WWW.LIT.I-DOCX.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - различные публикации
 

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |

«Эльмеру Мендосе, Хулио Берналю и Сесару Бэтмену Гуэмесу. За дружбу. За балладу. Запищал телефон, и она поняла, что ее убьют. Поняла так отчетливо, что застыла с бритвой в ...»

-- [ Страница 4 ] --

– Я считала, что торговля марганцовокислым калием не подвергается ограничениям .

Откинувшись на спинку стула, она смотрела на жандарма с почти искренним удивлением .

– В Европе да, – был ответ. – Но не в Колумбии, где его используют для производства кокаина. А в Соединенных Штатах его покупка и продажа ограничивается начиная с определенных количеств, поскольку он фигурирует в списке двенадцати прекурсоров [73] и тридцати трех химических веществ, торговля которыми контролируется федеральными законами. Марганцовокислый калий, как, может быть – или вероятно, или наверняка, – известно сеньоре, является одним из этих двенадцати основных продуктов для выработки хлоргидрата кокаина. Соединив десять тонн его с другими химическими веществами, можно очистить восемьдесят тонн наркотика. А это не кот наплакал .

После этих слов жандарм замолчал. Он сидел, глядя на Тересу без всякого выражения, как будто ему больше нечего было сказать. Она мысленно сосчитала до трех. Черт побери. У нее начинала болеть голова, но она не могла позволить себе доставать аспирин в присутствии этой парочки.

Она пожала плечами:

– Да неужели?.. И что же?

– Этот груз прибыл морским путем из Альхесираса. Его купил «Константин Гарофи» у бельгийской компании «Кемикл СТМ» .

– Меня удивляет, что эта гибралтарская компания экспортирует товар непосредственно в Колумбию .

– И правильно, что удивляет. – Если в этих словах и содержалась ирония, ее было трудно заметить .

– На самом деле они закупили этот продукт в Бельгии, переправили его в Альхесирас, а там передали другой компании с юридическим адресом на острове Джерси, которая и доставила его в контейнере сначала в венесуэльский порт Пуэрто-Кабельо, а потом уж в Картахену… По пути его пересыпали в бидоны с надписями «Двуокись магния». Ради камуфляжа. Тереса знала, что это не галисийцы. На этот раз настучали не они. Ей было известно, что ниточка ведет в Колумбию. Местные проблемы, да еще нажим американцев .

Ничего, что хоть как-то касалось бы ее .

– Каким путем?

– Морем. В Альхесирасе его грузили в его собственном качестве .

Ну вот и все, голубчик. Теперь сиди и смотри на мои руки на столе – как я вынимаю ими вполне легальную сигарету из вполне легальной пачки и закуриваю ее со спокойствием человека, совесть которого кристально чиста. Смотри, какие они у меня белые, чистые и невинные. Так что вопрос исчерпан. И нечего рассказывать мне эти сказки .

– Так вам бы следовало, – проговорила она, – попросить объяснений у этой джерсийской компании… Сержант сделала нетерпеливый жест, но промолчала. Капитан Кастро чуть наклонил голову, как бы давая понять, что способен оценить хороший совет .

– Та компания была ликвидирована сразу же по окончании операции, – ответил он. – Это было всего лишь название – вывеска на улице Сен-Телье .

– Да что вы говорите… И все это доказано?

– И более чем .

– Значит, доверие людей из «Константин Гарофи» было обмануто .

Сержант открыла было рот, чтобы сказать что-то, однако и на этот раз передумала .

Бросив быстрый взгляд на своего начальника, она вынула из сумки записную книжку. Если ты сейчас достанешь еще и карандаш, вы окажетесь на улице. В два счета. Впрочем, если ты его не достанешь, тоже .

– Как бы то ни было, – продолжала она, – и если я правильно поняла, вы говорите о перевозке легального химического продукта внутри таможенного пространства Шенгенской зоны. Я не вижу в этом ничего странного. Несомненно, с документами там все было в порядке .





Я не слишком много знаю о компании «Константин Гарофи», но наслышана, что люди там вполне порядочные и строго соблюдают законы… В противном случае я не стала бы приобретать их акций .

– Успокойтесь, – любезным тоном произнес капитан Кастро .

– А разве похоже, что я волнуюсь?

Жандарм секунду помолчал, прежде чем ответить:

– То, что касается ваших отношений с «Константином Гарофи», выглядит вполне законным .

– К сожалению, – добавила сержант .

Переворачивая страницы записной книжки, она слюнила себе пальцы. Не прикидывайся, красавица, подумала Тереса. Думаешь, я поверю, что у тебя там записано, сколько килограммов я перевезла в последний раз?

– Что-нибудь еще?

– Всегда бывает что-нибудь еще, – ответил капитан .

Ладно, скотина, ты сам напросился, подумала Тереса, гася сигарету в пепельнице. Она проделала это рассчитано резко, одним движением. Вполне справедливая доза раздражения и ни грамма больше, несмотря на то, что голова у нее болела все сильнее. В Синалоа этих двоих уже давно бы купили или убили. Она презирала их за то, как они ведут себя, принимая ее за совсем другого человека. Так примитивно. Но она также знала, что презрение ведет к заносчивости, а там уж начинаешь совершать ошибки. Излишняя самоуверенность убивает вернее пуль .

– Тогда давайте расставим все на свои места, – сказала она. – Если у вас есть конкретные дела, имеющие отношение ко мне, этот разговор продолжится в присутствии моих адвокатов .

Если нет, я буду благодарна, если вы прекратите эту канитель .

Сержант Монкада забыла о своей записной книжке. Она трогала кончиками пальцев стол, словно проверяя качество дерева. Похоже, настроение у нее испортилось .

– Мы можем продолжить этот разговор в официальном месте… Вот ты и попалась, подумала Тереса. Я ждала, когда ты это скажешь .

– А мне кажется, что нет, сержант, – с ледяным спокойствием возразила она. – Потому что, если только у вас нет ничего конкретного против меня, а у вас его нет, я проведу в этом месте ровно столько времени, сколько понадобится моим адвокатам, чтобы выдвинуть против вас обвинение в незаконных действиях… И, разумеется, потребовать возмещения морального и экономического ущерба .

– Вот это вы совершенно напрасно, – примирительно возразил капитан Кастро. – Никто вас ни в чем не обвиняет .

– В этом я абсолютно уверена. В том, что меня никто не обвиняет .

– Разве что сержант Веласко .

Скотина, снова подумала Тереса, надевая на лицо ацтекскую маску .

– Кто, простите?.. Сержант… я не разобрала фамилии .

Жандарм смотрел на нее с холодным любопытством. А ты симпатичный, подумала она .

Такой вежливый, с манерами. Седые волосы, красивые то ли офицерские, то ли рыцарские усы. А вот даме надо бы мыть голову почаще .

– Иван Веласко, – медленно произнес капитан. – Из жандармерии. Ныне покойный .

Сержант Монкада снова подалась вперед с недобрым выражением на лице:

– Свинья. Вы знаете что-нибудь о свиньях, сеньора?

Она проговорила это с плохо сдерживаемой горячностью. Может, это просто в ее характере, подумала Тереса. Может, она злится из-за того, что волосы у нее грязные. Может, она чересчур много работает, или несчастлива со своим мужем, или что-нибудь еще. А может, на нее вообще никто не зарится. Вообще-то, наверное, трудно приходится женщине в таком ведомстве. Или, может, они решили сегодня распределить роли: вежливый жандарм, злой жандарм. Перед такой сволочью, какой они меня считают, роль злого жандарма приходится играть ей. Логично. Но мне наплевать .

– Это имеет какое-нибудь отношение к марганцовокислому калию?

– Ну, зачем же так? – Эти слова прозвучали отнюдь не примирительно; сержант ногтем мизинца ковыряла в зубах. – Не нужно насмехаться над нами .

– Веласко водил скверные знакомства, – просто пояснил капитан Кастро, – и его убили – уже давно, вскоре после того, как вы вышли из тюрьмы. Помните?. .

Сантьяго Фистерра, Гибралтар и все прочее. Когда вы даже не мечтали стать тем, чем стали .

На лице Тересы было написано, что вспоминать ей нечего. Похоже, у вас нет совсем ничего, думала она. Вы явились просто испытать меня на прочность .

– Представьте себе, нет, – ответила она. – Я не могу припомнить этого Веласко .

– Не можете, – повторила женщина, точно выплюнула. Она повернулась к своему начальнику, как бы спрашивая: а вы что думаете об этом, мой капитан? Но Кастро смотрел в окно, словно думая о другом .

– На самом деле мы не можем установить, имеете ли вы какое-либо отношение к этой истории, – продолжала сержант Монкада. – А кроме того, это ведь дело прошлое, верно? – Она опять послюнила палец и полистала записную книжку, хотя было ясно, что она ничего не читает. – А то, что произошло с тем, другим, Каньяботой, которого убили в Фуэнхироле? Его вы тоже не припоминаете?.. И имя Олега Языкова вам ничего не говорит?.. Вы никогда даже не слышали ни о гашише, ни о кокаине, ни о колумбийцах, ни о галисийцах?.. – Она с мрачным видом помолчала, давая Тересе возможность ответить, но та даже не раскрыла рта. – Ну, понятно. Ваша сфера деятельности – недвижимость, биржа, хересские винные погреба, местная политика, налоговый рай, благотворительность и ужины с губернатором Малаги .

– И театр, – добавил капитан. Он по-прежнему смотрел в окно, словно его мысли были заняты совершенно другим. Почти печальный .

Сержант подняла руку:

– Верно. Я совсем забыла, что вы у нас еще и актриса… – Ее тон становился все грубее, временами даже вульгарным; либо до сих пор она не давала себе воли, либо сейчас прибегала к нему намеренно. – Наверное, вы чувствуете себя в полной безопасности: миллионные сделки, роскошная жизнь, журналисты, которые делают из вас звезду .

Меня не раз провоцировали, причем куда удачнее, подумала Тереса. Или эта баба, несмотря на все свое плохое воспитание, чересчур наивна, или у них и правда нет ничего, за что можно было бы зацепиться .

– Эти журналисты, – очень спокойно ответила она, – по горло завязли в судебных исках, из которых им еще долго не выбраться… Что касается вас, вы что – действительно думаете, что я буду играть в полицейских и воров?

Наступил черед капитана. Он медленно повернулся и теперь смотрел прямо на нее:

– Сеньора, у нас с коллегой есть работа, которую мы должны выполнять. В нее входят несколько текущих расследований. – Он не очень уверенно бросил взгляд на записную книжку сержанта Монкада. – Единственная цель нашего визита – сказать вам об этом .

– Как любезно и как мило. Поставить меня в известность .

– Вот видите… Мы хотели немного побеседовать с вами. Узнать вас получше .

– И заставить вас немного понервничать, – вставила сержант .

Ее начальник покачал головой:

– Сеньора не из тех, кто нервничает. Иначе она никогда бы не оказалась там, где она сейчас… – Он чуть заметно улыбнулся – улыбкой бегуна, которому еще далеко до финиша. – Надеюсь, следующая наша беседа будет проходить при более благоприятных обстоятельствах .

Для меня .

Тереса взглянула на пепельницу с единственным окурком – ее окурком – среди бумажных комочков .

За кого ее принимает эта парочка? Ее путь был долгим и трудным: слишком долгим и слишком трудным, чтобы терпеть сейчас разные киношные полицейские штучки. Это просто пара чужаков, которые ковыряют в зубах, мнут бумажные платочки и так и норовят порыться в ящиках. Заставить ее понервничать: так сказала эта рыжая гадюка – сержант. Внезапно на Тересу накатила злость. Она сидит тут и понапрасну тратит время, а ведь у нее есть дела поважнее. Например, выпить таблетку аспирина. Как только эти двое уберутся, она велит Тео подать в суд жалобу. А потом сделает несколько телефонных звонков .

– Будьте любезны уйти .

Она встала. А оказывается, сержант умеет смеяться .

Вот только смеется она как-то очень неприятно. Ее начальник встал одновременно с Тересой, но сержант продолжала сидеть на своем стуле, чуть наклонившись вперед, сжав пальцами край стола. И смеялась этим своим сухим, каким-то мутным смехом .

– Ах, значит, вот так, подобру-поздорову?.. И вы даже не попытаетесь прежде угрожать нам или купить нас, как этих мерзавцев из ОПКС?.. Мы были бы просто счастливы. Попытка подкупа при исполнении служебных обязанностей .

Тереса открыла дверь. Там стоял Поте Гальвес – толстый, настороженный; он словно за все это время так и не сходил ни разу со своего места. И он наверняка не сходил, а руки держал немного отведенными от тела. Ожидая. Тереса успокоила его взглядом .

– Вы бодаетесь, как коза, – сказала она, обращаясь к сержанту Монкада. – Я такими вещами не занимаюсь .

Наконец-то сержант поднялась – почти нехотя. Она в очередной раз высморкалась и теперь держала в одной руке смятый бумажный комок, в другой записную книжку. Она обвела глазами комнату, дорогие картины на стенах, окно с открывающимся из него видом на город и море. Она больше не скрывала злости. Ее начальник направился к двери, сержант за ним, но на полпути она остановилась возле Тересы, совсем близко, и спрятала книжку в сумку .

– Ну, конечно. У вас есть люди, которые делают это за вас, верно? – Она в упор смотрела на Тересу, и ее покрасневшие глазки так и пылали яростью. – Давайте, не трусьте. Попробуйте один разок сделать это сами. Вы знаете, сколько получают жандармы?.. Наверняка знаете. И знаете, сколько людей гибнет и гниет заживо из-за всей этой мерзости, на которой вы делаете деньги… Почему бы вам не попробовать подмазать нас с капитаном?.. Я была бы просто счастлива выслушать ваше предложение, а потом вывести вас из этого кабинета – пинками, в наручниках. – Она швырнула бумажный шарик на пол. – Сукина дочь .

*** И все же есть какая-то логика. Об этом думала Тереса, переходя почти высохшее русло реки, от которой оставалось лишь несколько мелких лужиц с застоявшейся водой. Думала почти извне, отчужденно, до некоторой степени математически, как бы отключив чувства и эмоции. Спокойно систематизировала факты и особенно обстоятельства, находящиеся в начале и в конце этих фактов, помещая каждый из них по ту или другую сторону знаков, придающих порядок и смысл. Все это позволяло в принципе исключить вину или угрызения совести. Та разорванная пополам фотография, девушка с доверчивыми глазами, оставшаяся так далеко, в Синалоа, была ее индульгенцией. Если уж речь зашла о логике, думала она, я не могу не двигаться туда, куда меня ведет эта логика. Однако не обошлось и без парадокса: что бывает, когда не ждешь ничего и каждое кажущееся поражение толкает тебя вверх, а ты бессонными рассветами ожидаешь того момента, когда жизнь исправит свою ошибку и ударит всерьез, навсегда. Ожидаешь Настоящей Ситуации. В один прекрасный день начинаешь верить, что, быть может, этот момент так и не наступит, а на следующий интуиция подсказывает, что ловушка-то именно в этом: заставить тебя уверовать, что он не наступит никогда. Так ты умираешь заранее – часами, днями, годами. Умираешь долго, спокойно, без криков и без крови. Умираешь тем больше, чем больше мыслишь и живешь .

Выбравшись на усыпанный булыжниками берег, она остановилась и стала смотреть вдаль .

Она была в сером спортивном костюме и кроссовках; порывы ветра бросали ей в лицо распущенные волосы. По другую сторону устья Гуадальмины море разбивалось о песчаную полосу, а за ней в сизой дымке, окутывающей горизонт, белели Пуэрто-Банус и Марбелья .

Левее, в отдалении, почти до самого берега простирались лужайки для гольфа, полукольцом охватывая желтое здание гостиницы и запертые на зиму пляжные домики. Тересе нравилась Гуадальмина-Баха в это время года: пустынные пляжи, редкие игроки в гольф, мирно и неторопливо переходящие с места на место. Безмолвные зимой роскошные дома под защитой высоких стен, сплошь увитых бугенвиллеями. Один из этих домов – он стоял почти на самой оконечности мыса, вонзающегося в море, – принадлежал ей. «Лас-Сьете-Готас» гласило название, написанное на красивом изразце рядом с дверями: своеобразная кульяканская ирония, понять которую здесь могли только она сама да Поте Гальвес. Со стороны берега можно было увидеть только высокую внешнюю стену, высовывающиеся из-за нее деревья и кусты (в их листве прятались видеокамеры), а еще крышу и четыре трубы. Шестьсот квадратных метров застройки на участке площадью пять тысяч квадратных метров, подобие старинной усадьбы в мексиканском стиле: белое здание с деталями, выкрашенными охрой, терраса на верхнем этаже, обширное крыльцо, выходящее в сад с изразцовыми фонтаном и бассейном .

Вдали виднелся корабль – сейнер, ведущий лов вблизи побережья, – и Тереса некоторое время с интересом наблюдала за ним. Ее связь с морем не ослабла: каждое утро, поднявшись с постели, Тереса первым делом бросала взгляд на это бесконечное пространство – синее, серое или фиолетовое, в зависимости от освещения и времени года. Она до сих пор машинально прикидывала силу волнения и направление ветра – даже когда никто из ее людей не работал в открытом море. Этот берег, запечатленный в ее памяти с точностью морской карты, оставался для нее хорошо знакомым миром, которому она была обязана и своими бедами, и своей удачей; он оживлял образы, которые она старалась не вызывать из небытия слишком часто, чтобы сохранить их неизменными. Домик на песчаном берегу в Пальмонесе .

Ночи в Проливе, на катере, подскакивающем на волнах. Адреналин преследования и победы .

Твердое и нежное тело Сантьяго Фистерры. По крайней мере, он был моим, думала она. Я потеряла его, но до этого он был моим. Это была тайная, только ей принадлежащая, рассчитанная до мелочей роскошь – предаваться воспоминаниям с косячком гашиша и стаканчиком текилы ночами, когда шум прибоя доносился с пляжа, просачиваясь сквозь ветви сада, безлунными ночами, когда она вспоминала то, что было, и себя – такой, какой она была тогда. Иногда она слышала рокот таможенного вертолета, без огней пролетающего над пляжем, и ей приходило в голову, что, возможно, его ведет тот самый человек, которого она видела в своей больничной палате; тот, кто преследовал ее и Сантьяго, летя над кильватерной струей старенького «Фантома», и кто потом бросился в море, чтобы спасти ей жизнь у камня Леона. Однажды, обозлившись, двое из людей Тересы – марокканец и гибралтарец, работавшие на лодках, – предложили разобраться с пилотом птицы. С этим сукиным сыном .

Устроить ему ловушку на суше и рассчитаться сразу за все .

После разговора с ними Тереса вызвала доктора Рамоса и приказала ему довести до всех и каждого ее ответ, не меняя в нем ни одной буквы. Этот парень делает свою работу точно так же, как мы делаем свою, сказала она. Таковы правила, и, если однажды он рухнет в море или его подстерегут где-нибудь на пустынном пляже, это его дело. Сегодня ты выиграл, завтра проиграл: раз на раз не приходится. Но если кто-нибудь тронет хоть волосок на его голове, когда он не на работе, я прикажу содрать с виноватого шкуру клочьями. Все поняли? И все поняли .

Связь Тересы с морем была еще и, так сказать, личной. Она не только созерцала его с берега. Ее «Синалоа» от «Братьев Бенетти» – тридцать восемь метров в длину и семь в ширину, приписанная к порту на острове Джерси, стояла у причала в эксклюзивной зоне Пуэрто-Бануса, белая и импозантная со своими тремя палубами и обликом классической яхты: мебель из тика и дерева ироко, ванные, отделанные мрамором, четыре каюты для гостей и салон площадью тридцать квадратных метров, в котором прежде всего бросалась в глаза полотно маслом кисти Монтегю Досона «Сражение между кораблями „Спартиэйт“ и „Антилья“ при Трафальгаре», приобретенное Тео Альхарафе для Тересы на аукционе «Клэймор». Хотя «Трансер Нага»

пользовалась судами любого типа, «Синалоа» не участвовала ни в каких противозаконных делах. Это была нейтральная территория, собственный мир Тересы, доступ в который она строго ограничивала, не желая связывать его с остальной своей жизнью. Капитан, двое матросов и механик держали яхту наготове, чтобы она могла выйти в море в любую минуту, и Тереса часто совершала плавания – короткие, одно-двухдневные, или целые круизы, длившиеся порой две-три недели. Книги, музыка, телевизор с видеомагнитофоном. Она никогда не приглашала на борт гостей, за исключением Пати О’Фаррелл, время от времени сопровождавшей ее .

Единственный, кто всегда находился рядом с ней, героически перенося качку, – Поте Гальвес. Тереса любила эти долгие плавания в одиночестве, дни, когда не звонил телефон и она могла вообще не разговаривать .

Могла сидеть ночью в рубке рядом с капитаном (его, бывшего моряка торгового флота, нашел доктор Рамос, и он понравился Тересе именно своей немногословностью), браться самой за штурвал в плохую погоду, отключив автоматику, или проводить солнечные, спокойные дни в шезлонге на корме, с книгой в руках или глядя на море. А еще она любила сама возиться с двумя турбодизельными двигателями «МТУ»; их мощь – тысяча восемьсот лошадиных сил – позволяла «Синалоа» идти со скоростью тридцать узлов, оставляя сзади прямую, широкую и мощную кильватерную струю. Тереса нередко спускалась в машинное отделение (волосы заплетены в косы, лоб обвязан платком) и проводила там целые часы, независимо от того, где находилось судно – в порту или в открытом море .

Она знала двигатели до последней детали. А однажды случилась авария (при сильном восточном ветре, с наветренной стороны от Альборана), и она четыре часа проработала там, внизу, вместе с механиком, вся в смазке и машинном масле, ушибаясь о трубы и переборки, пока капитан старался удержать яхту на месте, чтобы ее не снесло в море и не расшибло о берег, и в конце концов поломку устранили. На борту «Синалоа» Тереса добиралась до Эгейского моря и Турции, до юга Франции, до Эолийских островов через пролив Бонифация, а нередко отдавала приказ взять курс на Балеары. Ей нравились бросать якорь в спокойных бухтах северной части Ибисы и Майорки, почти пустынных зимой, и у песчаной косы, тянущейся между Форментерой и Лос-Фреус [74]. Там, напротив пляжа Де-Лос-Трокадос, у нее недавно произошла встреча с папарацци .

Двое фотографов, постоянно крутившихся в Марбелье, узнали яхту и приблизились к ней на морском велосипеде, чтобы сфотографировать Тересу; Поте Гальвес погнался за ними на надувной лодке, которая была на борту. Результат: пара сломанных ребер, очередная миллионная компенсация. Но, даже несмотря на это, фотография появилась на первой полосе газеты «Лектурас». Королева Юга отдыхает на Форментере .

*** Она неторопливо возвращалась. Каждое утро, даже в редкие ветреные и дождливые дни, она совершала прогулку по песчаному берегу до Линда-Висты, одна. На холмике возле реки она разглядела одинокую фигуру Поте Гальвеса, наблюдавшего за ней издали. Ему запрещалось сопровождать ее во время этих прогулок, и он оставался на месте, не теряя ее из виду: неподвижный часовой на расстоянии. Преданный, как пес, беспокойно ожидающий возвращения хозяйки. Тереса улыбнулась про себя. Между нею и Крапчатым со временем установилось некое молчаливое взаимопонимание, как между двумя сообщниками, связанными прошлым и настоящим. Его характерный синалоанский выговор, манера одеваться, вести себя, носить свои обманчиво тяжелые девяносто с лишним килограммов, его вечные сапоги из кожи игуаны и его индейское лицо с густыми черными усами – уже достаточно долго прожив в Испании, Поте Гальвес выглядел так, словно только что вышел из какой-нибудь кульяканской таверны – значили для Тересы больше, чем она готова была признать. В действительности бывший наемный киллер Бэтмена Гуэмеса был последней ниточкой, связывавшей ее с родной землей. Общая ностальгия, не требующая аргументов. Воспоминания – хорошие и плохие .

Что-то до боли родное, проскальзывающее в слове, жесте, взгляде. Тереса одалживала ему кассеты и компакт-диски с мексиканской музыкой – Хосе Альфредо, Чавела, Висенте, «Лос Туканес», «Лос Тигрес» и даже замечательные записи Лупиты Д’Алессио: «Я стану твой подругой, я стану тем, что захочешь, я стану тем, что попросишь», – и, проходя под окном комнаты, которую занимал Поте Гальвес в конце дома, всякий раз слышала эти песни. А иногда она сидела в салоне, читая или слушая музыку, и синалоанец задерживался на мгновение на почтительном расстоянии, в дверях или в коридоре, прислушиваясь или глядя на нее бесстрастным, пристальным взглядом, который у него равнялся улыбке. Они никогда не говорили о Кульякане, о событиях, заставивших пересечься их пути. О покойном Коте Фьерросе, уже давно ставшем частью фундамента коттеджа в Нуэва-Андалусия. Лишь однажды обменялись несколькими словами обо всем этом.

В сочельник Тереса отпустила прислугу – горничную, кухарку, садовника и двух доверенных телохранителей-марокканцев, обычно стоявших на посту у дверей дома и в саду, – и, надев передник, сама приготовила чилорио [75], фаршированного краба, запеченного на решетке, и кукурузные тортильи и сказала киллеру:

приглашаю тебя поужинать по-нашему, Крапчатый, в конце концов, Рождество – это Рождество, давай, иди скорее, а то остынет. И они сидели в столовой с зажженными свечами в серебряных канделябрах – по одной на каждом углу стола, – с текилой, пивом и красным вином, молча, слушая музыку Тересы и другую, типично кульяканскую, крутую, которую Поте Гальвесу иногда присылали с родины. «Педро, Инее и их проклятый серый фургончик», «Травка», «Медальон на шее», «Баллада о Херардо», «Быстрая „Сессна“, „Двадцать женщин в черном“. „Они ведь знают – я из Синалоа, – тихонько подпевали они вместе, – не стоит мне бедою угрожать“. А когда под конец Хосе Альфредо запел „Балладу о белом коне“, любимую песню Поте Гальвеса, он слушал ее, опустив голову и время от времени кивая, будто соглашаясь с певцом, она сказала: далеко же нас, черт возьми, занесло, Крапчатый; и он ответил: чистая правда, хозяйка, только уж лучше слишком далеко, чем слишком близко .

Некоторое время он сидел задумчиво, глядя на свою тарелку, потом поднял глаза:

– Вы никогда не думали вернуться, донья?

Тереса посмотрела на него так пристально, что киллер неловко заерзал на стуле и отвел взгляд. Открыл было рот – может, чтобы извиниться, – но Тереса с легкой, словно откуда-то из дальнего далека, улыбкой пододвинула ему бокал вина .

– Ты же знаешь, мы не можем вернуться, – сказала она .

Поте Гальвес поскреб ногтями висок – Ну, однако, я-то нет, конечно. А у вас есть средства .

У вас есть связи и деньги… Уж наверняка, захоти вы, устроили бы все наилучшим образом .

– А что ты будешь делать, если я надумаю вернуться?

Киллер снова уставился в свою тарелку, нахмурившись, будто такая мысль раньше не приходила ему в голову .

– Ну, однако, не знаю, хозяйка, – не сразу произнес он. – Отсюда до Синалоа куда как далеко, а до возвращения мне, скажу я вам, еще дальше. Но вы…

– Забудь об этом, – покачала головой Тереса, окутанная сигаретным дымом. – Мне совсем не хочется проводить остаток жизни, окопавшись в Чапультепеке и все время оглядываясь через плечо .

– Это уж точно. Но жалко-то как, а? Ведь дома-то до чего хорошо…

– Кто ж спорит…

– Это все правительство, хозяйка. Не будь правительства с политиками, да не будь еще этих гринго за Рио-Браво, ох, как бы там жилось… И даже не надо бы ничего, ну, вот ничегошеньки из всего этого, верно?.. Прожили бы на одних помидорах .

*** А еще были книги. Тереса продолжала читать – много, все больше. С течением времени крепло ее убеждение в том, что мир и жизнь легче понять через книгу. Теперь у нее было много книг, расставленных по размеру и сериям на дубовых полках, занимавших все стены библиотеки; она выходила на юг, в сад, в ней стояли очень удобные кожаные кресла, было хорошее освещение, и Тереса сидела там и читала вечерами или в холодные дни. В солнечные же дни она выходила в сад, устраивалась в одном из шезлонгов под навесом у бассейна – там была решетка-гриль, на которой по воскресеньям Поте Гальвес готовил сильно, как принято в Мексике, пережаренное мясо – и часами жадно поглощала страницу за страницей. Она всегда читала одновременно две-три книги – что-то историческое (ее зачаровывала история Мексики эпохи прибытия испанцев, Кортес и все связанное с этим), любовный роман или что-либо приключенческое, связанное с раскрытием тайн, плюс какую-нибудь из «трудных» книг: на них уходило немало времени, и не все ей удавалось понять до конца, однако, закончив читать такую книгу, она всегда испытывала ощущение, что в ней, где-то глубоко внутри, поселилось нечто новое, иное. Вот так она и читала – все вперемешку. Знаменитая книга, которую ей рекомендовали буквально все, «Сто лет одиночества», показалась скучноватой (ей больше нравился «Педро Парамо»), зато она получила большое удовольствие от детективов Агаты Кристи и историй о Шерлоке Холмсе и не меньшее от таких «трудных» книг, как, например, «Преступление и наказание», «Красное и черное» или «Будденброки» – истории молодой девушки из богатой семьи и самой этой семьи, жившей в Германии по меньшей мере век назад .

Она прочла также старинную книгу, повествующую о Троянской войне и о странствиях воина

Одиссея, и там ей попалась фраза, которая произвела на нее сильное впечатление:

Для побежденных одно лишь спасенье – спасенья не ждать ниоткуда .

Книги. Проходя мимо набитых книгами полок и прикасаясь к корешку «Графа МонтеКристо», Тереса всякий раз думала о Пати О’Фаррелл. Как раз накануне вечером они говорили по телефону. Они разговаривали каждый день, хотя, бывало, по несколько дней не виделись .

Как жизнь, Лейтенант, как дела, Мексиканка. К тому времени Пати уже отказывалась от какой бы то ни было деятельности, непосредственно связанной с бизнесом. Она только получала причитающиеся ей суммы и тратила их: кокаин, алкоголь, девочки, путешествия, одежда. Она уезжала в Париж или в Майами и проводила там время в свое удовольствие и в своем духе;

делами она не интересовалась. Чего ради, говорила она, ведь ты управляешь всем как бог .

Она по-прежнему попадала в неприятные истории, небольшие конфликты, которые легко улаживались с помощью ее знакомых, ее денег и вмешательства Тео. Проблема заключалась в том, что нос и здоровье у нее буквально разваливались на куски. Больше грамма кокаина в день, тахикардия, проблемы с зубами. Темные круги под глазами. Ей слышались странные шумы, она плохо спала, включала музыку и через несколько минут выключала ее, забиралась в ванну или в бассейн и тут же, охваченная тревогой, выскакивала обратно. Кроме того, она любила пустить пыль в глаза и была неосторожна. Болтлива .

Она болтала слишком много и с кем угодно. А когда Тереса упрекала ее, тщательно выбирая слова, Пати отмахивалась, слов при этом особо не выбирая: мое здоровье, моя щель, моя жизнь и моя доля в деле – мои, говорила она; ведь я же не сую нос в твои шашни с Тео и в то, как ты распоряжаешься этими чертовыми финансами. Одним словом, надеяться было уже не на что, и Тересе никак не удавалось найти выход из своего внутреннего конфликта; ей не помогали даже всегда разумные советы Языкова, с которым она по-прежнему виделась время от времени. Это плохо кончится, сказал ей как-то раз человек из Солнцево. Да. Единственное, чего я тебе желаю, Теса, – не слишком запачкаться. Когда этот конец наступит. И еще: чтобы тебе не пришлось принимать решения .

***

– Звонил сеньор Альхарафе, хозяйка. Говорит, дело уже сделано .

– Спасибо, Крапчатый .

Она прошла через сад; телохранитель следовал за ней на расстоянии. Делом, о котором шла речь, было получение очередного платежа от итальянцев: перевод должен был поступить на счет в банке на острове Гран-Кайман, а пятнадцать процентов – отмыться в одном из банков Цюриха. Значит, все в порядке. Еще одна хорошая новость. Воздушный мост продолжал регулярно действовать, бомбардировки тюками кокаина, прикрепленными к плотикам, с самолетов, летящих на малой высоте, – техническое новшество, введенное доктором Рамосом, – давали великолепные результаты, а новый маршрут, открытый совместно с колумбийцами через Гаити, Доминиканскую республику и Ямайку, оказался на удивление рентабельным. Заказы на кокаиновую основу для европейских подпольных лабораторий росли, и «Трансер Нага» благодаря Тео только что получила хороший канал для отмывания долларов через лотерею в Пуэрто-Рико. Интересно, сколько еще продлится эта полоса везения, подумала Тереса. Ее рабочие отношения с Тео были отличными, а те, другие, личные – у Тересы язык не повернулся бы назвать их взаимным чувством, – протекали в разумном русле .

Она не принимала его в своем доме в Гуадальмине: они встречались обычно в гостиницах

– почти всегда во время деловых поездок – или в старинном доме на улице Анча в Марбелье, который он заново отделал .

Никто из них не вкладывал в эту игру больше необходимого. Тео был любезен, воспитан, хорош в постели .

Они вместе несколько раз путешествовали по Испании, и также Франции и Италии – Париж показался Тересе скучным, Рим разочаровал, но зато совершенно очаровала Венеция, – однако оба сознавали, что их отношения развиваются в ограниченном, заранее размеченном пространстве. Тем не менее присутствие этого мужчины порождало особенные, насыщенные, яркие моменты, и они складывались для Тересы в нечто вроде мысленного альбома, подобно фотографиям, способным примирить ее с некоторыми вещами и сторонами собственной жизни .

Наслаждение, к которому он тщательно и внимательно подводил Тересу .

Закатный свет, льющийся сквозь ветви римских пиний и растекающийся по камням Колизея. Старинный замок на берегу очень широкой реки в зеленых берегах, носящей имя Луара, с маленьким ресторанчиком, где она впервые отведала «фуа-гра» и вино под названием «Шато Марго». И тот рассвет, когда Тереса подошла к окну и увидела Венецианский залив, похожий на пластину полированного серебра: она медленно накалялась багрянцем, – и заснеженные гондолы, покачивающиеся у белого причала напротив гостиницы. Черт побери .

Потом Тео, обнаженный, как и она, подошел и обнял ее сзади, и они стояли вместе, любуясь пейзажем. Чтобы иметь возможность жить так, шепнул он ей на ухо, лучше не умирать. И Тереса рассмеялась. С Тео она часто смеялась – ее забавляли его взгляд на жизнь, его корректные шутки, его изящный юмор. Он был образован, начитан (рекомендовал и дарил ей книги, которые почти всегда ей очень нравились), много путешествовал, умел общаться с официантами, с портье дорогих отелей, политиками, банкирами. Порода и воспитание проглядывали в его манерах, в красивых движениях рук, в смуглом и худом профиле испанского орла. И в постели он нравился ей, потому что хорошо делал свое дело и обладал холодным умом. Однако временами он становился неловок и докучлив, иногда принимался говорить о своей жене и дочерях, о супружеских проблемах, одиночестве и тому подобных вещах. В таких случаях Тереса тут же переставала прислушиваться к его словам. Странно, до чего же бывает сильно в некоторых мужчинах стремление что-то установить, объяснить, определить, оправдаться, отчитаться в том, о чем его никто не спрашивает. Ни одной женщине это не нужно. Но вообще Тео хорошо соображал, что к чему. Никто из них ни разу не сказал другому «Я тебя люблю» – ни этих слов, ни других подобных. Тереса просто не могла этого сделать, а в Тео говорила его всегдашняя осторожность во всем, вплоть до мельчайших деталей. Они знали, как надо себя вести. Как сказали бы в Синалоа: свиньи, но не скоты .

Глава 14 .

Останутся лишние шляпы То, что удача приходит и уходит, – истинная правда .

После хорошего периода год начался плохо, а к весне все стало еще хуже. Помимо невезения, были и другие проблемы. Самолет «Скаймастер 337», совершая ночной рейс с двумя сотнями килограммов кокаина на борту, разбился неподалеку от Табернаса; летчик, поляк Карасек, погиб. Происшествие насторожило испанские власти, и они усилили воздушное наблюдение .

Вскоре внутренние разборки между марокканскими контрабандистами, армией и Королевской жандармерией осложнили отношения с людьми из Эр-Рифа. Несколько надувных лодок было захвачено при неясных обстоятельствах по обе стороны Гибралтарского пролива, и Тересе пришлось отправиться в Марокко, чтобы как-то нормализовать ситуацию. Полковник Абделькадер Чаиб после смерти старого короля Хассана II утратил былое влияние, а для того, чтобы наладить надежное сотрудничество с новыми сильными людьми от гашиша, потребовалось определенное время и много денег. В Испании усилилось давление судебных инстанций, подстрекаемых прессой и общественностью; несколько легендарных галисийских amos da faria потерпели крах, и даже у мощного клана Корбейра возникли проблемы. А в начале весны одна из операций «Трансер Нага» закончилась неожиданным провалом: в открытом море на полпути между Азорскими островами и мысом Сан-Висенте торговое судно «Аурелио Кармона» взяли на абордаж таможенники. В трюмах обнаружили бобины промышленного льна в металлических оболочках, выложенных изнутри алюминиевыми и свинцовыми пластинами, чтобы ни рентгеновские, ни лазерные лучи не обнаружили внутри кокаин – общим весом пять тонн. Не может быть, сказала Тереса, узнав об этом. Во-первых, у них не могло быть этой информации. Во-вторых, мы уже которую неделю следим за этим чертовым «Петрелем» (так называлось абордажное судно таможенников), а он никуда не отлучался с места стоянки. Для этого у нас есть там человек, и мы ему платим. И тогда доктор Рамос, покуривая свою трубочку так спокойно, словно он потерял не пять тонн, а жестянку с табаком, ответил: потому «Петрель» и не выходил из порта, шеф. Они оставили его спокойно стоять у стенки, чтобы усыпить наше внимание, а сами потихоньку вышли в море со своим абордажным снаряжением и «Зодиаками» на буксире, который предоставил торговый флот .

Этим парням известно, что у нас есть крот в таможенной службе наблюдения, вот они и отплатили нам той же монетой .

Тересу встревожил случай с «Аурелио Кармоной». Не из-за потери груза: колонки потерь выстраивались рядом с колонками прибылей и считались плановыми расходами. Было очевидно, что кто-то донес, и таможенники владеют полезной для себя информацией .

Нам здорово влупили, призналась себе Тереса. Потенциальными доносчиками, насколько она себе представляла, могли быть либо галисийцы, либо колумбийцы, либо ее собственные люди.

Соперничество с кланом Корбейра продолжалось, хоть и без зрелищных стычек – они просто аккуратно ставили друг другу подножки и придерживались выжидательной тактики:

давай, мол, действуй, а я подожду; я не буду делать ничего, чтобы тебя подставить, но уж если оступишься, то прости-прощай. Информация могла просочиться от них – начиная с общих поставщиков. Если же это колумбийцы, тут мало что можно предпринять – разве только сообщить им о случившемся, чтобы они сами навели порядок в своих рядах. И третий, последний вариант: утечка имела место в самой «Трансер Нага». Во избежание дальнейших неприятностей следовало принять новые меры предосторожности: ограничить доступ к важной информации и подбросить ложную, отслеживая движение которой, можно будет понять, откуда исходит опасность. Как говорят в Испании, узнать птицу по ее дерьму .

***

– Ты подумала на Патрисию? – спросил Тео .

– Придержи язык, парень. Не пори чепухи .

Этот разговор происходил в «Ла-Альморайме» – бывшем монастыре в двух шагах от Альхесираса. Живописно расположенный среди густых рощ пробкового дуба, он уже давно превратился в небольшую гостиницу с рестораном, который специализировался на блюдах из дичи. Время от времени Тереса и Тео приезжали сюда на пару дней, занимали по-деревенски простую и строго обставленную комнату, окнами выходящую на старинную обитель. Сейчас, поужинав запеченной оленьей ногой и грушами в красном вине, они курили, попивая коньяк и текилу. Ночь была теплой и приятной для этого времени года, и через распахнутое окно слышалось пение сверчков и журчание старого фонтана .

– Я же не говорю, что она сливает кому-то информацию, – возразил Тео. – Я говорю только, что она стала не в меру болтливой. И неосторожной. Плюс к тому – общается с людьми, которых мы не контролируем .

Тереса посмотрела в окна, лунный свет сочится сквозь виноградные листья, беленые стены, тронутые временем каменные арки. Еще одно место, напоминающее Мексику .

– От всего этого до захвата купца путь долгий, – сказала она. – А кроме того, кому она может об этом рассказать?

Тео некоторое время внимательно смотрел на Тересу .

– А никого особенного и не требуется, – произнес он наконец. – Ты же видела, как она ведет себя в последнее время: какие-то бредни, бессмысленные фантазии, параноидальные заносы, капризы. И все время болтает. Словечко тут, словечко там – вполне достаточно, чтобы кто-нибудь сделал определенные выводы. У нас сейчас черная полоса – закон наступает на пятки, люди подводят. Даже Томас Пестанья начал держать дистанцию – так, на всякий случай .

А этот старый лис чует беду за милю, как ревматик приближение дождя. Пока еще нам кое-как удается заставлять его плясать под свою дудку, но если пойдут скандалы, а на него станут чересчур давить, в конце концов он сбежит, как крыса с тонущего корабля .

– Он выдержит. Мы слишком много о нем знаем .

– Знать не всегда бывает достаточно, – покачал головой Тео. – В лучшем случае это может нейтрализовать его, но продолжать вряд ли заставит… У него полно собственных проблем .

Если на него слишком навалятся, он может испугаться. А всех полицейских и всех судей купить невозможно. – Он пристально взглянул на нее. – Даже мы этого не можем .

– Так что же, по-твоему, я должна взять Пати за холку и трясти, пока не расскажет, что и кому она говорила, а что нет?

– Нет. Я только советую тебе держать ее в стороне. Она имеет то, что хочет, а нам совершенно ни к чему, чтобы она по-прежнему была в курсе всех дел .

– Это неправда .

– Ну, почти всех. Она шатается по офису, как по собственной квартире. – Тео многозначительно постучал указательным пальцем по кончику носа. – Теряет контроль над собой. Уже давно. И ты тоже… Я имею в виду – контроль над ней .

Его тон, подумала Тереса. Не нравится мне его тон. Мой контроль – мое дело .

– Она по-прежнему мой компаньон, – жестко ответила она. – И твоя хозяйка .

По губам адвоката скользнула усмешка; он посмотрел на Тересу так, словно пытался понять, всерьез ли она сказала это, но промолчал. Любопытные у вас отношения, заметил он однажды. Странные отношения, замешанные на дружбе, которой больше нет. Если ты обязана ей чем-то, ты уже с лихвой расплатилась. Что же касается ее…

– Она по-прежнему влюблена в тебя, – в конце концов произнес Тео после затянувшегося молчания, тихонько покачивая коньяк в огромном бокале. – Вся проблема в этом .

Он проговорил эти слова тихо, медленно, чуть отделял одно от другого. Не смей, подумала Тереса. Не смей лезть в это. Только не ты .

– Странно, что это говоришь ты, – ответила она. – Ведь это она познакомила нас. Она привела тебя в дело .

Тео сжал губы, отвел глаза, потом снова устремил их на Тересу. Казалось, он в раздумье

– словно делает выбор между двумя объектами своей преданности или, вернее, взвешивает свою преданность одному из них .

Преданность далекую, полинявшую. Изжившую себя .

– Мы с ней хорошо знаем друг друга, – заговорил он наконец. – Или знали. Поэтому я отдаю себе отчет в том, что говорю. Она с самого начала предвидела, что произойдет между нами – тобой и мной… Я не знаю, что было в Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария, да мне это и не важно. Я ведь никогда не задавал тебе вопросов. Но она не забывает .

– И тем не менее, – настойчиво повторила Тереса, – именно Пати свела нас с тобой .

Тео набрал в легкие воздуха, будто собираясь вздохнуть, но так и не вздохнул. Он смотрел на свою левую руку на столе – на обручальное кольцо .

– Может, она знает тебя лучше, чем ты думаешь, – ответил он. – Может, подумала, что тебе нужен кто-то… в разных качествах. И что со мной ты не рискуешь .

– Не рискую? Чем?

– Влюбиться. Осложнить себе жизнь… – Он улыбался, и от этого показалось, что он шутит. – Возможно, она увидела во мне замену, а не соперника. И, пожалуй, в некотором смысле она была права. Ведь ты никогда не позволяла мне переступать черту .

– Мне перестает нравиться этот разговор .

Как будто услышав ее слова, в дверях появился Поте Гальвес. В руке он держал мобильный телефон и выглядел мрачнее обычного .

– Что случилось, Крапчатый?

Киллер нерешительно топтался у порога, не переступая его. Почтительный, как всегда .

– Простите, что помешал, – выговорил он наконец. – Но, сдается мне, это что-то важное .

Похоже, у сеньоры Патрисии проблемы .

*** Это больше, чем проблема, поняла Тереса, оказавшись в отделении скорой помощи городской больницы в Марбелье. Обстановка была типичной для субботнего вечера:

«неотложки» во дворе, носилки, голоса, люди в коридорах, суетящиеся врачи и медсестры .

Пати сидела в кабинете одного из врачей: наброшенный на плечи жакет, перепачканные землей брюки, недокуренная сигарета в пепельнице, вторая зажата в пальцах, на лбу свежий синяк, на руках и блузке пятна крови. Чужой крови. А еще двое полицейских в коридоре, мертвая девушка на носилках и машина – новенький «ягуар» Пати с откидным верхом, разбившийся о дерево на повороте шоссе к Ронде: на полу пустые бутылки, по сиденьям рассыпано добрых граммов десять кокаина .

– Вечеринка… – объяснила Пати. – Мы ехали с этой проклятой вечеринки .

Язык у нее заплетался, на лице – недоумение и растерянность, как будто она не вполне понимала, что происходит. Тереса знала погибшую – смуглую, похожую на цыганку девушку, в последнее время не отходившую от Пати: ей только что исполнилось восемнадцать, но она была порочна, многоопытна и бесстыжа, как женщина за пятьдесят. Девушка погибла на месте

– врезалась лицом в ветровое стекло, когда Пати, задрав ей юбку до самых бедер, ласкала ее на скорости сто восемьдесят километров в час .

– Проблемой больше, проблемой меньше, – холодно пробормотал Тео, с облегчением переглянувшись с Тересой, когда они стояли над телом, накрытым простыней, набрякшей от крови с одной стороны головы (половина мозга, сказал им кто-то, осталась на капоте, среди осколков разбитого стекла). – А теперь взгляни на это с другой стороны. С хорошей. В конце концов, мы избавились от этой маленькой хищницы. От ее выходок, от ее шантажа. Разве нет?. .

Это была опасная компания – при сложившихся обстоятельствах. Что же касается Пати, и, кстати, к разговору о том, что ее следует вывести из дела, я думаю: что случилось бы, если бы…

– Закрой рот, – прервала его Тереса, – или, клянусь, ты покойник .

И сама вздрогнула. Внезапно она увидела себя словно со стороны – как она произносит эти слова, не обдумывая, а будто выплевывая, как они и пришли ей в голову: тихим голосом, без размышлений и колебаний .

– Я просто… – начал было Тео .

Вдруг его улыбка точно замерзла на губах, и он воззрился на Тересу, будто видел ее впервые. Потом как-то растерянно огляделся по сторонам, опасаясь, что кто-нибудь мог услышать. Он был бледен .

– Я просто шутил, – наконец договорил он .

Сейчас, униженный или испуганный, он выглядел куда менее привлекательным. И Тереса не ответила. Ей было не до него. Она сосредоточилась на самой себе .

Шарила внутри себя, ища лицо женщины, которая произнесла вместо нее те слова .

*** К счастью, подтвердили полицейские, не Пати находилась за рулем, когда машину занесло на повороте, и это исключало обвинение в непредумышленном убийстве .

Относительно кокаина и всего остального дело можно было уладить с помощью денег, очень тактичных действий, соответствующих хлопот и подходящего судьи – при условии, что пресса не будет чересчур вмешиваться. Жизненно важная деталь. Потому что эти вещи, сказал адвокат (время от времени он с задумчивым видом искоса поглядывал на Тересу), начинаются с сообщения, затерявшегося среди прочих в отделе происшествий, а заканчиваются шапками на первых полосах газет. Так что надо быть осторожнее. Потом, когда с формальностями было покончено, Тео остался позвонить в несколько мест и пообщаться с полицейскими – по счастью, муниципалами алькальда Пестаньи, а не жандармами из дорожного патруля, а Поте Гальвес подогнал к двери джип «чероки». Они аккуратно вывели Пати, пока никто не успел проболтаться или репортеры не разнюхали о происшедшем. В машине, привалившись к Тересе, вдыхая свежий ночной воздух, струящийся из полуопущенного переднего окна, Пати немного пришла в себя .

– Как жалко, – тихо повторяла она; по ее лицу то и дело проносились блики встречных фар. – Как жалко. – Глухим, убитым голосом, не совсем внятно выговаривая слова. – Как жалко эту девочку. И тебя тоже, Мексиканка, – прибавила она, помолчав .

– Мне наплевать, чего тебе там жалко, – раздраженно ответила Тереса, глядя на светофор поверх плеча Поте Гальвеса. – Пожалей лучше свою чертову жизнь .

Пати молча отодвинулась, прислонилась головой к стеклу окна. Тереса неловко поерзала на сиденье. Черт побери. Дважды за этот час она сказала то, чего не собиралась говорить. А кроме того, на самом деле она не сердилась. Вернее, сердилась, но не столько на Пати, сколько на саму себя; в общем-то, ответственность за все лежала на ней – или она считала, что на ней .

Почти за все. Поэтому через несколько минут она взяла подругу за руку, такую же холодную, как неподвижное тело, оставшееся в больнице, под пропитанной кровью простыней .

– Ну, как ты там, жива? – тихо спросила она .

– Жива, – ответила Пати, не отодвигаясь от окна .

Она снова оперлась на руку Тересы, лишь когда выходила из машины. Раздевать ее не стали: как только ей помогли лечь, она уснула – беспокойно, неглубоко. Во сне Пати все время металась и вскрикивала. Тереса долго сидела в большом кресле рядом с кроватью: три сигареты, одна за другой, и большой стакан текилы. Сидела почти в темноте и думала, думала .

Небо за раздвинутыми шторами было усыпано звездами, в море, за погруженным во мрак садом и пляжем, двигались далекие огоньки. Наконец Тереса встала, собираясь идти к себе в спальню, но в дверях остановилась и, подумав, вернулась. Подойдя к кровати, легла рядом с подругой на самый краешек, стараясь не разбудить ее, и долго лежала так, слушая измученное, надрывное дыхание. И продолжая думать .

***

– Ты не спишь, Мексиканка?

– Нет .

Прошептав это, Пати чуть придвинулась. Теперь их тела слегка соприкасались .

– Мне очень жаль, что все так вышло .

– Не беспокойся. Постарайся уснуть .

Опять воцарилось молчание. Им уже целую вечность не случалось быть вот так, вдвоем, наедине, вспомнила Тереса. Почти с самого Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария. Или даже без «почти». Она лежала неподвижно, с открытыми глазами, прислушиваясь к неровному дыханию подруги. Теперь Пати тоже не спала .

– У тебя есть сигареты? – спросила она, помолчав .

– Только мои .

– Давай, сойдут и твои .

Тереса встала, подошла к комоду, где лежала сумочка, и достала две сигареты «Бисонте»

с гашишем. Огонек зажигалки осветил лицо Пати: набухший фиолетовый синяк на лбу, распухшие, пересохшие губы. Мешки от усталости под глазами, пристальный взгляд на Тересу

– Я думала, нам удастся это сделать, Мексиканка .

Тереса снова улеглась на спину с краю, взяла с тумбочки пепельницу и поставила на живот. Все очень медленно, чтобы дать себе время подумать .

– Мы это сделали, – произнесла она наконец. – Мы добились очень многого .

– Я имела в виду не это .

– Тогда я не знаю, о чем ты .

Пати придвинулась ближе, повернулась на бок. Она смотрит на меня в темноте, подумала Тереса. Или вспоминает меня .

– Я думала, что смогу это выдержать, – сказала Пати. – Мы с тобой вместе, вот так. Я думала, у нас получится .

Как странно все это, размышляла Тереса. Лейтенант О’Фаррелл. Та же самая. Как странно и как далеко, и сколько трупов за спиной, на этом пути. Трупов людей, которых мы, живые, убиваем, сами того не желая .

– Никто никого не обманывал… – Сказав это, она поднесла к губам сигарету; огонек ярко разгорелся между пальцами. – Я там же, где была всегда. – Она задержала в легких дым, выдохнула. – Я никогда не хотела…

– Ты правда так считаешь?.. Что ты не изменилась?

Тереса раздраженно покачала головой .

– Что касается Тео… – начала она .

– Ради бога! – презрительно рассмеялась Пати. Тереса чувствовала, как все тело подруги сотрясается от этого смеха. – К черту Тео .

Опять наступило молчание – на сей раз долгое .

Потом Пати снова тихо заговорила:

– Он спит с другими… Ты знаешь об этом?

Тереса пожала плечами – мысленно и на самом деле, понимая, что Пати не заметит ни того, ни другого. Я не знала, подумала она. Может, и подозревала, но дело не в этом. Оно всегда было не в этом .

– Я никогда ничего не ждала… – продолжала Пати каким-то отсутствующим голосом. – Только ты и я. Как прежде .

Тересе захотелось сделать ей больно. Из-за Тео .

– В счастливые времена Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария, правда?.. – язвительно произнесла она – Ты и твоя мечта. Сокровище аббата Фариа .

Никогда еще они не иронизировали на эту тему. Никогда не говорили об этом вот так .

Пати помолчала .

– Ты тоже была в этой мечте, Мексиканка, – наконец послышалось в темноте .

Слова прозвучали одновременно оправданием и упреком. К черту, подумала Тереса. Это не моя игра – ни тогда, ни сейчас. Так что к черту .

– Мне наплевать, – произнесла она вслух. – Я в нее не просилась. Это было твое решение, а не мое .

– Это правда. Иногда жизнь мстит человеку, исполняя его желания .

Это ко мне тоже не относится, подумала Тереса. Я не желала ничего. И это самый большой парадокс моей чертовой жизни. Она загасила сигарету и, повернувшись к тумбочке, поставила пепельницу .

– Мне никогда не приходилось выбирать, – сказала она. – Никогда. Все пришло само, так что мне оставалось только вписаться. И точка .

– А мне?

Да, подумала Тереса. Именно к этому все и сводится .

– Не знаю… В какой-то момент ты отстала, поплыла по течению .

– А ты в какой-то момент превратилась в настоящую сукину дочь .

Наступила долгая пауза. Обе лежали неподвижно. Не хватало только стука решетки или шагов надзирательницы в коридоре, а то можно было бы подумать, что они в Эль-Пуэрто .

Старый ночной ритуал дружбы. Эдмон Дантес и аббат Фариа мечтают о свободе и строят планы на будущее .

– Я думала, у тебя есть все, что нужно, – сказала она. – Я заботилась о твоих интересах, я помогала тебе заработать много денег… Я рисковала и работала. Разве этого мало?

Пати ответила не сразу:

– Я была твоей подругой .

– Ты и есть моя подруга, – поправила Тереса .

– Была. Ты же не остановилась, чтобы оглянуться. А есть вещи, которые никогда…

– Черт побери. Несчастная жена, страдающая оттого, что муж много работает и не думает о ней столько, сколько она заслуживает… Ты к этому гнешь?

– Я никогда не претендовала… В Тересе нарастало раздражение. Все дело только в этом, сказала она себе. Пати не права, потому я и злюсь .

Лейтенант – черт бы ее побрал – или то, что от нее осталось, кончит тем, что повесит на меня все и вся, вплоть до сегодняшнего трупа. Мне и тут приходится подписывать чеки .

Платить по счетам .

– Да будь ты проклята, Пати. Кончай разыгрывать сцены из дешевых сериалов .

– Понятно. Я и забыла, что нахожусь в присутствии Королевы Юга .

Она произнесла эти слова со смехом – тихим, прерывистым, отчего они прозвучали еще более едко .

Только подлила масло в огонь. Тереса приподнялась на локте. В висках у нее застучала глухая ярость. Головная боль .

– Что я тебе должна?.. Давай, скажи мне это прямо в глаза. Скажи, и я расплачусь с тобой .

Пати лежала неподвижной тенью в свете луны, видневшейся в уголке окна .

– Речь не об этом .

– Не об этом?.. – Тереса придвинулась ближе. Настолько близко, что ощущала дыхание Пати. – Я знаю, о чем речь. Потому ты и смотришь на меня так странно: считаешь, что отдала чересчур много, а взамен получила слишком мало. Аббат Фариа доверил свою тайну не тому человеку… Верно?

Глаза Пати блестели в темноте. Две одинаковых неярких искорки – два отражения лунного света за окном .

– Я никогда ни в чем тебя не упрекала, – очень тихо произнесла она .

От бьющего света луны в глазах защипало. А может, не от луны, подумала Тереса. Может, мы обе с самого начала обманывались. Лейтенант О’Фаррелл и ее легенда .

Внезапно ей захотелось рассмеяться: какая же я была молодая и глупая! Потом накатила волна нежности, залившая ее до кончиков пальцев, до полураскрывшихся от удивления губ. А затем ее сменил приступ злости, пришедший как помощь, как решение, как утешение, поданное той Тересой, что всегда подкарауливала ее в зеркалах и среди теней. И она приняла его с облегчением. Ей необходимо что-нибудь, что стерло бы эти три странных секунды, заглушило бы их жестокостью, отсекло, как удар топора. Ее вдруг охватило абсурдное желание резко повернуться к Пати, усесться на нее верхом, яростно встряхнуть ее, а может, ударить, сорвать одежду с нее и с себя и крикнуть: ну, сейчас ты получишь все сполна, одним махом, и наконец-то наступит мир. Однако она знала, что дело не в этом. Знала, что этим не оплатить ничего, и они уже слишком далеки друг от друга, потому что идут каждая своей дорогой, которым больше не суждено пересечься. И в двух искорках, светившихся совсем рядом с ее лицом, она прочла, что Пати понимает это так же ясно, как и она .

– Я тоже не знаю, куда иду .

Так, сказала она. А потом придвинулась еще ближе к той, кто некогда была ее подругой, и молча обняла ее. Нечто внутри у нее сломалось, рухнуло и этого уже не поправить .

Бесконечное, безутешное горе. Будто девушка с разорванной фотографии – та, с большими удивленными глазами, – вернулась, чтобы заплакать у нее в душе .

– Лучше бы тебе знать, Мексиканка… Потому что ты можешь дойти .

Остаток ночи они пролежали обнявшись, неподвижно .

*** Патрисия О’Фаррелл покончила с собой три дня спустя, в своем доме в Марбелье .

Горничная нашла ее в ванне – голую, по шею в холодной воде. На полочке и на полу валялось несколько упаковок от снотворного и бутылка из-под виски. Пати сожгла в камине все личные бумаги, фотографии и документы, однако не оставила никакой прощальной записки. Ни для Тересы, ни для кого другого. Она ушла из жизни и из всего, как тихонько выходят из комнаты, осторожно прикрывая дверь, чтобы не шуметь .

*** Тереса не поехала на похороны. Не поехала даже взглянуть на тело. Тем же вечером, когда Тео Альхарафе сообщил ей по телефону о случившемся, она взошла на борт «Синалоа»

– единственными ее спутниками были члены экипажа и Поте Гальвес – и провела двое суток в открытом море, сидя в шезлонге на корме и глядя на кильватерную струю корабля. Не разжимая губ. Все это время она даже не читала. Смотрела на море, курила. Иногда пила текилу. Время от времени на палубе слышались шаги Поте Гальвеса, который всегда оставался где-нибудь поблизости, но на расстоянии – приближался к ней, только когда наступало время обеда или ужина, – молча стоял, облокотившись на перила, пока хозяйка не качала головой, и потом снова исчезал – например, принести ей куртку, если облака закрывали солнце или становилось холодно после заката. Члены команды держались еще дальше. Несомненно, синалоанец дал им соответствующие инструкции, и они старались не попадаться ей на глаза .

Только дважды Тереса обратилась к капитану. В первый раз – когда, поднявшись на борт, приказала: плывите, пока я не скажу «хватит», мне наплевать, куда, а во второй – когда через двое суток, стоя на мостике, обернулась к нему и сказала: возвращаемся. Эти сорок восемь часов Тереса и пяти минут подряд не думала о Пати О’Фаррелл, да, впрочем, и ни о чем другом .

Когда перед ее мысленным взором возникал образ подруги, всякий раз колыхание моря, кружащая вдали чайка, блики света на волнах, урчание двигателя под палубой, ветер, бросающий волосы в лицо, занимали все полезное пространство ее мозга. Великое преимущество моря в том, что можно часами смотреть на него, не думая. Даже не вспоминая, позволяя кильватерной струе уносить воспоминания с такой же легкостью, с какой они приходят. Расходиться, встречаясь с ними, как расходятся, встречаясь в ночи, огоньки кораблей. Тереса научилась этому у Сантьяго Фистерры: такое бывает только в море, потому что оно жестоко и эгоистично, как человек, а кроме того, в своей ужасной простоте не ведает смысла сложных слов – сожаления, раны, угрызения совести. Возможно, поэтому ему дано унимать боль Ты можешь узнать себя в нем или найти себе оправдание, пока ветер, свет, качка, шум воды, рассекаемой корпусом корабля, творят чудо отстранения, успокаивая до почти полного отсутствия боли любые сожаления, любую рану и любые угрызения совести .

*** В конце вторых суток погода переменилась, барометр за три часа упал на пять делений, и задул крепкий восточный ветер. Капитан поглядывал то на Тересу, по-прежнему сидевшую на корме, то на Поте Гальвеса. В конце концов, синалоанец подошел к ней и сказал: погода портится, донья. Может, вы хотите отдать какой-нибудь приказ. Тереса молча взглянула на него, и он, пожав плечами, вернулся к капитану. В ту ночь, при шести-семибалльном восточном ветре, «Синалоа» шла с работающими вполсилы двигателями – раскачиваясь, меняя галсы, чтобы держаться носом к волне и ветру, и в темноте пена захлестывала нос и капитанский мостик. Тереса поднялась в рубку. Отключив автоматику, сама встала у руля, озаренная красной подсветкой нактоуза – одна рука на ручке штурвала, другая на рукоятках скорости, а капитан, вахтенный матрос и накачавшийся биодрамином Поте Гальвес наблюдали за ней из задней каюты, цепляясь за стулья и стол и разливая кофе из чашек всякий раз, когда «Синалоа» заваливалась на борт. Трижды Тереса выходила, добиралась до подветренного планшира, где ее хлестали вода и ветер, и извергала за борт содержимое желудка, потом молча возвращалась к штурвалу – растрепанные мокрые волосы, темные круги от бессонницы под глазами – и закуривала очередную сигарету. Прежде ее не укачивало никогда. К рассвету шторм утих, ветер ослаб, и сероватый свет разгладил тяжелое, как свинец, море. Тогда она приказала возвращаться в порт .

*** Олег Языков приехал к завтраку. Джинсы, незастегнутый темный пиджак поверх спортивной рубашки, кроссовки. Светловолосый, спокойный, по-прежнему крепкий, хотя за последнее время несколько раздался в талии. Тереса принимала его на просторном, выложенным красновато-коричневой плиткой крыльце, выходящем в сад, к бассейну и лужайке, которая тянулась под ивами до самой стены рядом с пляжем. Они не виделись почти два месяца – с того самого вечера, когда за ужином Тереса предупредила его о грядущем неизбежном закрытии «Юропиэн Юнион», русского банка на острове Антигуа, при помощи которого Языков переводил деньги в Америку. Это предупреждение избавило человека из Солнцева от нескольких проблем и помогло сохранить немалые суммы .

– Сколько времени, Теса. Да .

На сей раз инициатором встречи был он. Телефонный звонок накануне вечером. Я не нуждаюсь в утешении, ответила она. Речь не об этом, сказал русский. Нет. Немножко дел, немножко дружбы. Ну, ты ведь знаешь. Да. Как обычно .

– Хочешь выпить, Олег?

Русский – он в это время намазывал маслом тост – задержал взгляд на стакане текилы, стоявшем перед Тересой рядом с чашкой кофе, и на пепельнице с четырьмя окурками. Она, в спортивном костюме, босиком, сидела, откинувшись на спинку плетеного кресла .

– Конечно же, я не хочу выпить, – сказал Языков. – Бог с тобой, в такой-то час. Я же всего-навсего гангстер из развалившегося Союза Советских Социалистических Республик А не мексиканка с асбестовым желудком. Да. Я далеко не такой мачо, как ты .

Они рассмеялись .

– Я вижу, ты можешь смеяться, – удивленно заметил Языков .

– А почему бы и нет, – ответила Тереса, прямо глядя в его светлые глаза. – Но как бы то ни было, имей в виду – мы не будем говорить о Пати .

– Я приехал не за этим. – Языков, задумчиво жуя тост, налил себе кофе из кофеварки. – Есть вещи, которые я должен тебе рассказать. Несколько вещей .

– Сначала позавтракай .

День был светлый, яркий, и от этого вода в бассейне так и сияла бирюзой. Хорошо сидеть там, на крыльце, согреваемом солнцем, уже успевшим подняться довольно высоко, в окружении живой изгороди, бугенвиллей и цветов, слушая пение птиц. Они неторопливо доели тосты и допили кофе, а Тереса еще и свою текилу, болтая о разной чепухе, как бывало всякий раз, когда они встречались вот так, наедине, по-дружески. Уже хорошо зная друг друга, оба понимали все с полуслова, с полужеста. И знали, какие слова нужно произносить, а какие нет .

Наконец Языков заговорил о деле .

– Главное – это главное, – начал он. – Есть заказ. Большой. Да. Для моих людей .

– Это значит – абсолютный приоритет .

– Мне нравится это слово. Приоритет .

– Тебе нужен героин?

Русский покачал головой:

– Гашиш. Мои шефы завязались с румынами. Хотят заполнить там несколько рынков. Да .

Одним махом. Показать ливанцам, что есть альтернативные поставщики. Им нужно двадцать тонн. Марокко. Самого лучшего качества .

Тереса нахмурилась .

– Двадцать тонн – это много, – сказала она. – Сначала нужно их набрать, а момент, похоже, неподходящий. С учетом политических перемен в Марокко пока неясно, на кого там можно положиться, а на кого нет. Представь, у меня лежит в Агадире груз кокаина – лежит уже полтора месяца, потому что я до сих пор не решаюсь заняться его отправкой .

Языков внимательно выслушал, потом кивнул:

– Понимаю. Да. Решать тебе, – уточнил он. – Но ты оказала бы мне очень большую услугу .

Моим людям этот шоколад нужен через месяц. И я узнал цены. Послушай. Цены очень хорошие .

– Цены не главное. Когда речь идет о тебе, мне на них плевать .

Человек из Солнцево улыбнулся и сказал «спасибо». Потом они вошли в дом. По другую сторону гостиной с кожаными креслами и восточными коврами находился кабинет Тересы .

Поте Гальвес появился в коридоре, молча взглянул на Языкова и снова исчез .

– Как поживает твой ротвейлер? – спросил русский .

– Ну, пока еще не убил меня .

Гостиная покачнулась от хохота Языкова .

– Кто бы мог подумать, – заметил русский. – Когда я познакомился с ним .

*** Они прошли в кабинет. Каждую неделю дом обследовал специалист доктора Рамоса по борьбе с электронным шпионажем. Но тем не менее там не было ничего компрометирующего:

рабочий стол, персональный компьютер с пустым жестким диском, большие ящики с лоциями, морскими картами, справочниками и последним изданием «Admiralty Ocean Passages for the World» [76] .

– Пожалуй, я смогу устроить это, – сказала Тереса. – Двадцать тонн. Пятьсот тюков по сорок килограммов. Грузовики для доставки товара из Эр-Рифских гор на побережье, большое судно, массированная погрузка в марокканских водах – строго в указанных местах и в указанное время. – Она быстро подсчитала: две тысячи пятьсот миль от Альборана до черноморского порта Констанца через территориальные воды шести стран, плюс проход в Эгейское море, через Дарданеллы и Босфор. Это требует безупречной логистики, точнейшей тактики. Крупных сумм денег на предварительные расходы. Дней и ночей работы для Фарида Латакии и доктора Рамоса. – Но только в том случае, – заключила она, – если ты обеспечишь мне выгрузку без проблем в румынском порту .

Языков кивнул .

– На это можешь рассчитывать, – сказал он как-то рассеянно. А сам смотрел на разложенную на столе карту восточной части Средиземноморья. – Пожалуй, имело бы смысл, – добавил он через пару секунд, – как следует подумать, с кем ты будешь готовить эту операцию .

Да. – Он произнес это, не отрывая взгляда от карты, как бы в задумчивости, и не сразу поднял глаза. – Да, – повторил он .

Тереса уловила намек. Уловила с самых первых его слов. Это «пожалуй, имело бы смысл»

было сигналом того, что в этом деле не все гладко. Как следует подумать. С кем ты будешь готовить. Эту операцию .

– Давай, – сказала она. – Давай, выкладывай .

Подозрительный след на экране радара. Внезапное, давно знакомое ощущение пустоты в желудке .

– Есть один судья, – сказал Языков. – Мартинес Прадо, ты его отлично знаешь. Из Национального суда. Он уже давно висит на хвосте. У тебя, у меня. У других. Но у него есть свои, так сказать, фавориты. Ты – его любимица. Он работает с полицией, с жандармерией, с таможенной службой наблюдения. Да. И работает жестко .

– Говори, что хотел сказать, – нетерпеливо перебила его Тереса .

Языков посмотрел на нее, как бы не решаясь начать. Перевел глаза на окно, потом снова на нее .

– У меня есть люди, которые мне кое-что рассказывают, – заговорил он. – Я плачу, и они меня информируют. И вот на днях в Мадриде кое-кто завел разговор о твоем последнем деле .

Да. Об этом корабле, который перехватили .

Сказав это, Языков умолк, сделал несколько шагов по кабинету, побарабанил пальцами по навигационной карте. Он слегка покачивал головой, словно давая ей понять: к тому, что я сейчас скажу тебе, Теса, отнесись осторожно. Я не могу поклясться ни в том, что это правда, ни в том, что не правда. За что купил, за то и продаю .

– Я думаю, это галисийцы, – опередила его она .

– Нет. Говорят, они здесь не при чем… – Языков выдержал долгую паузу. – Протекло в «Трансер Нага» .

Тереса уже собиралась открыть рот, чтобы сказать: это невозможно, я проверяла все от и до. Но так и не открыла. Олег Языков никогда не стал бы передавать ей пустые сплетни .

Внезапно в голове начали связываться отдельные нити, складываться гипотезы, вопросы и ответы, восстанавливаться факты. Но русский не дал ей долго ломать голову .

– Мартинес Прадо давит на кого-то из твоего окружения, – продолжал он. – В обмен на неприкосновенность, деньги или бог знает что еще. Может, это правда, может, правда лишь частично. Я не знаю. Но у меня первоклассный источник. Да. Никогда прежде он меня не подводил. А с учетом того, что Патрисия…

– Это Тео, – вдруг прошептала она .

Языков остановился на полуслове .

– Ты знала? – удивленно спросил он. Но Тереса покачала головой. Ее пронизывал странный холод – и вовсе не оттого, что она стояла на ковре босиком. Повернувшись к двери, она смотрела на нее так, будто вот-вот должен был войти Тео. – Скажи мне, как, откуда, черт возьми? – спрашивал у нее за спиной русский. – Если ты не знала, почему знаешь сейчас?

Тереса молчала. Я не знала, думала она. Но сейчас я и правда знаю. Такова уж эта распроклятая жизнь, и такие у нее шутки, черт бы их побрал. Черт бы их побрал .

Она старалась сосредоточиться, чтобы разложить мысли по полочкам в разумном порядке, исходя из приоритетов. А это было нелегко .

– Я беременна, – сказала она .

*** Они вышли прогуляться по пляжу; держась в отдалении, за ними следовали Поте Гальвес и один из телохранителей Языкова. Волны шлепали о булыжники, заливая босые ноги Тересы, – она шла почти по самой кромке воды. Вода была очень холодной, но это бодрило .

Они шли по грязному песку, среди камней и кучек водорослей, на юго-восток, к Сотогранде, Гибралтару и проливу. Шли не торопясь, разговаривали, время от времени умолкали, думая о том, что сказали и чего не сказали друг другу. Осмыслив наконец услышанное от Тересы,

Языков спросил:

– Что ты собираешься делать? С тем и с другим. Да. С ребенком и с его отцом .

– Это еще не ребенок, – возразила Тереса. – Это еще ничто .

Языков покачал головой, будто ее слова подтверждали его мысли .

– Как бы то ни было, это не решает того, другого, – сказал он. – Это лишь половина проблемы .

Тереса, отведя волосы с лица, снова внимательно посмотрела на него .

– Я не сказала, что первая половина решена, – пояснила она. – Я говорю только, что это еще ничто. Станет ли оно чем-то или не станет, я еще не решила .

Русский внимательно вглядывался в нее, ища перемены в ее лице, новых, непредвиденных признаков .

– Боюсь, что я не могу, Теса. Советовать тебе. Да. Это не моя специальность .

– А я и не прошу у тебя совета. Я просто хочу, чтобы ты прогулялся со мной. Как всегда .

– Это я могу – Языков наконец улыбнулся и сразу стал похож на добродушного медведя. – Да. Сделать это .

На песке лежала заброшенная рыбацкая лодка, возле которой всегда гуляла Тереса .

Очень старая лодка: от белой и голубой краски на бортах мало что осталось, на дне скопилась дождевая вода, в которой плавала пустая жестянка из-под газировки. Возле носа, едва различимое, еще виднелось название: «Надежда» .

– Ты никогда не устаешь, Олег?

– Иногда, – ответил русский. – Но это нелегко. Да. Сказать: я дошел досюда, а теперь дайте мне уйти на покой. У меня есть жена, – прибавил он. – Очень красивая. Мисс СанктПетербург. Сыну четыре года. Денег достаточно, чтобы прожить остаток жизни без проблем .

Да. Но есть партнеры. Ответственность. Обязанности. И если я уйду на покой, не все поймут .

Да. Человек по своей природе недоверчив. Если уходишь, начинают бояться. Тебе известно слишком много о слишком многих людях. А они знают слишком много о тебе. Ты просто ходячая опасность. Да .

– На какие мысли тебя наводит слово «уязвимый»? – спросила Тереса .

Языков немного подумал .

– Я не очень хорошо владею, – сказал он наконец. – Испанским языком. Но я знаю, что ты имеешь в виду. Ребенок делает человека уязвимым… Клянусь тебе, Теса, я никогда не боялся. И ничего. Даже в Афганистане. Да. Эти сумасшедшие фанатики и их вопли «Аллах акбар!», от которых стыла кровь. Но нет. Я не боялся и тогда, когда начинал. То, чем я занимаюсь. Но с тех пор, как родился мой сын, я знаю, что это такое. Бояться. Да. Когда чтото выходит плохо, уже невозможно. Да. Оставить все как есть. Броситься бежать .

Он постоял, глядя на море, на облака, медленно плывущие на запад. Потом невесело вздохнул .

– Хорошо броситься бежать, – сказал он. – Когда нужно. Ты это знаешь лучше всех. Да .

Ты в жизни только это и делала. Бежать. Хочешь или не хочешь .

Он еще некоторое время смотрел на облака, потом вдруг поднял руки до уровня плеч, словно желая охватить ими все Средиземное море, и бессильно уронил их.

Постояв так, повернулся к Тересе:

– Ты будешь рожать его?

Она не ответила – только взглянула на него. Шум воды и холодная пена на босых ногах .

Языков внимательно смотрел на нее сверху вниз. Рядом с огромным славянином Тереса казалась совсем маленькой .

– Какое у тебя было детство, Олег?

Он потер ладонью затылок – удивленно, озадаченно .

– Не знаю, – ответил он. – Как у всех в Советском Союзе. Ни плохое, ни хорошее. Пионеры, школа. Да. Карл Маркс. Комсомол. Проклятый американский империализм. Все это. Слишком много щей, наверное. И картошки. Слишком много картошки .

– А я знала, что такое долго голодать, – сказала Тереса. – У меня была только одна пара туфель, и моя мама давала мне их только, чтобы ходить в школу… Пока я туда ходила. – Кривая усмешка появилась у нее на губах. – Моя мама, – повторила она отрешенно, чувствуя, как старая горечь и обида снова пронзительно жгут душу. – Она часто била меня, когда я была девчонкой, – помолчав, снова заговорила она. – После того как папа бросил ее, она здорово запила и пустилась во все тяжкие… Заставляла меня бегать за пивом для ее приятелей, таскала за волосы, лупила – бывало, что и ногами. Являлась на рассвете с целой компанией мужиков, хохотала, взвизгивала, или они, вдрызг пьяные, среди ночи начинали ломиться к нам в дверь… Я перестала быть девушкой еще до того, как потеряла девственность… до того, как те мальчишки – некоторые моложе меня… Внезапно она замолчала и долго стояла, глядя на море. Растрепанные ветром пряди волос хлестали ее по лицу, и она чувствовала, как горечь и обида медленно тают у нее в крови .

Тереса сделала глубокий вдох, чтобы они растворились без следа .

– Что касается отца, – сказал Языков, – я предполагаю, что это Тео .

Она выдержала его взгляд, не разжимая губ. Бесстрастно .

– Это вторая часть, – снова вздохнул русский. – Проблемы .

Он повернулся и пошел, не оглянувшись удостовериться, что Тереса следует за ним. Она постояла немного, глядя, как он удаляется, потом нагнала его .

– В армии я научился одной вещи, Теса, – задумчиво заговорил русский. – Вражеская территория. Опасно оставлять за спиной очаги сопротивления. Враждебные образования .

Укрепление местности требует уничтожения конфликтных точек. Да. Это дословно. Фраза из устава. Ее повторял мой друг, сержант Скобельцын. Да. Каждый день. Пока ему не перерезали горло в Панчшерском ущелье .

Он снова остановился, повернулся к Тересе. Я сделал то, что мог, говорили его светлые глаза. Дальше твое дело .

– Я постепенно остаюсь одна, Олег .

Она тихо стояла перед ним, и прибой с каждым откатом вымывал песок у нее из-под ног .

Языков улыбнулся дружелюбно, чуть отстраненно. Печально .

– Как странно, что ты это говоришь. А я думал, ты всегда была одна .

Глава 15 .

Есть у меня на родине друзья, которые меня как будто любят Судья Мартинес Прадо оказался несимпатичным типом. Я разговаривал с ним в последние дни моей изыскательской работы: двадцать две минуты малоприятной беседы в его кабинете в здании Национального суда. Он согласился принять меня с большой неохотой и лишь после того, как я переслал ему объемистый отчет о состоянии моего расследования. Разумеется, там фигурировало и его имя. Плюс огромное количество другой информации. Я предложил ему то же, что и другим: посотрудничать со мной удобным для себя образом или остаться, так сказать, за пределами. Он решил посотрудничать, но придерживаться собственной версии фактов .

Приезжайте, и поговорим, сказал он в конце концов, когда мне удалось добраться до него по телефону. Я приехал в Национальный суд; Прадо сухо подал мне руку, и мы уселись за его рабочий стол (он со своей стороны, я со своей), под знаменем и портретом короля на стене .

Судья был небольшого роста, коренастый, с седой бородой, которая не совсем прикрывала шрам, пересекавший левую щеку. Совершенно не похож на тех блестящих судей, что появляются на телеэкранах и фотоснимках в газетах. Серый и ухватистый, говорили о нем .

Невоспитанный. Шрам был последствием давнего эпизода: колумбийские киллеры, нанятые галисийскими наркомафиози. Может, именно этот шрам так испортил его характер .

Разговор начался с последних событий вокруг Тересы Мендоса: что привело ее к нынешней ситуации и какой оборот примет ее жизнь в ближайшие недели, если только ей удастся сохранить эту жизнь .

– Мне об этом ничего не известно, – сказал Мартинес Прадо. – Я не имею дела с будущим людей – разве что когда удается обеспечить им тридцатилетний срок. Мое дело – прошлое .

Факты и прошлое. Преступления. А преступлений за душой у Тересы Мендоса хоть отбавляй .

– В таком случае, полагаю, вы разочарованы, – заметил я. – Столько лет труда – и все впустую .

Это была моя месть за его нелюбезный прием. Он взглянул на меня поверх очков, сидевших на кончике носа. Что-то не похож он на счастливого человека, подумал я. Во всяком случае, на счастливого судью .

– Она была у меня в руках, – сказал он .

Сказал и замолчал, словно прикидывая, насколько правомерны эти слова. У серых и ухватистых судей тоже есть какие-то чувства, подумал я. Свое тщеславие. Свои разочарования .

Она была у тебя в руках, но теперь ее там нет. Она просочилась у тебя сквозь пальцы и теперь у себя на родине, в Синалоа .

– Сколько времени вы следили за ней?

– Четыре года. Долгая работа. Нелегко было собрать факты и доказательства ее причастности. У нее была великолепная инфраструктура. Очень умно выстроенная. Повсюду механизмы безопасности, тупики. Ломаешь одно звено – на том дело и кончается. Совершенно невозможно отследить ходы наверх .

– Однако вам ведь удалось это сделать .

– Да, – согласился Мартинес Прадо, – но лишь частично. Потому что не хватило времени и свободы действий. Эти люди имели связи в определенных кругах, в том числе среди политиков. – В том числе в его собственном, судьи Мартинеса Прадо, окружении. Это позволило Тересе Мендоса заранее узнать о нескольких готовящихся ударах и предотвратить их. Или свести к минимуму их последствия. – В данном случае, – прибавил судья, – все шло хорошо. И у меня, и у моих помощников. Еще чуть-чуть – и вся эта долгая терпеливая работа увенчалась бы успехом. Четыре года мы плели паутину, – сказал он. – Четыре года. И внезапно все кончилось .

– Правда, что на вас оказало давление Министерство юстиции?

– Это неуместный вопрос. – Он откинулся на спинку кресла и недовольно воззрился на меня. – Я отказываюсь отвечать .

– Говорят, на вас нажал сам министр по договоренности с мексиканским посольством .

Он поднял руку. Каким-то очень неприятным жестом. Властную руку – руку судьи при исполнении служебных обязанностей .

– Если вы будете продолжать в этом духе, – предупредил он, – этот разговор закончится .

На меня никто и никогда не оказывал давления .

– Тогда объясните мне, почему, в итоге вы так ничего и не предприняли против Тересы Мендоса .

Несколько мгновений он обдумывал мой вопрос – возможно, чтобы решить, не заключается ли в слове «объясните» неповиновения. Но в конце концов решил оправдать меня. In dubio pro reo [77]. Или что-то в этом роде .

– Я уже говорил вам, – ответил он наконец. – Мне не хватило времени, чтобы собрать достаточно материала .

– Невзирая на Тео Альхарафе?

Он опять сурово воззрился на меня. Ему явно не нравился ни я сам, ни мои вопросы, и это, разумеется, не помогало делу .

– Все, что связано с этим именем, является конфиденциальной информацией .

Я позволил себе слегка улыбнуться. Да ну же, судья. Мы чересчур далеко зашли, чтобы отступать .

– Ведь это уже не имеет значения, – сказал я. – Полагаю .

– Для меня имеет .

Я немного подумал .

– Я предлагаю вам соглашение, – объявил я вслух. – Я не касаюсь Министерства юстиции, а вы мне рассказываете об Альхарафе. Договор есть договор .

Пока он размышлял, я сменил свою улыбку на просительное выражение .

– Согласен, – наконец произнес он. – Но некоторые подробности я оставлю при себе .

– Правда, что вы предложили ему неприкосновенность в обмен на информацию?

– На этот вопрос я отвечать не буду .

Плохое начало, подумал я. И, задумчиво покивав, возобновил расспросы:

– Уверяют, что вы здорово прижали его. Собрали на него большое досье, а потом сунули эту папку ему под нос. И что это никак не касалось контрабанды наркотиков Говорят, вы зацепили его на налогах .

– Возможно .

Он бесстрастно смотрел на меня. Ты излагаешь, я подтверждаю. И не проси у меня большего .

– «Трансер Нага»?

– Нет .

– Ну, судья… Проявите любезность. Вы же видите, я веду себя паинькой .

Он снова задумался. А потом, судя по всему, решил: в конце концов, я же согласился пообщаться с этим писакой. А в этом пункте все более или менее ясно, и он закрыт .

– Признаю, – заговорил он, – что мы никогда не могли даже близко подступиться к предприятиям Тересы Мендоса, хотя знали, что более шестидесяти процентов наркотиков, поступающих в Средиземноморье, проходит через ее руки… Сеньор Альхарафе прокололся на том, что касалось его собственных денег. Использовал средства в своих целях – вкладывал, переводил. У него имелись счета в иностранных банках. Пару раз его имя всплывало в связи с кое-какими не вполне ясными сделками за границей. Короче, материал был .

– Говорят, у него была собственность в Майами .

– Да. Насколько нам было известно, дом площадью в тысячу квадратных метров, который он тогда только что приобрел в Корал-Гейблз, с кокосовыми пальмами и собственной пристанью, и роскошная квартира в Коко-Плам – месте, где любят бывать адвокаты, банкиры и брокеры с Уолл-стрит. Все это происходило, по-видимому, за спиной у Тересы Мендоса .

– Кое-какие запасы на черный день .

– Можно и так сказать .

– А вы ухватили его за задницу. И напугали .

Он снова откинулся на спинку кресла. Dura lex, sed lex [78] .

– Это недопустимо. Я не собираюсь выслушивать от вас подобные выражения .

Я почувствовал, что начинаю терять терпение. Вот же олух царя небесного .

– Тогда переведите это для себя по своему усмотрению .

– Он решил сотрудничать с правосудием. Вот так просто .

– В обмен на?. .

– Ни на что .

Настал мой черед воззриться на него. Своей бабушке. Расскажи это своей бабушке. Что Тео Альхарафе рисковал своей шкурой просто так, из любви к искусству .

– А как отреагировала Тереса Мендоса на тот факт, что ее эксперт по налоговым вопросам работает на врага?

– Это вам известно не хуже, чем мне .

– Ну, мне известно ровно столько же, сколько и всем остальным. Плюс то, что она использовала его как приманку в операции с русским гашишем… Но я имел в виду не это .

Упоминание о русском гашише еще более ухудшило дело. Передо мной можешь не изображать из себя умника, ясно говорило выражение его лица .

– Тогда, – предложил он, – спросите об этом у нее самой, если сумеете .

– Может быть, и сумею .

– Сомневаюсь, чтобы эта женщина соглашалась на интервью, тем более в ее нынешнем положении .

Я решил сделать последнюю попытку:

– Как вы себе представляете ее нынешнее положение?

– Я не занимаюсь Тересой Мендоса, – ответил он, сделав непроницаемое лицо. – Поэтому представлять мне незачем. Это дело уже не в моей компетенции .

Потом замолчал, рассеянно полистал какие-то документы, лежавшие перед ним на столе, и я решил, что таким образом он дает понять: наш разговор окончен .

Я знаю лучшие способы попусту терять время, подумал я и, раздраженный, уже собирался проститься. Однако даже такой дисциплинированный государственный служащий, как судья Мартинес Пардо, не смог удержаться, чтобы не излить боль, причиняемую старой раной. Или оправдаться. Он по-прежнему сидел, не поднимая глаз от документов. И вдруг произнес то, что вознаградило меня за весь этот пустой и малоприятный разговор .

– Оно перестало находиться в моей компетенции после визита того американца. – В голосе его прозвучала обида. – Того типа из ДЭА .

*** Доктор Рамос, обладавший своеобразным чувством юмора, дал операции по доставке двадцати тонн гашиша в Черное море кодовое название «Нежное детство» .

Те немногие, кто был в курсе этого предприятия, уже две недели разрабатывали ее с почти военной тщательностью; а этим утром они узнали из уст Фарида Латакии (перед этим он поговорил с кем-то на непонятном остальным жаргоне по мобильному телефону, и когда захлопнул его, на его лице сияла довольная улыбка), что ливанец нашел в порту Алусемаса подходящее судно – старенький тридцатиметровый сейнер под названием «Тарфайя», принадлежащий испано-марокканской рыболовецкой компании. Со своей стороны доктор Рамос к этому времени уже руководил движением «Холоитскуинтле» – судна-контейнеровоза под германским флагом, с командой из поляков и филиппинцев, который регулярно совершал рейсы между атлантическим побережьем Америки и восточной частью Средиземноморья, а в настоящий момент шел из Ресифе в Веракрус. У «Нежного детства» имелся, так сказать, второй фронт – параллельная операция, решающую роль в которой играло третье судно: на сей раз сухогруз, которому предстояло преодолеть расстояние между колумбийской Картахеной и греческим Пиреем без промежуточных остановок. Он назывался «Лус Анхелита», приписан был к колумбийскому порту Темуко, ходил под камбоджийским флагом, а принадлежал одной кипрской компании. В то время как на «Тарфайю» и «Холоитскуинтле» возлагалась деликатная часть операции, «Лус Анхелите» и ее владельцам отводилась роль весьма простая, доходная и не грозящая никаким риском: роль ложной цели .

– Все будет готово через десять дней, – подвел итог доктор Рамос .

Вынув трубку изо рта, он подавил зевок. Было почти одиннадцать утра: долгая ночь работы в сотограндском доме с садом – офисе, оборудованном самыми современными средствами электронной безопасности и контршпионажа; два года назад он заменил собой прежнюю квартиру в окрестностях яхтенного порта .

Поте Гальвес стоял на страже в вестибюле, двое охранников обходили сад, а в зале заседаний стояли телевизор, портативный компьютер с принтером, доска на треножнике, а на столе для заседаний – грязные кофейные чашки и пепельницы, полные окурков. Тут же лежали два мобильных телефона. Тереса только что распахнула окно, чтобы проветрить комнату .

Вместе с ней там работали, помимо доктора Рамоса, Фарид Латакия и оператор дальней связи Тересы – инженер-гибралтарец по имени Альберто Рисокарпасо, молодой, но очень надежный .

Это был, как называл его доктор, кризисный кабинет – оперативный генеральный штаб «Трансер Нага» .

– «Тарфайя», – говорил Латакия, – будет ждать в Алусемасе. Очистка трюмов, мелкий ремонт, заправка горючим. Все безобидно и спокойно. Мы выведем ее из порта только за два дня до назначенного свидания .

– Хорошо придумано, – сказала Тереса. – Меня совершенно не устраивает, чтобы она целую неделю болталась у всех на виду и привлекала внимание .

– Не беспокойтесь. Я сам этим займусь .

– Команда?

– Все марокканцы. Капитан Черки. Как обычно, люди Ахмеда Чакора .

– Ахмеду Чакору не всегда можно доверять .

– Это зависит от того, сколько ему заплатить, – улыбнулся ливанец. Все зависит от того, сколько заплатят мне, говорила эта улыбка. – На этот раз нет никакого риска .

То есть на этот раз ты тоже получишь лишние комиссионные, подумала Тереса. Судно плюс люди Чакора равняется деньгам. Она заметила, что улыбка Латакии стала шире: он угадал, о чем она думает. По крайней мере, этот сукин сын не скрывает своей жадности. Он проделывает все это открыто и вполне естественно. И всегда знает меру.

Потом она повернулась к доктору Рамосу:

– Что там насчет лодок? Сколько штук потребуется для перевозки?

На столе перед доктором лежала карта №773 британского Адмиралтейства, на которой во всех подробностях изображалось марокканское побережье между Сеутой и Мелильей. Он указал мундштуком трубки: в трех милях к северу, между скалой Велес-де-ла-Гомера и отмелью Шауэн .

– Готово к использованию шесть лодок, – начал объяснять он. – Скажем, пара рейсов из расчета плюс-минус по тысяче семьсот килограммов на каждую… Если рыбак будет двигаться вдоль этой линии, вот так, все можно закончить за три часа. Если море неспокойно, за пять .

Груз уже готов в Баб-Беррете и Кетаме. Пункты погрузки: Рокас-Неграс, бухта Кала-Трайдорес и устье реки Месташа .

– Зачем так дробить груз?.. Не лучше ли все разом?

Доктор Рамос серьезно взглянул на нее. Задай этот вопрос кто-либо другой, тактик «Трансер Нага» обиделся бы, но вопрос задала Тереса, и это было вполне нормально. Она всегда вникала во все до мельчайших деталей. Что было хорошо и для нее, и для остальных, поскольку ответственность и за успехи, и за провалы всегда делилась на всех, и в случае чего потом не приходилось вдаваться в слишком долгие объяснения.

Мадам влезает во все по самую задницу – так выражался Фарид Латакия своим живописным средиземноморским языком:

разумеется, не в присутствии хозяйки. Но Тереса знала, что он так говорит. На самом деле она знала все обо всех. Внезапно Тереса поймала себя на том, что думает о Тео Альхарафе. Еще одно дело, которое тоже надо решить в ближайшие же дни. Она мысленно поправила себя:

она знает почти все почти обо всех .

– Двадцать тысяч килограммов на одном берегу – это чересчур много, – принялся объяснять доктор. – Даже если «механи» [79] будут на нашей стороне… Я предпочитаю не привлекать лишнего внимания. Поэтому мы изложили это марокканцам так: намечается три отдельных операции. Идея в следующем: погрузить половину товара в одном пункте всеми шестью лодками сразу, затем четверть в другом пункте тремя лодками, а последнюю четверть

– оставшимися тремя лодками в третьем пункте… Таким образом уменьшим риск, и никому не придется возвращаться за грузом на прежнее место .

– Какая ожидается погода?

– В эту пору вряд ли уж будет очень плохой. У нас три подходящих ночи, в последнюю чуть-чуть выглянет месяц. Правда, есть вероятность тумана, и он может осложнить дело. Но каждая лодка будет снабжена ГПС, и сейнер тоже .

– Средства связи?

– Обычные: клонированные или закодированные мобильники для лодок и сейнера, Интернет для большого судна… Для маневра – радиопередатчик СТУ .

– Я хочу, чтобы Альберто находился в море со всей своей техникой .

Рисокарпасо кивнул. Инженер-гибралтарец, молодой интроверт с детским, почти лишенным растительности лицом, был отличным специалистом в своем деле. Его брюки и рубашки были всегда в заломах и складках – следствие долгих часов, проведенных у радиоприемника или за клавиатурой компьютера. Тереса взяла его в свою команду, потому что он виртуозно умел маскировать контакты и операции через Интернет, используя в качестве фальшивого прикрытия страны, недоступные для европейских и американских полицейских служб: Кубу, Индию, Ливию, Ирак. Мог в считанные минуты открыть несколько электронных адресов, проделать все необходимое, а затем навесить их на местные серверы этих стран, пользуясь номерами кредитных карточек, выкраденных или оформленных на подставных лиц .

Кроме того, он отлично владел стеганографией и профессионально работал с системой PGP [80] .

– На каком судне? – спросил доктор .

– На каком угодно. Пусть будет спортивное. Не бросающееся в глаза. «Фэрлайн Скуодрон», который стоит у нас в Пуэрто-Банус, вполне может подойти. – Тереса указала инженеру обширную зону на навигационной карте, к западу от Альборана. – Ты будешь координировать связь оттуда .

Гибралтарец изобразил на лице стоическую улыбку. Латакия и доктор насмешливо смотрели на него; все знали, что его моментально укачивает в море, однако, несомненно, у Тересы были свои причины для такого решения .

– Где намечена встреча с «Холоитскуинтле»? – спросил Рисокарпасо. – Есть зоны, где с прикрытием дело обстоит неважно .

– Ты все узнаешь, но в свое время. А если прикрытия не будет, мы воспользуемся радио, маскируясь на каналах рыбаков. Установленные фразы для смены частот, в промежутке от ста двадцати до ста сорока мегагерц. Подготовь список .

Один из телефонов зазвонил. Секретарша офиса в Марбелье получила сообщение от посольства Мексики в Мадриде. Сеньору Мендоса просят принять высокопоставленного чиновника для разговора об одном срочном деле .

– Насколько срочном? – поинтересовалась Тереса .

– Этого они не сказали, – был ответ. – Но чиновник уже здесь. Средних лет, хорошо одетый. Очень элегантный. На его визитке написано:

Эктор Тапиа секретарь посольства Он уже пятнадцать минут сидит в приемной. А с ним еще один человек .

***

– Спасибо, что приняли нас, сеньора .

Она была знакома с Эктором Тапиа. Ей пришлось немного пообщаться с ним несколько лет назад, когда она хлопотала в мексиканском посольстве по поводу бумаг, касающихся ее двойного гражданства. Короткая встреча в кабинете здания на Каррера-де-Сан-Хербнимо .

Несколько более или менее сердечных слов, подписание документов, сигарета, чашечка кофе, разговор ни о чем. Она помнила его: воспитанный, тактичный. Зная о ней практически все, а может, именно потому, что знал это, он принял ее крайне любезно, сведя формальности к минимуму. За последние двенадцать лет это был единственный случай прямого контакта Тересы с мексиканским официальным миром .

– Разрешите мне представить вам дона Гильермо Ранхеля. Он американец .

Заметно было, что Эктору Тапиа неуютно в этом маленьком, отделанном темным орехом зале для совещаний: он словно не был уверен, что находится в подходящем для себя месте .

Американец же, напротив, чувствовал себя как рыба в воде. Полюбовался магнолиями за распахнутым в сад окном, оценил качество кожи, которой были обтянуты кресла, осмотрел старинные английские настенные часы и ценный рисунок Диего Риверы «Набросок к портрету Эмилиано Сапаты» [81], висевший в рамке на стене .

– На самом деле по происхождению я мексиканец, как и вы, – заговорил он, все еще глядя с довольным видом на усатое лицо Сапаты на портрете. – Родился в Остине, штат Техас. Моя мать была чикана .

Сказал он это на великолепном испанском – северный говор, определила Тереса .

Многолетняя практика .

Коротко подстриженные каштановые волосы, мощные плечи борца. Белая водолазка под легким пиджаком .

Глаза темные, быстрые, осторожные .

– У сеньора Ранхеля, – вставил Эктор Тапиа, – имеется кое-какая информация, которой ему хотелось бы с вами поделиться .

Тереса жестом пригласила их занять два из четырех кресел, расставленных вокруг большого арабского медного подноса, украшенного чеканкой, а сама села в третье, положив на столик перед собой пачку сигарет «Бисонте» и зажигалку. Она успела немного привести себя в порядок: хвост на затылке, сколотый серебряной пряжкой, темная шелковая блузка, черные джинсы, мокасины, замшевый пиджак на подлокотнике кресла .

– Я не уверена, что меня интересует эта информация, – сказала она .

Посеребренные сединой волосы дипломата, его галстук и безупречного покроя костюм не сочетались с внешностью американца. Сняв очки в стальной оправе, Тапиа принялся рассматривать их, нахмурившись, словно недовольный состоянием стекол. Потом снова надел и устремил на Тересу убеждающий взгляд .

– Эта наверняка заинтересует вас. Дон Гильермо…

Американец поднял крупную широкую руку:

– Вилли. Можете называть меня Вилли. Меня все так называют .

– Хорошо. Ну так вот, Вилли работает на правительство Соединенных Штатов .

– На ДЭА, – открыто уточнил тот .

Тереса в это время вынимала сигарету из пачки. И только вынув, спокойно спросила:

– На кого, простите?.. На что?. .

Она сунула сигарету в рот и протянула было руку к зажигалке, но Тапиа, наклонившись через стол, уже услужливо предлагал свою: щелчок, огонь .

– Дэ-Э-А… – повторил Вилли Ранхель, четко отделяя одну букву от другой. – Drug Enforcement Administration. Вы же знаете: Департамент правительства США по борьбе с наркотиками .

– Да что вы говорите. Ничего себе… – Глядя на американца, Тереса затянулась, выдохнула дым. – Далеко же вы забрались. Я не знала, что у вашей конторы есть интересы в Марбелье .

– Вы ведь живете здесь .

– А при чем здесь я?

Несколько секунд оба молча смотрели на нее, потом переглянулись. Тереса увидела, как Тапиа приподнял бровь, словно говоря: это твое дело, дружище. Я всего лишь посредник .

– Давайте проясним ситуацию, сеньора, – снова заговорил Вилли Ранхель. – Мое появление здесь не имеет никакого отношения к тому, каким образом вы теперь зарабатываете себе на жизнь. А дон Эктор просто был настолько любезен, что согласился меня сопровождать .

Мой визит связан с событиями, имевшими место много лет назад…

– Двенадцать, – уточнил Эктор Тапиа, словно издалека. Или со стороны .

– …а также с другими событиями, которые вскоре будут происходить. У вас на родине .

– Значит, у меня на родине .

– Именно так .

Тереса посмотрела на свою сигарету. Как бы давая понять: я не собираюсь докуривать ее. Тапиа, отлично поняв намек, бросил на американца беспокойный взгляд, говоривший: она же сейчас уйдет. Ранхель, судя по всему, был того же мнения.

И сразу перешел к сути дела:

– Вам говорит что-нибудь имя Сесара Бэтмена Гуэмеса?

Три секунды молчания, два взгляда, вонзившиеся в нее.

Она выдохнула дым насколько возможно медленнее:

– Представьте себе, нет .

Два взгляда скрестились, затем вновь устремились на нее .

– И тем не менее, – сказал Ранхель, – вы когда-то были с ним знакомы .

– Странно. Но в таком случае я, наверное, его бы помнила, правда?.. – Она взглянула на стенные часы – корректный повод встать и закончить этот разговор. – А теперь, надеюсь, вы извините меня… Мужчины снова переглянулись. А потом агент ДЭА улыбнулся. Широкой, почти добродушной улыбкой. В его работе, подумала Тереса, если уж кто-то улыбается так, значит, у него есть особо серьезный повод .

– Дайте мне еще пять минут, – сказал американец. – Чтобы рассказать вам одну историю .

– Я люблю только истории со счастливым концом .

– А конец этой истории зависит от вас .

И Гильермо Ранхель, которого все называли Вилли, начал рассказывать. ДЭА, пояснил он, не занимается спецоперациями. Его задача – собирать данные, как полиция, держать сеть доверенных информаторов, платить им, составлять подробные доклады о деятельности, связанной с производством, транспортировкой и реализацией наркотиков, включать в них конкретные имена и фамилии и подготавливать материалы для передачи в суд. Поэтому ДЭА использует агентов. Таких, как он. Людей, которые внедряются в организации контрабандистов наркотиков и действуют там. Сам Ранхель тоже работал так сперва в группах чикано в районе Калифорнийского залива, потом в Мексике – контролером секретных агентов .

И так восемь лет, за исключением четырнадцати месяцев, проведенных в Медельине, в Колумбии, в качестве связного между своей конторой и поисковой группы местной полиции, которой было поручено захватить и убить Пабло Эскобара. И, кстати, тот знаменитый снимок, где наркобарон, поникший, подавленный, стоит в окружении тех самых людей, что позже убили его в Лос-Оливос, сделал он, Ранхель. Теперь этот снимок, вставленный в рамку, висит в его кабинете в Вашингтоне .

– Я не улавливаю во всем этом ничего интересного для себя, – сказала Тереса. Она загасила окурок в пепельнице – не торопясь, но решительно, давая понять, что разговор окончен. – Уже не в первый раз, – добавила она, – полицейские, агенты или контрабандисты приходят ко мне с разными историями. У меня нет ни малейшего желания терять время .

– Я рассказываю вам это, – ответил американец, – чтобы вы поняли суть моей работы .

– Я ее отлично поняла. А теперь прошу извинить меня… Она встала. Эктор Тапиа, повинуясь привычке, перешедшей в рефлекс, тоже поднялся, застегивая пиджак. Он растерянно и беспокойно смотрел на своего спутника, однако Ранхель продолжал сидеть .

– Блондин Давила был агентом ДЭА, – просто сказал он. – Он работал на меня, и поэтому его убили .

Тереса внимательно всмотрелась в умные глаза американца: он явно ожидал эффекта от произнесенных им слов. Ну, ты уже взорвал свою бомбу, подумала она. И ничего, если не считать, что в твоем арсенале стало одной бомбой меньше. Ей хотелось расхохотаться .

Выпустить на волю смех, которому она не давала выхода двенадцать лет, с самого Кульякана, штат Синалоа. Посмертная шутка проклятого Блондина. Но она только пожала плечами .

– А теперь, – хладнокровно произнесла она, расскажите мне что-нибудь такое, чего бы я не знала .

*** Даже не смотри на нее, сказал Блондин Давила. Не заглядывай в записную книжку, смугляночка моя. Отнеси ее дону Эпифанио Варгасу и отдай в обмен на свою жизнь. Но в тот вечер, в Кульякане, Тереса не смогла удержаться от соблазна. Несмотря на то что думал о ней Блондин, у нее имелись собственные мысли и чувства. А еще ей было любопытно узнать, в какой ад ее ввергли только что. Поэтому незадолго до того, как Кот Фьеррос и Поте Гальвес появились в квартирке рядом с рынком Гармендиа, она, нарушив правила, начала листать книжку в кожаном переплете, хранившую ключ к тому, что уже случилось, и к тому, что вотвот должно было случиться. Имена, адреса. Контакты по ту и другую сторону границы. Ей хватило времени, чтобы заглянуть в действительность прежде, чем все рухнуло, и она бросилась бежать с «дабл-иглом» в руке, одинокая, охваченная ужасом, точно зная, от чего пытается убежать. Все это емко выразил тем же вечером, не подозревая об этом, сам дон Эпифанио Варгас. Твой парень слишком любил шутить. Шутить. Держать рискованные пари – даже когда их предметом была она. Тереса знала обо всем этом, когда пришла в часовню Мальверде с записной книжкой, которую ни за что не должна была читать, но которую читала, проклиная Блондина за то, что он подвергает ее такой опасности – подвергает именно ради того, чтобы спасти ее. Типичный ход мыслей игрока, привыкшего совать в пасть койота и свою собственную голову, и чужие. Если я попадусь, думал этот сукин сын, Тересе спасения не будет. Виновна она или невиновна – таковы правила. Но есть одна крохотная возможность:

доказать, что она действительно ни при чем. Потому что Тереса никогда никому не отдала бы книжку знай она о ее содержании. Никогда, знай об опасной игре человека, заполнившего ее страницы несущими смерть записями. Отдавая книжку дону Эпифанио, своему и Блондина крестному отцу, она докажет свое неведение. Свою невиновность. В противном случае она никогда бы не посмела. И в тот вечер, сидя на кровати в их квартире, перелистывая страницы

– одновременно ее смертный приговор и ее единственно возможное спасение, – Тереса прокляла Блондина, ибо теперь наконец-то все отлично понимала. Просто броситься бежать означало приговорить себя к тому, что далеко ей не уйти. Она должна была отдать книжку, чтобы доказать, что ее содержание ей неизвестно. Ей нужно было проглотить страх, выкручивавший кишки, и постараться, чтобы голова осталась спокойна. Нейтральный голос с точно соответствующей обстоятельствам дозой волнения, искренняя мольба, обращенная к человеку, которому верили они с Блондином. Девчонка контрабандиста, испуганный звереныш. Я ничего не знаю. Клянусь вам, дон Эпифанио. А что я должна была читать? Поэтому она осталась жива. И поэтому сейчас здесь, в ее кабинете в Марбелье, агент ДЭА Вилли Ранхель и секретарь посольства Эктор Тапиа смотрели на нее, раскрыв рты – один сидя, другой стоя и все еще шаря пальцами по пуговицам пиджака .

– Так вы знали все это время? – недоверчиво спросил американец .

– Я знаю об этом уже двенадцать лет .

Тапиа снова упал в кресло, на этот раз забыв расстегнуть пуговицы .

– Боже всемогущий, – пробормотал он .

Двенадцать лет, подумала Тереса. Я на двенадцать лет пережила тайну – такую, которые убивают. Потому что в ту последнюю ночь в Кульякане, в часовне Мальверде, где было душно от влажной жары и дыма свечей, она сыграла, почти без надежды, игру, придуманную ее погибшим мужчиной, и выиграла. Ее не выдали ни голос, ни нервы, ни ее страх. Потому что он был славным парнем, этот дон Эпифанио. И хорошо относился к ней. Он хорошо относился к обоим, хоть и понял из книжки, а может, знал раньше, что Раймундо Давила Парра работал на Департамент по борьбе с наркотиками при американском правительстве и что наверняка Сесар Бэтмен Гуэмес приказал убрать его именно поэтому. И вот так Тереса сумела обмануть всех, рискнув и выиграв безумное пари на острие ножа, и все случилось так, как предвидел Блондин .

Она представила себе, что говорил дон Эпифанио на следующий день .

Она ничего не знает. Совсем ничего. Как она принесла бы мне эту чертову книжку если бы знала? Так что можете оставить ее в покое. Бог с ней. Это был один-единственный шанс из ста, но его хватило, чтобы спасти ее .

Теперь Вилли Ранхель смотрел на Тересу очень внимательно и с уважением, которого прежде не было в его взгляде .

– В таком случае, – сказал он, – я прошу вас снова сесть и выслушать то, что я пришел сказать вам, сеньора. Сейчас это необходимо как никогда .

Тереса мгновение поколебалась, но она знала, что гринго прав. Изображая нетерпение, бросила взгляд вправо, влево, потом на стенные часы .

– Десять минут, – сказала она. – И ни минутой больше .

Затем снова села и закурила еще одну «Бисонте». Тапиа еще не пришел в себя от удивления, так что на сей раз замешкался, и когда, наконец, бормоча извинения, потянулся, чтобы поднести к ее сигарете огонек зажигалки, она уже успела закурить от своей .

А потом человек из ДЭА поведал ей подлинную историю Блондина Давилы .

*** Раймундо Давила Парра был родом из Сан-Антонио, штат Техас. Чикано. Американское гражданство с девятнадцати лет. С юности был связан с контрабандой наркотиков – с нелегальной стороны: перевозил через границу небольшие партии марихуаны, был задержан в Сан-Диего с пятью килограммами и после этого завербован ДЭА. Он обладал необходимыми для этой работы качествами, в том числе холодным умом, несмотря на свои повадки весельчака и рубахи-парня, любил риск, сильные эмоции и был отважен. После периода подготовки, якобы проведенного в заключении в одной из тюрем на севере (и он действительно пробыл там некоторое время, чтобы, как говорится, комар носа не подточил), Блондина отправили в Синалоа с задачей внедриться в транспортную сеть Хуаресского картеля, поскольку в тех краях у него имелись старые связи. Ему нравилась эта работа. Он любил деньги. А еще любил летать и прошел курс обучения в ДЭА, хотя ради достоверности потом закончил еще одни курсы в Кульякане. За несколько лет ему удалось внедриться в среду контрабандистов через компанию «Нортенья де Авиасьон», где сначала он был доверенным человеком Эпифанио Варгаса (вместе с которым принимал участие в крупных транспортных операциях «Повелителя небес»), а потом стал пилотом Сесара Бэтмена Гуэмеса .

Его контролировал Вилли Ранхель. Они никогда не общались по телефону, за исключением экстренных случаев, а встречались раз в месяц в скромных гостиницах Масатлана и Лос-Мочиса. И вся важнейшая информация, полученная тогда ДЭА о Хуаресском картеле, включая ту, что касалась ожесточенной борьбы за власть, побудившую мексиканских наркомафиози отмежеваться от колумбийских группировок, шла из одного и того же источника. Блондина ценили на вес кокаина .

В конце концов, его убили. Формальный предлог сомнений не вызывал: обожая рисковать сверх меры, он использовал свои авиарейсы для перевозки собственных наркотиков. Ему нравилось играть в разных командах, и в этой игре был замешан также его родственник – Индеец Парра. ДЭА находился более или менее в курсе дел Блондина, но поскольку он был ценным агентом, ему не мешали. Кончилось тем, что наркомафиози с ним разобрались. Ранхель некоторое время сомневался, действительно ли это было связано с его частным наркобизнесом или же его кто-то выдал. На выяснение ушло три года. Некий кубинец, задержанный в Майами (он работал на людей из Синалоа), уцепился за возможность стать защищаемым свидетелем и восемнадцать часов диктовал на магнитофонную пленку свои признания. По его словам, Блондина Давилу убили потому, что его раскрыли. Глупейший прокол: один американский чиновник из таможенной службы Эль-Пасо случайно получил доступ к конфиденциальной информации и продал ее наркомафиози за восемьдесят тысяч долларов. Те сопоставили коекакие факты, начали подозревать и в конце концов вышли на Блондина .

– Та история с кокаином в его самолете была лишь предлогом, – закончил Ранхель. – Они охотились на него. Самое любопытное: те, кто убрал его, не знали, что он наш агент .

Он умолк. Тереса некоторое время сидела, переваривая услышанное .

– А почему вы так уверены в этом?

Для пущей убедительности американец кивнул: мол, профессия обязывает .

– С тех пор как убили агента Камарену, – ответил он, – наркомафиози знают, что мы никогда не прощаем гибели своих людей. Мы не отступаемся, пока виновные не окажутся в земле или за решеткой. Око за око. Таково правило; а уж в правилах и кодексах они разбираются .

Он произнес это каким-то иным, более холодным тоном, казалось, говорящим: мы очень плохие враги. Которые действуют по-плохому. У которых много денег и много упорства .

– Но ведь Блондина убили .

– Да, – снова кивнул Ранхель. – Поэтому я и говорю вам: тот, кто непосредственно отдал приказ устроить засаду на Хребте дьявола, не знал, что он наш агент… Имя этого человека, возможно, вам знакомо, хотя совсем недавно вы сказали, что не знаете его: Сесар Бэтмен Гуэмес .

– Я его не помню .

– Ясно. Но все же могу вас уверить, что он всего лишь выполнял поручение. Ему сказали:

этот парень толкает наркоту налево. Надо бы наказать, чтоб другим неповадно было. Нам известно, что Бэтмена Гуэмеса пришлось уговаривать. Судя по всему, он симпатизировал Блондину Давиле… Но в Синалоа обязательства есть обязательства .

– И кто же, по-вашему, заказал Блондина, да еще и настоял на этом?

Ранхель потер нос, взглянул на Эктора Тапиа, потом, с кривой улыбкой, снова на Тересу .

Он сидел на краешке кресла, упершись руками в колени. Он больше не выглядел добродушным .

Теперь, подумала Тереса, он ведет себя, как умная, злопамятная охотничья собака .

– Человек, которого вы наверняка тоже не помните… Нынешний депутат от Синалоа и будущий сенатор Эпифанио Варгас Ороско .

Тереса прислонилась спиной к стене и обвела взглядом немногочисленных в этот час посетителей за столиками в «Олд Рок». Ей часто думалось лучше, когда она была среди незнакомых людей и наблюдала за ними – вместо того, чтобы оставаться наедине с той, другой женщиной, всюду сопровождавшей ее. Уже подъехав к своему дому в Гуадальмине, она вдруг велела Поте Гальвесу ехать в Гибралтар, а когда они оказались за решетчатой оградой, стала подсказывать ему путь среди узких улочек, пока не приказала остановить «чероки» перед белым фасадом небольшого английского бара, где в прежние времена – в прежней жизни – частенько бывала вместе с Сантьяго Фистеррой. Внутри все было как раньше: кувшины, подвешенные к потолочным балкам, стены, увешанные фотографиями кораблей, картинами на исторические темы и сувенирами от моряков. Она заказала у стойки «Фостерз» пиво, которое всегда пил Сантьяго, когда они заходили сюда, и, даже не пригубив его, пошла и села за их всегдашний столик у двери, под картиной, изображающей гибель английского адмирала;

теперь она знала, кто был Нельсон и как ему досталось при Трафальгаре. Та, другая Тереса Мендоса издали внимательно следила за ней. Ожидая выводов. Реакции на все, что ей только что рассказали, что понемногу складывалось в общую картину, объясняющую и ее саму, и ту, другую, и, наконец, что истолковывало все события, приведшие ее к этой вехе жизни. И теперь она знала даже больше, чем думала сама. Было очень приятно, ответила она. Именно это – дословно – сказала она, когда человек из ДЭА и человек из посольства закончили рассказывать ей то, что пришли рассказать, и оба воззрились на нее в ожидании реакции. Вы сошли с ума, было очень приятно, прощайте. Тереса видела, что они уходят обескураженными. Возможно, ожидали комментариев, обещаний. Обязательств. Но ее бесстрастное лицо, ее равнодушие оставили им мало надежды. Никакой. В общем-то, она просто послала нас к такой-то матери, тихо сказал Эктор Тапиа, когда они уходили, однако не настолько тихо, чтобы Тереса не расслышала. Несмотря на всю свою выучку, дипломат выглядел подавленным. А тот, другой, сказал: подумайте как следует. Они попрощались. Не понимаю, ответила она, когда они уже закрывали за собой дверь, о чем я должна подумать. Синалоа очень далеко. С вашего разрешения .

И вот теперь она сидела в гибралтарском баре и думала. Вспоминала крупицу за крупицей, по порядку выстраивая в голове все сказанное Вилли Ранхелем. Историю дона Эпифанио Варгаса. Историю Блондина Давилы. Свою собственную историю. Сам шеф Блондина, сказал этот гринго, сам дон Эпифанио узнал обо всем связанном с ДЭА. Став владельцем «Нортенья де Авиасьон», Варгас на первых порах сдавал свои самолеты в аренду «Сазерн Эйр Транспорт», компании-ширме правительства США, для перевозок оружия и кокаина, посредством которых ЦРУ финансировало контрреволюционное партизанское движение в Никарагуа .

Блондин Давила, в то время уже агент ДЭА, был одним из тех летчиков, что выгружали оружие и боеприпасы в аэропорту города Лос-Льянос в Коста-Рике, а потом возвращались во флоридский Форт-Лодердейл с грузом наркотиков от Медельинского картеля. Когда все это закончилось, Эпифанио Варгас сохранил неплохие связи на той стороне, и именно так ему впоследствии стало известно о находке того американского таможенника, что выдал Блондина .

Заплатив доносчику, Варгас некоторое время держал информацию при себе, не принимая никаких решений. Хозяин гор, в прошлом терпеливый крестьянин из Сан-Мигель-де-лос-Орнос, был из тех, кто никогда не торопится. Он уже почти отошел от непосредственного участия в наркобизнесе, намечал себе иные цели, у фармацевтической компании, которой он руководил издали, дела шли хорошо, а недавние государственные приватизации позволили ему отмыть крупные суммы денег. Его семья жила на огромном ранчо в окрестностях Эль-Лимона, на которое он сменил дом в кульяканском районе Чапультепек, а его любовница, в свое время известная фотомодель и диктор телевидения, – в роскошной квартире в Масатлане. Ему было ни к чему осложнять себе жизнь решениями, которые сделали бы его объектом мести. Блондин Давила работал теперь на Бэтмена Гуэмеса, следовательно, Эпифанио Варгаса это дело не касалось .

– Однако, – продолжал рассказывать Вилли Ранхель, – ситуация изменилась. Варгас сделал себе целое состояние на эфедрине, килограмм которого шел в Соединенных Штатах по пятьдесят тысяч долларов – против тридцати тысяч за кокаин и восьми тысяч за марихуану. У него были хорошие связи, открывавшие ему двери в политику; наступил подходящий момент окупить те ежемесячные полмиллиона, которые он много лет отводил на подкуп должностных лиц. Он уже видел для себя спокойное, респектабельное будущее, далекое от треволнений, доставляемых прежними занятиями. Связанный где финансовым интересом, где взятками, где соучастием с наиболее видными семьями города и государства, он имел достаточно денег, чтобы сказать «хватит» или продолжать зарабатывать новые деньги общепринятыми способами. Так что внезапно начали умирать люди, подозрительным образом связанные с его прошлым: полицейские, судьи, адвокаты .

Восемнадцать человек за три месяца. Настоящая эпидемия. В свете всего этого фигура Блондина тоже выглядела препятствием: слишком уж много он знал о героических временах «Нортенья де Авиасьон». Агент ДЭА торчал в прошлом дона Эпифанио Варгаса, как опасное острие, способное вспороть его будущее .

– Но Варгас был умен, – сказал Ранхель. – Умен и смекалист той крестьянской смекалкой, которая и привела его на нынешние высоты. И он переложил работу на другого, не открыв истинных причин. Бэтмен Гуэмес никогда бы не убрал агента ДЭА; но летчик, крысятничающий за спиной у своих хозяев, – совсем другое дело. Варгас убеждал Бэтмена: следует примерно наказать и тому подобное. Его и его двоюродного брата. Для острастки тем, кто промышляет такими делишками. Мне он тоже кое-что задолжал, так что можешь считать это личной услугой. И в конце концов теперь его хозяин – ты. Так что тебе и карты в руки .

– С каких пор вам известно все это? – спросила Тереса .

– Кое-что уже давно. Почти с тех самых пор, как это случилось. – Человек из ДЭА подчеркнул свои слова энергичным жестом. – Остальное примерно пару лет, с того момента, как защищаемый свидетель сообщил нам подробности… И он сказал еще кое-что… – Ранхель сделал паузу, словно предлагая ей самой договорить то, что он заменил многоточием. – Позже, когда вы стали приобретать известность по эту сторону Атлантики, Варгас сильно пожалел, что позволил вам ускользнуть из Синалоа живой. И напомнил Бэтмену Гуэмесу, что за вами кое-что числится на родине… А Бэтмен послал двух киллеров довести дело до конца .

Лицо Тересы было непроницаемо. Это твоя история, американец. Это ты принес ее мне .

– Да что вы говорите. И что же дальше?

– Об этом следовало бы спросить у вас. Они куда-то исчезли .

Эктор Тапиа мягко вставил:

– Сеньор хочет сказать, что исчез один из них. Второй, по всей видимости, остался здесь .

И отошел от дел. Почти .

– А почему вы явились со всем этим ко мне?

Ранхель посмотрел на дипломата. Теперь действительно твой черед, говорил этот взгляд .

Тапиа снова снял очки и опять надел, потом несколько мгновений разглядывал свои ногти, будто на них было записано то, что ему предстояло сказать .

– В последнее время, – наконец заговорил он, – политическая карьера Эпифанио Варгаса пошла вверх. Круто вверх. Слишком много людей обязаны ему слишком многим. Многие его любят или боятся, и почти все уважают. Он ухитрился отойти от непосредственной деятельности Хуаресского картеля до того, как у этой организации начались серьезные конфликты с правосудием, когда борьба велась почти исключительно против соперников в Калифорнийском заливе… Он поставил на службу своей карьере как судей, предпринимателей и политиков, так и высших представителей мексиканской церкви, полицейских и военных:

генерал Гутьеррес Ребольо, которого чуть было не назначили прокурором Республики по делам наркотиков, но тут открылись его связи с Хуаресским картелем, и он оказался в тюрьме в Альмолойе, – так вот, генерал Гутьеррес Ребольо был его близким другом… А с другой стороны

– его популизм: с тех пор как Эпифанио Варгас добился избрания государственным депутатом, он много сделал для Синалоа: вкладывает немалые деньги, создает рабочие места, помогает людям…

– Что же в этом плохого? – перебила его Тереса. – В Мексике те, кто грабит страну, обычно просто присваивают все… ИРП [82] делала это семьдесят лет .

– Есть некоторые оттенки, – возразил Тапиа. – В данный момент ИРП уже не у власти .

Новые веяния бодрят. Возможно, в конце концов изменится не так уж много, но налицо несомненное стремление к переменам. Или к попытке перемен. И как раз в этот момент Эпифанио Варгас вот-вот станет сенатором Республики…

– А кто-то хочет свалить его, – поняла Тереса .

– Да. Пожалуй, можно выразиться и так. С одной стороны, политический сектор, обладающий большим весом и связанный с правительством, не желает видеть в сенате страны наркодельца из Синалоа, несмотря даже на то, что он официально отошел от дел и уже является действующим депутатом… А кроме того, имеются старые счеты, о которых говорить здесь излишне .

Тереса представляла себе, о каких счетах идет речь. Все сукины дети, погрязшие в глухих войнах за власть и деньги, наркокартели и друзья этих наркокартелей, разные политические семьи, связанные или не связанные с наркотиками. Кто бы ни правил. Одним словом, как всегда: прекрасная Мексика…

– А мы, со своей стороны, – прибавил Ранхель, – не забываем, что он приказал убить агента ДЭА .

– Именно так, – оживился, получив поддержку, Тапиа. – Потому что правительству Соединенных Штатов, которое, как вам известно, сеньора, весьма пристально следит за политической обстановкой в нашей стране, вряд ли понравится, если такой человек, как Эпифанио Варгас, станет сенатором… Поэтому сейчас делаются попытки создать комиссию высокого ранга, чья деятельность будет развиваться в два этапа: первый – организовать расследование прошлого депутата Варгаса, второй – если будет собрано необходимое количество доказательств, лишить его депутатской неприкосновенности и положить конец его политической карьере, вплоть до судебного процесса .

– По окончании которого, – добавил Ранхель, – мы не исключаем возможности его выдачи Соединенным Штатам .

– А я-то тут при чем? – спросила Тереса. – Чего ради вам было ехать сюда и рассказывать мне все это, как будто мы закадычные друзья?

Тогда Ранхель и Тапиа снова переглянулись, дипломат прокашлялся и, доставая сигарету из серебряного портсигара (он предложил его Тересе, но та отказалась, покачав головой), сказал:

– Сеньора, мексиканское правительство все последние годы со вниманием следит за вашей, гм, карьерой. Против вас ничего нет, поскольку ваша деятельность, насколько известно, происходит за пределами национальной территории. («Примерная гражданка», – вставил Ранхель таким серьезным тоном, что ирония в словах растворилась.) И ввиду всего этого соответствующие власти готовы прийти к соглашению. К соглашению, удовлетворительному для всех. Сотрудничество в обмен на неприкосновенность .

Тереса подозрительно смотрела на них .

– Сотрудничество какого рода?

Тапиа аккуратно закурил сигарету. Так же аккуратно, как, судя по всему, размышлял о том, что ему вот-вот предстояло сказать. Или, вернее, как это сказать.

И наконец решился:

– У вас там, на родине, есть личные счеты. Кроме того, вам многое известно о временах Блондина Давиды и деятельности Эпифанио Варгаса… Вы были, так сказать, привилегированным свидетелем, и это чуть не стоило вам жизни… Есть мнение, что, быть может, вам хотелось бы все уладить. У вас достаточно средств, чтобы заняться чем-нибудь другим, наслаждаясь тем, что вы имеете, и не беспокоясь о будущем .

– Да что вы говорите .

– То, что слышите .

– Хм… И чему же я обязана подобным великодушием?

– Вы никогда не принимаете плату наркотиками. Только деньгами. Вы не владелица и не продавец – вы только перевозчик. На данный момент, несомненно, самый крупный в Европе .

Но и только… Это дает нам возможность разумного маневра – так сказать, лицом к общественному мнению .

– К общественному мнению?.. Это еще что за чушь?

Дипломат ответил не сразу. Тереса слышала дыхание Ранхеля; человек из ДЭА, сплетя пальцы, беспокойно ерзал в своем кресле .

– Вам предлагается возможность вернуться в Мексику, если вы захотите, – продолжал Тапиа, – или тихо обосноваться там, где вам будет угодно… Даже с испанскими властями были проведены переговоры на этот счет: Министерство юстиции обещало приостановить все судебные действия и расследования, которые имеют место в настоящий момент… Которые, насколько мне известно, значительно продвинулись и могут вскоре значительно осложнить жизнь, гм, Королеве Юга… Как говорят в Испании, все стереть и начать с чистого листа .

– А я и не знала, что у гринго такие длинные руки .

– Смотря для чего .

И тут Тереса рассмеялась .

– Вы просите, – сказала она, еще не вполне веря, – чтобы я рассказала вам все то, что, по-вашему, я знаю об Эпифанио Варгасе. Чтобы я стала стукачкой – в мои-то годы. И это при том, что я родом из Синалоа .

– Не только чтобы просто рассказали, – уточнил Ранхель. – А чтобы вы рассказали об этом там .

– Где там?

– Перед комиссией по вопросам юстиции при Генеральном прокуроре республики .

– То есть вы имеете в виду – чтобы я поехала в Мексику давать показания?

– Да, в качестве защищаемого свидетеля. Полная неприкосновенность. Это будет происходить в Мехико при наличии всех личных и юридических гарантий. И вы будете иметь право на благодарность народа своей страны и правительства Соединенных Штатов .

Внезапно Тереса встала. Рефлекторно, не думая. На этот раз оба мужчины поднялись одновременно: Ранхель недоумевал, Тапиа явно испытывал неловкость. Я же тебе говорил, читалось на его лице, когда он в последний раз переглянулся с человеком из ДЭА. Тереса подошла к двери и резко распахнула ее. Там, в коридоре, стоял Поте Гальвес. Благодаря своей обманчивой полноте он выглядел вполне мирно, но руки держал чуть отведенными от тела .

Если понадобится, сказала она ему взглядом, вышвырни их отсюда пинками .

– Вы, – она почти выплюнула эти слова, – сошли с ума .

*** И вот теперь она сидела за таким знакомым столиком в гибралтарском баре, размышляя обо всем этом. Сидела вместе с крохотной новой жизнью, которая зарождалась в ней и с которой она еще не знала, что делать. С отзвуками недавнего разговора в голове. Со своими ощущениями. С последними словами и старыми воспоминаниями. С болью и благодарностью .

С образом Блондина Давиды – безмолвного и неподвижного, как она сейчас, в той кульяканской таверне, – и с образом другого мужчины, сидевшего рядом с ней однажды ночью в часовне святого Мальверде. Твой Блондин любил пошутить, Тересита. Ты правда ничего не читала? Тогда уходи и постарайся зарыться так глубоко, чтобы тебя не нашли. Дон Эпифанио Варгас. Ее крестный отец. Человек, который мог убить ее, но сжалился и не убил. Который потом раскаялся в этом, но уже ничего не мог поделать .

Глава 16 .

Вьюки на сторону сбились Тео Альхарафе вернулся два дня спустя с вполне удовлетворительной информацией .

Платежи пунктуально приходят на Гран-Кайман. Предпринимаются шаги для приобретения в собственность небольшого банка и пароходной компании в Белизе. Дочиста отмытые деньги, размещенные в трех цюрихских и двух лихтенштейнских банках, дают высокую прибыль .

Тереса внимательно выслушала доклад, просмотрела документы, тщательно ознакомилась с несколькими бумагами, подписала их, и они с Тео поехали ужинать в «Сантьяго» – ресторан в Марбелье, выходящий фасадом на приморскую аллею; Поте Гальвес сидел снаружи, за одним из столиков на террасе. Бобы с ветчиной и тушеная скумбрия, вкуснее и сочнее мяса лангуста .

Бутылка «Сеньорио де Ласан» урожая 1996 года. Тео был разговорчив и мил. Красив .

Пиджак на спинке стула, дважды подвернутые рукава белой рубашки, бронзовые руки с крепкими запястьями, покрытыми вьющимися волосками. «Патек Филипп», отполированные ногти, на левой руке блестящее обручальное кольцо .

Иногда, не донеся до рта бокал или вилку, Тео поворачивал свой безупречный профиль испанского орла, чтобы взглянуть на улицу и на входную дверь. Пару раз вставал из-за стола поздороваться с кем-то. Томас Пестанья, ужинавший в глубине зала с группой немецких инвесторов, словно бы не заметил их появления, однако вскоре к их столику подошел официант с бутылкой хорошего вина. От сеньора алькальда, сказал он. Вместе с его приветствиями .

Тереса смотрела на сидящего напротив мужчину и размышляла. Она не собиралась рассказывать ему ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра, а может, и вообще никогда о том, что таится в ее утробе. И любопытно: вначале она думала, что скоро придут какие-то ощущения, физическое осознание начавшей развиваться в ней жизни. Однако она не чувствовала ничего .

Была только уверенность – и размышления, к которым она приводила. Вот разве только грудь, пожалуй, немного увеличилась да исчезли головные боли; но вообще Тереса ощущала себя беременной, лишь когда думала об этом, или читала результаты своих анализов, или заглядывала в календарь, где в двух месяцах не были отмечены критические дни. И все же, думала она, сидя за столиком и слушая легкую болтовню Тео, вот я – брюхатая, как домохозяйка, как говорят в Испании. Внутри меня есть что-то или кто-то, а я до сих пор не знаю, что буду делать со своей чертовой жизнью и с жизнью этого создания, которое пока ничто, но станет чем-то, если я ему позволю. Она вгляделась в лицо Тео, словно ища какойнибудь знак, что помог бы ей принять окончательное решение. Или с его жизнью .

– Что-нибудь сейчас происходит? – с рассеянным видом негромко спросил Тео между двумя глотками вина, присланного алькальдом .

– Пока ничего. Обычные повседневные дела .

За десертом он предложил поехать в дом на улице Анча или в какой-нибудь хороший отель на Золотой миле и провести там остаток вечера и ночь .

– Бутылка вина, тарелка иберийской ветчины, – предложил он. – Не торопясь .

Но Тереса покачала головой .

– Я устала, – сказала она, растягивая предпоследний слог. – Сегодня мне что-то неохота .

– Тебе уже почти месяц что-то неохота, – заметил Тео. Улыбаясь – красивый, спокойный, – он нежно коснулся ее пальцев. Тереса перевела взгляд на свою руку, неподвижно лежащую на столе, и некоторое время сидела так, глядя на нее, как на чужую. Этой рукой, подумала она, я выстрелила в лицо Коту Фьерросу .

– Как поживают твои девочки?

Он взглянул на нее с удивлением. Тереса никогда не спрашивала о его семье. Нечто вроде молчаливого уговора с самой собой, который она всегда соблюдала неукоснительно .

– Спасибо, хорошо, – не сразу ответил он .

– Как хорошо, – сказала она. – Как хорошо, что у них все хорошо. И у их мамы, полагаю, тоже. У всех трех .

Положив десертную ложечку на тарелку, Тео наклонился через стол, внимательно глядя на Тересу .

– Что с тобой? – спросил он. – Скажи мне, что с тобой сегодня .

Она посмотрела по сторонам: люди за столиками, машины на проспекте, освещенном закатным солнцем, которое уже заметно опустилось над морем .

– Со мной ничего, – ответила она, понизив голос. – Но я тебе соврала. Кое-что действительно происходит. Кое-что, о чем я тебе еще не говорила .

– Почему?

– Потому, что я не всегда и не все тебе говорю .

Его взгляд – глаза в глаза – стал беспокойным. Безупречная искренность. Выдержав секунд пять, он обернулся, чтобы посмотреть на улицу. И снова повернулся к Тересе – с легкой улыбкой. Красавчик. Он вновь коснулся ее руки, и на этот раз она не отодвинула свою .

– Что-то важное?

Вот так, подумала Тереса. Так оно и бывает, и каждый помогает собственной судьбе .

Почти всегда последний шажок ты делаешь сам. К хорошему или к плохому, но сам .

– Да, – ответила она. – Судно в пути. Оно называется «Лус Анхелита» .

*** Уже стемнело. В саду, как безумные, трещали сверчки .

Когда зажглись огни, Тереса приказала погасить их и теперь сидела на ступеньках крыльца, прижавшись спиной к одной из колонок и глядя на звезды поверх густых черных крон ив. В ногах у нее стояла нераспечатанная бутылка текилы, а за спиной, где на низенький столик рядом с шезлонгами поставили стереоустановку, звучала мексиканская музыка. Музыка Синалоа, которую еще днем ей предложил послушать Поте Гальвес: знаете, хозяйка, это самые последние песни «Лос Бронкос де Рейноса», мне их прислали оттуда, потом скажете, понравилось или нет .

В горах Чиуауа то было .

Под ветром травы клонились .

Хромая, брела кобыла, вьюки на сторону сбились… Мало-помалу Крапчатый расширял свою коллекцию баллад. Ему нравились самые жесткие и надрывные; как, бывало, затоскуешь по дому, очень серьезно говорил он, это самое подходящее. Уж с чем родился, с тем вовек не расстанешься, и все тут. В его личном музыкальном автомате были собраны все северяне: от Чалино – эх, какие слова он поет, донья

– до Экстерминадора, «Лос Инвасорес де Нуэво Леон», Аса де ла Сьерра, Эль Мореньо, «Лос Бронкос», «Лос Ураканес» и остальных известных групп из самого Синалоа и севернее. Те, кто превратил газетные заметки под красными заголовками в музыку и слова, в песни о контрабанде наркотиков, об убитых, о перестрелках, грузах кокаина, самолетах «Сессна» и грузовиках, о федералах, солдатах, контрабандистах и похоронах. Как в свое время баллады, посвященные Революции, так теперь наркобаллады составляли новую эпику, современную легенду той Мексики, что продолжала существовать и не собиралась меняться – среди иных причин, еще и потому, что от всего этого частично зависела национальная экономика .

Запредельный, жесткий мир оружия, коррупции и наркотиков, где единственным законом, который не преступался, был закон спроса и предложения .

Ее сквозь кордон провел отважный Хуан Кабрера .

От пули сам не ушел, но застрелил офицера .

«Вьюки на сторону сбились». Прямо как у меня, думала Тереса. На обложке компакт-диска парни из «Лос Бронкос де Рейноса» пожимали друг другу руки, а у одного из-под распахнутой куртки виднелась рукоятка заткнутого за пояс огромного пистолета. Иногда Поте Гальвес слушал эти песни, и Тереса внимательно наблюдала за своим киллером, за его лицом. Они попрежнему время от времени пропускали стаканчик вместе .

Иди-ка сюда, Крапчатый, угостись текилой. И они сидели вдвоем, молча, слушая музыку (он – всегда на почтительном расстоянии от хозяйки), и Тереса видела, как он прищелкивает языком и качает головой – эх, черт побери, – по-своему чувствуя и вспоминая, мысленно поднимая стакан за «Дон Кихота», и за «Да Бальену», и за все остальные кульяканские притоны, еще жившие в его памяти, и, быть может, поминая своего приятеля Кота Фьерроса, от которого теперь не осталось ничего, кроме костей, замурованных в цемент вдали от родины, и никто не приносил ему цветов на могилу, и никто не распевал баллад, посвященных этому грязному сукину сыну о котором Поте Гальвес с Тересой никогда, ни разу не обмолвились ни единым словом .

С друзьями Ламберто Кинтеро в Саладо ехал кутить .

Фургон увязался серый за ними на полпути… Из динамиков сейчас звучала баллада о Ламберто Кинтеро – пожалуй, самая любимая песня Поте Гальвеса, если не считать «Белого коня» Хосе Альфредо. Тереса заметила, как Крапчатый – его темный силуэт – высунулся из двери на крыльцо, повертел головой и тотчас же исчез. Она знала, что он там, в доме, всегда на расстоянии ее оклика, всегда прислушивается. Будь вы у нас на родине, хозяйка, вам бы уже насочиняли столько баллад, сказал он однажды, как бы между прочим. Он не добавил: может, в каких было бы и про меня;

однако Тереса знала его мысли. На самом деле, подумала она, распечатывая бутылку «Эррадура Репосадо», все распроклятые мужики надеются на это. Как Блондин Давила. Как тот же самый Поте. Как, по-своему, Сантьяго Фистерра. Стать героем реальной или воображаемой баллады – музыка, вино, женщины, деньги, жизнь и смерть, – хотя бы даже ценой собственной шкуры. И никто никогда не знает, вдруг подумала она, глядя на дверь, за которой исчез киллер. Никто никогда не знает, Крапчатый. В конце концов, балладу тебе всегда сочиняют другие .

Один из друзей заметил:

– Тут что-то неладно, браток .

Ламберто, смеясь, ответил:

– А пистолеты на что?. .

Она глотнула прямо из горлышка. Долгий глоток огнем полыхнул в горле и ринулся дальше с силой выстрела. Приподняв руку, Тереса с саркастической усмешкой протянула бутылку женщине, которая следила за ней, прячась среди теней сада. Остаться бы тебе в Кульякане, мерзавка, а то, бывает, я уже не знаю, ты ли перебралась на эту сторону или я ушла туда вместе с тобой, или мы поменялись ролями в этом фарсе, и, может быть, это ты сидишь тут, на крыльце дома, а я, спрятавшись между деревьями, смотрю на тебя и на то, что ты носишь в своей утробе. Она еще раз (интуиция подсказывала ей, что в последний) говорила об этом с Олегом Языковым – несколькими часами раньше, днем, когда русский приехал к ней узнать, все ли готово для проведения операции с гашишем. Переговорив обо всем необходимом, они, как обычно, вышли прогуляться до пляжа и обратно. Языков искоса поглядывал на нее, как бы изучая ее в свете чего-то нового, что не было ни лучше, ни хуже, а только печальнее и холоднее .

– И я не знаю, Теса, – сказал он, – то ли ты мне кажешься другой после того, как рассказала мне о кое-каких вещах, то ли это меняешься ты сама. Да. Сегодня, пока мы разговаривали, я смотрел на тебя. С удивлением. Ты никогда прежде не рассказывала так подробно и не говорила таким тоном. Да. Ты была похожа на корабль, который отчаливает .

Прости, если я выразил это плохо. Да. Такие вещи трудно объяснять. И даже думать .

– Я буду рожать его, – вдруг сказала она. Сказала, не обдумав, выпалила, как стреляют в упор, в тот же момент, когда решение сложилось у нее в голове, связавшись с другими, которые она уже приняла и еще только собиралась принять. Языков остановился, постоял – довольно долго – с каким-то пустым лицом, затем покачал головой. Не одобряя, поскольку это было не его дело, а как бы давая понять: ты вольна делать, что сочтешь нужным, и я считаю, ты вполне способна встретить лицом к лицу последствия своего решения. Они сделали еще несколько шагов; русский смотрел на море, понемногу серевшее в спускавшихся сумерках, и, наконец, не оборачиваясь, сказал:

– Ты никогда ничего не боялась, Теса. Да. Ничего. С тех пор как мы знакомы, я ни разу не видел, чтобы ты сомневалась, если приходилось ставить на кон свободу и жизнь. Никогда и никогда. Поэтому люди тебя уважают. Да. Поэтому я тобой восхищаюсь… И поэтому, – закончил он, – ты находишься там, где находишься. Да. Сейчас .

И тогда она рассмеялась – громко и странно, отчего Языков повернул голову .

– Проклятый русский, – сказала она. – Ты даже понятия не имеешь. Я – другая женщина, которую ты не знаешь. Та, что смотрит на меня, или та, на которую смотрю я; я уже не уверена ни в чем – даже в себе самой. Наверняка я знаю только то, что я трусиха, и у меня нет ничего, что полагается иметь. Представь себе: я так боюсь, так слаба и нерешительна, что вся моя энергия и воля – вся до последнего грамма – уходит только на то, чтобы это скрыть. Ты не можешь себе представить, скольких сил мне это стоит. Потому что я сама никогда не выбирала

– слова к моей жизни мне всегда писали другие. Ты. Пати. Они. Ты только вообрази, какая я трусиха. Мне не по душе жизнь вообще и моя в частности. Мне не по душе даже этот маленький паразит, эта крошечная жизнь, которую я сейчас ношу в себе. Я больна тем, что уже давно отказалась понять, и я даже не честна, потому что молчу об этом – даже перед самой собой. Я уже двенадцать лет живу так. Все время притворяюсь и молчу .

После этого оба долго стояли молча, глядя, как постепенно темнеет море. В конце концов Языков снова покачал головой. Очень медленно .

– Ты уже решила что-нибудь насчет Тео? – мягко спросил он .

– Не беспокойся о нем .

– Операция…

– И за операцию не беспокойся. Все в порядке. Все, включая Тео .

*** Она выпила еще текилы. Потом встала и с бутылкой в руке побрела по саду, вдоль темного прямоугольника бассейна. Оставляя позади, все дальше и дальше, слова баллады о Ламберто Кинтеро. «Шли девушки по дороге, на них засмотрелся он, – доносилось до нее. – И тут же упал, не вздрогнув, меткою пулей сражен». Она шла среди деревьев; нижние ветки ив касались ее лица. За спиной у нее затихли последние строки:

Умчался фургончик серый, журчит под мостом вода .

Дона Ламберто Кинтеро нам не забыть никогда .

Она дошла до калитки, выходившей на пляж, и тут услышала за собой шаги Поте Гальвеса по гравию дорожки .

– Оставь меня одну, – сказала она, не оборачиваясь .

Шаги остановились. Тереса пошла дальше и, ощутив под ногами мягкий песок, сняла туфли. Звезды у нее над головой усеивали свод яркими точками; он опускался к темной линии горизонта над морем, с шорохом набегавшим на пляж. Она дошла до самой кромки и двинулась вдоль нее, а вода заливала ей ноги. В море, на некотором расстоянии друг от друга, виднелись два неподвижных огонька – сейнеры рыбачили вблизи побережья. В дальних отблесках огней отеля «Гуадальмина» Тереса, сняв джинсы, трусики и футболку, очень медленно вошла в воду;

по всему телу побежали мурашки. В руке у нее по-прежнему была бутылка, и Тереса отхлебнула еще раз, чтобы согреться: очень долгий глоток, дух текилы, ударивший в нос и перехвативший дыхание, вода по бедра, ступни, зарытые в донный песок, мягкое покачивание волн. Потом, не смея оглянуться на ту, другую женщину, что стояла, наблюдая за ней, на пляже рядом с кучкой одежды, Тереса зашвырнула бутылку в море и погрузилась в холодную воду, чувствуя, как она, черная, смыкается над ее головой .

Она проплыла несколько метров над самым дном и вынырнула, встряхивая волосами и отирая воду с лица .

А потом устремилась навстречу темному холоду, все дальше и дальше вперед, отталкиваясь сильными, четкими движениями рук и ног, опуская лицо до глаз в воду и снова поднимая его, чтобы вздохнуть, все дальше и дальше, удаляясь от берега, пока ее ноги не перестали находить дно и все постепенно не исчезло – все, кроме нее и моря. Этой неизмеримой массы, мрачной, как смерть, которой ей хотелось отдать себя. И отдохнуть .

*** Она вернулась – сама удивляясь, что возвращается .

Напрягая ум и тщась понять, почему не поплыла еще дальше, в самое сердце ночи. Ей показалась, что она угадала причину в тот миг, когда вновь коснулась ногами песка – с облегчением и одновременно недоумевая, что ощущает твердое дно; она вышла из воды, содрогаясь от холода, обжегшего мокрую кожу. Та, другая, ушла. Ее больше не было рядом с одеждой, брошенной на пляже. Наверняка, подумала Тереса, решила меня опередить и теперь поджидает меня там, куда я иду .

*** Зеленоватый свет экрана радара выхватывал из темноты, снизу вверх, лицо капитана Черки – точнее, плохо выбритый подбородок с уже пробившимися седыми волосками .

– Вон он, – сказал он, показывая темную точку на экране .

Вибрация двигателей сотрясала деревянные переборки тесной рубки. Тереса стояла, прислонившись к косяку: толстый свитер – надежная защита от ночного холода, – непромокаемая куртка. Руки в карманах, правая касается пистолета. Капитан, обернувшись, взглянул на нее .

– Через двадцать минут, – сказал он, – если вы не прикажете как-нибудь иначе .

– Это ваше судно, капитан .

Почесав голову под шерстяной шапочкой, Черки глянул на освещенный экран радара .

Присутствие Тересы сковывало его, как и остальных членов команды «Тарфайи». Это не принято, запротестовал он вначале .

И опасно. Однако выбирать не приходилось. Определив положение судна, марокканец начал поворачивать колесо штурвала вправо, внимательно наблюдая за смещением стрелки подсвеченного компаса в нактоузе, а когда она заняла нужное положение, включил автопилот .

След на экране радара сейчас находился точно по корме, в двадцати пяти градусах от цветка лилии, обозначавшего на компасе север. Ровно десять миль .

Остальные темные точки – слабые следы двух катеров, отчаливших после того, как перегрузили на сейнер последние тюки гашиша, – уже тридцать минут находились вне пределов видимости радара. Отмель Шауэн осталась далеко за кормой .

– Аллах бисмиллах, – произнес Черки .

Мы идем туда, перевела для себя Тереса. С богом. Она усмехнулась в темноте .

Мексиканцы ли, марокканцы ли, испанцы ли – почти у всех есть где-то свой святой Мальверде .

Она заметила, что Черки время от времени оборачивается, поглядывая на нее с любопытством и плохо скрытым укором. Марокканец из Танжера, рыбак-ветеран. Эта ночь сулила ему больше, чем дал бы улов его переметов за пять лет. Качка немного уменьшилась, когда «Тарфайя»

легла на новый курс, и капитан двинул рукоятку рычага, чтобы увеличить скорость; шум двигателей стал громче. Указатель лага дошел уже до отметки «шесть узлов». Тереса выглянула наружу. По ту сторону мутных от соляного налета стекол была ночь – черная, как чернила. Теперь сейнер шел с зажженными навигационными огнями: на экранах радаров он был виден как с ними, так и без них, а судно без огней наверняка вызвало бы подозрения .

Тереса закурила еще одну сигарету, чтобы заглушить запахи – бензина (его она ощущала желудком), машинного масла, переметов, палубы, пропитанной застарелой рыбной вонью, – и ощутила первый, слабый позыв тошноты. Надеюсь, меня не вывернет прямо сейчас, подумала она. Здесь, в такой момент. На глазах у всех этих мужиков .

Она вышла из рубки в ночь, на палубу, мокрую от брызг и ночной росы. Бриз, разметавший волосы, немного освежил ее. Возле планшира, среди сорокакилограммовых тюков, упакованных в пластик и для удобства снабженных ручками, виднелись съежившиеся тени – пятеро марокканцев, надежных и хорошо оплачиваемых, которые, как и капитан Черки, уже не раз работали для «Трансер Нага». На носу и корме Тереса различила еще две тени, очерченные навигационными огнями сейнера, – своих телохранителей. То были марокканцы из Сеуты, молодые, крепкие, молчаливые, доказавшие свою преданность; у каждого – по пистолету-пулемету «ингрэм-380» под курткой и по две гранаты МК2 в карманах. Доктор Рамос

– он располагал дюжиной людей для подобных ситуаций – называл их «аркеньо» [83]. Возьмите с собой двух «аркеньо», шеф, сказал он. Чтобы я был спокоен, пока вы на борту. Раз уж непременно хотите на этот раз сами выйти в море – по-моему, это совершенно излишний риск и безумие – да вдобавок не берете с собой Поте Гальвеса, позвольте мне, по крайней мере, хоть как-то организовать вашу безопасность. Я знаю, что всем хорошо заплачено, но все-таки .

На всякий случай .

Дойдя до кормы, она взглянула на последнюю лодку – десятиметровый «Валиант» с двумя мощными моторами. Он по-прежнему шел за «Тарфайей» на буксире – толстом канате – с тридцатью тюками на борту; среди них, закутанный в одеяло, неподвижно сидел марокканец, капитан лодки. Потом Тереса курила, облокотившись на влажный планшир, глядя на фосфоресцирующий пенный след на воде, рассекаемой носом сейнера. Ей незачем было находиться здесь, и она это знала (как бы в упрек ее неблагоразумию, неприятные ощущения в желудке усилились). Но дело было не в этом. Она решила выйти в море, чтобы приглядеть за всем самой; ее привели сюда сложные мотивы, мысли, не покидавшие ее последние дни .

Неотвратимый ход вещей, который уже нельзя было повернуть вспять. И она испытала страх

– прежний, хорошо знакомый, отвратительный физический страх, давным-давно укоренившийся в ее памяти, в каждом мускуле ее тела. Он пришел к ней несколько часов назад, когда она приближалась на «Тарфайе» к марокканскому берегу, чтобы наблюдать за погрузкой с лодок. Плоские низкие тени, темные фигуры, приглушенные голоса – без единой искорки света, без единого лишнего звука, без радиосвязи: только безымянное пощелкивание в радиопередатчиках на условленных волнах да один звонок по мобильному телефону на каждую лодку, чтобы удостовериться, что на земле все идет хорошо. Капитан Черки с тревогой вглядывался в экран радара – не появится ли след, мавр, что-то непредвиденное, птица, прожектор, который осветит их, неся с собой крах или ад. Где-то в ночи, в открытом море, борясь с тошнотой таблетками и смирением, Альберто Рисокарпасо, окруженный своими радиоаппаратами, телефонами, проводами и батареями, сидел перед дисплеем портативного компьютера, подключенного к Интернету, контролируя все происходящее подобно авиадиспетчеру, следящему за движением доверенных ему самолетов .

Дальше к северу, в Сотогранде, доктор Рамос, наверное, курил трубку за трубкой, слушая радио и мобильные телефоны, по которым до этого еще никто никогда не говорил и которыми предстояло воспользоваться только один-единственный раз – в эту ночь. А в одном из отелей Тенерифе, на много сотен миль ближе к Атлантике, Фарид Латакия разыгрывал последние карты рискованного блефа, благодаря которому, если повезет, операция «Нежное детство»

должна была завершиться согласно намеченным планам .

Это правда, подумала Тереса. Доктор был прав. Мне совсем ни к чему здесь находиться, и все-таки я стою тут, облокотившись на планшир этого провонявшего рыбой сейнера, рискуя свободой и жизнью, играя в странную игру, от которой на сей раз не могу устраниться .

Прощаясь со столькими вещами, которые завтра, когда здесь встанет солнце, в эти минуты сверкающее в небе Синалоа, навсегда останутся позади. Я стою тут с хорошо смазанной «береттой» и полным магазином патронов «парабеллум», которые оттягивает мне карман. С оружием, которого я не носила при себе двенадцать лет и которое, если что-нибудь случится, понадобится мне скорее для себя, чем для кого-то другого .

Это моя гарантия на случай, если что-то не сложится: гарантия того, что я не окажусь в какой-нибудь проклятой марокканской тюрьме, да и в испанской тоже. Уверенность в том, что я в любой момент могу уйти туда, куда я хочу уйти .

Она бросила окурок в море. Как последний переход долгого пути, подумала она .

Последнее испытание перед тем, как отдохнуть. Или предпоследнее .

***

– Телефон, сеньора .

Она взяла сотовый телефон, протянутый капитаном Черки, вошла в рубку и закрыла дверь. Это был СА388, специальная модель, закодированный для использования полицией и секретными службами; Фарид Латакия раздобыл таких шесть штук, заплатив на черном рынке целое состояние. Поднося телефон к уху, Тереса взглянула на экран радара – на то место, куда указывал капитан. С каждой разверткой антенны темное пятно «Холоитскуинтле» в миле от «Тарфайи» приобретало все более четкие очертания. У самого горизонта над покрытым мелкой рябью морем различалась светлая точка .

– Это Альборанский маяк? – спросила Тереса .

– Нет. До Альборана двадцать пять миль, а маяк виден только с десяти. Это наше судно .

Она прижала телефон к уху. Мужской голос произнес: «Зеленый и красный, мои сто девяносто». Тереса снова глянула на экран и повторила эти слова вслух; капитан в это время подкручивал ручку дальномера, чтобы определить расстояние. «Мой зеленый, все о’кей», – прозвучало в телефоне, и, прежде чем Тереса успела повторить эти слова, связь прервалась .

– Они видят нас, – сказала Тереса. – Швартоваться будем с их правого борта .

Они находились вне марокканских территориальных вод, однако это не означало безопасности. Тереса навела радар на небо, опасаясь увидеть знак беды – тень таможенного вертолета. Может, сегодня на нем тот самый пилот, подумала она. Сколько времени прошло от той ночи до этой. От того до этого мгновения моей жизни .

Нажатием кнопки она вызвала из памяти телефона номер Рисокарпасо .

– Скажи мне, что наверху, – проговорила она, услышав лаконичное «Ноль-ноль»

гибралтарца .

– В гнезде, все по-прежнему, – был ответ. Рисокарпасо поддерживал телефонную связь с двумя людьми, расположившимися один на вершине Скалы с мощным биноклем ночного видения, другой – возле шоссе, проходящего вблизи вертолетной базы в Альхесирасе .

У каждого по сотовому телефону. Тайные часовые .

– Птица на земле, – сообщила она капитану Черки, выключая телефон .

– Хвала Аллаху .

Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы не спросить у Рисокарпасо, как проходит остальная часть операции. Параллельная фаза. Время шло, и отсутствие новостей уже начинало тревожить ее. Или, если взглянуть с другой стороны, сказала она себе с горькой усмешкой, успокаивать. Она посмотрела на латунные часы, привинченные к переборке. В любом случае нет смысла мучиться неизвестностью. Получив сообщение, гибралтарец передаст его немедленно .

Теперь огни корабля были видны совсем отчетливо «Тарфайя», приблизившись к нему, должна была погасить свои, чтобы рядом с ним стать невидимой для радаров. Тереса глянула на экран. Полмили .

– Можете готовить своих людей, капитан .

Черки вышел из рубки, и Тереса услышала, как он отдает распоряжения. Выглянув в дверь, она больше не увидела теней, съежившихся у планшира: марокканцы сновали по палубе, готовя канаты и кранцы и складывая тюки в носовой части левого борта. Буксирный канат выбран, и мотор «Валианта» уже рычал, а его капитан готовился приступить к выполнению самостоятельных действий. Аркеньо доктора Рамоса со своими «ингрэмами» и гранатами, спрятанными под одеждой, по-прежнему сидели неподвижно, будто происходящее не имело к ним никакого отношения.

Сейчас «Холоитскуинтле» был виден очень хорошо:

контейнеры на палубе, навигационные огни, белый носовой, зеленый с правого борта, отражаются в гребнях мелких волн. Тереса видела это судно в первый раз, и она одобрила выбор Фарида Латакии. Надводный борт низкий, а под тяжестью груза просел еще ниже, лишь ненамного выдаваясь над уровнем воды. Это должно было облегчить дальнейшие действия .

Черки вернулся в рубку, отключил автопилот и сам встал к штурвалу, чтобы осторожно подвести сейнер к контейнеровозу параллельно его правому борту и немного сзади. Тереса взялась за бинокль, чтобы получше рассмотреть «Холоитскуинтле», который постепенно сбавлял ход, однако, не останавливаясь совсем. Она увидела фигурки людей, снующих между контейнерами. Сверху, с правого крыла капитанского мостика, еще две фигуры – несомненно, капитан и кто-то из офицеров – наблюдали за «Тарфайей» .

– Можете гасить огни, капитан .

Оба судна находились теперь достаточно близко друг от друга, чтобы их следы на экранах радаров слились воедино. Сейнер погрузился в темноту: сейчас его освещали только огни большого корабля, который чуть изменил курс, чтобы прикрыть его собой со стороны моря .

Носовой огонь контейнеровоза исчез из виду, а зеленый сверкал с правой стороны капитанского мостика, как ослепительный изумруд. Расстояние между бортами все сокращалось, и обе команды готовились к швартовке. «Тарфайя» подладила свой ход, малый вперед, под скорость «Холоитскуинтле». Около трех узлов, прикинула Тереса. Секундой позже послышался глухой звук, похожий на выстрел; канат, как змея, взвился над бортом. Люди на сейнере подхватили его и закрепили, не слишком натягивая, за палубные кнехты. Аппарат выстрелил еще раз. Носовой швартов, потом кормовой .

Ювелирно работая штурвалом, капитан Черки подвел свое судно борт о борт к контейнеровозу и сбросил собственный ход, не выключая, однако, двигателя. Теперь оба судна шли на одинаковой скорости; большое как бы вело на привязи меньшее. «Валиант», искусно управляемый своим капитаном, также был уже пришвартован к «Холоитскуинтле» немного впереди сейнера, и Тереса увидела, как команда начала поднимать на борт тюки. Если все сложится удачно, подумала она, глазами следя за радаром, а кончиками пальцев постукивая по дереву штурвала, управимся за час .

*** Двадцать тонн отправились в Черное море – прямиком, без остановок. Когда лодка взяла курс на северо-восток, огни «Холоитскуинтле» уже таяли на темном горизонте значительно восточное. «Тарфайя», которая снова зажгла свои, находилась несколько ближе: ее носовой огонь, покачиваясь от легкого волнения на море, неторопливо двигался на юго-запад. Тереса отдала приказ, капитан двинул рукоятку рычага скорости, и лодка, набирая ход, запрыгала по гребням волн. Оба аркеньо, опустив на лица капюшоны своих непромокаемых курток, сидели на носу, чтобы придать ей устойчивость .

Тереса снова вызвала из памяти телефона номер Рисокарпасо и, услышав сухое «Нольноль», произнесла только:

– Детей уложили спать. – Потом, глядя сквозь темноту на запад, будто пытаясь увидеть нечто, находящееся в сотнях миль от нее, спросила, нет ли новостей .

– Отсутствуют, – был ответ. Тереса отключила телефон. Она смотрела на спину капитана, сидевшего перед панелью управления. Смотрела озабоченно. Вибрация мощных моторов, шум воды, удары волн, ночь, сомкнувшаяся вокруг, будто черная сфера – все это вызывало в памяти столько воспоминаний, хороших и плохих; но сейчас не время, решила она. Слишком многое поставлено на карту, слишком много нитей надо связать воедино. И каждый скачок катера на волнах, каждая миля, поглощаемая им со скоростью тридцать пять узлов, приближали ее к неизбежному решению всех этих дел. Тересе вдруг захотелось, чтобы этот бег без всяких ориентиров во тьме, где единственными светлыми точками были очень далекие огоньки земли или других судов, продолжался еще и еще. Продолжался бесконечно, чтобы можно было отодвинуть во времени все, что ей предстояло сделать, и оставаться здесь, словно повиснув между морем и ночью, в этой передышке на полпути, где нет ответственности за что бы то ни было, а есть только ожидание, и рев моторов за спиной, и резина бортов, упруго натягивающаяся при каждом прыжке, и ветер в лицо, и брызги пены, и темная спина мужчины, склонившегося над панелью управления, так напоминающая ей спину другого мужчины .

Других мужчин .

Это был час, такой же мрачный, как она сама. Она, Тереса. По крайней мере, именно так она ощущала ночь и саму себя. Небо, в котором лишь ненадолго появился тоненький серп месяца, а теперь не было ни его, ни звезд – только мрак, неумолимо наступающий с востока и уже готовый поглотить последнюю искорку носового огня «Холоитскуинтле». Тереса внимательно прислушивалась к своему иссохшему сердцу, а ее абсолютно спокойная голова подсчитывала и выстраивала по порядку, одну за одной, все еще не завершенные детали, как долларовые банкноты в пачках, с которыми она имела дело много веков назад на улице Хуареса в Кульякане – вплоть до того самого дня, когда рядом с ней затормозил черный «бронко», и Блондин Давила опустил окошко, и она, сама того не зная, вступила на долгий путь, в конце концов приведший ее сюда, в море неподалеку от Гибралтарского пролива, и запутавший в петли столь абсурдного парадокса. Она перешла через реку при высокой воде, со сбившимися на сторону вьюками. Или собиралась это сделать .

– «Синалоа», сеньора!

Восклицание вырвало Тересу из размышлений, заставило вздрогнуть. Черт побери, подумала она. Синалоа – как нарочно, именно в эту ночь, именно сейчас .

Капитан указывал на огни, которые быстро приближались за стеной брызг и силуэтами телохранителей, скорчившихся на носу. Яхта шла курсом на северо-восток – светлая, белая, стройная, окруженная отражениями своих огней, пляшущих на поверхности волн. Невинная, как голубица, подумала Тереса. Капитан заставил «Валиант» описать широкий полукруг и подвел его к кормовой платформе, где уже стоял наготове один из матросов. Прежде чем телохранители, уже направлявшиеся к Тересе, чтобы помочь, успели приблизиться, она, прикинув силу качки, поставила ногу на упругую резину и, воспользовавшись моментом, когда лодку в очередной раз качнуло к яхте, перепрыгнула на платформу. Не простившись с людьми в лодке, не оглядываясь, она пошла по палубе, разминая онемевшие от холода ноги, а матрос отдал швартов, и лодка с тремя мужчинами, выполнившими свою миссию, ушла, взревев мотором, к своей базе в Эстепоне. Тереса спустилась в каюту, пресной водой смыла соль с лица, закурила и налила в стакан на три пальца текилы. Она выпила ее залпом перед зеркалом в ванной. От крепости из глаз брызнули слезы. Тереса стояла с сигаретой в одной руке и пустым стаканом в другой, глядя, как капли медленно стекают по лицу. Ей не понравилось выражение этого лица; а может, оно принадлежало не ей, а той женщине, что смотрела на нее из зеркала: темные круги под глазами, спутанные, жесткие от соли волосы. И эти слезы. Они снова встретились, и та, другая, выглядела более усталой и постаревшей. Вдруг Тереса повернулась, вошла в каюту, открыла шкаф, где лежала ее сумка, достала кожаное портмоне со своими инициалами и долго смотрела на потрепанную половинку фотографии, которую всегда хранила там; приблизив руку со снимком к лицу, смотрела, сравнивая себя с молоденькой девушкой: широко распахнутые черные глаза, плечи обнимает, словно защищая, рука Блондина Давилы в рукаве летной куртки .

В кармане джинсов зазвонил телефон.

Голос Рисокарпасо кратко, без лишних подробностей и объяснений, сообщил:

– Крестный отец детей заплатил за крещение. – Тереса потребовала подтверждения, и голос ответил, что никаких сомнений нет:

– На праздник прибыла вся семья. Только что подтвердили в Кадисе .

Выключив телефон, Тереса снова сунула его в карман. Ее опять затошнило. Алкоголь не сочетается с качкой. С тем, что она только что услышала, и тем, чему предстояло случиться .

Она осторожно вложила фотографию в портмоне, затушила в пепельнице сигарету, рассчитала три шага, отделявшие ее от унитаза, и, спокойно пройдя это расстояние, опустилась на колени, чтобы извергнуть из себя текилу и остатки слез .

*** Еще раз умывшись и надев поверх свитера непромокаемую куртку, она вышла на палубу .

Ее ждал Поте Гальвес – неподвижный черный силуэт у планшира .

– Где он? – спросила Тереса .

Киллер ответил не сразу. Как будто обдумывал свой ответ. Или хотел дать ей возможность подумать .

– Внизу, – сказал он наконец. – В каюте номер четыре .

Держась за тиковые перила, Тереса спустилась. В коридоре Поте Гальвес, пробормотав:

– Позвольте, хозяйка, – протиснулся вперед, открыл запертую на ключ дверь и, окинув каюту профессиональным взглядом, посторонился, пропуская Тересу. А сам, войдя следом, тут же запер дверь за собой .

– Недавно, – проговорила Тереса, – таможенники захватили «Лус Анхелиту» .

Тео Альхарафе смотрел на нее пустым взглядом, словно издалека, словно происходящее не имело к нему никакого отношения. Суточная щетина на его подбородке отливала синевой .

Он лежал на койке, одетый в мятые китайские брюки и черный свитер, в носках. Ботинки стояли рядом на полу .

– Напали на нее в трехстах милях к западу от Гибралтара, – продолжала Тереса. – Пару часов назад. Сейчас они ведут ее в Кадис… Они следили за ней от самой Картахены… Ты знаешь, о каком судне я говорю, Тео?

– Конечно, знаю .

У него было время, подумала она. Здесь, в каюте. Время, чтобы пораскинуть мозгами. Но он не знает, в какой момент ему был вынесен приговор .

– Но кое-чего ты не знаешь, – сказала Тереса. – «Лус Анхелита» идет пустая. Самое нелегальное, что они обнаружат, когда распотрошат ее, – пара бутылок контрабандного виски… Ты понимаешь, что это значит?

Тео застыл с полуоткрытым ртом, осмысливая услышанное .

– Приманка, – выговорил он наконец .

– Вот именно. А знаешь, почему я не сказала тебе раньше, что это судно всего лишь приманка?.. Мне было нужно, чтобы люди, которым ты передашь информацию, подумали то же самое, что и ты .

Он смотрел на нее точно так же, очень внимательно. Только кинул быстрый взгляд на Поте Гальвеса и снова воззрился на нее .

– Ты сегодня ночью провела другую операцию .

Он по-прежнему хорошо соображает, и я этому рада, подумала она. Я хочу, чтобы он понял, за что. Иначе, вероятно, было бы проще. Но я хочу, чтобы он понял. Черт побери .

Мужчина имеет право на это. На то, чтобы ему не врали, за что. Все мои мужчины умирали, зная, за что они умирают .

– Да. Другую операцию, о которой ты не знал. Пока шакалы из таможенной службы потирали руки, беря на абордаж «Лус Анхелиту», и искали тонну кокаина, которого на ней никогда не было, наши люди делали дело в другом месте .

– Отлично спланировано… С каких пор ты знаешь?

Он мог бы отрицать, подумала она вдруг. Он мог бы все отрицать, протестовать, возмущаться, говорить, что я сошла с ума. Но он достаточно поразмыслил с тех пор, как Поте запер его здесь. Он знает меня. Он, наверное, думает: зачем терять время. Зачем .

– Давно. Этот мадридский судья… Надеюсь, ты заработал на этом. Хотя мне очень хотелось бы знать, что ты это сделал не ради денег .

Тео скривил тубы, и ей понравилось, что он настолько владеет собой. Ему почти удалось улыбнуться. Ну и выдержка у парня. Несмотря ни на что. Только он чересчур много моргает .

Никогда прежде она не видела, чтобы он столько моргал .

– Я сделал это не только из-за денег .

– Тебя прижали?

Ему снова почти удалось выдавить из себя улыбку. Но это была, скорее, сардоническая гримаса. В общем-то, безнадежная .

– Представь себе .

– Понимаю .

– Ты правда понимаешь?.. – Тео, нахмурившись, мысленно проанализировал это слово, пытаясь понять, не сулит ли оно ему чего-нибудь хорошего. – Да, может быть. Либо ты, либо я .

Ты или я, повторила про себе Тереса. Но он забывает о других: о докторе Рамосе, Фариде Латакии, Альберто Рисокарпасо… Обо всех, кто верил ему и мне. О людях, за которых мы в ответе. О десятках преданных людей. И об одном Иуде .

– Ты или я, – повторила она вслух .

– Вот именно .

Поте Гальвес, казалось, слился с тенями переборок, и они с Тео спокойно смотрели в глаза друг другу. Обычный разговор. Ночью. Не хватает лишь музыки и бокалов. Такая же ночь, каких было много у них .

– Почему ты не пришел и не рассказал мне?.. Мы бы могли найти какое-нибудь решение .

Тео покачал головой. Теперь он сидел на краю койки, спустив ноги в носках на пол .

– Иногда все становится слишком сложным, – просто ответил он. – Человек запутывается, окружает себя вещами, которые становятся необходимыми. Мне дали возможность выйти, сохранив то, что я имею… Начать с чистого листа .

– Да. Думаю, это я тоже могу понять .

Это слово – понять, – казалось, снова промелькнуло в мозгу Тео предвестником надежды .

Он смотрел на нее очень внимательно .

– Я могу рассказать тебе то, что ты хочешь знать, – сказал он. – Не будет нужды меня…

– Допрашивать .

– Да .

– Тебя никто не будет допрашивать, Тео .

Он все вглядывался в нее, ища признаков надежды, анализируя каждое ее слово. Потом снова заморгал .

Быстро глянул на Поте Гальвеса и вновь устремил глаза на нее .

– Весьма хитроумно… сегодняшнее, – осторожно проговорил он наконец. – Использовать меня, чтобы навести их на пустышку… Мне и в голову не приходило… Это был кокаин?

Разведка, подумала она. Он еще не отказался от мысли пожить еще немного .

– Гашиш, – ответила она. – Двадцать тонн .

Тео сидел, обдумывая. Его губы снова изогнулись в слабой попытке изобразить улыбку .

– Раз ты мне все рассказала, полагаю, ничего хорошего мне это не сулит, – резюмировал он .

– Это точно. Не сулит .

Тео больше не моргал. Он по-прежнему вглядывался в нее, силясь отыскать какие-то важные для себя знаки – ему одному известно, какие. Мрачно. Если ты не можешь прочесть ничего в моем лице, подумала она, если не понимаешь, почему я молчу о том, о чем молчу, и слушаю то, что тебе еще нужно сказать мне, значит, все то время, которое ты провел рядом со мной, ничему тебя не научило. Ни ночи, ни дни, ни разговоры, ни молчание. Только тогда скажи мне, куда ты смотрел, обнимая меня, скотина. Хотя, быть может, в тебе больше мужской породы, чем я думала. Если так, клянусь тебе, это меня успокаивает. И радует. Чем больше настоящей мужской породы в тебе и во всех, тем больше это меня успокаивает и радует .

– Мои девочки, – вдруг прошептал Тео .

Казалось, он наконец-то понял – как будто до этого представлял себе и другие варианты развития событий .

– У меня же две девочки, – повторил он, как во сне, глядя на Тересу и не видя ее. В слабом свете каютной лампочки его щеки казались более впалыми: два продолговатых черных пятна от скул до челюстей. Он больше не походил на испанского надменного орла .

Тереса глянула на бесстрастное лицо Поте Гальвеса. Ей доводилось читать истории о самураях: когда кто-нибудь один делал себе харакири, друг добивал его, чтобы не дать ему потерять самообладание. Чуть сощуренные глаза киллера, ловящие каждый жест хозяйки, лишь подчеркивали ассоциацию. Жаль, подумала Тереса. Самообладание. Тео держался хорошо, и мне хотелось бы видеть его таким до самого конца. Вспоминать его таким, когда будет больше нечего вспомнить, если я сама останусь в живых .

– Мои девочки, – снова повторил он .

Его голос звучал глухо и слегка дрожал, точно внезапно озяб. Невидящие глаза, устремленные в никому не ведомую точку. Глаза человека, который уже далеко, уже мертв .

Мертвая плоть. Она знала ее крепкой, твердой. Она наслаждалась ею. А теперь это была мертвая плоть .

– Перестань, Тео .

– Мои девочки .

Бывает же такое, удивленно подумала Тереса. Твои девочки – сестры моего сына или, может, станут ими, если через семь месяцев я все еще буду дышать. А мне наплевать на то, что во мне. И точно так же мне наплевать на то, что оно еще и твое, и что ты уходишь, даже не зная, и незачем, черт побери, тебе о нем знать. Она не чувствовала ни жалости, ни печали, ни боязни. Лишь такое же безразличие, как к тому, кого носила в утробе. А еще ей хотелось скорее положить конец этой сцене, как, бывает, хочется покончить с каким-либо неприятным делом. Корабль, который отчаливает, сказал Олег Языков. Ничего не оставляя позади. В конце концов, подумала она, это они привели меня сюда. В это место, к этим мыслям.

Все они:

Блондин, Сантьяго, дон Эпифанио Варгас, Кот Фьеррос, сам Тео. И даже Лейтенант О’Фаррелл .

Тереса посмотрела на Поте Гальвеса, и он ответил взглядом своих прищуренных, выжидающих глаз. Это ваша игра, подумала Тереса. В которую вы играли всегда, а я просто меняла доллары на улице Хуарес. Я никогда не рвалась прыгнуть выше головы. Не я выдумывала ваши идиотские правила, но в конце концов мне пришлось усвоить их. Тереса поймала себя на том, что начинает злиться, и поняла: в таком состоянии она не должна делать того, что еще осталось сделать. Поэтому, опустив голову, мысленно сосчитала до пяти, чтобы успокоиться .

Потом медленно, едва заметно кивнула. Поте Гальвес достал из-за пояса револьвер и потянулся к лежащей на койке подушке .

Тео еще раз прошептал «мои девочки», а потом этот шепот перешел в долгий стон, похожий на протест, или на упрек, или на рыдание. Или, может, на все сразу вместе .

Направляясь к двери, она заметила, что его расширенные глаза по-прежнему устремлены в какую-то отдаленную точку, и поняла, что он не видит ничего, кроме темного, наполненного тенями колодца, к краю которого его толкают. Тереса вышла в коридор. Лучше бы он успел надеть ботинки, подумала она. Не дело мужчине умирать в одних носках. Она услышала приглушенный выстрел в тот момент, когда взялась за перила трапа, чтобы подняться на палубу .

*** За спиной послышались шаги киллера. Не оборачиваясь, Тереса ждала. Подойдя, он облокотился рядом на мокрый планшир. На востоке едва начинала брезжить светлая полоска, огни берега все приближались; точно на севере то вспыхивал, то гас маяк Эстепоны. Тереса натянула на голову капюшон. Становилось холодно .

– Я вернусь, Крапчатый .

Она не сказала, куда. Излишне. Массивная фигура Поте Гальвеса чуть ниже наклонилась над планширом .

Киллер молчал и думал. Тереса слышала его дыхание .

– Настала пора свести старые счеты .

Он молчал. Наверху, на капитанском мостике, подсвеченные бортовыми огнями, вырисовывались два силуэта: капитан и вахтенный матрос. Глухие, немые и слепые .

Отрешенные от всего, кроме своих приборов .

Они получали достаточно, чтобы их не касалось ничто из происходящего на корме. Поте Гальвес по-прежнему стоял, наклонившись, глядя на шумящую внизу черную воду .

– Вы, хозяйка, всегда знаете, что делаете… Но, сдается мне, это может плохо обернуться .

– Прежде я позабочусь о том, чтобы ты ни в чем не нуждался .

Он растерянно провел рукой по волосам:

– Да что вы, хозяйка… Одна?.. Вы уж не обижайте меня .

В его голосе прозвучала настоящая боль. И упрямство. Некоторое время оба стояли, глядя на мерцающий вдали свет маяка .

– Нас могут скрутить обоих, – мягко сказала Тереса. – Крепко скрутить .

Поте Гальвес помолчал еще. Иногда молчание подводит итоги целой жизни. Искоса глянув на телохранителя, Тереса увидела, как он снова провел рукой по волосам и чуть ссутулился, повесив голову. Как большой медведь, подумала она. Преданный и бесхитростный. Покорный и решительный, готовый платить не торгуясь. Потому что правила есть правила .

– Ну, уж там как получится, хозяйка… В конце концов, не все ли равно, где умирать .

Он оглянулся и посмотрел на кильватерную струю «Синалоа», туда, где опустилось в море тело Тео Альхарафе с привязанным пятидесятикилограммовым свинцовым грузом .

– И хорошо, – прибавил он, – что иногда можно выбирать. Если можно .

Глава 17 .

Мой стакан остался недопитым Над Кульяканом, штат Синалоа, шел дождь, и дом в районе Чапультепек, казалось, был заключен в серую печаль, словно в большой воздушный пузырь. Будто существовала четкая граница между цветами и оттенками сада и свинцовыми тонами за пределами его. Самые крупные капли дождя растекались по стеклам длинными струйками, отчего все за окном выглядело волнистым, а зелень травы и кроны индийских лавров смешивались, расплываясь, с оранжевыми, белыми, лиловыми и красными пятнами цветов; однако все цвета умирали там, где вздымались высокие стены, окружающие сад. За ними существовала лишь размытая, унылая панорама, в которой за невидимым провалом русла Тамасулы едва можно было различить только две башни и большой белый купол собора, а дальше за ним, справа, выложенные желтыми изразцами башенки церкви Святилища Господня .

Тереса стояла у окна небольшой гостиной на втором этаже, хотя полковник Эдгар Ледесма, заместитель командующего Девятой военной зоной, убеждал ее не делать этого .

Каждое окно, сказал он, глядя на нее своими холодными глазами опытного и ко всему привычного военного, – это шанс для снайпера. А вы, сеньора, приехали сюда не для того, чтобы давать шансы кому бы то ни было. Полковник Ледесма достойно нес свои пять десятков прожитых лет: полевая форма, очень коротко, как у молоденького солдатика-новобранца, подстриженные волосы, корректное, приятное обращение. Но Тереса была уже по горло сыта ограниченным обзором из окон первого этажа, большой гостиной, обставленной вычурной мебелью вперемешку со стеклом, пластиком и кошмарными картинами на стенах (дом был реквизирован у одного наркобарона, сейчас отбывавшего срок в Пуэнте-Гранде), террасой и крыльцом, откуда были видны только кусочек сада и пустой бассейн. Сверху же она угадывала вдали очертания города Кульякан, дополняя их тем, что хранила в памяти. А еще ей был виден один из федералов, несших службу внутри ограды: в фуражке и непромокаемом плаще, натянутом на пуленепробиваемый жилет, с автоматом Р-15 в руках, он курил, прислонившись спиной к стволу мангового дерева, под кроной которого прятался от дождя. Значительно дальше, за воротами, выходящими на улицу Генерала Анайи, виднелся армейский фургон, а рядом – зеленые силуэты двух солдат, охранявших его в полном боевом снаряжении. Так предусмотрено соглашением, сообщил ей полковник Ледесма четыре дня назад, когда самолет «Лирджет», доставивший ее специальным рейсом из Майами (единственная остановка после Мадрида: ДЭА рекомендовал не делать никаких промежуточных посадок на мексиканской земле), приземлился в аэропорту Кульякана. Девятая зона брала на себя ответственность за общую безопасность, а за ближнюю отвечали федералы. Судебную полицию и дорожников решено было не привлекать, потому что обычно они оказывались более податливыми на подкуп, а некоторые довольно регулярно служили наркобаронам киллерами. Федералы также бывали неравнодушны к пачке долларов, однако элитная группа, доставленная из столицы (в нее запретили включать агентов, имеющих родственные или дружеские связи в Синалоа), как говорили, была неоднократно проверена в деле и доказала свою порядочность и эффективность. Что касается военных, не то чтобы они были абсолютно неподкупны, но их дисциплина и организованность повышали им цену. Военных труднее купить, а кроме того, их больше уважали. Даже когда они занимались в горах конфискациями, крестьяне считали, что они выполняют свою работу, не превращая ее в сведение счетов. Сам полковник Ледесма пользовался репутацией человека порядочного и твердого. К тому же от рук наркомафиози погиб его сын, молодой лейтенант. Это говорило само за себя .

– Вы бы отошли отсюда, хозяйка. Не дай бог, сквозняк .

– Будет тебе, Крапчатый, – улыбнулась она в ответ. – Не говори глупостей .

Похоже на странный сон: Тереса будто наблюдала некую цепь ситуаций, происходящих не с ней. Последние две недели выстроились в ее памяти как последовательность книжных глав, насыщенных событиями и четко отграниченных друг от друга. Ночь последней операции .

Тео Альхарафе, читающий в тенях каюты, что для него все кончено. Эктор Тапиа и Вилли Ранхель, изумленно уставившиеся на нее в номере отеля «Пуэнте Романо» после того, как она изложила им свое решение и свои требования: не столица, а Кульякан. Дела надо делать как следует, сказала она, или не браться за них вовсе. Подписание приватных документов с гарантиями с обеих сторон в присутствии посла Соединенных Штатов в Мадриде, высокопоставленного чиновника из испанского Министерства юстиции и еще одного из Министерства иностранных дел. А потом, когда корабли были уже сожжены, долгое путешествие над Атлантикой, техническая остановка на взлетно-посадочной полосе аэропорта Майами, оцепленный полицейскими «Лирджет», лицо Поте Гальвеса, непроницаемое всякий раз, когда их взгляды встречались .

Вас все время будут стремиться убить, предупредил Вилли Ранхель. Вас, вашего телохранителя и любое живое существо рядом с вами. Так что постарайтесь быть осторожной .

Ранхель проводил Тересу до Майами, по пути передав ей всю необходимую информацию .

Проинструктировав ее относительно того, чего от нее ожидают, и того, чего может ожидать она. Будущее – если таковому суждено было иметь место – включало в себя помощь в устройстве там, где ей будет угодно, на ближайшие пять лет: Америка или Европа, новое имя плюс американский паспорт, официальная защита или предоставление полной свободы действий, если таков будет ее выбор. А когда она ответила, что ее будущее – только ее дело, спасибо, он потер руки и кивнул. В конце концов, согласно подсчетам ДЭА, состояние Тересы Мендоса, надежно размещенное в швейцарских и карибских банках, составляло от пятидесяти до ста миллионов долларов .

Она стояла и смотрела, как за стеклами льет дождь .

Кульякан. В ночь своего прибытия, спускаясь к конвою из военных и федералов, ожидавшему ее у подножия трапа, Тереса различила справа желтую башню старого аэропорта, перед которым на летном поле по-прежнему стояли десятки «Сессн» и «Пайперов», а слева – строящиеся новые сооружения. «Субурбан», в который она села вместе с Поте Гальвесом, был бронированный, с затемненными стеклами. Они ехали только втроем – она, Поте и шофер; на приборной доске работало радио, настроенное на полицейскую волну. Синие и красные огни, солдаты в боевых касках, федералы в штатском и темно-сером, вооруженные до зубов, в кузовах военных фургонов и открытых дверцах других «субурбанов», бейсболки, блестящие от дождя плащи, пулеметы, нацеленные во все стороны, радиоантенны, подрагивавшие, когда машины под вой сирен поворачивали, не сбавляя скорости. Черт побери. Кто бы мог подумать, говорило лицо Поте Гальвеса, что мы будем возвращаться вот так. Они промчались вдоль бульвара Сапаты и у бензоколонки Эль-Валье свернули на Либрамьенто-Норте. Потом была набережная с тополями и большими ивами, льющими свои ветви на землю вместе со струями дождя, огни города, знакомые уголки, мост, темное русло реки Тамасула, район Чапультепек .

Тереса думала, что вновь оказавшись здесь, испытает какие-то особенные чувства, но обнаружила, что, в общем-то, нет большой разницы между «тут» и «там». Она не испытывала ни волнения, ни страха. За время этого переезда они с Поте Гальвесом много раз встречались глазами. В конце концов она спросила: какие мысли бродят у тебя в голове, Крапчатый?

Он немного помолчал, глядя в окно; его усы чернели на лице, как мазок краски, а когда машина проезжала мимо какого-нибудь источника света, тени от капель воды на стекле падали на это лицо, прибавляя ему темных пятен. Ну, однако, хозяйка, ничего такого особенного, ответил он наконец. Только странно как-то. Киллер произнес это ровным голосом, и его лицо индейца-северянина было бесстрастно. Он сидел рядом на кожаном сиденье – очень прямо, не откидываясь на спинку, сложив руки на животе. И в первый раз после той ночи в далеком подвале в Нуэва-Андалусии он показался Тересе беззащитным. Его разоружили, хотя предусматривалось, что, помимо федералов в саду и солдат на улице, окруживших усадьбу по периметру, в доме будет оружие для личной самообороны. Время от времени, узнав то или иное место, он оглядывался, чтобы еще раз посмотреть на него в окно. Не разжимая губ .

Безмолвный, как перед отъездом из Марбельи, когда Тереса, усадив его напротив, объяснила, зачем она едет в Мексику. Зачем они едут. Не ради того, чтобы указывать пальцем на кого бы то ни было, а чтобы предъявить крупный счет одному сукину сыну. Только ему и никому больше. Некоторое время Поте размышлял. Скажи мне честно, что ты думаешь, потребовала Тереса. Мне нужно знать это, прежде чем я позволю тебе со мной ехать. Ну, однако, я ничего не думаю, последовал ответ. И я говорю это вам, или, вернее, не говорю то, что не говорю, со всем моим уважением. Может, у меня даже есть кое-какие чувства, хозяйка. Зачем говорить, что нет, если да. Но то, что у меня есть или чего нет – это мое дело. Мое, однако. Вы считаете, что надо делать то-то и то-то, вы это делаете, и все. Вы решили ехать, а я что? Я еду с вами .

Она отошла от окна к столу за сигаретой. Пачка «Фарос» по-прежнему лежала там вместе с «зиг-зауэром» и тремя магазинами, набитыми патронами «парабеллум» девятого калибра .

Тереса не была знакома с этим оружием, и Поте Гальвес целое утро учил ее разбирать и собирать его с закрытыми глазами. Если они придут ночью, а у вас заест оружие, хозяйка, лучше бы вам уметь поправить, что надо, не зажигая света. Сейчас он подал ей зажженную спичку, на мгновение склонил голову, когда она сказала «спасибо», а потом, подойдя к окну, туда, где только что стояла Тереса, выглянул наружу .

– Все в порядке, – сказала она, выдохнув дым .

Это было такое удовольствие – после стольких лет снова курить «Фарос». Киллер пожал плечами: в таком месте, как Кульякан, слово «порядок» весьма относительно. Потом вышел в коридор, и Тереса услышала, как он разговаривает с одним из федералов в доме. Трое внутри, шестеро в саду, два десятка солдат по внешнему периметру сада – меняясь каждые двенадцать часов, они держали на расстоянии любопытных, журналистов и злодеев, уже наверняка бродивших вокруг усадьбы в ожидании удобного момента .

Интересно, подумала она, сколько дает за мою шкуру депутат и кандидат в сенаторы от Синалоа дон Эпифанио Варгас .

– Сколько, по-твоему, мы с тобой стоим, Крапчатый?

Он снова появился в дверях, похожий на неуклюжего медведя: Поте всегда становился таким, когда боялся чересчур мозолить глаза. С виду спокойный, как обычно. Но под его полуопущенными веками Тереса заметила огонек тревоги .

– Ну, меня-то шлепнут бесплатно, хозяйка… А вы теперь для них лакомый кусочек. Никто не полезет в это дело меньше чем за кругленькую сумму .

– И кто это будет? Кто-нибудь из нашей охраны или люди снаружи?

Он посопел, наморщив усы и лоб .

– Думаю, снаружи. Тот народ, что занимается наркотой, и полиция одним миром мазаны, но не всегда, хотя иногда да… Понимаете?

– Более или менее .

– Это чистая правда. А что до солдат, полковник мне очень уж по душе. Хороший мужик… Не из тех, кто отсиживается в кустах .

– Ну там и посмотрим, верно?

– Однако, хорошо бы, чтоб так, донья. Посмотреть, да и смыться .

Тереса усмехнулась. Она понимала своего телохранителя. Ожидание всегда хуже, чем то, чего, собственно, ожидаешь, даже если не ждешь ничего хорошего .

Как бы то ни было, она приняла дополнительные меры. Превентивные. Она больше не была неопытной девчонкой, имела средства и знала, как следует делать подобные дела .

Путешествие в Кульякан было предварено информационной кампанией на соответствующих уровнях, включая местную прессу, под лозунгом: только Варгас. Никаких наводок, никакого указующего перста: это дело личное, как дуэль в лощине, а остальные могут наслаждаться зрелищем. В полной безопасности. Больше ни одного имени, ни одной даты. Ничего. Только дон Эпифанио, она и призрак Блондина Давиды, сгоревшего на Хребте дьявола двенадцать лет назад. Не донос, а месть – ограниченная и личная. Такое вполне могло встретить понимание в Синалоа, где на первое смотрели очень плохо, а второе являлось повседневной нормой и обычным источником пополнения числа могил на кладбищах. Таков был договор, заключенный в отеле «Пуэнте Романо», и правительство Мексики согласилось с ним. Согласились, скрепя сердце, даже американцы. Конкретное свидетельство и конкретное имя. Даже Сесар Бэтмен Гуэмес или другие главари наркомафии, в прошлом близкие к Эпифанио Варгасу, могли не опасаться угрозы. Это, по предположениям, должно было в достаточной степени успокоить Бэтмена и остальных. А также увеличивало шансы Тересы выжить и сокращало количество флангов, нуждающихся в прикрытии. В конце концов, в акульем мире денег и синалоанской наркополитики дон Эпифанио, нынешний или прежний союзник, великий человек местного значения, являлся также и соперником, а рано или поздно должен был стать врагом. Поэтому многих бы вполне устроило, чтобы кто-нибудь вывел его из игры за такую невысокую цену .

Зазвонил телефон. Поте Гальвес взял трубку, а потом застыл, уставившись на Тересу, как будто с того конца линии до него донеслось имя призрака. Однако она ничуть не удивилась .

Она ждала этого звонка четыре дня. И он уже запаздывал .

***

– Это нарушение, сеньора. У меня нет разрешения на подобные вещи .

Полковник Эдгар Ледесма стоял на ковре гостиной: руки сложены за спиной, полевая форма тщательно отутюжена, блестящие сапоги влажны от дождя. Эта короткая солдатская стрижка, седина и все остальное очень идут ему, подумала Тереса. Такой воспитанный, такой аккуратный. Немного похож на того жандармского капитана, который давным-давно приходил ко мне в Марбелье, только я не помню его имени .

– Осталось меньше суток до вашего выступления перед Генеральным прокурором .

Тереса продолжала курить, сидя, закинув ногу на ногу. Со всеми удобствами. Глядя на него снизу вверх. Тщательно расставляя все точки над «и» .

– Позвольте напомнить вам, полковник. Я нахожусь здесь не в качестве пленной .

– Разумеется, нет .

– Если я принимаю вашу защиту, то лишь потому, что хочу принимать ее. Но никто не может помешать мне пойти или поехать туда, куда я захочу… Таков был договор .

Ледесма переступил с ноги на ногу. Теперь он смотрел на адвоката Гавириа из службы Генерального прокурора страны – своего, так сказать, связного с гражданскими властями, занимавшимися этим делом. Гавириа тоже стоял – чуть поодаль; позади него прислонился к дверному косяку Поте Гальвес, а из-за его плеча, из коридора, выглядывал адъютант полковника, молоденький лейтенант .

– Скажите сеньоре, – взмолился полковник, – что она просит о невозможном .

Гавириа, щуплый человек с приятными манерами, очень аккуратно выбритый и одетый, подтвердил, что Ледесма прав. Тереса мельком взглянула на него и отвела глаза, словно не заметила .

– Я ни о чем не прошу, полковник, – сказала она. – Я только сообщаю вам, что намереваюсь сегодня, во второй половине дня, выехать отсюда на полтора часа. Поскольку у меня намечена встреча в городе… Вы можете принять меры безопасности или не принимать их .

Ледесма беспомощно покачал головой:

– Федеральные законы запрещают мне перемещать войска по городу. Из-за тех моих людей, что находятся там, снаружи, уже возникли проблемы .

– Да и гражданские власти, со своей стороны… – начал было Гавириа .

Тереса с размаху ткнула сигарету в пепельницу – с такой силой, что раскаленные крошки табака попали ей на ногти .

– Не переживайте, адвокат. Ни капельки. Свое обещание гражданской власти я выполню завтра, в точно указанное время .

– Следовало бы учесть, что с юридической точки зрения…

– Послушайте, у меня весь отель «Сан Маркос» битком набит адвокатами, которые обходятся мне в целое состояние… – Она кивком указала на телефон. – Скольким вы хотите, чтобы я позвонила?

– Это может оказаться ловушкой, – вставил полковник .

– Черт побери. Да что вы говорите .

Ледесма провел ладонью по голове, потом прошелся по комнате. Встревоженный взгляд Гавириа следовал за ним .

– Я должен проконсультироваться с моим начальством .

– Консультируйтесь с кем хотите, – ответила Тереса. – Но имейте в виду: если мне не дадут поехать на эту встречу, я буду считать, что меня задерживают здесь, несмотря на обязательства, взятые на себя правительством. А это нарушение договора, который в таком случае теряет силу… Кроме того, напоминаю вам обоим, что в Мексике против меня не выдвинуто никаких обвинений .

– Что дает вам этот риск?

Было очевидно, что он искренне пытается понять .

Опустив закинутую ногу на пол, Тереса обеими руками разгладила складки на черных шелковых брюках .

– Что он мне дает или что отнимает – мое дело. И вас это не касается, – отрезала она .

Мгновение спустя она услышала, как полковник вдохнул и выдохнул, подавляя гнев. Они с Гавириа снова переглянулись .

– Я запрошу инструкции, – сказал полковник .

– Я тоже, – добавил чиновник .

– Ладно. Запрашивайте все, что вам угодно. А пока что я требую, чтобы ровно в семь часов у дверей стояла машина. И чтобы в ней сидел этот парень, – она кивком указала на Поте Гальвеса, – хорошо вооруженный… Все, что будет вокруг или сверху полковник, – дело ваше .

Она проговорила это, все время глядя на Ледесму. А сейчас, прикинула она, я могу позволить себе чуть-чуть улыбнуться. Их сильно впечатляет, когда баба улыбается, выкручивая им руки. Вот так, ребята. Чтобы вы не слишком зазнавались .

*** Шшшик, шшшик. Шшшик, шшшик. Монотонное шарканье работающих дворников вплеталось в стук дождя, грохотавшего по крыше «субурбана», как град пуль. Когда машина свернула налево и покатила по проспекту Инсурхентес, Поте Гальвес, сидевший рядом с водителем-федералом, глянул по сторонам и положил обе руки на «козий рог» – АК-47, который держал на коленях. Кроме того, в кармане пиджака у него лежал передатчик, настроенный на ту же волну, что и радио «субурбана», и Тереса с заднего сиденья слышала голоса агентов и солдат, принимавших участие в этой вылазке. Объект Один, Объект Два, говорили они. Объектом Один была она сама. А с Объектом Два ей предстояло вот-вот встретиться .

Шшшик, шшшик. Шшшик, шшшик. Вечер еще не наступил, но от серого неба на улицах было темновато, и в некоторых магазинах уже зажглись витрины и вывески. Дождь множил и дробил свет фар. «Субурбан» и его эскорт – две машины с федералами и три фургона с солдатами, сидящими за щитками пулеметов, – вздымали водяные крылья в буром потоке, который заполнял улицы и тек к Тамасуле, переполняя сточные трубы и канавы. По небу вдоль горизонта пролегла широкая черная полоса, на фоне которой вырисовывались самые высокие здания проспекта, а ниже – багровая, казалось, прогибающаяся под тяжестью черной .

– Оцепление, хозяйка, – сказал Поте Гальвес .

Лязгнул передернутый затвор «козьего рога», и водитель искоса бросил беспокойный взгляд на киллера .

«Субурбан» не замедлил хода, но Тереса успела увидеть солдат в боевых касках, с Р-15 и М-16 в руках, которые, остановив и заставив припарковаться в стороне две полицейские машины, совершенно открыто держали на мушке сидевших в них людей в форме. Было очевидно, что полковник Ледесма знает свое дело и что, поломав голову, как обойти законы, запрещающие передвижение войск в пределах города, он все-таки нашел решение: в конце концов, осадное положение для военного – состояние почти естественное. Тереса заметила еще солдат и федералов, выстроенных под деревьями, разделяющими проспект вдоль;

регулировщики заворачивали машины в боковые улицы. А там, между железнодорожными путями и большим квадратным административным зданием, стояла часовня Мальверде – маленькая, куда меньше той, которую помнила Тереса все эти двенадцать лет .

*** Воспоминания. Она вдруг поняла, что за все время этого долгого путешествия туда и обратно она убедилась лишь в трех вещах, касающихся жизни и людей: они убивают, помнят и умирают. Потому что наступает момент, подумала она, когда смотришь вперед, а видишь только то, что позади: трупы, которые один за другим оставались у тебя за спиной, пока ты шла. Где-то среди них и твой, только ты не знаешь об этом. Пока наконец не увидишь его. И тогда узнаешь .

Она искала себя в тенях маленькой часовни, в безмятежном покое скамейки, стоящей справа от изображения святого, в полумраке, красноватом от пламени свечей, которые горели, слабо потрескивая, среди цветов и даров, развешанных по стене. Дневной свет угасал очень быстро, и мелькающие сине-красные огни одной из машин федералов, освещавшие вход, казались все ярче по мере того, как сгущались грязно-серые сумерки. Остановившись перед святым Мальверде, глядя на его черные, словно крашенные в парикмахерской волосы, белую куртку, шейный платок, по-индейски узковатые глаза и пышные усы, Тереса пошевелила было губами, чтобы помолиться, как когда-то – мой путь и поможет мне вернуться, – но так и не смогла вспомнить никакой молитвы .

Может, это кощунство, вдруг пришло ей в голову. Может, не следовало назначать встречу в этом месте. Наверное, время сделало меня тупой и заносчивой, и теперь наступил час расплаты .

В тот последний раз, когда она была здесь, из теней на нее смотрела другая женщина .

Теперь Тереса искала ее и не находила. Разве только, подумала она, я сама и есть та, другая, или она внутри меня, и девчонка с испуганными глазами, которая убегала с сумкой и «даблиглом» в руках, обратилась в один их тех призраков, что бродят за спиной, глядя на меня обвиняющими, или грустными, или равнодушными глазами. Может, это и есть жизнь, и ты дышишь, ходишь, двигаешься только для того, чтобы в один прекрасный день оглянуться и увидеть себя. Узнать себя в последовательных смертях – своих и чужих, на которые тебя осуждает каждый твой шаг .

Она сунула руку в карман плаща – под ним на ней были свитер и джинсы, на ногах удобные ботинки на резиновой подошве – и достала пачку «Фарос». Она прикуривала от одной из свечей, горевших перед образом Мальверде, когда в сине-красных отблесках на пороге обрисовалась фигура дона Эпифанио Варгаса .

***

– Тересита. Сколько времени .

Он почти такой же, подумала она. Высокий, плотный. Свой непромокаемый плащ он повесил на крючок у двери. Темный костюм, рубашка с расстегнутым воротом, без галстука, остроносые сапоги. Лицо из старых фильмов Педро Армендариса. Усы и виски у него сильно поседели, прибавилось несколько морщин, пожалуй, стала пошире талия. Но он все такой же .

– Тебя трудно узнать .

С опаской оглядевшись по сторонам, дон Эпифанио сделал несколько шагов внутрь. Он пристально вглядывался в Тересу, видимо, пытаясь соотнести ее с той женщиной, которую сохранила его память .

– Вы не сильно изменились, – сказала она. – Пожалуй, немного поправились. И поседели .

Она сидела на скамье, рядом с изображением Мальверде, и не двинулась с места, когда вошел дон Эпифанио .

– Ты при оружии? – осторожно спросил он .

– Нет .

– Хорошо. Меня эти сукины дети там, снаружи, обыскали. У меня тоже ничего не было .

Он слегка вздохнул, посмотрел на Мальверде, озаренного дрожащим светом свечей, потом опять на нее .

– Вот видишь… Мне только что исполнилось шестьдесят четыре. Но я не жалуюсь .

Он приблизился почти вплотную, внимательно разглядывая ее сверху вниз. Не изменив позы, она выдержала его взгляд .

– Похоже, дела у тебя все это время шли неплохо, Тересита .

– У вас тоже .

Дон Эпифанио медленно, задумчиво кивнул, потом сел рядом с Тересой. Точно также, как в прошлый раз, с тою лишь разницей, что сейчас у нее в руках не было «дабл-игла» .

– Двенадцать лет, верно? Мы с тобой сидели тогда здесь же с пресловутой записной книжкой Блондина… Он остановился, давая ей возможность дополнить его воспоминания своими. Но Тереса молчала. Подождав пару секунд, дон Эпифанио вынул из нагрудного кармана пиджака гаванскую сигару .

– Я и представить себе не мог, – начал он, снимая бумажное колечко. Но снова умолк, будто вдруг осознав, что вещи, никогда не существовавшие даже в воображении, не имеют значения. – Думаю, мы все тебя недооценили, – сказал он, помолчав. – Твой парень, я сам .

Все. – Слова «твой парень» он произнес чуть тише, точно стараясь, чтобы они проскочили среди других незамеченными .

– Может, именно поэтому я до сих пор жива .

Дон Эпифанио обдумал эту мысль, пока с помощью зажигалки раскуривал сигару .

– Это состояние непостоянное, и оно никем не гарантировано, – выдохнул он вместе с первым клубом дыма. – Человек жив до тех пор, пока не перестает быть живым .

Некоторое время оба курили, не глядя друг на друга. Ее сигарета почти дотлела .

– Что ты делаешь во всей этой истории?

Она в последний раз вдохнула дым зажатых в пальцах раскаленных крошек. Потом уронила окурок и аккуратно придавила его ногой .

– Я приехала свести старые счеты, – ответила она. – Больше ничего .

– Счеты, – повторил он. Потом затянулся своей сигарой, а выдохнув, произнес:

– Эти счеты лучше бы оставить как есть .

– Нет, – возразила Тереса. – Нет, если из-за них я плохо сплю .

– Ты от этого ничего не выигрываешь, – сказал дон Эпифанио .

– Что я выигрываю – мое дело .

В наступившем на несколько мгновений молчании было слышно, как потрескивают свечи на алтаре. И стук дождя по крыше часовни. Снаружи по-прежнему бегали синие и красные огни машины федералов .

– Почему ты решила подрубить меня?.. Ведь этим ты играешь на руку моим политическим противникам .

Он выбрал удачный тон, подумала она. Почти таким говорят с теми, к кому привязаны .

Немного укора, много обиды и боли. Преданный крестный отец. Раненная в самое сердце дружба. Я никогда не считала его плохим человеком, подумала она. Он часто бывал искренним, может быть, и сейчас тоже .

– Я не знаю, кто ваши противники, и для меня это не имеет значения, – ответила она. – Вы приказали убить Блондина. И Индейца. И Бренду, и малышей .

Раз уж дело дошло до привязанности, вот те, к кому я была привязана. Дон Эпифанио, нахмурившись, рассматривал тлеющий кончик сигары .

– Не знаю, что тебе могли наговорить. И вообще, как бы то ни было, это ведь Синалоа… Ты сама здешняя и знаешь, по каким правилам тут живут .

– По правилам, – медленно проговорила Тереса, – полагается сводить счеты с тем, кто тебе задолжал. – Она сделала паузу и услышала дыхание дона Эпифанио – напряженно слушавшего. – А потом, – добавила она, – вы хотели, чтобы убили и меня .

– Это ложь! – возмущенно воскликнул он. – Ты же была здесь, со мной. Я спас тебе жизнь… Я помог тебе убежать .

– Я говорю не о том времени. А о том, когда вы пожалели об этом .

– В нашем мире, – возразил он, чуть помолчав, – дела очень сложны. – И воззрился на нее, пытаясь оценить эффект своих слов, как врач, наблюдающий за пациентом, принявшим успокоительное. – В любом случае, – прибавил он наконец, – я бы понял, если бы ты хотела свести счеты со мной. Но связываться с гринго и с этими трусами, которые хотят вышвырнуть меня из правительства…

– Вы не знаете, с кем я связалась .

Она произнесла это мрачно и так твердо, что он задумался, сидя с сигарой во рту, прищурив глаза от дыма. По комнате бегали красные и синие огни .

– Скажи мне одну вещь. В ту ночь, когда мы виделись, ты ведь читала книжку, правда?. .

Ты знала про Блондина Давилу… И все-таки я не догадался. Ты обманула меня .

– Мне повезло .

– А зачем было раскапывать все эти старые истории?

– Потому, что до недавних пор я не знала, что это вы попросили Бэтмена Гуэмеса оказать вам услугу. И потому, что Блондин был моим мужчиной .

– Он был негодяем из ДЭА .

– Пусть негодяем, пусть из ДЭА, но он был моим мужчиной .

Она расслышала, как, поднимаясь, он приглушенно выругался – крепко, по-крестьянски .

Его крупное тело, казалось, заполнило собой маленькое помещение часовни .

– Послушай. – Он смотрел на изображение Мальверде, словно призывая святого покровителя наркомафиози в свидетели. – Я всегда вел себя хорошо. Я был вашим крестным отцом – и его, и твоим. Я любил Блондина и любил тебя. Он предал меня, но, несмотря на это, я спас твою симпатичную шкурку… То, другое, случилось гораздо позже, когда наши с тобой жизни пошли разными дорогами… Теперь минуло время, я вышел из всего этого. Я старый, у меня даже есть внуки. Мне нравится заниматься политикой, и сенат позволит мне сделать еще многое. В том числе в пользу Синалоа… Что ты выиграешь, если подсечешь меня? Поможешь этим гринго, которые потребляют половину наркотиков в мире и при этом норовят решать посвоему, когда такие люди, как я, хороши, а когда плохи? Тем, кто во Вьетнаме поставлял наркоту партизанам-антикоммунистам, а потом явились к нам, мексиканцам, клянчить ее, чтобы оплачивать оружие никарагуанских контрас?.. Послушай, Тересита. Те, кто сейчас использует тебя, помогли мне заработать кучу долларов на «Нортенья де Авиасьон», а потом еще и отмыть их в Панаме… Скажи мне, что тебе предлагают эти мерзавцы… неприкосновенность?.. Деньги?

– Дело ни в том, ни в другом. Это гораздо сложнее. И труднее объяснить .

Эпифанио Варгас снова уставился на нее. Он стоял рядом с алтарем, и тени от огоньков свечей, падая на лицо, делали его гораздо старше .

– Хочешь, я расскажу тебе, – настойчиво произнес он, – у кого на меня зуб в Соединенных Штатах?.. Кто в ДЭА больше всех усердствует?.. Один федеральный прокурор из Хьюстона, по фамилии Клейтон, очень тесно связанный с Демократической партией… А знаешь, кем он был до того, как его назначили прокурором?.. Адвокатом, который защищал мексиканских и американских наркоторговцев, и близким другом Ортиса Кальдерона, начальника службы воздушного перехвата мексиканской Федеральной судебной полиции. Теперь Ортис живет в Соединенных Штатах как защищаемый свидетель, но он успел прибрать к рукам миллионы долларов… А на этой, на нашей стороне под меня копают те же самые, кто в свое время делал дела с гринго и со мной: адвокаты, судьи, политики, которые теперь хотят отмазаться, подставить меня козлом отпущения… Это им ты хочешь помочь, ставя мне подножку?

Тереса не ответила. Он долго смотрел на нее, потом беспомощно качнул головой:

– Я устал, Тересита. За свою жизнь я много работал и много боролся .

Это была правда, и она знала, что это правда. Крестьянин из Сантьяго-де-лос-Кабальерос в свое время ходил в грубых кожаных сандалиях и выращивал фасоль. Ничего не давалось ему даром .

– Я тоже устала .

Он по-прежнему пристально вглядывался в нее, стараясь найти хоть какую-нибудь щелку, сквозь которую можно было бы рассмотреть, что у нее на уме .

– Значит, это никак нельзя уладить, – заключил он, помолчав .

– Сдается мне, что нет .

Вспыхнувший огонек сигары осветил лицо дона Эпифанио .

– Я пришел, чтобы повидаться с тобой, – снова заговорил он, теперь уже другим тоном, – и объяснить тебе все, что потребуется… Может, я должен был это сделать, а может, и нет. Но я пришел, как пришел двенадцать лет назад, когда был тебе нужен .

– Я это знаю и благодарна вам. Вы никогда не причиняли мне зла, кроме того, которое считали необходимым… Но у каждого свой путь .

Воцарилось долгое молчание По крыше все так же барабанил дождь. Святой Мальверде невозмутимо смотрел своими нарисованными глазами в пустоту .

– Все это – то, что там, снаружи, – не гарантирует ровным счетом ничего, – сказал наконец Варгас. – И тебе это известно. За четырнадцать или шестнадцать часов много чего может случиться…

– Мне наплевать, – ответила Тереса. – Сейчас ваш черед отбивать удар .

Дон Эпифанио кивнул, повторив:

– Отбивать удар, – как будто этими словами она точно определила положение вещей .

Потом воздел обе руки и уронил их вдоль тела жестом отчаяния. – Надо было убить тебя в ту ночь, – посетовал он. – Прямо здесь. – Он сказал это ровным голосом, очень вежливо: просто сообщил. Тереса смотрела на него со скамейки, не шевелясь .

– Да, надо было, – спокойно произнесла она. – Но вы этого не сделали, и теперь я заставляю вас за это расплачиваться. Может, вы правы насчет того, что счет чересчур велик .

На самом деле он относится и к Блондину, и к Коту Фьерросу, и к другим мужчинам, которых вы даже не знаете. А в итоге за всех приходится расплачиваться вам. И я тоже расплачиваюсь .

– Ты сумасшедшая .

– Нет… – В свете отблесков, врывавшихся в часовню с улицы, и красноватого пламени свечей Тереса встала. – Я мертвая. Ваша Тересита Мендоса умерла двенадцать лет назад, и я приехала похоронить ее .

*** Она прижалась лбом к запотевшему стеклу, чувствуя, как его влажное прикосновение освежает кожу. Струи дождя сверкали в лучах прожекторов, установленных в саду, превращаясь в тысячи светящихся капелек, которые летели вниз среди ветвей деревьев или мерцали, повисая на кончиках листьев. В пальцах у Тересы была зажата сигарета, бутылка «Эррадура Репосадо» стояла на столе рядом со стаканом, полной пепельницей и «зиг-зауэром»

с тремя запасными магазинами. В стереоустановке пел Хосе Альфредо. Тереса не знала, что это за кассета: одна ли из тех, которые Поте Гальвес всегда ставил для нее в машине и в номерах отелей, или она принадлежала бывшему хозяину этого дома:

Мой стакан остался недопитым, за тобой пошел тихонько я .

Она провела так уже несколько часов. Текила и музыка. Воспоминания и настоящее, лишенное будущего .

Что ж ты натворила, Маргарита… Понял я, что жизнь моя разбита .

Понял я: ты больше не моя… Она допила стакан, налила снова и, захватив его, вернулась к окну, стараясь встать так, чтобы не слишком вырисовываться на фоне освещенной комнаты.

Постояв, она вновь пригубила текилы и, ощущая на губах ее вкус, принялась подпевать песне:

Полсудьбы моей ушло с тобою .

Пусть она хранит тебя вдали .

– Все ушли, хозяйка .

Она медленно повернулась. Ей вдруг стало очень холодно. В дверях стоял Поте Гальвес .

Без пиджака. Он никогда не появлялся перед ней в таком виде. В руке у него был радиопередатчик, на поясе – револьвер в кожаной кобуре, и он выглядел очень серьезным .

Смертельно серьезным. От пота его рубашка местами прилипла к грузному телу .

– Как это – все?

Он взглянул на нее почти с упреком. Зачем вы спрашиваете, если сами понимаете. «Все»

значит все, кроме вас и вашего покорного слуги. Все это она прочла в его взгляде .

– Федералы – наша охрана, – наконец пояснил он. – В доме нет никого .

– И куда же они ушли?

Он не ответил. Только пожал плечами. Все остальное Тереса поняла по его глазам. Поте Гальвесу не требовалось радара, чтобы почуять псов .

– Погаси свет, – сказала она .

Комната погрузилась в темноту, разрезаемую лишь светом, падающим из коридора и из окон, выходящих в сад, где горели прожектора. Стереоустановка щелкнула, голос Хосе Альфредо умолк. Тереса, укрываясь за рамой, осторожно выглянула наружу. Вдалеке, за решеткой ворот, все выглядело нормально: в свете уличных фонарей были видны машины и солдаты. Однако в саду она не заметила никакого движения. Федералов, обычно патрулировавших его, не было нигде .

– Когда они сменились, Крапчатый?

– Пятнадцать минут назад. Пришла новая группа, а те, другие, ушли .

– Сколько их было?

– Как всегда: трое в доме и шестеро в саду .

– А радио?

Поте дважды нажал кнопку передатчика и показал его Тересе .

– Ни черта, донья. Никто ни гу-гу. Но если хотите, можем поговорить с солдатами .

Тереса покачала головой. Подойдя к столу взяла «зиг-зауэр» и рассовала три запасных магазина по карманам брюк – по одному в каждый задний и один в правый передний. Очень тяжелые .

– Забудь о них. Слишком далеко. – Она передернула затвор, щелк, щелк, один патрон в патроннике плюс четырнадцать в магазине, и сунула пистолет за пояс. – А кроме того, они ведь вполне могут быть заодно .

– Пойду взгляну, – сказал киллер. – С вашего разрешения .

Он вышел из комнаты – в одной руке револьвер, в другой передатчик, а Тереса, снова подойдя к окну, осторожно высунулась, чтобы окинуть взглядом сад. Казалось, все в порядке .

На мгновение ей показалось, что она заметила две черные тени, пробирающиеся среди клумб под большими манговыми деревьями. И больше ничего – да и в этом она была не очень уверена .

Она прикоснулась кончиками пальцев к рукоятке пистолета. Килограмм стали, свинца и пороха: не бог весть что по сравнению с тем, что, наверное, ей сейчас устраивают там, снаружи. Но что делать, если все так, а не иначе. Она сняла с запястья браслет-недельку и спрятала в свободный карман. В такой ситуации совершенно ни к чему звенеть, будто на тебе колокольчик. Голова работала самостоятельно, как бы отдельно от нее, почти с того момента, как Поте Гальвес пришел и сообщил о беде. «За» и «против», их соотношение. Возможное и невозможное.

Она еще раз прикинула на глаз расстояние, отделявшее дом от решетки и каменных стен, и мысленно перебрала то, что отмечала в памяти последние несколько дней:

защищенные и открытые места, возможные пути отхода, ловушки, которых следует избегать .

Она столько думала обо всем этом, что сейчас, повторяя пункт за пунктом, не успела почувствовать страх.

Если только не было страхом ощущение физической незащищенности:

уязвимой плоти и бесконечного одиночества .

Ситуация .

В этом все дело, внезапно поняла она. На самом деле она приехала в Кульякан не для того, чтобы давать показания против дона Эпифанио Варгаса, а для того, чтобы Поте Гальвес сказал: мы остались одни, хозяйка, и она почувствовала себя так, как сейчас, с «зиг-зауэром»

за поясом, готовой к испытанию. Готовой переступить порог темной двери, которая двенадцать лет стояла у нее перед глазами, отнимая сон грязными серыми рассветами. А когда я снова увижу дневной свет, подумала она, если только увижу – все будет иначе. Или не будет .

Отодвинувшись от окна, она подошла к столу и сделала последний глоток текилы. Мой стакан остался недопитым, подумала она. На потом. Она еще улыбалась – эта улыбка, родившись на губах, растекалась куда-то внутрь, – когда в светлом прямоугольнике двери обрисовалась фигура Поте Гальвеса. В руках у него был «козий рог», на плече – брезентовая сумка с чем-то тяжелым. Тереса инстинктивно протянулась было к пистолету, но задержала руку на полпути. Только не Крапчатый, сказала она себе. Я лучше повернусь к нему спиной, и пусть он убьет меня, чем перестану ему доверять и позволю, чтобы он понял это .

– Паршивое дело, хозяйка, – сказал он. – Нам устроили такую ловушку, что любо-дорого .

Проклятые недоноски .

– Федералы или солдаты?.. Или и те и другие?

– Сдается мне, что федералы, а другие стоят и глазеют. Но все знают. Попросить помощи по радио?

Тереса засмеялась .

– У кого? – сказала она. – Они же все отправились в «Дуранго» объедаться блинчиками с мясом .

Поте Гальвес посмотрел на нее, почесал себе висок стволом «козьего рога» и в конце концов изобразил на лице улыбку, одновременно растерянную и свирепую .

– Что правда, то правда, донья, – уже понимая, ответил он. – Сделаем что сможем. – Он сказал это, и они еще несколько мгновений стояли между светом и тенью, глядя друг на друга глаза в глаза, так, как никогда не смотрели прежде. Потом Тереса снова рассмеялась – искренне, от души, и Поте Гальвес кивнул, как человек, понимающий хорошую шутку. – Это же Кульякан, хозяйка, – сказал он, – и как хорошо, что вы сейчас смеетесь. Эх, если бы вас могли видеть эти собаки, прежде чем мы зададим им жару или они нам .

– Наверное, я смеюсь от страха, – ответила она. – От страха, что умру. Или от страха, что мне будет больно умирать .

А он кивнул еще раз и сказал:

– Ну однако, всем бывает страшно, хозяйка, а вы что думали? Но быстро прикончить нас у них не получится. И умрем ли мы, нет ли, а кое-кому тоже придется .

*** Слушать. Шорохи, скрипы, шум дождя, бьющего в стекла и по крыше. Стараться, чтобы их не заглушало биение сердца, биение крови в тончайших сосудах в ушах .

Рассчитывать каждый шаг, каждый взгляд. Неподвижность, сухой рот; напряжение – оно болезненно поднимается по ногам и животу к груди, перехватывая то слабое дыхание, которое ты еще себе позволяешь. Тяжесть «зиг-зауэра» в правой ладони, плотно охватившей его рукоятку. Волосы – они лезут в глаза, приходится убирать их с лица. Капля пота – она скатывается до века, жжет слезный мешочек, и в конце концов ты слизываешь ее с губ кончиком языка. Соленая капля .

Ожидание .

Еще один скрип в коридоре, а может, на лестнице .

Взгляд Поте Гальвеса из двери напротив, уже сосредоточенный, профессиональный .

Обманчиво массивная фигура, опустившаяся на одно колено, половина лица – другая скрыта за косяком двери – над изготовленным к бою «козьим рогом», с автомата снят приклад для удобства, вставлен магазин на тридцать патронов, а еще один, перевернутый, прикручен липкой лентой к первому, чтобы вставить немедленно, как только тот опустеет .

Снова скрипы. На лестнице .

Мой стакан, беззвучно шепчет Тереса, остался недопитым. Она ощущает пустоту внутри и полную ясность снаружи. Ни рассуждений, ни мыслей. Ничего, кроме бессмысленно повторяемой строчки песни и концентрации всех чувств на истолковании звуков и ощущений В конце коридора, над поворотом лестницы, висит картина – черные кони несутся по бескрайней зеленой равнине. Впереди всех – белый. Тереса считает коней: четыре черных и один белый. Она считает их так же, как считала двенадцать колонок лестничной балюстрады, пять цветов витража, выходящего в сад, пять дверей с этой стороны коридора, три бра на стенах и лампу на потолке. А еще она мысленно считает патрон в канале ствола и четырнадцать в магазине, первый выстрел как бы двойной, он немного жестче, приходится прикладывать больше силы, а потом остальные идут уже легко, один за другим, и так все сорок пять патронов из тяжелых магазинов, оттягивающих ей карманы джинсов. Запас есть, хотя все зависит от того, с чем придут эти мерзавцы. В любом случае, рекомендовал ей Поте Гальвес, лучше расходовать запас понемножку, хозяйка. Не нервничать, не торопиться, выпускать по одному. Так на дольше хватает и меньше уходит. А если кончатся патроны, материте их, от этого тоже бывает больно .

Скрипы – это шаги. Вверх по лестнице .

Над площадкой осторожно высовывается голова .

Черные волосы, молодой. Потом появляются плечи и рядом еще одна голова. Оба держат оружие впереди себя, описывая стволами полукруги в поисках цели. Тереса вытягивает руку, искоса смотрит на Поте Гальвеса, задерживает дыхание, нажимает на спусковой крючок .

«Зиг-зауэр» подпрыгивает, выплевывая, как удары грома, свои бум, бум, бум, и, прежде чем раздается третий, все звуки в коридоре поглощают короткие очереди автомата киллера, траа-та, грохочет он, траа-та, траа-та, и коридор наполняется едким дымом, и в нем видно, как разлетается на обломки и щепки половина колонок балюстрады, траа-та, траа-та, и обе головы исчезают, и с нижнего этажа доносятся крики и топот убегающих ног; и тогда Тереса перестает стрелять и отводит в сторону свой пистолет, потому что Поте с ловкостью, неожиданной в человеке его габаритов, наклоняется и бежит, пригнувшись, к лестнице, траата, траа-та, снова грохочет его «козий рог» на полпути, а добежав, он опускает ствол АК вниз, дает, не целясь, еще одну очередь, нашаривает в висящей на плече сумке гранату, зубами, как в фильмах, выдергивает из нее чеку, кидает в проем лестницы, все так же согнувшись, возвращается бегом и со всего размаху бросается животом на пол, а в проеме раздается: пумпумбааа, и среди дыма, и грохота, и горячего воздуха, который волной бьет в лицо Тересе, все, что было на лестнице, в том числе кони, летит ко всем чертям. Вселенский хаос. Внезапно во всем доме гаснет свет. Тереса не знает, хорошо это или плохо. Она бежит к окну, смотрит наружу и убеждается, что сад тоже погрузился в темноту, и единственные пятна света – это фонари на улице, по ту сторону каменных стен и решетки. Пригнувшись, бежит назад, к двери, по пути натыкается на стол и опрокидывает его вместе со всем, что там оставалось, текила и сигареты к черту, и, снова упав на пол, выставляет из-за косяка только пистолет и половину лица. Лестничный проем теперь – почти черный колодец, слабо освещенный отдаленным уличным заревом: оно проникает внутрь сквозь разбитые стекла витража .

– Как вы там, донья?

Поте Гальвес прошептал это едва слышно .

– Хорошо, – так же тихонько отвечает Тереса. – Неплохо. – Киллер не говорит больше ничего. Она угадывает очертания его тела в темноте, в трех метрах от себя, через коридор. – Крапчатый, – шепчет она. – Твоя чертова белая рубашка так и светится .

– Ну, однако, делать нечего, – отвечает он. – Сейчас уже не до переодеваний… Вы хорошо все делаете, хозяйка. Экономьте патроны .

Почему мне сейчас не страшно, спрашивает себя Тереса. В конце концов, со мной все это происходит или с кем? Рука, которой она прикасается ко лбу, суха и холодна как лед, а другая, сжимающая рукоятку пистолета, мокра от пота. Пусть кто-нибудь мне скажет, какая из них моя .

– Вот они, сукины дети, возвращаются, – бормочет Поте Гальвес, поднимая «козий рог» к плечу .

Траа-та. Траа-та. Короткие, как и прежде, очереди, гильзы калибра 7,62 стучат об пол, как град, клубящийся среди теней дым, от которого щиплет горло, вспышки АК Поте Гальвеса, вспышки «зиг-зауэра», который Тереса сжимает обеими руками, бум, бум, бум, открывая рот, чтобы не лопнули барабанные перепонки, прогибающиеся внутрь от грохота выстрелов. Она стреляет по вспышкам, возникающим на лестнице: из них вырывается и проносится мимо звонкое жужжание, дзиннн, дзиннн, а потом слышатся зловещие щелчки о гипс стен и дерево дверей, и со звоном обрушиваются стекла окон по другую сторону коридора .

Вдруг затвор пистолета застревает в заднем положении, щелк, щелк, не стреляет, Тереса растеряна, но тут же понимает, в чем дело, нажимает кнопку, чтобы выбросить пустой магазин, и вставляет другой, тот, что был у нее в переднем кармане джинсов, и затвор, освободившись, загоняет патрон в патронник. Она собирается снова стрелять, но не стреляет, потому что Поте Гальвес наполовину высунулся из своего укрытия, и еще одна его граната катится по коридору к лестнице, и на этот раз вспышка от взрыва в темноте кажется огромной, снова пум-пумбааа, сукины дети, и когда киллер поднимается и бежит, пригнувшись, по коридору, Тереса тоже встает и бежит рядом с ним, и они вместе добегают до разрушенной балюстрады, и когда наклоняются, чтобы изрешетить своими выстрелами все внизу, вспышки освещают по меньшей мере два тела, распростертых среди обломков ступеней .

*** Черт побери. От порохового дыма у нее саднит легкие .

Она изо всех сил давит в себе кашель. Она не знает, сколько времени прошло. Ей очень хочется пить. Страха нет .

***

– Сколько осталось патронов, хозяйка?

– Мало .

– Держите .

В темноте она ловит в воздухе два из трех полных магазинов, которые бросает ей Поте Гальвес. Третий оказывается на полу, Тереса ощупью находит его и сует в задний карман .

– Нам так никто и не поможет, донья?

– Не говори глупостей .

– Солдаты же там, снаружи… Полковник вроде бы приличный парень .

– Его полномочия кончаются на улице, у решетки .

Вот если бы мы добрались туда…

– Не выйдет. Чересчур далеко .

– Да. Чересчур далеко .

*** Скрип и шаги. Она сжимает пистолет и, сжав зубы, целится в тени. Может, пришел мой час, думает она. Но никто не поднимается. Черт побери. Ложная тревога .

*** И вдруг – вот они: не было слышно, как они поднялись. На этот раз граната, катящаяся по полу, предназначена им двоим, и Поте Гальвесу едва хватает времени, чтобы понять это .

Тереса закатывается в комнату, прикрывая голову руками, и грохнувший взрыв озаряет коридор и прямоугольник двери ярко, как днем. Оглушенная, она не сразу понимает, что отдаленный шум у нее в ушах – яростные очереди Поте Гальвеса. Я тоже должна что-нибудь сделать, думает она. Поэтому приподнимается, пошатываясь, еще не придя в себя от взрыва, хватает пистолет, на коленях ползет к двери, опирается рукой о косяк, кое-как встает, выходит и стреляет вслепую, бум, бум, бум, вспышки среди вспышек, а шум нарастает, становится все отчетливее и ближе, и внезапно она оказывается лицом к лицу с тенями, бегущими к ней среди молний оранжевого, синего и белого света, бум, бум, бум, и мимо проносятся пули, дзиннн, дзиннн, и щелкают о стены вокруг нее, пока совсем рядом, сзади, из-под ее левой руки, не высовывается ствол АК Поте Гальвеса, траааааа-та, траааааа-та, теперь это не короткие очереди, а бесконечно длинные, она слышит, как он кричит: сволочи, сволочи, и понимает – что-то не так, наверное, попали в него или в нее, быть может, она сама в эту минуту умирает, не зная об этом. Но ее правая рука по-прежнему нажимает на спусковой крючок, бум, бум, и если я стреляю, значит, я жива, думает она. Я стреляю, следовательно, я существую .

*** Прижавшись спиной к стене, Тереса вставляет в «зигзауэр» последний магазин. Странно, что на ней ни царапины. Шум дождя снаружи, в саду. Временами она слышит, как Поте Гальвес ругается сквозь зубы .

***

– Ты ранен, Крапчатый?

– Да, не повезло, хозяйка… Зацепило-таки меня .

– Тебе больно?

– Здорово больно. Зачем говорить, что нет, если да .

***

– Крапчатый .

– Да .

– Здесь паршиво. Я не хочу, чтобы они сцапали нас тут без патронов, как кроликов .

– Командуйте. Вы же командир .

*** Крыльцо, решает она. Над ним наклонный навес, внизу кусты. Пролезть в окно на крышу не проблема, в нем уже не осталось ни одного целого стекла. Оно в другом конце коридора .

Если удастся добежать туда, они смогут спрыгнуть в сад и добраться, или попробовать добраться до решетки ворот или стены, выходящей на улицу. Дождь может и помешать им, и спасти им жизнь .

Военные тоже могут начать палить по ним, но это просто еще один риск. Там, снаружи, есть журналисты и зеваки. Там это будет не так легко, как в доме. Дон Эпифанио Варгас может купить многих, но никто не может купить всех .

–  –  –

*** Такое уже было однажды, думает Тереса. Было что-то похожее, и Поте Гальвес тоже был там .

– Крапчатый .

– Слушаю .

– Сколько осталось гранат?

– Одна .

– Ну, давай .

Граната еще катится, когда они бросаются бежать по коридору, и взрыв застает их как раз у окна. Слыша за спиной очереди «козьего рога» Поте Гальвеса, Тереса перекидывает ноги через раму, стараясь не пораниться об осколки, однако, опершись левой рукой, чувствует острую боль. По ладони стекает густая горячая жидкость, она выбирается наружу и дождь хлещет ее по лицу. Черепица навеса скрипит под ногами. Она засовывает пистолет за пояс и съезжает по мокрой наклонной поверхности, придерживаясь за водосточный желоб. Потом, задержавшись на мгновение, соскальзывает вниз .

*** Шлепая по грязи, она приподнимается, достает из-за пояса пистолет. Где-то недалеко приземляется Поте Гальвес. Удар. Стон боли .

– Беги, Крапчатый. К ограде .

Времени уже нет. Луч карманного фонаря торопливо шарит из окна первого этажа, и опять полыхают вспышки. Теперь пули шлепаются в лужи. Тереса поднимает «зиг-зауэр» .

Только бы это дерьмо не заело, думает она. Стреляет, не теряя головы, аккуратно, описывая стволом дугу, потом снова бросается плашмя в жидкую грязь. Внезапно до нее доходит, что Поте Гальвес не стреляет. Она оборачивается и в свете далекого уличного фонаря видит, что он привалился к столбу с другой стороны крыльца .

– Вы уж извините, хозяйка… – доносится до нее шепот. – На этот раз мне и правда крепко досталось .

– Куда?

– В самое нутро… Не знаю, дождь это или кровь, но льет так, что любо-дорого .

Тереса закусывает измазанные землей губы. Смотрит на огни за оградой, на уличные фонари, на черные в их свете силуэты пальм и манговых деревьев. Будет трудно сделать это в одиночку, думает она .

– А «козий рог»?

– Вон он, лежит… Как раз между вами и мной… Я вставил двойной магазин, полнехонький, но выронил, когда в меня попали .

Тереса чуть приподнимается. АК валяется на ступенях крыльца. Очередь, выпущенная из дома, заставляет ее снова вжаться в землю .

– Я не достану .

– Вот беда-то, однако… Мне правда очень жаль .

Она снова смотрит на улицу. За решеткой толпятся люди, воют полицейские сирены .

Мужской голос выкрикивает что-то в мегафон, но она не разбирает слов .

Слева, в зарослях, чавкает грязь. Шаги. Вроде бы мелькнула тень. Кто-то пытается обойти их с той стороны .

Надеюсь, вдруг четко возникает в голове мысль, что у этих скотов нет приборов ночного видения .

– Мне нужен «рог», – говорит Тереса .

Поте Гальвес отвечает не сразу. Как будто сперва подумав .

– Я больше не могу стрелять, хозяйка, – отвечает он наконец. – Мочи нет… Но попробовать вам его подкинуть я могу .

– Не пори чепухи. Как только ты высунешься, тебя шлепнут .

– Да мне наплевать. Уж коли пришел конец, так пришел, никуда не денешься .

Еще одна тень, чавканье шагов среди деревьев. Время уходит, понимает Тереса. Еще две минуты, и единственный путь к спасению будет закрыт .

– Поте .

Молчание. Она никогда не называла его так – по имени .

– К вашим услугам .

– Брось мне этот чертов «рог» .

Снова молчание. Дождь шлепает по лужам и листьям деревьев.

Потом с той стороны крыльца доносится приглушенный голос киллера:

– Для меня было честью знать вас, хозяйка .

– А для меня – тебя .

Это баллада о белом коне, тихонько напевает Потемкин Гальвес. И, слыша эти слова, сопя от ярости и отчаяния, Тереса сжимает «зиг-зауэр», приподнимается и начинает стрелять по дому, чтобы прикрыть своего мужчину. И тогда ночь снова взрывается вспышками, пули щелкают по крыльцу и по стволам деревьев; и она видит, как среди огня поднимается массивный черный силуэт и медленно, отчаянно медленно, хромая, направляется к ней, и пули со всех сторон начинают лететь гуще и одна за другой вонзаются в его тело, раздергивая его, как марионетку, которой ломают суставы, пока он не валится на колени рядом с «козьим рогом». И, уже мертвый, в последней судороге агонии, поднимает автомат за ствол и бросает перед собой – вслепую, туда, где, он еще помнит, должна быть Тереса, – прежде, чем скатиться по ступеням и рухнуть лицом вниз в грязь .

И тогда раздается ее крик. Сволочи, проклятые сволочи, сукины дети, кричит она, и этот вопль разрывает ей внутренности, и она выпускает все оставшиеся патроны в сторону дома, бросает пистолет, подхватывает «козий рог» и бросается, скользя и чавкая в жидкой грязи, к деревьям слева, туда, где скрылись две тени, и кусты хлещут ее по лицу, и слепит льющая с неба вода .

*** Тень четче остальных, автомат к лицу, короткая очередь, отдача, приклад бьет ее в подбородок. Этого еще не хватало. Вспышки сзади и сбоку, решетка и стена ближе, чем раньше, люди на освещенной улице, голос, неразборчиво громыхающий в мегафоне. Тень исчезла, Тереса бежит, согнувшись, с раскаленным автоматом в руках, видит притаившуюся тень. Тень шевелится, поэтому Тереса, не останавливаясь, выставляет в ее сторону ствол «козьего рога» и делает один выстрел .

Наверняка не получится, едва угасает вспышка, думает она, пригибаясь еще ниже .

Наверняка. Сзади опять выстрелы, дзиннн, дзиннн, проносится мимо ее головы .

Она поворачивается, снова нажимает на спусковой крючок, отдача чуть не выбивает чертов «козий рог» у нее из рук, вспышки от собственных выстрелов ослепляют ее, и, ничего не видя, она прыгает в сторону – в тот самый миг, когда чей-то автомат прошивает пулями то место, где она стояла секундой раньше. На тебе, сволочь. Еще одна тень впереди. Топот бегущих ног сзади, за спиной. Тереса и тень стреляют друг в друга в упор, так близко, что в мгновенном сполохе выстрелов она различает усы, вытаращенные глаза, провал открытого рта. Рванувшись вперед, она едва не толкает человека стволом АК, когда он падает на колени среди кустов. Дзиииннн. Новые пули ищут ее, она спотыкается, катится по земле. «Козий рог»

клацает: клик, клак. Тереса бросается спиной в грязь и ползет так, отталкиваясь ногами, дождь льется по ее лицу, она давит на рычажок, выдергивает длинный сдвоенный магазин, переворачивает его, мысленно молясь, чтобы он не был чересчур забит грязью. Автомат больно давит ей на живот .

Последние тридцать патронов, думает она, обсасывая те, что выступают из магазина .

Вставляет его. Лязг металла. Она с силой передергивает затвор. Снова лязгает металл.

И тут от уже близкой решетки до нее доносится восхищенный голос какого-то солдата или полицейского:

– Молодчина!.. Покажите им, как умирает синалоанка!



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |



Похожие работы:

«СКАЗАНИЕ О ЧЕРНОМ ГРАФЕ Случилась эта история в стародавние времена, когда не было еще единства на земле Русской, на месте Зелена града стояло лишь два десятка избушек, да и народу проживало не так много, как нонече. Много всякой враждебной нечисти...»

«Вестник ПСТГУ Амбарцумов Иван Владимирович, II: История. канд. ист. наук, История Русской Православной Церкви. библиотекарь Юридического института 2015. Вып. 2 (63). С. 18–32 (Санкт-Петербург) ivanrusk@mail.ru АНГЛИКАНСКАЯ ЦЕРКОВЬ В РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ (КОНЕЦ XIX — НАЧАЛО XX В.) И. В. АМБАРЦУМОВ В статье рассматри...»

«Евгения  Давидовна  Кривицкая История французской органной музыки Очерки 17.00.02 — Музыкальное искусство АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени доктора  искусствоведения Москва 2004 Работа выполнена  на кафедре истории зарубежной музыки Московско...»

«F.B. Uspensky PEOPLE, TEXTS AND THINGS From the Cultural history oF medieval sCandinavia Russian Academy of Science Institute for Slavic Studies Ф.Б. Успенский ЛЮДИ, ТЕКСТЫ И ВЕЩИ Из ИсторИИ культуры средневековой CкандИн...»

«1. Цели учебной практики Целями научно –исследовательской (архивной) практики являются обучить основным элементам понятийного аппарата источниковедения (исторический источник, виды исторических источников и др.). Целью является получение навыков работы с научносправочным аппаратом архива и конкретными единицами хране...»

«Федеральное государственное бюджетное образовательное Фонд оценочных средств по дисциплине учреждение высшего образования "Волгоградский государственный "Факультетская педиатрия, медицинский университет" М...»

«А.М. Шпирт Еврейская община и город в Западной Европе и Речи Посполитой XII-XVIII вв. I. Краткая постановка проблемы В данном курсе предполагается рассмотреть правовую или институциональную историю еврейской общины, ее общие и особые характеристики и теологические концепции, связанные с обоснованием власти большинства над м...»

«УДК 929 ББК Т.3(0) М42 Медведев Ф. Н. М42 Мои Великие старухи. — СПб.: БХВ-Петербург, 2011. — 432 с. — (Окно в историю) ISBN 978-5-9775-0756-1 Блистательный журналист, легендарный "огоньковец" Феликс Медведев рассказывает в книге о встречах и дружбе со знаменитыми, яркими женщ...»

«УТВЕРЖДАЮ: Заведующий кафедрой гражданского и государственного права В. Г. Тихиня “_” _2005 протокол № от _ Д. В. Мазарчук Методические рекомендации по дисциплине “История государства и права Беларуси” для самостоятельного изучения Количество лекц...»

«Урок Мужества "Русские не сдаются" "Русские не сдаются" эта знаменитая крылатая фраза облетела весь мир еще во время Первой Мировой войны. История этой фразы начинается вместе с обороной небольшой крепости Осовец в 1915 г. Маленький русский гарнизон должен был удерживать ее лишь на...»

«1 ИССЛЕДОВАНИЕ ТЕРМОЛЮМИНЕСЦЕНЦИИ В МИНЕРАЛАХ, ПРЕТЕРПЕВШИХ ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНУЮ УДАРНУЮ НАГРУЗКУ Ивлиев А.И., Бадюков Д.Д., Кашкаров Л.Л., Куюнко Н.С. Институт геохимии и аналитической химии им. В.И. Вернадского РАН, г. Москва ugechem@geochem.home.chg.ru Вестник Отделения наук о Земле РАН, № 1(20)2002 URL: http://www.scg...»

«Возраст 9-12 лет Год занятий – первый Цикл 5 Библейские повествования из жизни Иисуса Христа Урок № 30 Тема: Рассказать детям, как Иисус избирал Цель: учеников. Евангелие от Марка 1:14-20, 2:13-14, 3:13-19;Библейский источник: от Иоанна 1:35-50; от Луки 6:12-16; от Матфея 9:9 Избрание учеников.Библейская история: "Господу, Б...»

«ЛЕТОПИСЬ МИЛИЦЕЙСКОЙ ФОРМЫ Леонид ТОКАРЬ из журнала "Советская милиция", №№ 4-9 за 1991 г.1 В последнее время в нашей стране растет интерес к истории государства. Повсеместно возникают патриоти...»

«И.А. Караптоа КЕТСКИЕ КОЛЛЕКЦИИ В СОБРАНИИ РОССИЙСКОГО ЭТНОГРАФИЧЕСКОГО МУЗЕЯ В настоящее время, когда традиционная культура как целостная структура у многих народов уже утрачена, возрастае...»

«www.lifeofpeople.info 15_4_20_s5_1 Встарь, или Как жили люди Свидетельства и комментарии С.Ю. Витте Записка Николаю II по еврейскому вопросу, 1904–1905 (похоже, исходного авторства директора Департамента полиции А.А. Лопухина) [21.125] Введение В.Л. Степанова Записка департ...»

«Вопросы философии. 2016. № 10. С. 121–131 Атомизация поэтического языка: о понятийных предпосылках русского морфологического метода* Б.П. Маслов На протяжении большей части XX в. в русской теории литературы доминировал атомизирующий подход, который можно возвести к базовым историко-филологическим установк...»

«Добро пожаловать использовать этот в режиме реального времени миниводонепроницаемый GPS Tracker CCTR-820, Этот продукт с модуля GPS и GSM модуль, Это специально дизайн для двигателя, Электрический мотор, Инженер...»

«М.В. Феллер УДК 1(1-87) M.V. Feller Stoicism: Philosophy as a Craft ББК 87.3(4/8) The article aims to consider the М.В. Феллер stoicism’s historical-philosophical analysis as one of the outstanding Greek СТОИЦИЗМ: ФИЛОСОФИЯ thought manifestations. Certain aspect...»

«Г. П. ФЕДОТОВ Проблемы1б2д2щей1России Цер$овь О Церкви в новой России можно говорить в двух планах. Рас сматривая извне, это частная тема — тема об отношении государ ства к православным культовым организациям. Взятая изнутри, т. е. по существу, это тема безмерная, тема все...»

«52 М ЕЖ ДУ Н А РО Д Н Ы Е О ТН О Ш Е Н И Я И М И РОВАЯ П О Л И ТИ К А В Н О ВЕЙ Ш ЕЕ ВРЕМ Я ГЕН ЕЗИ С ТУРЕЦ КИ Х РЕЛ И ГИ О ЗН Ы Х АССОЦИАЦ И Й В Э М И ГРА Н ТСКО Й СРЕДЕ ЗАПАДНОЙ Е В РО П Ы 2-Й ПОЛ. XX В. Ф.М. Р ам азанова Н И У "БелГУ" Проблема приезжих мигрантов-мусульман является актуальной для всех западноевропейских...»







 
2018 www.lit.i-docx.ru - «Бесплатная электронная библиотека - различные публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.