников Евразии оселки, но оправленные золотом. Несмотря на попытку ограбления погребальной камеры в древности, на дне ее были расчищены остатки двенадцати скелетов, которые принадлежали разновозрастным мужчинам, женщинам и подростку. Один из таких предметов (рис. 1, 1) находился у внутренней поверхности правой бедренной кости скелета 1 (пожилой мужчина). Другой, похожий на оселок предмет (рис. 1, 2), был найден при скелете 5, принадлежавшем мужчине, который умер в возрасте 40–45 л. Предмет располагался у верхнего эпифиза левой бедренной кости .

Обзор каменных «оселков» с золотыми навершиями из памятников скифской эпохи. Каменные бруски-оселки с декоративным золотым навершием встречаются в мужских погребениях элитных курганов скифского времени (рис. 1, 3–8). Они были найдены в кург. 1 Филипповки, курганах Чертомлык (Артамонов 1966; Пиотровский, Кузеев 2001), Салгир, Карагодеушх, Зубов хутор, Феттерсфельде (Артамонов 1966), Куль-Оба (Артамонов 1966; Piotrovsky 1986: 186–187;

Уильямс, Огден 1995), Малая Близница (Piotrovsky 1986), Ахтанизовка, Талаевском (Грязнов 1961;

Piotrovsky 1986), в кург. 9 мог-ка Вани 1 (Шамба и др. 2006) .

Можно отметить, что все эти оселки имеют стержневидную форму, изготовлены из плотных темных мелкозернистых пород и имеют золотые колпачки-навершия двух видов: затейливо орнаментированные или гладкие. Мы не нашли упоминаний о подобных каменных предметах, оправленных в какой-либо другой металл. В элитных воинских комплексах из Центральной Абхазии (Шамба и др. 2006) есть находки оселков с гладкой золотой ручкой и стержневидного оселка, имеющего с двух концов по два желобка и характерные потертости (вероятно, следы пришлифовки камня под навершия). Было предположено, что оселок был с двух сторон оправлен в металл .

Допустить, что оселок мог быть украшен с двух сторон, по мнению авторов, позволяет находка золотого колпачка без отверстия или петельки для подвешивания в Бердянском кургане (Sсythian Gold… 1999: саt. 100) .

Условно можно выделить три группы каменных «оселков» с золотыми навершиями: 1) с овальным сечением, в орнаменте золотого навершия отчетливо видны элементы растительного орнамента (Талаев курган, курганы Куль-Оба, Малая Близница; рис. 1, 3–5); 2) с прямоугольным сечением, в орнаменте золотого навершия преобладают геометрические элементы (рис. 1, 8; нахождение неизвестно, опубликован в фотоальбоме: Шедевры Платар… 2004: № 123); 3) с овальным и прямоугольным сечениями, с гладкой неорнаментированной ручкой (кург. Чертомлык и кург. 1 мог-ка Филипповка; рис. 1, 7 и 6). Оселки с гладкой неорнаментированной ручкой также встречены в кург. Салгир, Карагодеушах, Зубов хутор, Феттерсфельде (Артамонов 1966), Вани I в Абхазии (Шамба и др. 2006) .

Рис. 1. Каменные оселки с золотыми навершиями: 1–2 – мог-к Филипповка, кург. 29, погр. 2;

3 и 4 – Талаев кург. и Малая Близница (по Piotrovsky 1986); 5 – Куль-Оба (по Уильямс, Огден 1995);

6 – мог-к Филипповка, кург. 1 (по Пиотровский, Кузеев 2005); 7 – Чертомлык (по Артамонов 1966):

8 – местонахождение неизвестно (по Шедевры Платар… 2004) «Золотые оселки» из Филипповки 1: типология. Всего в коллекции находок из филипповских курганов есть три каменных оселка с декоративными золотыми навершиями: оселок (№ 831/416) из кург. 1 (Korolkova 2000: 82, № 7; Пиотровский, Кузеев 2001: кат. 8) и два оселка из коллективного погр. 2 кург. 29 (рис. 1, 1, 2). Оселок из кург. 1 (рис. 1, 6) относится к группе 3, оселки из кург. 29 – ближе к группе 2 (по орнаменту навершия, форме и сечению каменного стержня) .

В одной из публикаций оселка из Куль-Обы (Уильямс, Огден 1995: 142) он условно отнесен к пробирным камням (по близости характеристик камня к т. н. лидийскому камню, использовавшемуся для пробирования золота). Для проверки этой гипотезы была предпринята попытка исследовать горные породы, из которых сделаны два оселка из погр. 2, кург. 29 (№ 37, 63 по полевой описи находок ПАЭ ИА РАН 2008 г.) естественнонаучными методами (Яблонский и др. 2011) .

Общие сведения о пробирных камнях. В справочной литературе (Пробирный анализ. Пробирный камень 1955: 558–559; Геологический словарь 1978, 1: 391; 2: 395, 423) термины «пробирный камень» и «лидийский камень» (лидит, геол. – черные плотные непрозрачные породы, цвет обусловлен значительным содержанием углистого или органического вещества; название получил по древнеримской провинции Лидия в Малой Азии; в Древнем Риме широко использовался как пробирный камень и абразив – Браунс 1906: 60) употребляются как синонимы. В справочниках по пробирному анализу (Пробоотбирание… 1978: 114; Справочник пробирера 1953: 98) основные требования к пробирному камню следующие: твердость породы 4,7–7; отсутствие включений, прожилок и трещин; инертность к неорганическим соединениям, применяемым при пробирном анализе; матовая, неполированная поверхность камня; при нанесении на его поверхность полосок не допускается образование царапин и беловатой пыли; одинаковая плотность натира полосок;

содержание углерода 8–23 %; остальных примесей (Al, Fe, Ca, Мn и др.) – не более 2 % .

Метод опробования драгоценных металлов на пробирном камне при помощи набора эталонов – пробирных игол известен давно. В Лейденском папирусе – сборнике 111 рецептов по химии и металлургии (III в. до н. э., найден в гробницах Фив) есть сведения, что в Древнем Египте в VI– V вв. до н. э. и позднее в Древнем Риме пробирование золота осуществлялось методом купелирования (от фр. «coupelle» – чашечка – окислительное плавление сплава свинца с золотом или серебром с целью выделения их в чистом виде; купелирование основано на том, что свинец и другие неблагородные металлы при высокой температуре легко окисляются кислородом воздуха, тогда как золото и серебро не изменяются) (Голодаева: http://technojewel.com/?cat=10). Древние греки не знали пробирования золота с помощью эталонных игл на пробирном камне. Но этот способ был известен в Индии с середины I тыс. до н. э. (Wlchli 1981: 154) .

Пробирные иглы – латунные полоски длиной около 6 см, к передним концам которых припаяны маленькие полоски из сплава драгоценных металлов с точно известной пробой (Плаксин 1947: 85). Перед работой пробирный камень шлифуют шкуркой или вторым пробирным камнем, моют, запаривают кипятком на несколько минут, обтирают насухо и смазывают растительным маслом (оливковым, льняным, кедровым, миндальным, ореховым и др.), затем протирают насухо тканью или ватой. Метод опробования изделий на пробирном камне осуществляется натиранием на подготовленную поверхность камня полосок одинаковой плотности исследуемым сплавом и пробирной иглой – эталоном с известным содержанием золота. Предварительная подготовка поверхности камня обеспечивает одинаковую плотность натиров для получения сравнимых результатов (Голодаева: http://technojewel.com/?cat=10) .

Главными преимуществами указанного метода являются быстрота определения содержания драгоценных металлов, сравнительная простота пользования и минимальная порча определяемых сплавов или изделий. Метод дает возможность не только качественно, но и количественно определить содержание платины, золота и серебра. Необходим практический опыт, чтобы довести точность определения драгоценного металла до нескольких проб: при опробовании на пробирном камне золота 583/585-й пробы точность определения составляет от трех до пяти проб, содержание благородных металлов в изделиях может быть определено с точностью до ± 3 проб по золоту и ± 5 проб по серебру, что отвечает соответственно 0,3 и 0,5 % (Пробоотбирание... 1978) .

Анализ включений на поверхности «оселков» из Филипповки. При исследовании микроструктуры поверхности каменных оселков методами растровой эдектронной микроскопии и рентгеноспектрального микроанализа было установлено присутствие на поверхности каждого из оселков двух видов включений. Анализ микроструктуры алевролитов позволяет утверждать, что обнаруженные включения для породы являются инородными, т. е. искусственно нанесенными (Аникеева 2010: 200). На поверхности одного оселка установлены два типа включений:

I – сплавы, содержащие медь, серебро и золото (Аникеева 2010: рис. 5, табл. 1). Включения «выстраиваются в линии», перпендикулярные длинной стороне оселка. Во всех трех включениях золото преобладает и его содержания близки, серебро и медь присутствуют в качестве примеси; в первом – преобладает примесь меди, во втором – примесь серебра, в третьем – содержания меди и серебра близки. При пересчете содержания этих элементов на 100 % получается, что включения принадлежат практически чистому золоту с незначительной примесью серебра и меди: 1 вкл. – золото 95 %, серебро 2,2 %, медь 2,8 %; 2 вкл. – золото 94 %, серебро 3,3 %, медь 2,7 %; 3 вкл. – золото 94,3 %, серебро 2,7 %, медь 3 %;

II – сплав, содержащий соединения олова. Линии включений хаотичны (Аникеева 2010:

рис. 6, табл. 2) .

На поверхности второго оселка установлены также два типа включений:

I – сплавы, содержащие серебро и золото (Аникеева 2010: рис. 8, табл. 4). Включения «выстраиваются в линию», перпендикулярную длинной стороне оселка. Если пересчитать в каждом включении содержание этих элементов на 100 %, то получится, что включения принадлежат сплавам золота и серебра с преобладанием золота: 1 вкл. – золото 58 %, серебро 42 %; 2 вкл. – золото 69 %, серебро 31 %; 3 вкл. – золото 61,8 %, серебро 38,2 % .

II – содержащие железо (Аникеева 2010: рис. 7, табл. 3). Включения беспорядочно концентрируются на площадях в несколько квадратных мм. Присутствие микрорадиальной трещиноватости породы в местах этих включений позволяет предположить, что они появились на поверхности при ударе об нее железным предметом .

Очевидно, что включения типа I в обоих случаях – это сохранившиеся следы от трех линий, нанесенных параллельно длинной стороне оселка. В первом случае определялось содержание чистого золото и количество примеси серебра: в 1-м и 2-м включениях содержания золота и серебра отличаются на фиксированную величину – 1 %; различия между содержаниями серебра и меди также величина фиксированная – 0,6 %. Во втором случае определялось соотношение содержаний золота и серебра: содержания золота и серебра в 1-м и 2-м включениях – величины фиксированные: в 1-м – на 11 % больше серебра, во 2-м – на 11 % больше золота. Содержания золота и серебра в 3-м включении в обоих случаях четко ложатся в промежуток между их содержаниями в 1-м и 2-м включениях .

Обсуждение результатов изучения «золотых оселков» естественнонаучными методами .

Сопоставление полученных с помощью электронной микроскопии результатов и сопоставление их с известными методиками опробования драгоценных металлов на пробирном камне при помощи набора эталонов (пробирных игл) позволяет утверждать, что изученные оселки с золотыми ручками использовались как пробирные камни. Точность определения в обоих случаях составляла 3 % .

На поверхности каждого оселка методами электронной микроскопии установлены следы трех линий, проведенных вдоль длинной стороны оселка: в первом случае методом пробирного анализа определялись проба золота и количество легирующей примеси серебра; во втором случае – соотношение между содержаниями золота и серебра. Вероятно, что первая и вторая линии прочерчены иглами-эталонами, а третья – определяемым сплавом .

С помощью инфракрасной спектроскопии удалось выяснить, что процесс подготовки камня к анализу был близок к современному: поверхности обоих оселков пропитывались маслом растительного происхождения (Аникеева 2010: 197). Это делалось для того, чтобы полоски, нанесенные на камень, получались отчетливые и ровные, что позволяло получать более точные результаты .

Минералого-петрографический анализ показал, что оселки из филипповских курганов по составу и структуре не относятся к лидийскому пробирному камню. Они изготовлены из зеленовато-серых пород, содержащих незначительную примесь органического вещества (или битума). Однако по всем остальным характеристикам они отвечают требованиям, предъявляемым к современным пробирным камням. Также установлено, что породы, из которых изготовлены оселки, происходят из разных местонахождений.

Вероятно, они были изготовлены в одном ремесленном центре:

техника сверления отверстий, изготовления узора на золотых ручках и способы крепления их к камню в обоих оселках идентичны. Но золотая оправа одного оселка изношена (стерта) на ребрах практически до камня, что свидетельствует о длительности времени его ношения на поясе .

Результаты трасологического обследования показали, что оселок с «поношенной» золотой оправой был изготовлен значительно раньше. В нем было просверлено отверстие (в 18 мм от края) и какое-то время он действительно использовался для заточки, т. е. выполнял функции оселка. Затем при изготовлении золотой ручки было просверлено второе отверстие (в 29 мм от края) и подшлифованы края оселка. Второй «оселок» сразу же был изготовлен для золотой оправы и для заточки никогда не использовался .

Были ли кочевники Южного Приуралья ювелирами? По имеющимся в литературе данным, весьма вероятно, что способы проведения пробирного анализа пришли из Индии (Браунс 1906) .

Е. А. Голодаева (http://technojewel.com/?cat=10), ссылаясь на рецепты по металлургии, приведенные в Лейденском папирусе, упоминала, что анализ драгметаллов на пробирном камне при помощи набора эталонов (пробирных игл) появился в Индии в VIII–VII вв. до н. э. Древние греки не использовали его и в VI в. до н. э. Про Древний Египет данных нет, но судя по тому, что Лейденский папирус найден при раскопках захоронений в г. Фивы и датируется III в. до н. э., не исключено, что египтяне также владели этим способом опробования золота. Весьма вероятно, что из Индии этот способ пробирования со временем мог распространиться на территорию Ахеменидской державы .

Кто же изготовил и использовал пробирные камни? При попытке ответить на этот вопрос можно сформулировать две гипотезы:

Гипотеза 1. На основании полученных данных можно утверждать, что почти 2500 л. т. н .

обитатели приуральских степей владели практически современной методикой опробования драгоценных металлов на пробирном камне при помощи набора эталонов (пробирных игл) и делали это с высокой точностью (± 3 пробы на каждый анализ) .

Гипотеза 2. Кочевники Южного Приуралья получили пробирные камни при тех же обстоятельствах, при которых они получили и другие предметы ахеменидского круга (Трейстер 2008), найденные в могильнике Филипповка 1 – золотые гривны, браслеты, серебряная амфора, светильник в виде зебу и пр. (Сокровища… 2008). Мужчины использовали их вторично – в качестве оселков-амулетов, по М. П. Грязнову (1961). Притом, как было установлено выше, женщины употребляли оселки или их обломки только по прямому назначению – для затачивания инструментов .

Метод опробования на пробирном камне дает возможность не только качественно, но и количественно определить содержание драгметаллов в сплавах и изделиях. Быстрота и точность результатов при использовании этого метода достигается только при наличии большого практического опыта. На поверхности филипповских оселков установлено проведение пробирного анализа с высокой точностью, что, несомненно, свидетельствует о проведении этого анализа в мастерских с высоким уровнем работ с драгметаллами. Поскольку наличие развитого производства работ с драгметаллами у ранних кочевников Приуралья пока не установлено, авторы склоняются в пользу второй гипотезы, полностью подтверждающей соображения М. П. Грязнова .

Аникеева 2010 – Аникеева О. В. «Оселки» – пробирные камни из Филипповки // АПЕССТ. 2010. С. 192–206 .

Аникеева, Яблонский 2009 – Аникеева О. В., Яблонский Л. Т. О так называемых оселках из Филипповки // Этнические взаимодействия на Южном Урале. Челябинск, 2009. С. 87–91 .

Артамонов 1966 – Артамонов М. И. Сокровища скифских курганов в собрании Государственного Эрмитажа. Прага, 1966 .

Браунс 1906 – Браунс Р. Царство минералов. СПб, 1906 .

Пробирный анализ. Пробирный камень 1955 – Пробирный анализ. Пробирный камень // БСЭ. 1955. Т. 34 .

С. 557–559 .

Геологический словарь 1978 – Геологический словарь / ред. К. Н. Паффенгольц. М., 1978. Т. 1, 2 .

Голодаева – Голодаева Е. А. Неразрушающие методы контроля ювелирных изделий. Пробирный анализ. Ч .

1. Компания «Петрозолото». СПб, URL: http:// technojewel.com/?cat=10 .

Грязнов 1961 – Грязнов М. П. Так называемые оселки скифо-сарматского времени // Исследования по археологии СССР: Сб. статей в честь профессора М. И. Артамонова. Л., 1961. С. 139–144 .

Ольховский, Евдокимов 1994 – Ольховский В. С., Евдокимов Г. А. Скифские изваяния VII–III вв. до н. э. М., 1994 .

Пиотровский, Кузеев 2001 – Пиотровский М. Б., Кузеев Р. Г. Золотые олени Евразии. СПб, 2001 .

Плаксин 1947 – Плаксин И. И. Опробование и пробирный анализ. М., 1947 .

Пробоотбирание… 1978 – Пробоотбирание и анализ благородных металлов / ред. И. Ф. Барышников .

2-е изд. М., 1978 .

Сокровища… 2008 – Сокровища сарматских вождей (Материалы раскопок Филипповских курганов). Оренбург, 2008 .

Справочник пробирера 1953 – Справочник пробирера / ред. Е. А. Маренкова. М., 1953 .

Трейстер 2008 – Трейстер М. Ю. Произведения торевтики ахеменидского стиля и на «ахеменидскую тему» в сарматских погребениях Прохоровского и Филипповского курганных могильников в Южном Приуралье // Ранние кочевники Волго-Уральского региона. Оренбург, 2008. С. 145–169 .

Уильямс, Огден 1995 – Уильямс Д., Огден Д. Греческое золото: Ювелирное искусство классической эпохи (V–IV вв. до н. э.). СПб, 1995 .

Шамба и др. 2006 – Шамба Г. К., Эрлих В. Р., Джопуа А. И., Ксенофонтова И. В. Элитные архаические воинские комплексы из Центральной Абхазии. // XXIV КЧ по археологии Северного Кавказа: ТД .

Нальчик, 2006. С. 199–202 .

Шедевры Платар… 2004 – Шедевры Платар (трипольская культура в собрании С. Платонова и С. Таруты) / ред. И. Г. Явтушенко. Киев, 2004 .

Яблонский и др. 2011 – Яблонский Л. Т., Аникеева О. В., Гаршев А. В. Пробирные камни из могильника Филипповка 1 // Естественнонаучные методы в изучении Филипповского 1 могильника. М., 2011 .

С. 158–174 (МИАР. № 14) .

Korollkova 2000 – Korolkova E. The Fillipovka kurgans and the Animal Style // The Golden Deer of Eurasia. New York, 2000. P. 69–190 .

Piotrovsky 1986 – Piotrovsky B. Scythian Art. The legacy of the Scythian World: Mid 7th to 3rd century B.C. London, 1986 .

Scythian Gold… 1999 – Scythian Gold: Treasures from Ancient Ukraine. New York, 1999 .

Wlchli 1981 – Wlchli W. Touching Precious Metals // Gold Bulletin. Basel, 1981. Vol. 14, no 4. P. 154–158 .

Yablonsky 2010 – Yablonsky L. T. New excavations of the Early Nomadic Burial Ground at Filippovka (Southern Ural Region, Russia) // AJA. 2010. No 114. Р. 129–143 .

С. В. Воронятов (Санкт-Петербург, Россия)

Оселки с сарматскими тамгами Статья Михаила Петровича Грязнова «Так называемые оселки скифо-сарматского времени»

(Грязнов 1961), которая навсегда внесла коррективы в интерпретацию этой категории находок, остается актуальной и спустя 50 лет после ее публикации (недавние работы: Малышев 2008: 179;

Аникеева 2010: 192). Вывод М. П. Грязнова о том, что оселки, вероятней всего, являются предметами культово-магического назначения или амулетами, по большому счету основан не только на результатах проведенного трасологического исследования. Скорее этот вывод является, по меткому выражению Г. Чайлда, «научным выражением того, что мы не знаем, для чего они предназначались»

(Чайлд 1956: 276; Байбурин 1981: 216). Это, конечно, понимал и М. П. Грязнов (1961: 142) .

К особенностям оселков скифской эпохи (отсутствие следов их использования по прямому назначению, пестрая порода камня, украшение драгметаллами, форма) в средне- и позднесарматское время добавляется еще и наличие на некоторых из них знаков-тамг. На сегодняшний день известен ряд таких находок с изображением одной и более сарматских тамг .

Оселок из комплекса кургана близ аула Кончукохабль (в литературе встречается еще один вариант написания данного топонима – Кунчукохабль). Оселок из мелкозернистого песчаника (рис. 1, 2) происходит из разрушенного в 1960 г. весенним паводком подкурганного погребения близ аула Кончукохабль Теучежского р-на Республики Адыгея (рис. 1, 1:5) (Дитлер 1972: 66) .

Опубликовавший эту находку П. А. Дитлер сообщает о четырех тамгах, вырезанных на одной из сторон оселка (Там же: 70). Б. А. Раев, недавно предпринявший ревизию материалов комплекса, выявил массу важных подробностей, касающихся различных предметов из погребения (Раев, в печати; благодарю автора за возможность использовать эту работу), включая интересующий нас оселок, на котором были обнаружены неизвестные ранее знаки и граффити (Раев 2012: 230–232) .

Погребение датируется первой половиной II в. н. э .

Оселок из слоя городища Казанское 1. Поврежденный оселок с отверстием для подвешивания (рис. 1, 8) найден при раскопках городища Казанское 1 Кавказского р-на Краснодарского края (рис. 1, 1:4) в 2000-е гг. (Раев 2006: 187–198; 2008: 56). На уцелевшей торцевой поверхности изделия нанесен знак, идентичный одному из знаков на оселке из погребения близ аула Кончукохабль (Раев, в печати). Слой городища, в котором был найден оселок, синхронен времени совершения данного захоронения .

Оселок из могильника Займо-Обрыв I. Оселок брусковидной формы из мелкозернистого песчаника (рис. 1, 4) был обнаружен на левой бедренной кости в мужском погребении 1 кург. 14 мог-ка Займо-Обрыв I, расположенного в Азовском р-не Ростовской обл. (рис. 1, 1:3). Памятник был исследован в 1988 г. (Белинский 1989а: 2; 1989б: 42). Отверстие для подвешивания оселка расположено не совсем обычно. Вход и выход канала отверстия находятся в плоскостях, перпендикулярных друг другу. Две тамги нанесены на одну из двух более широких поверхностей. Погребение датировано II в. н. э. (Белинский 1989б: 42) .

Оселок из слоя Любимовского городища. Оселок из желтоватого песчаника (рис. 1, 6) был обнаружен в золистом слое Любимовского городища на Нижнем Днепре (рис. 1, 1:1) в 1980-е гг .

(Былкова 2007: 99, 100). На противоположных поверхностях оселка в районе отверстия для подвешивания нанесены три тамги. Одна из них схожа со знаками на оселках из Кончукохабля и Казанского 1 городища (Раев 2012: 230). Автор раскопок М. И. Абикулова связывает оселок с финальным периодом обживания городища, сгоревшего во время вражеского нашествия в первые века нашей эры .

Оселок из могильника Фронтовое II. Каменный оселок (рис. 1, 5) найден в одном из погребений могильника II–III в. н. э. Фронтовое II, который исследовали в середине 1960-х гг. в югозападной части Керченского п-ова, в 20 км от современной Феодосии (рис. 1, 1:2). В публикации эта вещь рассматривается как приношение (Корпусова 1972: 48; Карашевич и др. 2007: 153–154, рис. 123). На одной из поверхностей оселка нанесена наиболее распространенная среди боспорских царских знаков тамга правителя Рескупорида III (210–222 гг. н. э.) (Яценко 2001: 53–54) .

Кроме перечисленных пяти предметов, в литературе есть упоминание об оселке с тамгообразным знаком, происходящем с поселения II–III вв. у дер. Семеновка в Крыму, и о двух точильных брусках со знаками из гробниц в Керчи (Былкова 2007: 100). Рассматривая знаки данных оселков в публикациях (Кругликова 1970: 23, рис. 15, 6; Соломоник 1959: 164), я не склонен относить их к сарматским тамгам. Стилистика этих изображений не позволяет уверенно трактовать их как сарматские знаки. Возможно, права Э. И. Соломоник, сравнившая знаки на оселках из гробниц в Керчи с буквами. Дальнейшее исследование будет опираться на известные мне пять перечисленных находок, знаки на которых уверенно можно называть сарматскими .

Развивая гипотезу М. П. Грязнова об оселках как культовых предметах, попытаемся понять, как влияет на данную гипотезу наличие на них сарматских тамг. Поскольку нанесенные знаки подразумевали невозможность использования или ограниченное употребление оселков по прямому назначению, это обстоятельство роднит их с оселками, которые вообще никогда не использовались в качестве абразивного инструмента. Казалось бы, популярная «магическая» теория трактовки сарматских знаков только подтверждает гипотезу об оселках как о предметах культового назначения. Но в действительности мы оказываемся в тупике. Каждая из двух сомнительных гипотез, вроде бы подтверждающих друг друга, остается недоказанной .

Опираясь на современную трактовку сарматских тамг как знаков собственности на участки земли, ценные вещи и причастность к различным действиям (Яценко 2001: 8, 14), следует предположить, что знаки на оселках могут указывать на своего владельца. В связи с этим возникает ряд вопросов, на которые вряд ли можно однозначно ответить. Почему на оселках из погребений в Кончукохабле, Займо-Обрыв I и из слоя Любимовского городища не одна тамга, а несколько, и как это соотносится с трактовкой тамг как знаков собственности? Следует ли предполагать, что оселок из мог-ка Фронтовое II являлся имуществом Рескупорида III или имуществом человека, принадлежавшего к семье или клану этого правителя?

На эти вопросы я попытался ответить, исследуя функцию сарматских тамг на сосудах (Воронятов 2009: 81–83). Наличие знаков на сосудах сходно с наличием знаков на оселках. Изображения конкретных знаков на обеих категориях находок имеют любопытные пересечения. В частности, тамга, помещенная справа от отверстия на оселке Любимовского городища, имеется на ручке серебряной чаши из центрального погребения кург. 29 могильника у стан. Усть-Лабинская (Гущина, Засецкая 1994: 63, 135, табл. 36). Тамга Рескупорида III, представленная на оселке из мог-ка Фронтовое II, изображена на ручке канфара, найденного при раскопках разрушенного кургана в Майкопском р-не, у дороги в стан. Келермесскую (Сазонов 1992: 247) .

Итак, известны случаи, когда одни и те же знаки помещены на сосудах и на оселках. Это обстоятельство заставило меня задаться вопросом, не вкладывался ли в изображение тамг на данных предметах один и тот же смысл? Исследуя функции сарматских тамг на сосудах я предположил, что эту посуду использовали в ритуалах (Воронятов 2009: 87–92). Возможно, что оселки, после того как на них нанесли знаки, так же, как и сосуды, утрачивали свой утилитарный смысл и их употребляли только в некоем обряде. Если для доказательства использования сосудов с тамгами в ритуальных действиях подобран надежный археологический и этнографический материал, то для оселков найти подобные параллели сложно. Но они все же есть .

Исследуя сарматский погребальный ритуал и, в частности, находки в могилах необычных оселков, С. А. Яценко обратил внимание на то, что в ряде версий нартского эпоса упоминаются оселки, обладающие магическими свойствами (Яценко 1998: 71). В археологии также нашелся, хотя и косвенный по отношению к нашим артефактам, пример, свидетельствующий о некоем особом статусе оселков. Речь идет об их изображении на бронзовых тессерах (рис. 1, 3, 7), обнаруженных в материалах римской эпохи г. Пальмиры (Ingholt et al. 1955: 19, 20, Pl. VIII, 131–132) .

Рис. 1. Оселки с сарматскими тамгами 1 – карта находок (1 – Любимовское городище; 2 – мог-к Фронтовое II;

3 – мог-к Займо-Обрыв I; 4 – Казанское 1 городище; 5 – курган близ аула Кончукохабль) 2, 4–6, 8 – оселки: 2 – курган близ аула Кончукохабль (по Раев 2012); 4 – мог-к Займо-Обрыв I (прорисовка по Белинский 1989б); 5 – мог-к Фронтовое II (прорисовка по Карашевич и др. 2007, без масштаба) 6 – Любимовское городище (по Былкова 2007); 8 – Казанское 1 городище (по Раев, в печати) 3, 7 – тессеры из Пальмиры с изображениями оселков (по Ingholt et al. 1955, без масштаба) Этот редкий пример изображения оселков заслуживает внимания. Тессеры, как известно, служили своего рода марками или билетами, регулирующими массовые действия городского и частного хозяйства в Римской империи (Ростовцев 1903: 242). На упомянутых изделиях с одной стороны представлено божество Пальмиры – Тихе или Белл, на оборотной стороне – два ножа и точильный камень между ними (Ростовцев 2010: 123, рис. XXI, 5). Ножи трактуют как орудия для жертвоприношений. Следовательно, не исключено, что на одной из сторон пальмирских тессер мастер отобразил предметы культа, которые считаются обычными для изображений на этих изделиях (Ростовцев 1903: 163). Человек, имевший такую тессеру, вероятно, был участником церемонии жертвоприношения в честь божества – Тихе или Белла. Важно отметить, что среди орудий фигурирует и оселок, который как вещь, таким образом, приобретает семиотический статус .

Приведенный пример, непосредственно не связанный с культурой кочевников, наталкивает на мысль о том, что знаки на оселках могут служить маркерами, переводящими в непрофанную область культуры утилитарные предметы, которые изначально предназначались для затачивания холодного оружия. Таким образом, если оселок или нож непосредственно или символически использовали в церемонии жертвоприношения, то это могло сопровождаться нанесением знаков на рассматриваемые вещи .

Как и в случае с изображениями тамг на сосудах, важно обратить внимание на то, что в одном случае на оселке помещен царский знак. Это обстоятельство позволяет мне предположить, что оселок могли маркировать тамгой Рескупорида III после того, как решили использовать его в некоем ритуале, имевшем отношение к этому правителю. Поскольку мы располагаем свидетельствами обожествления боспорских царей, то Рескупориду III, как божеству, могли приносить жертвы. В одной из таких церемоний, вероятно, использовали и оселок с тамгой царя. Оселки, на которых изображено по несколько тамг, могли употреблять аналогичным образом, но в ритуалах, связанных с несколькими людьми или божествами. Возможно, что знаки наносили на оселок не разом, а по мере необходимости совершения ритуала, посвященного персоне или клану, с которым ассоциировали изображаемый знак .

Хотя оселки с тамгами являются лишь малой частью большого массива необычных находок такого рода на территории Евразии, высказанное предположение, по моему мнению, дополняет интуитивную гипотезу М. П. Грязнова о том, что оселки скифо-сарматского времени, не имеющие следов использования, являются предметами культово-магического назначения .

Аникеева 2010 – Аникеева О. В. «Оселки» – пробирные камни из Филипповки // АПЕССТ. 2010. С. 192–206 .

Байбурин 1981 – Байбурин А. К. Семиотический статус вещей и мифология // Материальная культура и мифология. Л., 1981. С. 215–226 .

Белинский 1989а – Белинский И. В. Работы Приморского I-го отряда АКМ в 1988 году // Историко-археологические исследования в г. Азове и на Нижнем Дону в 1988 году: ТД к семинару. Азов, 1989. С. 2–3 .

Белинский 1989б – Белинский И. В. Отчет о работах Приморского Первого отряда АКМ в 1988 г. (раскопки курганов в Азовском районе Ростовской области) // НОА ИА РАН, Р-1, № 12878 .

Белинский 1989в – Белинский И. В. Альбом иллюстраций к отчету об археологических раскопках Приморского Первого отряда АКМ. Ч. I // НОА ИА РАН, Р-1, № 12879 .

Былкова 2007 – Былкова В. П. Нижнее Поднепровье в античную эпоху (по материалам раскопок поселений) .

Херсон, 2007 .

Воронятов 2009 – Воронятов С. В. О функции сарматских тамг на сосудах // Гунны, готы и сарматы между Волгой и Дунаем. СПб, 2009. С. 80–98 .

Грязнов 1961 – Грязнов М. П. Так называемые оселки скифо-сарматского времени // Исследования по археологии СССР: Сб. статей в честь профессора М. И. Артамонова. Л., 1961. С. 139–144 .

Гущина, Засецкая 1994 – Гущина И. И., Засецкая И. П. «Золотое кладбище» римской эпохи в Прикубанье .

СПб, 1994 .

Дитлер 1972 – Дитлер П. А. Комплекс из кургана близ аула Кунчукохабль // Сб. матер. по археологии Адыгеи. Майкоп, 1972. Т. III. С. 66–78 .

Карашевич и др. 2007 – Карашевич I. В., Карнаух Є. Г., Корпусова В. М., Сон Н. О. Колекцi доби раннього заліза та античних пам’яток Пiвнiчного Причорномор’я // Колекцi наукових фондів Інституту археологi НАН України: Каталог. Київ, 2007. С. 107–156 .

Корпусова 1972 – Корпусова В. М. Про населення хори античної Феодосi // Археологiя. 1972. № 6. С. 41–55 .

Кругликова 1970 – Кругликова И. Т. Раскопки поселения у деревни Семеновки // Поселения и могильники Керченского полуострова начала н. э. М., 1970. С. 4–32 .

Малышев 2008 – Малышев А. А. Погребальный инвентарь Цемдолинского некрополя // Аспургиане на юговостоке азиатского Боспора: По материалам Цемдолинского некрополя. М., 2008. С. 136–181 .

Раев 2006 – Раев Б. А. Итоги исследований меотских городищ в среднем течении реки Кубань в 2003– 2005 гг. // Современное состояние и сценарии развития Юга России. Ростов-на-Дону, 2006. С. 187–202 .

Раев 2008 – Раев Б. А. Меоты и степь: к взаимоотношениям кочевого и оседлого населения в Прикубанье на рубеже эр // Тр. II (XVIII) Всерос. АС в Суздале. М., 2008. Т. II. С. 55–57 .

Раев 2012 – Раев Б. А. Каменный оселок из кургана у аула Кончукохабль (Республика Адыгея) // Новейшие открытия в археологии Северного Кавказа. Исследования и интерпретации: XXVII КЧ. Махачкала,

2012. С. 230–232 .

Раев, в печати – Раев Б. А. Комплекс из кургана близ аула Кончукохабль: взгляд через 50 лет // АСГЭ .

Вып. 39 (в печати) .

Ростовцев 1903 – Ростовцев М. Римские свинцовые тессеры. СПб, 1903 .

Ростовцев 2010 – Ростовцев М. И. Караванные города. СПб, 2010 .

Сазонов 1992 – Сазонов А. А. Могильник первых веков нашей эры близ хутора Городского // Вопросы археологии Адыгеи. Майкоп, 1992. С. 244–274 .

Соломоник 1959 – Соломоник Э. И. Сарматские знаки Северного Причерноморья. Киев, 1959 .

Чайлд 1956 – Чайлд Г. Древнейший Восток в свете новых раскопок. М., 1956 .

Яценко 1998 – Яценко С. А. Сарматские погребальные ритуалы и осетинская этнография // Российская археология. 1998. № 3. С. 67–74 .

Яценко 2001 – Яценко С. А. Знаки-тамги ираноязычных народов древности и раннего средневековья. М., 2001 .

Ingholt et al. 1955 – Ingholt H., Seyrig H., Starcky J. Recueil des tessres de Palmyre. Paris, 1955 .

А. Б. Ипполитова (Москва, Россия)

Из эпистолярного наследия Е. Р. Шнейдера:

семейная переписка 1922–1929 гг.1 Как известно, ближайшим другом М. П. Грязнова со времен учебы в Томском университете был студент, а впоследствии археолог, этнограф и лингвист Евгений Робертович Шнейдер (1897– 1938). Вместе они случайно оказались летом 1920 г. в экспедиции С. А. Теплоухова, вместе перебрались в 1922 г. из Томска в Петроград, где продолжили обучение в Петроградском университете и начали работать под руководством С. А. Теплоухова в Этнографическом отделе ГРМ (СЕДС 2002: 6; Пшеницына, Боковенко 2002: 20; Шер 2000; 2002). Даже ленинградские адреса друзей совпадают: сначала они жили на Инженерной ул., 4, а позже, уже обзаведясь семьями – на соседних линиях Васильевского острова (11-й и 12-й). Обоих коснулись репрессии 1930-х гг., но М. П. Грязнову удалось уцелеть, а о судьбе арестованного в ноябре 1937 г. Е. Р. Шнейдера ничего не было известно вплоть до 1990-х гг., когда Ф. Д. Ашнин установил, что ученый был расстрелян в 1938 г. (Алпатов 2000: 88; Кормушин 1998: 8; Васильков, Сорокина 2003; Ленинградский мартиролог… 2007: 460; Колдунович 2007) .

Биография Евгения Робертовича Шнейдера – фактологическая, творческая, научная – еще ждет своего исследователя. Сегодня существует лишь три специальных работы о его жизненном и Выражаю искреннюю признательность Е. Е. Кузьминой, поддержавшей мой интерес к этой теме .

научном пути, в которых раскрыты далеко не все стороны этой поистине многогранной личности (Орлова 1979;2 Кочешков 2001; Васильков, Сорокина 2003). Это отмечают и сами биографы ученого. Не случайно коллега Е. Р. Шнейдера Е. П. Орлова назвала свою статью «Материалы к биографии» и отметила, что «многое предстоит разыскать в других архивах, а также у лиц, знавших Е. Р. Шнейдера» (Орлова 1979: 134), а Н. В. Кочешков подчеркнул, что «разыскать и опубликовать все созданное незаурядным талантом и самоотверженным благородным трудом Евгения Робертовича Шнейдера – первейший долг и обязанность не только ученых Санкт-Петербурга, но и дальневосточных исследователей» (Кочешков 2001: 169) .

Прежде чем перейти к основному содержанию статьи, напомним читателю основные вехи жизненного пути Е. Р. Шнейдера. Будущий ученый родился в Красноярске 3 (15) июля 1897 г. в семье инженера-технолога Роберта Ивановича Шнейдера3 (1848–1909) и Александры Александровны, урожденной Шепетковской (1853–1901). Евгений рано потерял родителей и примерно с 12 лет его воспитывал старший брат Александр. Существенной чертой этой семьи были интерес и любовь к истории родного края, активное участие в общественной жизни. Так, отец Р. И. Шнейдер входил в комитет по разработке устава Красноярского музея, в 1898 г. в числе других ходатайствовал об открытии Красноярского подотдела ВСО РГО (Мешалкин 1998: 76, 84; Вдовин и др .

2001). Дядя Н. А. Шепетковский – городской голова Красноярска (1898–1901, 1902–1905), в течение четверти века возглавлял Общество попечения о начальном образовании, был инициатором создания и заведующим первой городской общественной библиотеки (Бердников 2003). Отец и братья Шнейдера, в т. ч. Александр и Евгений, собирали для Красноярского музея различные коллекции (Тугаринов 1915: 99). Несомненно, что на становление личности Е. Р. Шнейдера оказал огромное влияние старший брат Александр Робертович (1877–1930) – известный сибирский общественный деятель, член Красноярского подотдела ВСО РГО, инициатор создания в Красноярске Дома Просвещения, активный участник кооперативного движения, член редколлегии Сибирской советской энциклопедии, автор ряда работ по краеведению и экономической географии Сибири (см. подробнее: Мешалкин 1998). Среди ближайшего окружения были и другие, не менее значимые среди красноярской интеллигенции личности. Так, напр., тесть А. Р. Шнейдера – учитель и бухгалтер Николай Иустинович Попов (1843–1921) – принимал активное участие в создании знаменитого Минусинского музея (Кон 1902: 50, 243), его пасынки Петр (1870–1940) и Константин (1874–после 1937) Островских – с детских лет собирали этнографические, археологические и естественнонаучные коллекции, а в зрелые годы проводили этнографические экспедиции в Сибири и Средней Азии; их обширные коллекции хранятся, в частности, в МАЭ и РЭМ (Вдовин и др. 2010) .

Тесные связи поддерживались с директором Красноярского музея А. Я. Тугариновым (см. о нем:

Тугаринов 2011), председателем Красноярского подотдела ВСО РГО В. Ю. Григорьевым, художником Д. И. Каратановым, фольклористом М. В. Красноженовой и с другими подвижниками, круг которых еще предстоит выяснить .

После окончания с отличием красноярской гимназии (1916 г.) Е. Р. Шнейдер поступает на историко-филологический факультет ТГУ (Орлова 1979: 134; Китова 2010: 169), где знакомится со студентом естественного отделения физико-математического факультета М. П. Грязновым и с преподавателем кафедры географии и антропологии С. А. Теплоуховым. Последний ценил студента Шнейдера как «знающего археологию, в совершенстве владеющего изобразительными искусствами и поэтому незаменимого сотрудника при археологических работах» (Китова 2010: 169). В 1920– 1921, 1923–1925 гг. Е. Р. Шнейдер участвовал в археологической экспедиции С. А. Теплоухова близ сел. Батени под Минусинском (Орлова 1979: 135; Ипполитова 2010: 120, 126–134), результатом чего В архиве дочери Е. Р. Шнейдера Г. Е. Колдунович сохранился машинописный вариант статьи Е. П. Орловой о Е. Р. Шнейдере, датированный 1971–1972 гг., и отличающийся от опубликованного варианта .

В статье Н. В. Кочешкова ошибочно указано, что Е. Р. Шнейдер был сыном директора красноярской гимназии (Кочешков 2001: 163) .

стала, в частности, совместная с М. П. Грязновым статья о каменных изваяниях Минусинских степей (Грязнов, Шнейдер 1929). В 1922 г. Е. Р. Шнейдер переезжает вслед за С. А. Теплоуховым в Петроград, в 1924 г. заканчивает ЛГУ по археологическому отделу и тогда же устраивается на работу в отделение Сибири и Дальнего Востока в Этнографический отдел ГРМ (Орлова 1979: 134). В 1926 г. он участвует в Казакстанской экспедиции АН СССР, где изучает орнаментику казахов (Орлова 1979: 135; Шнейдер 1927а), в 1927 г. проводит археологические и этнографические (самагиры и негидальцы) исследования в низовьях Амура, а с 1928 г. начинает работу по этнографическому изучению удэгейцев (Орлова 1979: 135). В 1932 г. Е. Р. Шнейдер переводится на работу в Научноисследовательскую Ассоциацию Института народов Севера для составления письменности удэгейского языка, написания букваря и первых книг на этом языке (Орлова 1979: 138–139; Васильков, Сорокина 2003). Главным научным трудом его жизни стали грамматика и словарь удэгейского языка (Шнейдер 1936), который, по определению лингвиста А. Х. Гирфановой, является «в буквальном смысле слова образцовым для удэгейского языка» (Гирфанова 2001: 9) .

Несомненно, что у Е. Р. Шнейдера были большие научные планы, которые 2 ноября 1937 г .

были безжалостно оборваны арестом. 4 января 1938 г. он был приговорен к расстрелу по ст. 58-6-11 (шпионаж, организационная контрреволюционная деятельность) по т. н. списку № 2 шпионов – членов Российского общевоинского союза (Ленинградский мартиролог… 2007: 460, 697), 8 января приговор был приведен в исполнение. Жене Е. Р. Шнейдера о расстреле не сообщили; спустя 15 лет, в 1952 г. она писала в анкете: «Муж Шнейдер Е. Р. был арестован в ноябре 1937 г. в г. Ленинграде органами НКВД и осужден ОСО НКВД на 10 лет. Больше мне о нем ничего не известно» (Архив Г. Е. Колдунович). 28 октября 1957 г. Е. Р. Шнейдер был посмертно реабилитирован.4 Трагическая судьба Е. Р. Шнейдера отразилась и на предмете его исследований: набор книги «Материалы по языку анюйских удэ» (Шнейдер 1937) был рассыпан (чудом сохранились два сигнальных экземпляра), а удэгейский язык на долгие годы опять стал бесписьменным .

Цель настоящей работы – ввести в научный оборот несколько писем Е. Р. Шнейдера.5 Значимость этих материалов трудно переоценить, т. к. до сих пор никаких личных материалов Е. Р. Шнейдера не публиковалось .

В семейных архивах родственников Е. Р. Шнейдера сохранилось десять его писем 1922, 1925–1927 и 1929 гг. Все они хранились первоначально у племянника Евгения Робертовича – геолога Юрия Александровича Шнейдера6 (1911–1956), затем у его потомков. В 1992 г. большая часть этих писем (8) была передана дочери Е. Р. Шнейдера – Галине Евгеньевне Колдунович (урожд. Шнейдер), у которой они находятся и теперь .

Адресатом большинства писем был племянник Е. Р. Шнейдера Юрий (6 писем), а также отец Юрия и старший брат Е. Р. Шнейдера – Александр Робертович Шнейдер и его жена Антонина Николаевна (1887–1944) (3 письма); кроме того, одна записка адресована знакомому семьи

Шнейдер по Хакасии – И. В. Барашкову (1895–1958) (1 письмо). Приведем перечень этих писем:7

1922, 7 июля: Петроград, Инженерная 4, кв. 32 – [Красноярск], Ю. А. Шнейдеру 1922, 25 сентября: Петроград, Инженерная 4, кв. 32 – [Красноярск], А. Р. Шнейдеру 1925, 6 июня: Б. Сыры, ул. Морозов – Аскыз, И. В. Барашкову [1925], 15 июня: [Батени] – [Аскыз], Ю. А. Шнейдеру 1925, 26 августа: [Батени] – [Аскыз или Минусинск], Ю. А. Шнейдеру [начало 1926 г. ]: [Ленинград, 11 линия В. О., 46, кв. 39] – [Красноярск или Новосибирск], Ю. А. Шнейдеру Копия справки о реабилитации от 11 декабря 1957 г. № 2104-Н-57 (Архив Г. Е. Колдунович) .

В связи с ограниченным объемом публикации мы не имеем возможности приложить к статье полные тексты писем .

О Ю. А. Шнейдере см. подробнее: Ипполитова 2010 .

В случаях, когда даты и места отправления/назначения отсутствуют в тексте письма, они установлены нами по косвенным признакам и приводятся в квадратных скобках .

1927, 5 февраля: [Ленинград] – [Новосибирск], Ю. А. Шнейдеру 1927, 12 апреля: [Ленинград] – [Новосибирск], А. Р. и А. Н. Шнейдерам 1927, 23 мая: Ленинград – Новосибирск, Октябрьская 72, Ю. А. Шнейдеру 1929, 15 января: [Ленинград] – [Новосибирск], А. Р. Шнейдеру .

Хотя письма и были адресованы разным лицам, они составляют единый комплекс документов – так или иначе, они связаны с теплоуховскими экспедициями в Минусинский край, а также с жизнью Е. Р. Шнейдера в Ленинграде. В письмах племяннику «дядя Женя», разумеется, писал о том, что могло быть интересно для мальчика в 11–16 лет, стараясь при этом увлечь его исследовательской деятельностью: он дает Юре подробные указания по обследованию каменных баб, посылает зарисовки археологических предметов, планы местонахождения раскопов; а в 1927 г. подробнейшим образом излагает особенности обучения в различных вузах, чтобы помочь племяннику в выборе направления. Письма к старшему брату Александру посвящены разным темам: раннее письмо от сентября 1922 г. содержит впечатления о новой для сибиряка петроградской жизни и размышления об интеллигенции, а письма 1927 и 1929 гг. посвящены опять же племяннику – вопросу устройства его на лето в одну из экспедиций (апрель 1927 г.) и проблемам его воспитания (январь 1929 г.) .

Кратко отметим наиболее значимую информацию, рассеянную в письмах .

В письме от 25.9.1922 встречаются до сих пор неизвестные детали биографии Е. Р. Шнейдера: 1) попытка поступления Е. Р. Шнейдера в Академию художеств осенью 1922 г.; 2) в 1922 г .

С. А. Теплоухов, М. П. Грязнов и Е. Р. Шнейдер жили «коммуной» на Инженерной ул., д. 4, кв. 32, ворота № 3;8 3) размышления о преимуществах обучения в Петрограде перед Томском («Ты был прав, говоря, что уехать сейчас отсюда, после того, как с таким трудом удалось вылезти из гнилых болот Томских, равносильно – поставить крест на намеченном пути. Уехать отсюда можно лишь тогда, когда существовать будет или невозможно или незачем»); 4) впечатления от культурной и научной жизни Петрограда («Жизнью в Петрограде я доволен страшно. Культурой веет из каждого угла. Масса выставок, новых книг, журналов, лекций, докладов, театров. Дышать этим воздухом, впитывать в себя всем существом своим аромат этого лучшего цветка, чтобы потом творческой работой отдать тому, у кого взял, – что может быть лучше!»), размышления об интеллигенции и профессуре; описание студенческого быта .

В письмах упоминаются различные персоналии. Из научного окружения Е. Р. Шнейдера – это М. П. Грязнов (25.9.1922: «по хозяйству работаем вдвоем с вернувшимся из экспедиции студентом Михаилом Петровичем Грязновым (с которым мы вместе приехали из Томска)»;

12.4.1927); С. А. Теплоухов (25.9.1922: «Я писал тебе, что мы живем коммуной в 6 человек, но теперь мы решили, т. е. я, Сергей Александрович и Михаил Петрович выделиться, и уже нашли квартирку. Скоро начнем перевозиться и обзаводиться хозяйством»; 26.8.1925:

«Сергей Александрович в Минусинске заболел скарлатиной и лежит уже 6 недель. Теперь поправляется»; 5.2.1927, 12.4.1927, 23.5.1927), сотрудница теплоуховской экспедиции Анастасия Тихоновна Кузнецова («тетя Тася», 26.8.1925, нач. 1926 г.), красноярский археолог Н. К. Ауэрбах (нач. 1926 г.); родственники Е. Р. Шнейдера: жена Надежда Павловна9 (нач. 1926 г., 5.2.1927, 12.4.1927, 23.5.1927, 15.1.1929), брат А. Р. Шнейдер («Шура») и его семья (жена «Нина», «Нина Николаевна» – А. Н. Шнейдер и младшие сыновья Авенир и Евгений – 7.7.1922, 25.9.1922, 6.6.1925, нач. 1926 г., 5.2.1927), племянник Ю. А. Шнейдер (6.6.1925, 12.4.1927, 15.1.1929), двоюродный брат геолог И. П. Рачковский («Иван» – 25.9.1922, 12.4.1927), тетка М. А. Бутина («тетя Маня» – 25.9.1922), семья двоюродной сестры Е. К. Зубовой («Зубовы» – 12.4.1927), племянник А. Н. Шнейдер В. В. Башуров («Валя» – 15.6.1925) .

Судя по адресу, это, вероятно, один из служебных корпусов Этнографического отдела ГРМ .

Брак Е. Р. Шнейдера и Н. П. Москалик был зарегистрирован 30 мая 1924 г. (Выпись о браке подотдела ЗАГС при Василеостровском Совете за 1924 г. № 649 // Семейный архив Г. Е. Колдунович) .

Рис. 1: 1 – рисунок «трехликой бабы» из письма начала 1926 г.;

2 – рисунок медного ножа из села Аххол из письма от 26.8.1925 г .

Письма содержат немало информации о различных экспедиционных выездах. Так, 7.7.1922 Е. Р. Шнейдер пишет, что теплоуховская экспедиция не получила финансирования и в 1922 г. не состоится. 12.4.1927 говорится о планах С. А. Теплоухова поехать в Минусинский край и затем в Монголию; 23.5.1927 эти данные несколько корректируются: Теплоухов предполагал работать в Батенях и по Абакану, а затем поехать в Урянхай.10 В письме нач. 1926 г. Е. Р. Шнейдер сообщает о своих планах поехать в экспедицию на Амур. 12.4.1927 он довольно подробно описывает предстоящий ему летом 1927 г. маршрут по притоку Амура Амгуни и планы археологических разведок и раскопок,12 в связи с чем приглашает племянника присоединиться к нему; тут же обозначены и предполагаемые сроки экспедиции – с конца мая до сентября (в открытке от 23.5.1927 он указывает, что будет проездом в Новосибирске 7 июня) .

Археологическая тематика появляется уже в самом раннем письме – 7.7.1922 Е. Р. Шнейдер сообщает, что «сходить на Столбы, на охоту и пособирать черепки и стрелки» удастся только следующим летом. 26.8.1925 Е. Р. Шнейдер сообщает уехавшему из Батеней племяннику, что В 1926–1927, 1929 гг. С. А. Теплоухов руководил экспедицией АН СССР в Танну-Тувинской республике (Китова 2010: 170) .

Эти планы в 1926 г. не воплотились – вероятно, из-за участия Е. Р. Шнейдера в Казакстанской экспедиции АН СССР (см.: Орлова 1979: 135) .

Ср.: Шнейдер 1927б; Орлова 1979: 135 .

на данный момент раскопки площадью 16 кв. арш. проходят около мельницы на р. Таштык,13 найдены три мустьерских скребла, обломок костяной шлифованной иголки, фрагмент костяного орнаментированного кольца (приводятся схематические рисунки находок).14 К письму приложен рисунок медного ножа, найденного в поле около села Аххол (рис. 1, 2). В письме нач. 1926 г. сообщается о находке Н. К. Ауэрбахом15 палеолитического слоя на р. Таштык и нарисован план местности. 5.2.1927 сообщается, что С. А. Теплоухова заинтересовали Юрины находки .

В письме от 15.6.1925 Е. Р. Шнейдер отмечает, что зарисовал в окрестностях села Большие Сыры 5 новых изваяний (и, кроме того, собрал этнографические материалы), и дает Юре советы по технике изучения каменных баб и обнаружения рисунков на камнях. 26.8.1925 он спрашивает Юрия, какие тому удалось найти рисунки на камнях, изваяния и зарегистрировать курганы и просит присылать ему все рисунки и записи;16 сообщает и о своих новых находках – о зарисовке 20 писаниц и около 8 баб. В письме начала 1926 г. упоминаются изваяния Улу-Куртуяк-тас и т. н .

трехликая баба (рис. 1, 1; см.: Грязнов, Шнейдер 1929: рис. 43, 40). 5.2.1927 Е. Р. Шнейдер благодарит Юрия за рисунок, размеры и указание. Довольно значительное место в письмах 1925–1927 гг. занимает тема минусинских каменных баб и писаниц, что связано с тем, что М. П. Грязнов и Е .

Р. Шнейдер готовили в это время к публикации большую статью об изваяниях Минусинских степей (Грязнов, Шнейдер 1926) .

Рассмотренные материалы лишь слегка приоткрывают завесу над личностью Е. Р. Шнейдера – ученого и педагога, страстного полевика и кропотливого исследователя. Завершить их обзор хотелось бы словами самого Евгения Робертовича, которыми он напутствовал племянника: «Я в своем стремлении к знанию никогда не руководствовался матерьяльными соображениями. Моим путеводным огнем был только мой интерес и я в этом никогда еще не раскаивался, хотя знаю, что избрав другую профессию, вероятно мог бы жить гораздо лучше. … В научной работе, как и во всякой работе, прежде всего – любовь к делу и 90 % очень большого труда и усидчивости. Путь этот тернистый и … и не всегда венчается “славой”, но зато это путь свободный!» (из письма от 5 февраля 1927 г.) .

Алпатов 2000 – Алпатов В. М. 150 языков и политика. 1917–2000. Социолингвистические проблемы СССР и постсоветского пространства. М., 2000 .

Бердников 2003 – Бердников Л. П. Почетный гражданин Красноярска // На берегах Енисея: рассказы, статьи, очерки, стихи / Гл. ред. В. И. Ермаков. Красноярск, 2003. С. 30–53 .

Васильков, Сорокина 2003 – Васильков Я. В., Сорокина М. Ю. (сост.). Люди и судьбы. Биобиблиографический словарь востоковедов – жертв политического террора в советский период (1917–1991). СПб, 2003 (Социальная история отечественной науки о Востоке). URL: http://memory. pvost .

org/pages/shnejderer. html; http://memory. pvost. org/pages/griaznov. html) Вдовин и др. 2001 – Вдовин А. С., Гуляева Н. П., Макаров Н. П., Баташев М. С., Васильев А. Д., Выдрин Е. В .

Русское Географическое общество в Красноярске (1901–1937 гг.). Красноярск, 2001 .

Вдовин и др. 2010 – Вдовин А. С., Данилейко В. А., Ипполитова А. Б. Петр и Константин Островских: гимназические и студенческие годы (первые исследования 1879–1896 гг.) // ЕП. 2010. Вып. 5. С. 97–105 .

Гирфанова 2001 – Гирфанова А. Х. Словарь удэгейского языка. СПб, 2001 .

Грязнов, Шнейдер 1926 – Грязнов М. П., Шнейдер E. Р. Каменные изваяния Минусинских степей // Природа .

1926. № 11–12. С. 100–105 .

Таштык – левый приток Енисея, к югу от с. Батени .

Очевидно, речь идет о палеолитической стоянке на р. Таштык (Теплоухов 1927: 59, 61) .

Ауэрбах – Николай Константинович Ауэрбах (1892–1930), красноярский археолог .

Избранные места и рисунки из дневников Ю. А. Шнейдера 1921, 1923–1926 гг., касающиеся раскопок в Батенях, опубликованы (Ипполитова 2010) .

Грязнов, Шнейдер 1929 – Грязнов М. П., Шнейдер E. Р. Древние изваяния Минусинских степей // МЭ. 1929 .

Т. IV, вып. 2. С. 63–93 .

Ипполитова 2010 – Ипполитова А. Б. «Дядя Женя видел зайца, а я нашел ножницы…»: Батеневские раскопки 1920-х гг. глазами подростка // ЕП. 2010. Вып. 5. С. 120–137 .

Китова 2010 – Китова Л. Ю. Сергей Александрович Теплоухов // Российская археология. 2010. № 2 .

С. 166–173 .

Колдунович 2007 – Колдунович Г. Е. Евгений Робертович Шнейдер // Ленинградский мартиролог: Книга памяти жертв политических репрессий. СПб, 2007. Т. 7: 1937–1938. С. 696–697 .

Кон 1902 – Кон Ф. Я. Исторический очерк Минусинского местного музея за 25 лет (1877–1902). Казань, 1902 .

Кормушин 1998 – Кормушин И. В. Удыхейский язык. СПб, 1998 .

Кочешков 2001 – Кочешков Н. В. Друг удэгейцев (Евгений Робертович Шнейдер) // Забытые имена: История Дальнего Востока в лицах. Владивосток, 2001. Вып. 2. С. 163–170 .

Ленинградский мартиролог… 2007 – Ленинградский мартиролог: Книга памяти жертв политических репрессий. СПб, 2007. Т. 7: 1937–1938 .

Мешалкин 1998 – Мешалкин П. Н. Одержимые. О деятелях культуры Красноярска на рубеже XIX–XX вв .

Красноярск, 1998 .

Орлова 1979 – Орлова Е. П. Исследователь удэгейцев Евгений Робертович Шнейдер (1897–1937). К 80летию со дня рождения (Материалы к биографии) // Страны и народы Востока. М., 1979. Вып. ХХ .

С. 134–140 .

Пшеницына, Боковенко 2002 – Пшеницына М. Н., Боковенко Н. А. Основные этапы жизни и творчества Михаила Петровича Грязнова: (1902–1984) // СЕДС. 2002. Кн. I. С. 19–23 .

Теплоухов 1927 – Теплоухов С. А. Древние погребения в Минусинском крае // МЭ. 1927. Т. III, вып. 2. С. 57–112 .

Тугаринов 1915 – Тугаринов А. Я. Исторический очерк Красноярского Музея со времени его основания // Двадцатипятилетие Красноярского Городского Музея (1889–1914). Красноярск, 1915 .

Тугаринов 2011 – Аркадию Яковлевичу Тугаринову посвящается… / Под ред. М. С. Баташева, Н. П. Макарова, Н. В. Мартыновича. Красноярск, 2011 .

Шер 2000 – Шер Я. А. Я учился у М. П. Грязнова // V ИЧ памяти Михаила Петровича Грязнова. 2000 .

С. 132–142. URL: http://kronk.narod.ru/ library/sher-yaa-2000. html .

Шер 2002 – Шер Я. А. М. П. Грязнов (1902–1984). 100 лет со дня рождения // URL: http://sapar.kemsu.ru/ gryaznov.html .

Шнейдер 1927а – Шнейдер Е. Р. Казакская орнаментика // Казаки: Антропологические очерки. Л., 1927 .

Сб. II. С. 135–171 (МОКИСАР. Вып. 11) .

Шнейдер 1927б – Шнейдер Е. Р. Отчет о разведке в бассейне р. Амур // НА ИИМК РАН, РА, ф. 2, оп. 1, 1927, д. 163 .

Шнейдер 1936 – Шнейдер Е. Р. Краткий удэйско-русский словарь. С приложением грамматического очерка .

М.; Л., 1936 .

Шнейдер 1937 – Шнейдер Е. Р. Материалы по языку анюйских удэ. Л., 1937 .

С. В. Кузьминых (Москва, Россия)

А. М. Тальгрен в научной судьбе М. П. Грязнова (по материалам писем М. П. Грязнова) М. П. Грязнов принадлежит к первому послереволюционному поколению археологов, пришедших в науку в начале 1920-х гг. Труды этой генерации исследователей сыграли базовую, фундаментальную роль в развитии советской археологии .

Своим учителем в археологии Грязнов по праву считал С. А. Теплоухова. Но важно помнить, что в томском и ленинградском круге общения Грязнова было немало фигур, оказавших влияние на формирование его как личности и ученого. Круг этот, как выясняется, был гораздо шире и выходил за пределы России. В 1924 г. или в 1925 г. Грязнов познакомился в Ленинграде с А. М. Тальгреном, одним из ведущих европейских археологов того времени, признанным специалистом по древним культурам бронзового и раннего железного веков Северной Евразии, человеком, которого А. А. Спицын по праву относил и к числу российских археологов (Кузьминых 2011: 18) .

С 1926 г. между Грязновым и Тальгреном завязалась переписка и, судя по всему, по инициативе финского ученого. По контексту первого письма можно понять, что Грязнов отвечает на вопросы Тальгрена и обращается к нему как к хорошо знакомому коллеге. Длилась переписка, к сожалению, недолго – около пяти лет и прервалась, вероятно, в 1930 г. Прежде чем перейти к характеристике писем, несколько слов о том, какой научный путь прошли наши корреспонденты к тому времени .

Финский археолог Арне Михаэль Тальгрен, или Михаил Маркович, как его величали в России, несмотря на ряд важных исследований по археологии Финляндии и истории финской науки (Kivikoski 1954b), на протяжении всей своей научной деятельности оставался верен выбору евразийской проблематики – от первых работ 1908 г. и диссертации («Медный и бронзовый век севера и северо-востока Европейской России») (Tallgren 1911) до статей 1937–1938 гг. на эту тему в завершающих номерах журнала ESA (Kivikoski 1954b) и последнего публичного доклада 1944 г. о русском палеолите (Kivikoski 1954a: 119) .

По завершении диссертации Тальгрен в работах 1910-х гг. определил поле своих дальнейших исследований: бронзовый век евразийского пространства от Урала до Саяно-Алтая с прилегающими территориями. Первое же знакомство с материалами российских музеев заставило его усомниться в правомерности теорий Кастрена и Аспелина об урало-алтайском бронзовом веке как «колыбели» финно-угорских народов (Салминен 2011). Бронзовый век к западу от Урала Тальгрен никак не мог признать генетическим «отпрыском» сибирского и связать его формирование с миграцией финно-угорских народов из Азии. Уже в диссертационном труде ему удалось доказать, что бронзовый век на севере и северо-востоке Европейской России – явление самостоятельное, сформировавшееся на основе местного каменного века и под влиянием южных степных культур .

Поездка 1915 г. в Сибирь, помимо желания осуществить раскопки в минусинских степях, ставила своей целью найти ответы на вопросы – что являл из себя урало-алтайский бронзовый век, был ли он един и в чем была его специфика? Тальгрену предстояло прояснить и разрешить все сомнения, касавшиеся гипотезы об урало-алтайском бронзовом веке. Эта поездка и работа в сибирских музеях подтвердила его более ранние выводы: единого урало-алтайского бронзового века не существовало, не могло быть и речи о том, что появление финно-угров в исторических местах их проживания связано с миграцией в бронзовом веке из Сибири .

Длительная экспедиция в Россию в 1915 г. стала началом наиболее продуктивного периода в творческой жизни Тальгрена. В 1916 г. он издал исследование о бронзовом веке Волго-Уралья и каталог знаменитой коллекции В. И. Заусайлова (Tallgren 1916). В 1917 г. вышел аналогичный труд о бронзовом и раннем железном веке на Енисее и каталог коллекции И. П. Товостина (Tallgren 1917). В 1918 г. опубликован 2-й том труда о коллекции Заусайлова с обзором материалов железного века и булгарской эпохи Волго-Камья (Tallgren 1918), вышел ряд статей о бронзовом веке Урала (Kivikoski 1954a). В 1919 г. появилась книга об ананьинской культуре – вторая часть его диссертационного труда (Tallgren 1919). По сути Тальгрен завершил всю подготовительную работу, чтобы реализовать намеченный план по созданию сводного монографического труда об урало-алтайском бронзовом веке. Но в начале 1920-х гг. финский археолог всецело переключился на другие исследовательские проекты, хотя археология Урала и Сибири по-прежнему оставалась в сфере его пристального внимания.17 В первую послереволюционную поездку в Советскую Россию в 1924 г. А. М. Тальгрен побывал в Ленинграде и Москве, возобновил связи с российскими коллегами, встретился с А. А. Спицыным и В. А. Городцовым. В 1925 г. ему удалось, кроме столичных музеев, познакомился с археологическими собраниями Киева, Харькова, Саратова, Казани и Костромы. В 1928 г. его длительное путешествие пролегло по маршруту Ленинград–Москва–Ростов Великий–Нижний Новгород– Казань–Сарапул–Пермь–Самара–Саратов–Покровск–Воронеж–Владикавказ–Тбилиси–Пятигорск– Днепропетровск–Херсон–Одесса–Киев–Чернигов–Петрозаводск. Первое же знакомство с материалами музеев юга СССР в корне изменило вектор исследовательских интересов финского ученого: на первый план вышли степные и лесостепные культуры бронзового века Восточной Европы. Итоги исследований первой половины 1920-х гг. Тальгрен оперативно подвел в книге «Бронзовый век Северного Причерноморья» (Tallgren 1926). На этот же период приходится преподавательская деятельность в университетах Тарту (1920–1923) и Хельсинки (с 1923 г.), организация и начало издания журнала ESA .

Со второй половины 1920-х гг. финский археолог обратился к теме бронзового века Кавказа. Она стала логическим продолжением предшествующих исследований степной бронзы Восточной Европы. Тальгрен и в книге 1926 г. уделил большое внимание культурам Северного Кавказа, их взаимосвязи и контактам с культурами Северного Причерноморья. Поездка 1928 г., работа с археологическими собраниями в музеях Пятигорска, Владикавказа и Тбилиси, изучение кавказских и анатолийских материалов в других музеях СССР и европейских стран убедили Тальгрена в необходимости создания большого сводного труда о бронзовом веке Кавказа. Ряд разделов этой будущей монографии он опубликовал в серии статей (Tallgren 1929a; 1929c; 1930a; 1930b; 1933a;

1934; 1936). Однако резкое ухудшение здоровья в 1937–1938 гг. (Kivikoski 1954a: 117–119) и невозможность работы в советских музеях не позволили ему завершить данное исследование .

В 1920-е и в первой половине 1930-х гг. в полной мере раскрылся научный потенциал Тальгрена как специалиста по археологии бронзового века. Финский ученый – наряду с В. А. Городцовым, Б. С. Жуковым и С. А. Теплоуховым – стал негласным лидером ряда исследовательских направлений в евразийской археологии эпохи раннего металла. Он не был учителем молодых советских археологов, но многие из них стремились к общению с Михаилом Марковичем, советовались с ним, делились своими идеями и планами – и в их числе Грязнов .

Михаил Петрович к 1926 г. окончил три курса ЛГУ по циклу антропологии и палеоэтнологии на естественном отделении физико-математического факультета и стал научным сотрудником Этнографического отдела ГРМ. Позади было участие в раскопках С. А. Теплоухова на Енисее, в Минусинской котловине, самостоятельные раскопки в 1924 г. «Тоянова городка» близ Томска, а в 1925 г. – андроновских могильников в Западном Казахстане на р. Урал. В том же году он провел обследование берегов Оби от Бийска до Барнаула (Пшеницына, Боковенко 2002: 20, 21). К этому Свидетельством тому серия научно-популярных очерков об археологии Урала, Алтая и Минусинской котловины в газете «Helsingin Sanomat» (Kivikoski 1954b), регулярные обзоры советской археологической литературы (Tallgren 1927; 1928a; 1931; 1936), включая археологию Сибири, рецензии на работы М. И. Ростовцева, Г. Мергарта, С. А. Теплоухова (Tallgren 1928c), Г. И. Боровки, М. П. Грязнова (Tallgren 1928b), С. Н. Дурылина и других авторов, обращавшихся к урало-сибирским материалам, ряд научных статей, напрямую связанных с археологией азиатских пределов СССР (Tallgren 1933b; 1938; и др.) .

времени выходят из печати его первые труды (Всевиов 2002: 10). Основные научные интересы молодого ученого – вероятно, не без влияния Теплоухова – были связаны поначалу, с культурами бронзовой эпохи, как он признается в первом письме финскому археологу, «я и исследования свои старался производить в этом направлении» .

Итак, в нашем распоряжении девять писем Грязнова, адресованных Тальгрену. К сожалению, нет информации о сохранившихся письмах Михаила Марковича среди бумаг российского археолога в ИИМКе или в ОмГУ.18 Поэтому вторая – тальгреновская – сторона диалога может реконструироваться только на основе контекста писем Грязнова, полученных финским ученым .

Четыре письма хранятся в Рукописном отделе Национальной библиотеки Финляндии (эпистолярный фонд А. М. Тальгрена, колл. 230–4), пять обнаружены мною в его рабочем архиве в финском Музейном ведомстве. Все письма – автографы на русском языке, хранятся без конвертов .

Лишь на трех есть дата написания: № 1 – 17.01.1926, № 2 – 27.02.1927, № 6 – 9.04.1928. Очередность остальных (№ 3–5, 7–9) – при отсутствии почтовых штемпелей отправки и получения – определена по контексту писем. В итоге письма № 3, 4 отнесены к 1927 г., № 5, 7 – к 1928 г., № 8, 9 – к 1929/30 гг .

Основные темы писем группируются в несколько блоков. Первый из них касается сведений о раскопках Грязнова и его коллег или планах полевых работ. Письмо № 1 начинается с информации о раскопках летом 1925 г. в Западном Казахстане на р. Урал серии могил эпохи бронзы, которые «относятся к культуре, названной С. А. Теплоуховым “андроновской” (не знаю, известна ли она Вам)» (рис. 1) .

В феврале 1927 г. Грязнов делится планами – раскопать летом стоянку «Чудацкая Гора» на Оби в 50 км южнее Барнаула (№ 2). В следующем письме (№ 3), написанном, вероятно, в начале осени того же года, следует подробный отчет об исследовании памятника. Отмечается, что раскопки не оправдали его надежд «найти остатки трех эпох бронзовой культуры в стратиграфически разделенных слоях». Утешением явилась находка неолитического погребения ниже культурного слоя.19 Тем же летом в урочище Шибе в Горном Алтае Грязнов раскопал «курган радловского типа», к сожалению, ограбленный. И все же на остатки двух мумифицированных трупов и ряд предметов он обращает внимание Тальгрена, в особенности – на три эффектных уздечных набора, которые подробно описывает.20 Примечательны сведения о рекогносцировочных исследованиях в 1928 г. в Анау вместе с М. В. Воеводским, а также о результатах раскопок ими в этом же полевом сезоне четырех курганов II–III вв. до н. э. близ г. Токмак в Киргизии (№ 4). Отмечается, что курганы начисто разграблены. В письме приведены рисунки золотых фигурных листочков, штампованных бляшек, перстней с фигурками зверей, бус из белой эмали и черного камня.21 Характеризуя эти находки (№ 4), Грязнов указывает на их сходство с алтайскими (внешний вид, некоторые особенности ритуала, аналогии изделиям из золота). В целом же в этих курганах «мы встретились с предметами трех миров – Греция, Китай и Сибирь» .

Следует помнить, что Тальгрен резко отреагировал на «Дело» академика С. А. Жебелева (Тункина 2000) и стал с конца 1928 г. персоной non grata для советских академических верхов. «Дело» С. И. Руденко и развернувшаяся в ленинградских научных учреждениях кампания по осуждению «руденковщины» (Худяков 1931; В методбюро… 1932; Бернштам 1932) стали прологом сфабрикованного дела «Российской национальной партии», или «Дела славистов» (Ашнин, Алпатов 1994), повлекшего аресты и гибель самых близких коллег Грязнова, и он из чувства самосохранения вряд ли бы в то время решился сохранить в личном архиве письма Михаила Марковича .

О разведочных работах 1925–1927 гг. в верхнем течении Оби см.: Грязнов 1926а; 1930б .

Через год появилась предварительная публикация (Грязнов 1928) .

В предвоенной публикации могильник отнесен к числу усуньских (Воеводский, Грязнов 1938) .

Рис. 1. Первая страница письма М. П. Грязнова А. М. Тальгрену от 17.01.1926 г .

Запланированные раскопки в Южном Туркменистане Грязнову и Воеводскому провести не удалось – «мы лишь осмотрели Анау и аналогичный ему памятник Ак-тепе». Зачистка в одном из раскопов экспедиции Пампелли на Анау привела к открытию не замеченной в ходе раскопок 1904 г .

и почти уничтоженной в их процессе постройки, стены которой были облицованы черепками красных лощеных сосудов.22 Результаты разведочных работ 1928 г. в Туркменистане остались неопубликованными .

В следующем письме (№ 5) Грязнов сообщает о раскопках А. Т. Кузнецовой в 1927 г. в Кузнецком округе на р. Ине (между Новосибирском и Барнаулом) нескольких курганов «с культурой аналогичной той, которая представлена в с. Сростки на Алтае», и описывает состав находок .

Кроме того, он просит Тальгрена ознакомиться с рукописью статьи автора раскопок и, если она будет отвечать всем требованиям редактора ESA, то опубликовать ее. Эти хлопоты Михаила Петровича не были напрасными: статья вышла в очередном номере журнала (Kuznecova 1930) .

Еще одна тема писем касается планов публикаций, в частности, – андроновских могильников на р. Урал (Грязнов 1927) и каменных изваяний Минусинской котловины (Грязнов, Шнейдер 1929). С письмом (№ 1) Тальгрену посланы заметки об этих исследованиях из журнала «Природа»

(Грязнов 1926б; Грязнов, Шнейдер 1926) .

Обсуждая полученные от финского ученого рисунки бронзовых предметов из Барнаульского музея,23 Грязнов ответил (№ 4), что «нарисованные Вами два ножа, а также, по-видимому, и остальные предметы я видел и зарисовал. Часть из них мне может быть удастся нынче к весне [1928 г.] опубликовать».24 Судя по последним письмам Грязнова 1929/30 гг., Тальгрен с нетерпением ждал выхода статьи «Казахстанский очаг бронзовой культуры» (Грязнов 1930а). Михаил Петрович обнадеживал коллегу: «Я надеюсь, что через один-два месяца будет напечатана моя статья по вопросу о Семипалатинском очаге бронзовой культуры. Там я даю карту распространения Минусинских и Семипалатинских типов орудий и рисунки около 20 орудий семипалат[инского] типа» .

Постоянная тема писем русских и советских археологов к Тальгрену – просьбы о присылке книг. Из переписки А. А. Спицына с финским ученым известно (Кузьминых 2011: 18, 22), какое впечатление произвели на молодежь ГАИМКа книга «La Pontide…» (Tallgren 1926) и последующие выпуски ESA. Тальгрен оперативно выполнил просьбу Грязнова, и в феврале 1927 г. Михаил Петрович с благодарностью откликнулся на получение «La Pontide…» (№ 2), а позднее – III и IV томов ESA, книг «Collection Tovostine» (Tallgren 1917) и Акселя Гейкеля об археологических коллекциях в уральских и сибирских музеях (Heikel 1894). Грязнов отметил, что нашел в последней много интересных для себя материалов (№ 4) .

Диалог в переписке не обходился без взаимных вопросов и ответов. Грязнова, в частности, интересует мнение Тальгрена о датировке каменных изваяний Минусинской котловины (№ 2). Он просит прислать биографические сведения об Аспелине, Аппельгрен-Кивало, Гейкеле и самом Тальгрене для ССЭ25 (№ 6). Для него важен отклик финского археолога о статье, посвященной культурам бронзового века Казахстана (Грязнов 1930а) (№ 8). Грязнов спрашивает: дошли ли до Михаила Марковича карты Кубани (№ 5), «Материалы по этнографии» со статьями его и Шнейдера о каменных изваяниях и «Опытом классификации» С. А. Теплоухова (1929) (№ 8) .

Письма Грязнова – через ответы на вопросы Тальгрена – дают представление о том, что же интересовало финского ученого. Михаил Петрович сообщает о выходе из печати первой половины минусинских материалов С. А. Теплоухова (1927) и о содержании этой статьи (№ 2), о публикации в этом же томе «Материалов по этнографии» статьи С. И. Руденко и А. Н. Глухова о могильнике Кудыргэ (1927), о планах изданий Алтайской экспедиции ГРМ (№ 2), об отправке через Академию наук сборника «Казаки» с его (Грязнов 1927) и М. Н. Комаровой (1927) статьями (№ 3), о посылке карты Кубани (№ 4). Грязнов уточняет места хранения предметов, некогда зарисованных Михаилом Марковичем в бывшем университетском кабинете антропологии (№ 4), дает характеристику А. М. Тальгрен зарисовал и описал эти предметы в 1915 г., возвращаясь из экспедиции в Минусинскую котловину (Кузьминых, Тишкина 2009) .

Статья с этими материалами вышла через два года (Грязнов 1930б) .

В итоге в 1 томе ССЭ опубликованы биографии Й. Р. Аспелина и А. Гейкеля (Грязнов 1929б; 1929в), а в статье об археологических исследованиях в Сибири Грязнов весьма положительно оценил деятельность и труды финских ученых (Грязнов 1929а: 140–142) .

бронзовых изделий Барнаульского музея, отмечая, что они представляют минусинские и семипалатинские типы, а также типы, которые не определены (№ 9), благодарит редактора ESA за предложение опубликовать его [Грязнова] статьи в финском журнале, но сожалеет, что в настоящее время у него нет готовых к печати работ26 (№ 9). Отклонил он и просьбу Тальгрена предоставить для публикации в ESA большую статью о результатах раскопок Пазырыкского кургана (№ 7), отмечая, что связан обязательством с ГРМ: «мне не разрешается опубликовать его нигде, кроме «Материалов по этнографии». В то же время Грязнов готов предоставить в ESA краткую информацию с двумя-тремя фотографиями .

Важнейшая тема писем – обсуждение с Тальгреном проблем археологических исследований, которые особенно волновали Грязнова в 1920-е гг. Речь идет, прежде всего, о характеристике андроновской культуры Западного Казахстана, ее ареале и ее особенности (№1). Грязнов отмечает, что исследованные им памятники являются «крайним пределом распространения этой культуры на запад». Он обращает внимание Тальгрена на ряд элементов, имеющих ближайшие аналогии в культурах бронзовой эпохи Южной России, в культурах «срубной» и «хвалынской» .

Знакомя финского ученого с их совместной с Е. Д. Шнейдером работе о т. н. каменных бабах в минусинских степях (Грязнов, Шнейдер 1926; 1929), Михаил Петрович отмечает, что «анализ их, произведенный нами, дал любопытные результаты» (№ 1). Касаясь хронологии каменных изваяний (№ 2), Грязнов указывает, что на некоторых из них есть орхонские письмена, которые, казалось, и должны были бы определять их эпоху. Но он и Шнейдер относят их к более древнему времени – к бронзовой эпохе. Грязнов интересуется: согласен ли Тальгрен относить их к этому же времени и не придавать им значения надгробных памятников. Михаил Петрович уверен, что «отмеченные нами факты достаточно убедительны» .

Важный обмен мнениями касался особенностей позднего бронзового века лесостепного и степного Алтая и Казахстана. Отвечая на вопрос Тальгрена о распространении минусинских типов орудий на запад, Грязнов указал «на существование особой культурной провинции,27 центр которой расположен где-то в Семипалатинской области». Изучение коллекций бронзовых орудий из разных мест Западной Сибири привело его к выводу о том, что «Минусинские типы бронзовых орудий ограничены в своем распространении на запад, и западнее г. Томска они встречаются как исключения». К характерным орудиям этой культурной провинции28 Грязнов относил асимметричные тесла с упором на одной из сторон, однолезвийные ножи-кинжалы с обособленной рукоятью, иногда с хвостатым лезвием, двулезвийные кинжалы с выделенной рукоятью, кирки-кайла, различные варианты однолезвийных ножей с выделенной и без выделенной рукояти. К письму приложены схематичные рисунки этих вещей. Грязнов отмечал, что на рассматриваемой территории ему известно около 80 подобных орудий, и только два из них (плоские ножи) известны на востоке – в Мариинском округе и в Забайкалье .

Помимо этого в переписке затрагивалась масса, казалось бы, второстепенных тем и вопросов, хотя в той реальности информация по ним, вероятно, была крайне важна и ожидаема обоими исследователями. Многие письма заканчиваются пожеланиями и приветом от М. Н. Комаровой – супруги М. П. Грязнова .

Остается только сожалеть, что Грязнов не отправил Тальгрену для публикации в ESA свою статью о бронзовых кельтах Минусинской котловины, переданную автором в мае 1929 г. в издание Музея Центрально-Промышленной области и отклоненную в январе 1931 г. как «узко-научную» (Шер 1992: 90). Эта работа вышла в свет лишь в 1941 г. (Грязнов 1941). Классификации кельтов Грязнова базировалась на использовании статистико-комбинаторного анализа, и данная статья могла стать событием в мировой археологии (Шер 1992: 86–90) .

Здесь и далее подчеркивания в тексте принадлежат Тальгрену .

Отождествлятетя с восточной зоной области культур с валиковой керамикой и, прежде всего, с алексеевско-саргаринской культурой .

М. П. Грязнов выступает в переписке с А. М. Тальгреном с позиции младшего коллеги, c непременным уважением и благодарностью старшему собрату по профессии за диалог и услуги .

Письма российского ученого донесли до нас пульс его активной научной деятельности, поисков, устремлений и открытий. Они являются важным источником к характеристике, прежде всего, самого Грязнова как специалиста в области изучения бронзового и раннего железного веков в Азиатской части СССР.

В то же время – в дополнение к печатным трудам – письма эти свидетельствуют о неподдельном интересе мэтра европейской археологии к результатам исследований молодого российского ученого (Tallgren 1927: 157; 1928a: 186–188; 1929б; 1931: 186, 189, 197; 1933b:

177; 1936: 149; 1938: 53, 57–59) .

Михаил Петрович достаточно быстро, особенно после первых работ на Алтае и в Казахстане, опираясь на культурно-хронологическую периодизацию культур бронзового и раннего железного веков Минусинской котловины, созданную С. А. Теплоуховым, шагнул за пределы концепций своих старших коллег А. А. Спицына, В. А. Городцова и А. М. Тальгрена о культурах азиатских степей этого времени29 и проторил собственные пути в данной проблематике. Финский ученый с интересом следил за новейшими работами Грязнова в Казахстане и на Алтае. Они в корне изменили представление Тальгрена об азиатских культурах эпохи бронзы степного и лесостепного пояса. Примером тому является его статья о бронзовом веке Туркестана для энциклопедического словаря Макса Эберта (Tallgren 1929b), которая, вне всякого сомнения, базировалась и на новейших разработках российского археолога .

Именно поиски и достижения М. П. Грязнова в 1920-е гг. явились основной темой диалога обоих ученых. Остается только сожалеть, что он был прерван на полуслове. Общение с Михаилом Марковичем, безусловно, придало импульс для творческого роста Грязнова и способствовало его становлению как исследователя. О месте работ Тальгрена в его научной лаборатории свидетельствует хотя бы тот факт, что финский археолог – после М. П. Грязнова, С. В. Киселёва, В. В Радлова и С. А. Теплоухова – входит в пятерку наиболее цитируемых авторов (Эрлих 1994: 106) .

А. М. Тальгрен являл собой пример товарищеского отношения к коллегам и готовности придти им на помощь и советом, и делом. М. П. Грязнов – с его безотказностью в поддержке начинающих археологов и множеством учеников – во многом повторил научный путь Михаила Марковича. Пред такой судьбой в науке можно только преклоняться .

Ашнин, Алпатов 1994 – Ашнин Ф. Д., Алпатов В. М. Дело славистов. 30-е годы. М., 1994 .

Бернштам 1932 – Бернштам А. Н. Идеализм в этнографии: Руденко и руденковщина // Сообщения ГАИМК .

1932. № 1–2. С. 22–27 .

В методбюро… 1932 – В методбюро Этнографического отдела Русского музея (критическая проработка руденковщины) // СЭ. 1932. № 1. С. 117–118 .

Воеводский, Грязнов 1938 – Воеводский М. В. и Грязнов М. П. У-суньские могильники на территории Киргизской ССР: К истории у-суней // ВДИ. 1938. № 3. С. 162–179 .

Всевиов 2002 – Всевиов Л. М. (сост.) Список опубликованных работ М. П. Грязнова // СЕДС. 2002. Кн. I .

С. 10–17 .

Грязнов 1926а – Грязнов М. П. Доисторическое прошлое Алтая: (Работа Алтайской экспедиции Гос. Русского музея в 1924/25 г.) // Природа. 1926. № 9–10. С. 97–98 .

Грязнов 1926б – Грязнов М. П. Раскопки на р. Урале // Там же. С. 96 .

Грязнов 1927 – Грязнов М. П. Погребения бронзовой эпохи в Западном Казахстане // Казаки: Антропологические очерки. Л., 1927. Сб. II. С. 179–221 (МОКИСАР. Вып. 11) .

Грязнов 1928 – Грязнов М. П. Раскопка княжеской могилы на Алтае // Человек. 1928. № 2–4. С. 217–219 .

Грязнов 1929а – Грязнов М. П. Археологические исследования в Сибири // ССЭ. 1929. Т. 1. Стлб. 137–142 .

Грязнов 1929б – Грязнов М. П. Аспелин И. Р. // Там же. Стлб. 163 .

Их обзор см.: Кузьминых, Сафонов 2009: 150–155 .

Грязнов 1929в – Грязнов М. П. Гейкель А. О. К. // Там же. Стлб. 631 .

Грязнов 1930а – Грязнов М. П. Казахстанский очаг бронзовой культуры // Казаки. Л., 1930. Сб. III. С. 149– 162 (МОКИСАР. Вып. 15) .

Грязнов 1930б – Грязнов М. П. Древние культуры Алтая // Сибироведение. 1930. № 3–4. С. 18–26 .

Грязнов 1941 – Грязнов М. П. Древняя бронза минусинских степей. I. Бронзовые кельты // Тр. ОИПК ГЭ .

1941. Т. 1. С. 237–271 .

Грязнов, Шнейдер 1926 – Грязнов М. П., Шнейдер Е. Р. Каменные изваяния Минусинских степей // Природа .

1926. № 11–12. С. 100–105 .

Грязнов, Шнейдер 1929 – Грязнов М. П., Шнейдер Е. Р. Древние изваяния Минусинских степей // МЭ. 1929 .

Т. IV, вып. 2. С. 63–93 .

Комарова 1927 – Комарова М. Н. Черепа бронзовой эпохи из могил по левым притокам р. Урал // Казаки:

Антропологические очерки. Л., 1927. Сб. II. С. 222–237 (МОКИСАР. Вып. 11) .

Кузьминых 2011 – Кузьминых С. В. А. А. Спицын и А. М. Тальгрен: из истории отечественной археологии начала XX века // ТАС. 2011. Вып. 8, т. II. С. 5–27 .

Кузьминых, Сафонов 2009 – Кузьминых С. В., Сафонов И. Е. Проблемы эпохи раннего металла в научном наследии А. А. Спицына // Археология восточноевропейской лесостепи. Воронеж, 2009. С. 145–162 .

Кузьминых, Тишкина 2009 – Кузьминых С. В., Тишкина Т. В. «Вам надо повторить поездку на Алтай» (письмо Н. С. Гуляева А. М. Тальгрену) // Теория и практика археологических исследований. Барнаул,

2009. Вып. 5. С. 178–190 .

Пшеницына, Боковенко 2002 – Пшеницына М. Н., Боковенко Н. А. Основные этапы жизни и творчества Михаила Петровича Грязнова (1902–1984) // СЕДС. 2002. Кн. I. С. 19–23 .

Руденко, Глухов – Руденко С. И., Глухов А. Н. Могильник Кудыргэ на Алтае // МЭ. 1927. Т. III, вып. 2 .

С. 37–52 .

Салминен 2011 – Салминен Т. И. Р. Аспелин – А. М. Тальгрен и проблема Урало-Алтайского бронзового века // Российская археология. 2011. № 4. С. 130–139 .

Теплоухов 1927 – Теплоухов С. А. Древние погребения в Минусинском крае // МЭ. 1927. Т. III, вып. 2 .

С. 57–112 .

Теплоухов 1929 – Теплоухов С. А. Опыт классификации древних металлических культур Минусинского края. (В кратком изложении) // МЭ. 1929. Т. IV, вып. 2. С. 41–62 .

Тункина 2000 – Тункина И. В. «Дело» академика Жебелёва // Древний мир и мы: Классическое наследие в Европе и России: Альманах. СПб, 2000. Вып. II. С. 116–161 .

Худяков 1931 – Худяков М. Г. Критическая проработка руденковщины // СЭ. 1931. № 1–2. С. 167–169 .

Шер 1992 – Шер Я. А. К вопросу о приоритетах // Вопросы истории археологических исследований Сибири .

Омск, 1992. С. 85–92 .

Эрлих 1994 – Эрлих В. А. Творческие интересы М. П. Грязнова: некоторые статистические данные // III ИЧ памяти Михаила Петровича Грязнова. 1994. С. 102–106 .

Heikel 1894 – Heikel A. Antiquits de la Sibrie Occidentale // Mmoires de la Socit Finno-Ougrienne .

Helsingfors, 1894. T. VI .

Kivikoski 1954a – Kivikoski E. A. M. Tallgren // ESA. Suppl. Volume. 1954. P. 77–121 .

Kivikoski 1954b – Kivikoski E. The Bibliography of A. M. Tallgren // Ibid. P. 122–145 .

Kuznecova 1930 – Kuznecova A. Altertmer aus dem Tal der mittleren Inja // ESA. 1930. T. V. S. 74–94 .

Tallgren 1911 – Tallgren A. M. Die Kupfer- und Bronzezeit in Nord- und Ostrussland. I. Die Kupfer- und Bronzezeit in Nordwestrussland. Die ltere Metallzeit in Ostrussland // SMYA. 1911. T. XXV: 1 .

Tallgren 1916 – Tallgren A. M. Collection Zaouissalov au Muse histirique de Finlande a Helsingfors. I. Catalogue raisonn de la collection de l’ge du bronze. Helsingfors, 1916 .

Tallgren 1917 – Tallgren A. M. Collection Tovostine des antiquits prhistoriques de Minoussinsk conserves chez le Dr Karl Hedman a Vasa. Chapitres d’archologie sibrienne. Helsingfors, 1917 .

Tallgren 1918 – Tallgren A. M. Collection Zaouissalov au Muse National de Finlande a Helsingfors. II .

Monographie de la section de l’ge du fer et l’epoque dite de Bolgary. Helsingfors, 1918 .

Tallgren 1919 – Tallgren A. M. L’poque dite d’Ananino dans la Russie orientale // SMYA. 1919. T. XXXI: 1 .

Tallgren 1926 – Tallgren A. M. La Pontide prscythique aprs l’introduction des mtaux. 1926 (ESA. T. II) .

Tallgren 1927 – Tallgren A. M. Besprechende archologische Bibliographie von Osteuropa // ESA. 1927. T. I .

S. 139–188 .

Tallgren 1928a – Tallgren A. M. Neue archologische Arbeiten im Sovjetreiche // ESA. 1928. T. III. S. 196–200 .

Tallgren 1928b – Tallgren A. M. Рец.: M. P. Grjaznov. Погребения бронзовой эпохи в западном Казакстане // Ibid. S. 187–188 .

Tallgren 1928c – Tallgren A. M. Рец.: S. Teplouchov. Древние погребения в Минусинском крае // Ibid. S. 186–187 .

Tallgren 1929a – Tallgren A. M. Etudes sur le Caucase du nord // ESA. 1929. T. IV. P. 22–40 .

Tallgren 1929b – Tallgren A. M. Turkestan: Bronzezeit // Reallexikon der Vorgeschichte. Hrsg. von Max Ebert .

Berlin, 1929. T. XIII .

Tallgren 1929c – Tallgren A. M. Zur osteuropischen Archologie // Finnisch-ugrische Forschungen. Helsinki,

1929. T. XX. S. 1–46 .

Tallgren 1930a – Tallgren A. M. Caucasian Monuments. The Kazbek Treasure // ESA. 1930. T. V. P. 109–182 .

Tallgren 1930b – Tallgren A. M. Kaukasische anthropomorphe Figure und der vorderasiatische Kulturkreis // Ipek .

Jahrbuch fr prhistorische und ethnographische Kunst. Berlin, 1930. S. 48–55 .

Tallgren 1931 – Tallgren A. M. Zur archologischen Bibliographie betr. das Gebiet der jetzigen Sovjetunion fr die Zeitperiode 1927–1929 // ESA. 1931. T. VI. S. 181–209 .

Tallgren 1933a – Tallgren A. M. Dolmens of North Caucasia // Antiquity. 1933. No 7. P. 190–202 .

Tallgren 1933b – Tallgren A. M. Inner Asiatic and Siberian Rock Pictures // ESA. 1933. T. VIII. P. 175–210 .

Tallgren 1934 – Tallgren A. M. Sur les monuments mgalithiques du Caucase occidental // ESA. 1934. T. IX. P. 1–46 .

Tallgren 1936 – Tallgren A. M. Archaeological Studies in Soviet Russia // ESA. 1936. T. X. P. 129–170 .

Tallgren 1938 – Tallgren A. M. Sur les antiquits trouves depuis la guerre dans l’Asie septentrionale // Journal de la Socit Finno-Ougrienne. Helsinki, 1938. T. XLIX: 1. P. 47–60.30

С. Ф. Татауров (Омск, Россия)

Два письма из архива М. П. Грязнова в Музее археологии и этнографии Омского государственного университета им. Ф. М. Достоевского Научное наследие М. П. Грязнова, наверное, будет востребовано до тех пор пока будет существовать сибирская археология. Помимо его публикаций и собранных коллекций еще одним практически неисчерпаемым источником научных данных является его архив, хранящийся в Музее археологии и этнографии ОмГУ им. Ф. М. Достоевского.31 К сожалению, в настоящее время нет возможности издать полностью подборки материалов и размышления ученого по самым различным аспектам археологии. К сегодняшнему дню опубликовано только несколько небольших работ, касающихся рукописного наследия М. П. Грязнова, хранящегося в Омске (Михалёв 1997;

Михалёв и др. 2004; 2006) .

М. П. Грязнов был очень пунктуальным человеком, скрупулезно сохранявшим все материалы конференций, записки с вопросами, перечни выступавших в дискуссиях с изложением их основных мыслей. Это действительно неоценимые сведения для изучения истории археологической науки .

Мы уже писали о материалах к двум докладам, которые сделал М. П. Грязнов в 1945 и 1946 гг. На конференции ОИПК ГЭ в Свердловске 11 июня 1945 г. им была предложена реконструкция узды ранних кочевников Сибири. Однако, судя по заметкам, автор остался не доволен своей работой, и Текст этого доклада на заседании Финно-угорского общества, посвященном памяти Отто Донера, опубликован и на финском языке (с. 30–46). В последнем варианте сообщения помещены и иллюстрации, в т. ч .

грязновские реконструкции узды из Пазырыка (рис. 11, 12) .

В музее археологии и этнографии ОмГУ содержится лишь часть архива М. П. Грязнова. Основное собрание рукописей, документов, писем и фотографий ученого хранится в НА ИИМК РАН в Санкт-Петербурге (прим. редакции) .

в деле появляется большое количество материалов, относящихся уже ко второй половине 1945– началу 1946 г. 17 апреля 1946 г. М. П. Грязнов на конференции в ИИМК представил доклад под названием «Развитие узды у ранних кочевников Сибири» (Татауров, Тихонов 1999). Материалы, собранные и обработанные ученым, по прошествии многих десятилетий представляют едва ли не больший интерес для понимания развития науки, чем выводы, сделанные во время докладов .

В архиве хранится большое количество вырезок из газет и научно-популярных изданий, касающихся археологических исследований и отдельных находок. Но особое место занимают письма, которые приходили М. П. Грязнову от его коллег-археологов. Эпистолярный жанр уходит в прошлое, в настоящее время главенствуют электронные сообщения. Это значительно интенсифицировало связи внутри научного сообщества, но в то же время сделало их своего рода «эфемерными», не оставляющими следов для потомков. Особенно «болезненно» это для ученых, занимающихся историографией науки. В письмах передается не только научная информация или отношения между адресатами, в тексте, между строк, зачастую можно увидеть определенный пиетет к собеседнику, значимость его мнения или потребность в определенном совете. Поэтому, то, что удалось обнаружить в омском фонде М. П. Грязнова стало действительно открытием для понимания становления средневековой археологии Западной Сибири .

Речь идет о двух письмах, отправленных из Томска Андреем Петровичем Дульзоном – известным лингвистом, этнографом и археологом, – в Ленинград М. П. Грязнову. Они датированы 12 мая 1949 г. и 5 июля 1949 г .

Из текста первого документа (рис. 1, 1) следует, что отправитель был знаком с М. П. Грязновым, но в переписке с последним не состоял и впервые официально обратился к нему, поскольку в конце письма указал свой обратный адрес. В письме, отправленном вместе со сборником «Басандайка» (1947), А. П. Дульзон интересуется материалами Тоянова городка. До настоящего времени этот памятник остается одной из самых проблемных «болевых» точек Томского Приобья .

Несмотря на то, что научные исследования этого средневекового археологического комплекса периодически проводились с 1887 г. и ими руководили такие известные ученые, как С. К. Кузнецов, Ф. Мартин, Ж. де Бай, С. М. Чугунов и др., достоянием научной общественности результаты раскопок так и не стали. На момент написания А. П. Дульзоном первого письма материалы Тоянова городка были разобщены и хранились в Стокгольме, Париже, Томске и нескольких городах СССР .

Коллекции и полевая документация многолетних раскопок этого памятника не были систематизированы и практически не опубликованы. Более того, в настоящее время так и не понятно, какой комплекс следует считать Тояновым городком – могильник или городище, и где конкретно они находятся. В 2010 г. экспедиция научно-производственного центра «Архаика» под руководством О. В. Зайцевой провела сборы на месте предполагаемого расположения Тоянова городка. Полученные материалы позволяют надеяться, что культурный слой этого памятника, несмотря на многочисленные строительные работы, сохранился и представляет интерес для исследования. «Необходимо проведение стационарных археологических работ на предполагаемом месте расположения Тоянова городка» (Чернов 2011). Следует сказать, что только в 2011 г. была издана коллекция находок Ф. Мартина из мог-ка Тоянов городок (Яковлев 2009) .

В 1924 г. на этом памятнике проводил работы М. П. Грязнов и, как и его предшественники, не опубликовал материалы своих исследований32 (частично результаты его раскопок представит Л. М. Плетнёва [1976]). Для А. П. Дульзона, который к тому времени уже исследовал ряд средневековых памятников в Томском Приобье, особенно остро стояли проблемы их культурной и хронологической интерпретации. Следует отметить, что к 1949 г. целенаправленного изучения памятников позднего средневековья практически не проводилось. Исключением можно считать раскопки В 1976 г. М. П. Грязнов опубликовал статью «Дневник раскопок Тоянова городка, произведенных в 1924 г. // Из истории Сибири. Томск, 1976. Вып. 19. С. 73–89 (прим. редакции) .

Рис. 1. Письма А. П. Дульзона: 1 – от 12 мая 1949 г.; 2 – от 5 июля 1949 г .

В. П. Левашевой в 1920-х гг. Воскресенского городища (Тон-Туры) в Барабе, но работа, которую она посвятила этим проблемным вопросам, будет опубликована только через год (Левашева 1950: 341–350). Чтобы разобраться с хранящимися в Музее истории материальной культуры ТГУ коллекциями Тоянова городка, А. П. Дульзон обращается к М. П. Грязнову, поскольку тот был единственным, доступным на тот момент томскому ученому, археологом, который исследовал этот памятник и знал его материалы .

Судя по дате и тексту второго письма (рис. 1, 2), А. П. Дульзон оперативно получил ответ, вместе со статьей о древней бронзе минусинских степей (Грязнов 1941). В письме М. П. Грязнова, по всей вероятности, содержались ценные советы, за что А. П. Дульзон высказывает ему глубокую благодарность. Далее в письме упоминаются конкретные находки, а именно европейские жетоны .

Суждения М. П. Грязнова оказались значимыми для А. П. Дульзона и в своих последующих работах он неоднократно на них ссылается. Именно счетные жетоны позволили А. П. Дульзону сделать вывод о том, что исследованные им памятники датируются «концом XVI и началом XVII в.»

и на основании этого построить хронологическую шкалу для позднесредневековых памятников Притомья и Причулымья .

К сожалению, исследования Тоянова городка стали только эпизодом в научной деятельности М. П. Грязнова. Вскоре после раскопок 1920 г. он переезжает в Петроград, где начинает работать в РАИМК. В последующие годы он выезжает в экспедиции в Южную Сибирь и Казахстан, затем последовали арест и ссылка (реабилитирован М. П. Грязнов был в конце 1956 г.). В Томское Приобье в качестве полевого археолога он уже не вернулся и ни одной работы по позднему средневековью Михаил Петрович так и не написал .

Следует, однако, отметить, что публикуемые письма лежали в папке под названием «Тояновская культура». Особый интерес в этой папке представляет перечень памятников, часть из которых имеет помету – «Тояновская культура». В этот список вошли: пос. у дер. Вершинина, городище Шеломок, мог-к у дер. Чернильщикова, городище Кижирева, городище Городок у дер. Орловка, мог-к у дер. Козюлина, пос. Чердашный лог, пос. и мог-к у села Нагорный Шесток, мог-к у дер. Черданы, городище у дер. Иговка, мог-к Иштан. Хотя в настоящий момент памятники носят другие названия, а указанные деревни большей частью не существуют, тем не менее, этот перечень наглядно свидетельствует наличие значительного числа памятников, показывающих границы и степень освоения территории, занимаемой тюркским населением в Томском Приобье. К сожалению, намерения М. П. Грязнова обобщить собранный материал и выделить новую археологическую культуру позднего средневековья так и не были осуществлены .

Для нас же больший интерес представляет не столько находящиеся в архивном деле материалы, сколько даты, указывающие на время их сбора. Первые даты относятся ко времени работ М. П. Грязнова в Томске, т. е. к началу 1920-х гг., а вторые – к 1950-м гг. Тем самым можно предположить, что А. П. Дульзон инициировал у М. П. Грязнова интерес к материалам его ранних раскопок, который так и не был реализован .

По всей вероятности на этом их переписка оборвалась, т. к. М. П. Грязнов вел свой архив очень пунктуально, хотя, возможно, что письма были утеряны при перевозке архива в Омск. Возможно, архив А. П. Дульзона даст ответ на этот вопрос .

Несмотря на то, что в архиве М. П. Грязнова сохранились лишь два письма А. П. Дульзона, они хорошо иллюстрируют становление западносибирской археологии эпохи средневековья и формирование основ культурной и хронологической интерпретации археологических комплексов Томского и Чулымского Приобья .

Басандайка 1947 – Басандайка: Сб. материалов и исследований по археологии Томской области. Томск, 1947 (Тр. ТГУ им. В. В. Куйбышева. Т. 98) .

Грязнов 1941 – Грязнов М. П. Древняя бронза Минусинских степей // Тр. ОИПК ГЭ. 1941. Т. 1. С. 237–271 .

Левашева 1950 – Левашева В. П. О городищах Сибирского Юрта // СА. 1950. Т. XIII. С. 341–350 .

Михалёв 1997 – Михалёв В. В. Карта Минусинской котловины из архива М. П. Грязнова // IV ИЧ памяти Михаила Петровича Грязнова. 1997. С. 93–94 .

Михалёв и др. 2004 – Михалёв В. В., Михалёва Т. В., Здор М. Ю. Материалы по археологии Казахстана в архиве М. П. Грязнова // Интеграция археологических и этнографических исследований. Алматы;

Омск, 2004. С. 16–18 .

Михалёв и др. 2006 – Михалёв В. В., Михалёва Т. В., Здор М. Ю. Материалы о лошадях в архиве М. П. Грязнова (Музей археологии и этнографии ОмГУ) // Теория и практика археологических исследований .

Барнаул, 2006. Вып. 2. С. 133–146 .

Плетнёва 1976 – Плетнёва Л. М. Тоянов городок (по раскопкам М. П. Грязнова в 1924 г. // Из истории Сибири. Томск, 1976. Вып. 19. С. 65–72 .

Татауров, Тихонов 1999 – Татауров С. Ф., Тихонов С. С. Реконструкция М. П. Грязнова или история одного доклада // Проблемы музееведения и народная культура. Новосибирск, 1999. С. 153–161 (Культура народов России. Т. 4) .

Чернов 2011 – Чернов М. А. К вопросу о географической локализации «Тоянова городка» // Археология, этнография, палеоэкология Северной Евразии: Проблемы, поиск, открытия: Мат-лы LI Региональной (VII Всерос.) археолого-этнографической конф. студентов и молодых ученых, посвящ. 30-летию открытия палеолитического искусства Северного Приангарья и 55-летию организации Красноярской археологической экспедиции. г. Красноярск, 22–25 марта 2011 г. Красноярск, 2011. С. 252–253 .

Яковлев 2009 – Яковлев Я. А. (Yakovlev Ya. A.). Могильник Тоянов городок: Каталог коллекции Ф. Р. Мартина 1891 г. из фондов Государственного Исторического музея (г. Стокгольм). [Cemetery Toyanov Gorodok: Catalogue of F. R. Martin’s collection of 1891. State Historical Museum (Stockholm)]. Томск;

Сургут, 2009 .

С. С. Тихонов (Омск, Россия)

Недописанная рукопись о Михаиле Петровиче Грязнове (воспоминания о нем В. И. Матющенко) Ольга Шевченко – дочь Владимира Ивановича Матющенко, одного из крупнейших сибирских археологов, после смерти отца, последовавшей в 2005 г., передала на кафедру первобытной истории ОмГУ его личный архив, включающий копии полевых отчетов, переписку, рецензии на диссертации и научные издания, фотографии, поздравительные адреса, черновики будущих научных работ, планы и проекты специальных курсов и т. д. Архив пережил несколько переездов и поэтому находится не в полном порядке .

Среди бумаг В. И. Матющенко имеется небольшая рукопись, подготавливаемая им к одной из конференций «Исторические чтения памяти М. П. Грязнова», которые он проводил в Омске .

Рукопись состоит из пяти полностью заполненных листов формата А-4 и нескольких фраз на шестом листе. Судя по цвету пасты шариковой ручки, первоначально были написаны три с половиной листа, затем, после перерыва была некоторая правка текста, и потом он был продолжен (рис. 1) .

Поскольку эти воспоминания могут быть интересны коллегам, занимающимся историей отечественной археологии, я решился их опубликовать, сопроводив некоторыми комментариями по сюжетам, о которых я лично слышал от В. И. Матющенко. Комментарии приведены в конце настоящего сообщения. В публикуемых воспоминаниях листы отделены один от другого пустой строкой. В издании сохранены авторская орфография и пунктуация .

Итак, обратимся к рукописи:

Мои встречи с Михаилом Петровичем [Грязновым]33

В квадратных скобках дан текст, отсутствующий в рукописи .

Впервые я услышал о М.[ихаиле] П.[етровиче] от Евгения Михайловича Пеняева,34 в 1951 году, когда он, будучи аспирантом Томского государственного университета, съездил в Ленинград и в ЛОИИМК'е имел несколько встреч с М.[ихаилом] П.[етровичем]; первая встреча Е.[вгения] М.[ихайловича] с М.[ихаилом] П.[етровичем] состоялась по рекомендации А. П. Окладникова .

Рассказ Е. М. Пеняева об этих встречах создал в моем представлении образ очень доброжелательного и внимательного человека. Это впечатление усилилось во мне сразу же после некоторого общения с ним, с М.[ихаилом] П.[етровичем] .

В 1953 году в июле я провел первый сезон раскопок Самусьского могильника.35 Это были мои первые самостоятельные работы по Открытому листу. Будучи в это время заведующим Музея истории материальной культуры Томского государственного университета, я очень нуждался в квалифицированной помощи археолога - профессионала. И еще до начала работ на Самусьском могильнике я посоветовался на этот счет с Евгением Михайловичем, который в то время доживал уже последние месяцы (в сентябре 1953 года он скончался). Е.[вгений] М.[ихайлович] дал мне совет обратиться в А. П. Окладникову36 Я с радостью адресовался осенью к А.[лексею] П.[авловичу] .

И очень скоро получил от него в письме согласие посмотреть и оценить результаты работы на могильнике .

Я отправил заранее свой отчет о работах на могильнике Алексею Павловичу, и мы условились с ним, что в середине марта я буду в Ленинграде. Я так и поступил .

Моя поездка в Ленинград в марте 1954 года имела насыщенную программу (консультации по экзаменам по кандидатскому минимуму, обсуждение материалов раскопок могильника, работа с коллекциями МАЭ и Эрмитажа и т. д. и т. п.). Надо заметить, что я не был ни ассистентом, ни соискателем в понятных нынешних формах, поэтому никаких формальных официальных отношений у меня не было ни с М.[ихаилом] П.[етровичем], ни с А.[лексеем] П.[авловичем] .

При встрече А.[лексей] П.[авлович] оговорил со мной все предстоящие мои дела, свел с разными людьми в ЛОИИМК’е, Эрмитаже и МАЭ и познакомил меня с Михаилом Петровичем, сказав, что мой отчет он передал ему с просьбой посмотреть его с пристрастием.37 М.[ихаил] П.[етрович] тут же назначил мне встречу по этому поводу у себя дома. Встреча состоялась вечером на Васильевском острове. С тех пор такие встречи бывали у меня по нескольку раз во время моих приездов в Ленинград .

Е. М. Пеняев – в то время аспирант ТГУ, учивший В. И. Матющенко археологии как полевой, так и камеральной. Владимир Иванович ездил с Е. М. Пеняевым в экспедиции на Чулым и через него познакомился с А. П. Окладниковым .

В. И. Матющенко как-то вспоминал, что был восхищен эрудицией и манерами поведения Е. М. Пеняева. Он умер очень рано, и как-то Владимир Иванович обмолвился, что из-за лучевой болезни. Но больше он никогда об этом не упоминал и разговор на эту тему всегда прекращал. Мне известны две статьи о Е. М. Пеняеве (Матющенко и др .

1956; Галкина 1999) .

В этом году после окончания университета В. И. Матющенко не планировал никаких работ, но после разговоров с Г. В. Трухиным, сообщившим ему о памятнике, и с Е. М. Пеняевым о возможности раскопок, свежеиспеченный выпускник организовал небольшую экспедицию, которая провела раскопки неолитического могильника Самусь I, где и была найдена каменная фигурка знаменитого мишки .

К тому времени В. И. Матющенко был знаком с А. П. Окладниковым и побывал в некоторых его экспедициях на Ангаре, откуда привез в Томск традицию празднования Дня археолога, несколько песен и познания в методике раскопок археологических объектов. Теплые, дружеские отношения между ними были примерно до середины 1960-х гг., и А. П. Окладников приглашал начинающего ученого на работу в Новосибирск. Однако в результате глупого недоразумения отношения между ними испортились почти до конца 1970-х гг .

В. И. Матющенко рассказывал несколько иначе. Но суть состояла в том, что Михаил Петрович внимательно изучил полевой отчет, изрядно перегруженный ненужной информацией, и научил В. И. Матющенко писать и оформлять отчеты .

Рис. 1. Фрагмент рукописи В. И. Матющенко Если на службе (в ЛОИИМК’е или в ГЭ) М.[ихаил] П.[етрович] был всегда очень собран, аккуратно одет (костюм, галстук), застегнут, то в домашней обстановке он преображался и становился очень милым, домашним человеком, с которым можно было говорить о чем угодно: домашняя Рис. 2. М. П. Грязнов на своей даче (из фотографий в кабинете В. И. Матющенко) одежда, свободное поведение снимали официальный барьер. Такие домашние встречи, будучи частыми при моих приездах, вспоминаются как нечто единое целое; я не думаю разделить их на отдельные вечера: уверен, такие впечатления остались и у многих других коллег, кто посещал М.[ихаила] П.[етровича] на В. [асильевском] О.[строве] .

У Михаила Петровича и Марии Николаевны была одна большая комната в коммунальной квартире. Эта комната была разделена на три части высокими книжными стеллажами, что придавало помещению иллюзию трехкомнатного жилья. В левой от входа комнате находилась столовая, гостиная, кабинет, иногда спальня и пр. и пр. Узкая средняя часть комнаты против входной двери была своеобразной прихожей, и это не совсем так: в коридоре коммунальной квартиры перед входом в комнату Грязновых была вешалка, где посетители (и члены семьи Грязновых) снимали верхнюю одежду и обувь .

Третья, большая часть комнаты служила спальней и кабинетом .

В первой комнате под низко опущенным абажуром стоял стол со стульями, диван вдоль внешней стены, телевизор. В этом помещении окна не было .

При посещении М.[ихаила] П.[етровича] меня приятно удивляло очень теплое и доброе отношение соседей к М.[ихаилу] П.[етровичу] и М.[арии] Н.[иколаевне]. Непосвященный посетитель мог подумать, что люди – родственники М.[ихаила] П.[етровича] или М.[арии] Н.[иколаевны] .

Только в конце 1970-х г. М.[ихаил] П.[етрович] и М.[ария] Н.[иколаевна] получили еще одну комнату в той же квартире. И это было в то время, когда многие коллеги, значительно моложе обзавелись современными, по тем временам очень удобными квартирами. Вообще поражало в М.[ихаиле] П.[етровиче] какое-то органичное безразличие к бытовым удобствам, отсутствие хоть какой-либо стесненности в условиях коммунальной квартиры .

Остался в памяти день моего экзамена по археологии по кандидатскому минимуму. Это было в марте 1955 года, в рабочем кабинете М.[ихаила] П.[етровича] [в] Эрмитаж[е]а. В составе комиссии были, кроме М.[ихаила] П.[етровича], Александр Александрович Иессен и Алексей Павлович Окладников. Мне предстояло сдать два экзамена: по археологии и по археологии каменного века. Я сейчас с трудом вспоминаю те вопросы, которые были предложены мне, не хотел бы на этот счет фантазировать, но зато остались в памяти два важнейших впечатления: 1) удивительная доброжелательность ко мне со стороны всех трех экзаменаторов; 2) поощрительное отношение ко мне, когда выяснилось, что я построил ответы на монографиях и других публикация, изученных мною.38 У меня сложилось впечатление, что последнее обстоятельство настолько приятно было приятно моим экзаменаторам, что вскоре экзамен превратился в оживленную беседу четверых, среди которых был и я. Это привело к тому, что я утратил всякую скованность и внутреннее напряжение в обстановке общего доброжелательного настроя моих экзаменаторов .

После экзамена… На этом рукопись обрывается. Остается только проиллюстрировать ее двумя фотографиями Михаила Петровича, стоявшими в кабинете В. И. Матющенко. На одной из них он, как писал Владимир Иванович, «в костюме и галстуке» в своей квартире, на фоне стеллажа с личным архивом (см. рис. на авантитуле). На другой – вероятно, на даче (рис. 2) .

Галкина 1999 – Галкина Т. В. Исследователь Причулымья Евгений Михайлович Пеняев // Вестник ОмГУ .

1999. Вып. 2. С. 52–58 .

Матющенко и др. 1956 – Матющенко В. И., Дульзон А. П., Синяев В. С., Ураев Р. А. Памяти археолога Е. М. Пеняева // Тр. Томского областного краеведческого музея. Томск, 1956. Т. 5. С. 358–359 .

А. С. Вдовин, Н. П. Макаров (Красноярск, Россия)

К истории научных связей Петербурга и Красноярска39 Научные связи между Петербургом и Красноярском насчитывают почти 300 лет. В течение этого периода не только исследователи сибирского провинциального города испытали огромное влияние северной столицы, но заметно и обратное влияние сибиряков на научное сообщество Петербурга .

Выгодное географическое положение Красноярска в Сибири предопределило его особую роль. Уже в ходе работ первых экспедиций Петербургской Академии наук их участники не только проезжали через Красноярск, но и провели в нем не один месяц, собирая и обрабатывая экспедиционные материалы. Отсюда Д. Г. Мессершмидт и Г. Ф. Миллер совершали поездки на юг и север огромного Енисейского региона (Борисенко, Худяков 2005) .



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |



Похожие работы:

«ВОСПИТАНИЕ И ОБУЧЕНИЕ тическая дискуссия "Сокровища сердца" Н.А. ЮДИНА, педагог организатор А.Ю. АРТЕМЬЕВА, педагог дополнительного образования, Детско юношеский центр, г. Глазов, Республика Удмуртия На протяжен...»

«Мамараев Руслан Магомедсаламович ПОЛИТИЧЕСКАЯ СОЗНАТЕЛЬНОСТЬ ИЗБИРАТЕЛЯ РЕСПУБЛИКИ ДАГЕСТАН В статье излагаются существующие в общественном сознании позиции о всенародной или назначаемой системе выборов глав российских регионов. На материалах результатов социологичес...»

«ГОРОДСКОЙ КОНКУРС НАУЧНО–ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИХ И ТВОРЧЕСКИХ РАБОТ "ШАГ В НАУКУ" Секция: Лингвистика Тема: Осторожно, заимствовано! Автор: Пономарева Я.В. Научный руководитель: Леонова А.С. Место выполнения работы: МКОУ СОШ №8 Содержание Введение Глава 1. Заимс...»

«Аннотация рабочей программы дисциплины Б1.Б14 Архивоведение Направление подготовки – 46.03.02 Документоведение и архивоведение, [Документоведение и документационное обеспечение управления] 1. Цели и задачи дисциплины Цель освоени...»

«H. С. ДЕМКОВА Рукописи с Двины и Пинеги В августе 1967 г. в Архангельскую область впервые была направлена на специальную археографическую практику группа студентов ЛГУ: Т. Волкова, В. Дуров, Н. Литвинова, М. Рождественская, Т. Рождест­ венская, А. Розов (руководитель практики — Н. С. Демкова). В течение...»

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ "РОССИЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ СОЦИАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" УТВЕРЖДАЮ И.о. проректора по научной работе _ А.Н. Малолетко ПРОГРА...»

«Методика обучения детей техникам изготовления флористических коллажей на активном фоне. АВТОР: Леонова Людмила Викторовна Педагог дополнительного образования, руководитель студии "Колосок" ГОУ Центра творческого развития и гуманитарного образования "Экономика-КультураОбразование". Москва 2010 Пла...»

«М орская летопись Н.А. Черкашин КОМАНДОРЫ ПОЛЯРНЫХ МОРЕЙ Москва "Вече" УДК 94(47) ББК 63.3(2) Черкашин, Н А. 448 Командоры полярных морей / Н.А. Черкашин. — М.:Вече, 2014.— 480 с : ил. — (Морская летопись). ISBN 978-5-4444-1841-3 Знак информационной продукции 12+ Документально-художественные исследования из...»

«Медиаобразование MEDIA EDUCATION Российский журнал истории, теории и практики медиапедагогики Russian journal of history, theory and practice of media education № 1/2015 Медиаобразование. 2015....»

«Демонстрационный вариант диагностической работы № 1 по истории для обучающихся 9 классов по разделу История России начала XXвека 1.Назначение работы — проверить соответствие знаний, умений и основных видов учебной деятельности обучающихся требованиям к план...»

«Абдуллаев Камолудин Наджмидинович "От Синьцзяня до Хорасана. Среднеазиатская эмиграция 1917-1934 гг." 17 усл. печ. листов . Иллюстрации Аннотация Книга представляет собой первую в постсоветской историографии попытку и...»

«Scientific Cooperation Center Interactive plus Ткач Алина Максимовна магистрант ФГБОУ ВО "Тихоокеанский государственный университет" г. Хабаровск, Хабаровский край ФОРМИРОВАНИЕ ЧУВСТВА ПАТРИОТИЗМА: ИСТОРИКО-...»

«АКАДЕМИЯ НАУК СССР ИСТОРИЧЕСКИЕ ЗАПИСКИ А К А Д Е М И Я НАУК СССР И Н С Т И Т У Т ИСТОРИИ И С Т О Р И Ч Е СКИЕ ЗАПИСКИ О ТВ Е Т С Т В Е Н Н Ы Й РЕД АКТОР. Б.Д . Г Р Е К О В акад И ЗД А Т Е Л Ь С Т В О : НАУК СССР а кад е м и и М. В. НЕЧКИПА Н. Г. ЧЕРНЫШЕВСКИЙ В ГОДЫ РЕВОЛЮЦИОННОЙ СИТУАЦИИ (К анализу источников темы) Учение Ленина о революционной сит...»

«Ю. А. ПОЛ ЯНОВ А. И. ЧУГУНОВ КОНЕЦ БАСМАЧЕСТВА ИЗДАТЕ ЛЬСТВО-НАУНА АКАДЕМИЯ НАУК СССР Серия "История нашей Родины" Ю. А. ПОЛЯКОВ, А. И. ЧУГУНОВ КОНЕЦ БАСМАЧЕСТВА ИЗДАТЕЛЬСТВО "НАУКА" Москва 1976 Книга рассказывает о героической борьбе трудящихся Средней Азии с басмачеством. Авторы показывают м...»

«РАБОЧАЯ ПРОГРАММА ДИСЦИПЛИНЫ ПОЛИТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ РОССИИ Направление подготовки 44.03.05 ПЕДАГОГИЧЕСКОЕ ОБРАЗОВАНИЕ Профили подготовки ИСТОРИЯ.ПРАВОВЕДЕНИЕ Уровень высшего образования БАКАЛАВРИАТ Форма обучения Очная Трудое...»

«ИСТОРИЯ БАЛКАН На переломе эпох (1878–1914 гг.) На переломе эпох На переломе эпох ИСТОРИЯ БАЛКАН ИСТОРИЯ БАЛКАН (1878–1914 гг.) (1878–1914 гг.) inslav ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ НАУКИ ИНСТИТУТ СЛАВЯНОВЕДЕНИЯ РАН ИСТО...»

«Феликс Церцвадзе A N ЗАБЫТЫЙ ГЕНОЦИД XA AB T KI L L M Нью-Йорк A N Felix Tsertisivadze XA THE FORGOTTEN GENOCIDE AB T © All rights reserved. KI This book is the intellectual property of the Author. No part of this book may be reproduced or utilized in any form or by any means, electronic or...»

«с. Плещеево Пояснительная записка Коренные преобразования в стране конца XX начала XXI века, определившие крутой поворот в новейшей истории России, сопровождаются изменениями в социально-экономической...»

«Серия "Антология мысли" (1766–1826) Н. М. Карамзин История государства Российского Тома VII—VIII Книга доступна в электронной библиотечной системе biblio-online.ru Москва Юрайт 2018 УДК 93 ББК 63.3 К21 Автор: Карамзин Николай Михайлович (1766—1826) — знам...»

«Отдельный оттиск из № 2 ж урналы „Известия НаучноЭкспериментального Торфяного Института Анна Болеелавовна (Некролог), Анна Болеславовна Мисеуна. (Некролог). Второго мая текущего года скончал ас о Анна Болеславовна Миссуна, ассистент при кафедре геологии на Московских Высших Женских Курсах (ныне второй Государственный Университет) и...»







 
2018 www.lit.i-docx.ru - «Бесплатная электронная библиотека - различные публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.